Романовы. Век первый

Глава IV Алексей Михайлович. Никон. Степан Разин

Как мы смогли убедиться, война с Польшей за воссоединение Малой и Великой России украинским населением воспринималась далеко не однозначно. Если крестьяне и рядовые казаки, оставшиеся верными православию, были горячими сторонниками этого объединения, то мещане, духовенство, казачья старшина и магнаты-землевладельцы русского происхождения видели в этом процессе угрозу своему былому благополучию. Одних удерживало желание сохранить за собой широкие шляхетские вольности республиканской Польши; других пугала перспектива лишиться самостоятельности и оказаться в подчинении менее образованной церковной иерархии; третьих прельщали вполне демократические принципы магдебургского права, утвердившегося в городах; а четвертых отвращало их собственное вероотступничество и переход кого в латинство, кого в лютеранство. За долгие годы сожительства с поляками все эти колеблющиеся «бывшие русские» многое переняли от польской шляхты, в том числе расчетливость в выборе союзников, необязательность соблюдения договоренностей, вероломность и стремление «загребать жар чужими руками». Поэтому осторожность Алексея Михайловича при решении вопроса: брать или не брать Малороссию под «свою высокую руку», начинать или не начинать из-за нее войну с Польшей? — была вполне оправданной. Более того, если с военной точки зрения Москва худо-бедно еще могла соперничать со своими потенциальными противниками, то экономически она не была готова к широкомасштабной войне, грозящей растянуться на долгие годы.

Чтобы добыть эти поистине колоссальные средства на ведение войны, царю пришлось пойти на откровенно непопулярные меры, которые вызвали такие разрушительные последствия внутри страны, что они вполне могли соизмеряться с последствиями от иностранного нашествия. Мы уже говорили о первоначальной реакции крестьян на их окончательное закрепощение Соборным уложением 1649 года, а также о результатах экономических реформ Морозова; настало время назвать и другие нововведения с их «замечательными» результатами.

Первое, чем озаботилось царское правительство, было повсеместное ужесточение налогового бремени на все слои населения. Мало того что были предъявлены ко взысканию все недоимки прежних лет, — вводились новые налоги и повинности как в натуральном, так и в денежном выражении. Поселян обязывали поставлять ратным людям продовольствие (сухари, масло, толокно), а промышленников и торговцев обложили сначала десятой, а потом и пятой деньгой. Неплательщиков «ставили на правеж», лишая их последних средств к существованию, отчего неслыханно увеличивалось число беглых крестьян, пополнявших собой разбойничьи шайки и ватаги «воровских казаков».

Желая получить как можно больше денег для ведения войны, царское правительство в 1658 году пошло на небывалый эксперимент. Оно начало постепенно изымать из оборота серебряную монету, направляя ее для внешней торговли или используя в качестве резерва, а для расчета внутри страны наладило выпуск медных денег. Нововведение сопровождалось грозным распоряжением принимать медную монету наравне с серебряной и запретом повышать цены на товары. Однако простота изготовления новых денег и относительная дешевизна материала вызвали рост как фальшивомонетничества, так и злоупотреблений со стороны голов и целовальников на царских монетных дворах. Начался выпуск неучтенной и поддельной монеты. Имеется информация, что только в Москве таких денег было выпущено более чем на 600 тысяч рублей. Это, естественно, привело к обесцениванию новых денег и повышению цен на товары, что ударило по благосостоянию практически всех слоев общества, за исключением разве что тех, кто сумел обратить денежную реформу в источник своего обогащения. Медный бунт в июле 1662 года, а за ним и жестокая расправа с его участниками стали закономерным следствием такой политики властей. Но еще целый год медные деньги были в обороте, пока их ценовое соотношение к серебру не достигло пятнадцать к одному.

Но денег на войну за Украину все равно катастрофически не хватало. Пришлось отменять винную монополию, введенную после «кабацких бунтов» 1648 года. Уже в 1663 году возвращаются откупа на производство и продажу «русского вина». Из Тайного приказа, отвечающего за сбор «пьяных денег», полетели указания: «Сбору против прежнего учинить больше и следить, чтобы порухи царской казне в том не было». И опять Московское царство погрузилось в сивушный дурман.

Все это, не говоря уже о самой войне, отвлекавшей от производительного труда сотни тысяч работоспособных мужчин, как бы исподволь готовило одно из крупнейших в нашей истории внутренних потрясений. Народ исстрадался до такого состояния, что нужна была только спичка, чтобы разгорелся пожар. И эта «спичка» явилась в лице Степана Разина, опосредованно ставшего самой дорогой платой за воссоединение Украины с Россией.

Ну а кто и каким был этот Степан Разин? Г. В. Вернадский утверждает, что он был выходцем из «домовитой» казачьей семьи, деятельным, бесстрашным, могучего телосложения и необузданного авантюрного нрава. Народная молва приписывала ему ведовство, благодаря которому он располагал к себе людей, добивался успеха в своих набегах, обходил засады и уходил от смертельной опасности. Он занимал видное положение в старшине Донской армии, выполняя дипломатические и военные миссии: в 1660 году мы видим Разина в числе московско-донского посольства на переговорах с калмыками; в следующем году он уже член делегации Донской армии в Москве и участник паломничества в Соловецкий монастырь; в 1663 году он командует отрядом донских казаков, который вместе с калмыками и запорожцами ведет боевые действия против крымских татар.

Но наступает роковой 1665 год. В том году в составе войска князя Юрия Долгорукова, действовавшего против поляков, находился отряд донских казаков под предводительством одного из братьев Степана Разина. Утомившийся от похода казачий атаман посчитал, что его участие в кампании является его личным делом и что оно не связано ни с какими обязательствами перед московским правительством, а поэтому он посчитал себя вправе увести своих казаков на Дон, не получив на то разрешения царского воеводы. Такое поведение военачальника во время похода почти всегда расценивалось как предательство, а посему Долгоруков приказал донцов догнать, возвратить в боевые порядки, а самоуправного атамана казнить.

По всей видимости, этот факт и предопределил все дальнейшее поведение Степана Разина, решившего, что его служба царю с этого момента закончилась, и он начал собирать вокруг себя всех недовольных московскими порядками и политикой казацкой старшины Донской армии.

Начало его активных действий, а проще — бунта, относится к весне 1667 года, когда он во главе двухтысячной ватаги «любителей зипуна»^{10} в районе Камышина напал на караван речных судов, следовавших из Нижнего Новгорода в Астрахань. Добычей Разина стали несколько десятков речных судов с хлебом и купеческими товарами, корабельщики и стрельцы, перешедшие на его сторону, а также арестанты, направлявшиеся в ссылку. Жертв было немного: стрелецкий начальник, приказчик при судах да несколько их ближайших помощников.

Желающих уйти не принуждали и не наказывали. Отягощенные добычей казаки спустились вниз по Волге. Затем они вдоль северного берега Каспийского моря дошли до устья реки Яик, поднялись вверх по ее течению и, не встречая сопротивления, овладели Яицким городком. Только здесь стрельцов, пожелавших вернуться в Астрахань, Разин не пожалел. Все они были уничтожены.

Но даже после таких дерзких акций он не решился на открытое антигосударственное выступление. Его увещевали и из Москвы, и с Дона, но он, пребывая в своеобразном кураже еще не битого предводителя разбойничьей орды, обещал раскаяться, но… потом. Во время зимовки 1667/68 года в Яицком городке Разина обхаживали и крымские татары, и взбунтовавшийся против Москвы гетман Левобережной Украины Брюховецкий, но он таки решил, не связывая себя никакими обязательствами, сначала хорошо погулять в свое удовольствие.

Весной 1668 года Степан Разин начал пиратский набег на западное побережье Каспийского моря. Достигнув города Решта, он вступил в притворные переговоры об условиях перехода казаков на службу персидскому шаху, но жители города, догадавшиеся об истинных планах казаков, напали на них и перебили около четырехсот человек. В отместку Разин захватил другой персидский город, Ферахабад, где и перезимовал. С наступлением тепла разинцы «огнем и мечом» прошлись по туркменским городам восточного побережья, после чего обосновались на Свином острове, южнее Баку. Здесь их и атаковал шахский флот, однако победа в морском сражении осталось за казаками. Более того, в плену оказались сын и дочь персидского адмирала.

После семнадцатимесячного «фартового» рейда Степан Разин посчитал, что он достаточно «нагулялся» и что пришло время, повинившись, возвращаться на царскую службу. В августе 1669 года астраханский воевода И. С. Прозоровский уже принимал от донских казаков захваченные ими морские суда, пушки, персидские военные знамена, пленных. Лишь свою «персияночку» атаман не отдал на выкуп, утопив ее в Волге по своей прихоти. Десять дней, завоевывая сердца посадских людей, бражничал Разин со своими казаками в Астрахани, олицетворяя собой удачливых и щедрых богатырей с широкой русской душой. И, наблюдая восторженное отношение к себе, он, видимо, уже тогда решил, что для него больше не существует ни светских, ни духовных авторитетов, что он сам себе «и Бог, и царь, и воинский начальник». Подтверждением тому служили его многочисленные неординарные поступки. Так, он жестоко расправился с царицынским воеводой только за то, что тот посмел вдвое поднять цену на водку во время пребывания его воинства в городе. А как относиться к учреждению в Кагальнике своего особого «голутвенного» казацкого войска? Как расценивать убийство царского гонца и разгон в Черкасске правительства Войска Донского весной следующего года? И чего стоило демонстративное нарушение церковного поста?

В недавние времена Стеньку Разина — безбожника, пьяницу, разбойника и пирата — пытались представить этаким идейным борцом за интересы простых людей, крестьянским вождем, защитником униженных и угнетенных. Даже улицы в центре столицы называли его именем. А таким ли он был на самом деле? Но чего у него не отнимешь, так это умения использовать в собственых интересах внутренние трудности Московского царства, вызванные вот уже семь лет не прекращавшейся войной то с поляками и шведами, то с турками и татарами — войной, требующей напряжения всех сил государства, ослабленного к тому же недавним моровым поветрием.

А кто мобилизовывал эти силы и ресурсы? Кто собирал налоги? Кто возвращал беглых? Кто гнал людей на войну?

Ответ лежал на поверхности — бояре, помещики, приказные, стрелецкие начальники. Вот против этих людей, выполнявших свой долг, и было направлено возмущение народа, испокон веков верующих в хорошего царя и обвинявших его слуг во всех смертных грехах. Именно царских слуг Разин сделал своей мишенью в войне, в конечном итоге заранее обреченной на поражение. Разин и разинцы убивали притеснителей народа, но что они давали взамен правительственной администрации, правительственных мер? Казацкое устройство, воинские поселения, разделение жителей на десятки, сотни с их есаулами и атаманами. С одной лишь целью — грабить тех, кто материально богаче и физически слабее. Но это ведь не прогресс, а самый настоящий возврат к временам Чингисхана.

Тем не менее примитивные лозунги Стеньки Разина срабатывали — люди стекались к нему со всех сторон, сдавали города, шли в бой и на плаху. Весной 1670 года он рассылает своих послов-агитаторов в северные города Московского царства и к запорожским казакам с призывом подниматься против московских бояр, якобы держащих в неволе царя-батюшку и не позволяющих ему облагодетельствовать своих «детушек». Сам же он в это время во главе 7-тысячного отряда казаков и «гулящих людей» подошел к Царицыну. Соблазненные красивыми словами о свободе и равенстве, посадские люди сами открыли казакам городские ворота и устроили им торжественную встречу с последующей попойкой. Жертвами восставших и на этот раз стали новый воевода, Тургенев, а с ним два-три десятка преданных ему людей. Обосновавшись в Царицыне, Разин приступил к организации в нем казацкого управления, но тут ему донесли о стрелецком отряде, идущем по Волге из Нижнего Новгорода для защиты низовых городов. В устроенной Разиным засаде погибло до пятисот стрельцов. Триста человек сдались, предварительно перевязав своих начальников.

Узнав о царицынских событиях, астраханский воевода Прозоровский тут же снарядил до сорока речных судов, посадил на них три тысячи стрельцов и отправил их во главе с князем С. И. Львовым против «заворовавших» казаков. Но у Разина везде были свои «глаза и уши». Его войско, состоявшее уже из восьми — десяти тысяч человек, спешно выступило навстречу правительственным войскам, которые к моменту соприкосновения с казаками оказались полностью распропагандированными и приветствовали атамана криками: «Здравствуй, наш батюшка, смиритель всех наших лиходеев!» Из всех стрелецких начальников в живых был оставлен лишь князь Львов.

Участь Астрахани была практически решена, при том там было достаточно оружия, боеприпасов и продовольствия; что воевода имел в качестве своих помощников опытных иностранных офицеров, а на якоре стоял первый русский морской корабль «Орел» с иностранным экипажем; что гарнизон крепости был обученным и многочисленным. Но там не было одного — желания драться с казаками Степана Разина, так понравившимися посадским и стрельцам за их кратковременное прошлогоднее пребывание в городе. Хуже того, они были практически полностью на их стороне. И когда вечером 21 июня разинцы пошли на приступ, одни их сторонники внутри крепости напали на воеводу и верных ему людей, а другие — бросились открывать крепостные ворота.

На следующий день атаман, подавая пример, собственноручно казнил раненого воеводу, после чего передал в руки «черни» более четырехсот других «начальных людей». Правда, капитану «Орла» датчанину Дэвиду Бутлеру, английскому полковнику Томасу Бэйли и ряду других иностранцев, состоявших на царской службе, удалось спастись.

После массовых и показательных казней в городе начался всеобщий грабеж и всепьянейший кутеж, он сопровождался расправой над людьми, просто попавшимися под руку и чем-то не угодившими победителям. Причем казни, истязаниям и глумлению подвергались не только они, но и члены их семей. Ничто не защищало избранную жертву от самосуда и произвола: ни возраст, ни пол, ни духовное звание. Четыре недели продолжалось это «установление казацкой формы правления» в Астрахани. Наконец вся добыча была поделена, вся водка выпита.

Настал черед и других городов вкусить свободы и равноправия. И вот десятитысячное войско Степана Разина движется вверх по течению Волги. Саратов, а за ним и Самара становятся его легкой добычей. Участь воевод, дворян и приказных людей в захваченных городах предопределена — всех их ждет позорная смерть, зато посадских ожидает казацкая вольница.

Споткнулся Разин на Симбирске. И если посад его принял радушно, то внутренняя крепость, обороняемая боярином Иваном Мстиславским, держала оборону целый месяц — с 5 сентября по 3 октября. Силы защитников таяли, а у осаждавших они увеличивались с каждым днем. Еще немного — и воеводу ждала бы участь его коллег из других низовых городов, если бы к нему на выручку из Казани не подоспел князь Юрий Борятинский: во встречном упорном бою он разбил донцов и разорвал блокаду города.

Убедившись в неминуемости скорого поражения от правительственных сил, Разин бросает на произвол судьбы примкнувшие к нему мятежные отряды беглых крестьян и городской черни. Он уводит своих казаков на Дон в расчете, что ему удастся пополнить свои ряды и подготовиться к новому походу. Но его время уже кончилось. Ореол непобедимого атамана, оберегаемого какими-то тайными силами, поблек. Ни щедрые посулы, ни жестокие расправы с противниками, ни страстные призывы уже не притягивают донцов к их недавнему кумиру. Да к тому же и правительство Войска Донского не на его стороне — думает, как бы выслужиться перед Москвой, как бы изловить злодея. Обстоятельства его задержания в точности неизвестны, очевидно лишь одно — без предательства, без подкупа, без обмана не обошлось. Произошло это весной 1671 года, а 6 июня Степана Разина публично казнили в Москве.

Дорого обошлась русскому народу его любовь к выдуманным героям-освободителям, для которых борьба — всё, а цель — ничто. У Разина не было никакой программы действий, он не выдвигал ни политических, ни экономических требований — все это ему заменяли боевые кличи: «Сарынь на кичку!»^{11} да «Бей начальных людей!». На словах он был за простых людей, а на поверку оказалось, что народ для него — лишь средство достижения честолюбивых целей, отработанный материал, который он с легкостью мог швырнуть за борт, столкнуть с крепостной стены, бросить на растерзание превосходящим силам противника. Он не строил, а разрушал. Даже милое его сердцу казацкое устройство стало ему неугодным, и он делал все для того, чтобы ослабить правительство Войска Донского. Он был враг любого порядка. Ему был нужен бунт, и чем масштабнее — тем лучше. Ему была мила не государственная гармония, а всеобщая анархия и море ликующих голосов, приветствующих его, «любимого», поощряющих казни государевых людей, благодарящих его за щедрое угощение и розданные «зипуны».

Нельзя сказать, что Разин стоял «за Русь Святую», потому что он был безбожником. Он не был ни за старообрядцев, ни за никониан: его агитаторы только и делали, что стравливали тех и других; не назовешь его и защитником национальных меньшинств, так как всех неказаков он считал людьми второго сорта.

Но, видно, исстрадался русский, да и нерусский, народ России от многолетней войны, бесправия и социального угнетения, голода и холода, если даже после казни «батюшки Степана Тимофеевича» продолжал бунтовать — бунтовать в таких местах, где и в глаза-то «батюшку» не видели и куда доходили только слухи да «подметные воровские письма». Все пространство между Окой и Волгой (на юг — до саратовских степей и на запад — до Рязани и Воронежа) было объято огнем. Мужики жгли помещичьи усадьбы, умерщвляя своих недавних господ с такой изощренной изобретательностью, которая проявляется только в моменты народного бунта с его вседозволенностью и безответственностью.

В жестокости мятежникам не уступали и царские воеводы. Они жгли мятежные села, захваченных бунтовщиков сажали на кол, вешали, драли крючьями, менее виновных били кнутом, клеймили и отправляли в Сибирь. Основным местом казней был Арзамас — главная стоянка князя Юрия Долгорукова. Но проявлялась и относительная гуманность. Полгода после смерти Разина в Астрахани продержалось казацкое правление, настолько жестокое, что не остановилось даже перед пыткой огнем и изуверской казнью местного митрополита Иосифа, увещевавшего казаков покориться царю Алексею Михайловичу, не говоря уже о сотнях замученных и убиенных горожан и царских слуг. Так вот, за полтора года своего варварского правления, за массовые убийства, за повальные грабежи и бесчинства, сотворенные казаками в Астрахани, головами ответили только пять наиболее одиозных личностей. Остальные бунтовщики были… приняты на царскую службу и разосланы по другим городам.

И еще раз напомним: бунт, поднятый Степаном Разиным, стоил России около сотни тысяч человеческих жизней. Дорогая плата за волюнтаристический клич: «Я пришел дать вам льготы и свободу!»

Но мы совсем забыли о нашем венценосце — об Алексее Михайловиче Тишайшем. Возвращаясь к характеристике его личности и жизнеописанию, мы, наверное, должны согласиться с тем, что портрет царя, написанный некоторыми его современниками, представляющими его безвольным, изнеженным любителем «выпить и закусить», далек от действительности и страдает очевидной предвзятостью. Да, ему не были чужды гастрономичские изыски, торжественные обеды и обрядовость всей его жизни — царь все-таки!

Также Алексей Михайлович был болезненно щепетилен во всем, что касалось его титулов. Его двор, по воспоминаниям иностранцев, был самым пышным и в то же время самым упорядоченным из христианских монархических дворов Европы. Его облачения были великолепны. Но разве это было блажью или его личной прихотью? Нет, все это делалось во имя величия самой монаршей власти как перед лицом своих подданных, так и для позиционирования московского двора перед иностранными державами, для подтверждения прав «Великих Государей Московских» на земли, которыми они владеют, и на земли, в силу разных причин временно отторгнутые от их державы. Опустить в официальном обращении к царю упоминание о том, что он, помимо царского достоинства, обладает и титулом, например великого князя Тверского или князя Смоленского, означало непризнание за ним прав на эти города и их уезды. Вот почему умаление царского титула в те времена считалось уголовно наказуемым деянием.

Но при этом никто в царстве не мог превзойти его в соблюдении постов, никто не мог упрекнуть его в пренебрежении церковным благочестием или отсутствии милосердия. Алексей Михайлович начинал день с утренней молитвы, поклонения иконе того святого, чья память праздновалась в тот день, и чтения назидательных поучений из произведений столпов церкви. Разве это не лучший способ настроить себя на благочестивый лад? В душе русского православного человека такое поведение монарха может вызывать только благожелательный отклик.

За свой добродушный внешний вид и пристрастие к сельской тиши, за незлобивость и незлопамятность, за поэтический склад своего характера царь заслужил прозвище «Тишайший», но это не тот «тихоня», каковым был Федор Иоаннович, чья скромность граничила со слабоумием. Когда нужно, он умел быть и озорным, и жестким, а если того требовали государственные интересы — то и жестоким. Он мог приказать в качестве наказания искупать в холодном пруду опоздавшего на службу придворного, мог в пылу мимолетного гнева оттаскать за бороду своего тестя. Он был обязан казнить Степана Разина, но, казнивши его, счел возможным помиловать его брата и ближайшего помощника — Фрола Разина, проявившего деятельное раскаяние.

И разве можно назвать нерешительным и бездеятельным государя, последовательно воевавшего по своей инициативе с Польшей и Швецией, Крымским ханством и Турецким султанатом, с двурушными украинскими казаками и мятежниками Степана Разина? Разве можно назвать ленивым и робким царя, лично проведшего два с половиной года в военных походах? Он не достиг поставленных целей, получив меньше того, на что рассчитывал, но он получил Восточную Украину с Киевом и Смоленск, закрепил свое влияние на Войско Донское, не говоря уже о благоприобретениях на Дальнем Востоке. И главное: в отличие от Ивана Грозного, Василия Шуйского и Михаила Федоровича, Алексей Михайлович Тишайший ничего не потерял.

Как царь и великий государь он все-таки не был идеальным. Восшествие на престол в юношеском возрасте, а также мягкость характера предопределяли его зависимость от более опытных государственных мужей и его привязанность к людям, обладающим теми качествами, которые молодой монарх не наблюдал у себя. Его увлекали целеустремленные и деятельные люди, и он какое-то время следовал в фарватере их идей, не замечая корыстных или честолюбивых устремлений своих временщиков, пока какие-то события не указывали царю на опасность следования прежним курсом — опасность, угрожающую его престижу, личной власти и государственной безопасности. Жизнь, как говорится, поправляла его, хотя и не всегда вовремя.

Сначала Алексей Михайлович всецело находился под влиянием своего воспитателя боярина Бориса Морозова, проводившего вместе со своими родственниками и свойственниками городскую и налоговую реформы, причем проводили они их так, что изрядно на этом наживались. Потом силу взяли родственники царицы — Милославские, умудрившиеся запятнать себя мздоимством в период экспериментального изготовления медных денег и борьбы с фальшивомонетничеством. Во время войны с Польшей и Швецией большим авторитетом у царя стал пользоваться пропольски настроенный посольский дьяк Афанасий Ордын-Нащокин, на совести которого разрыв дипломатических отношений и война со Швецией, охлаждение во взаимоотношениях с запорожскими казаками и территориальные уступки Польше по Андрусовскому соглашению. С женитьбой царя на Наталье Нарышкиной было связано возвышение очередного фаворита — воспитателя царицы Артамона Матвеева, женатого на шотландке из немецкой слободы Авдотье Гамильтон и воспринявшего через нее, как и его воспитанница, многие иноземные обычаи. Но самой влиятельной личностью за все время царствования Алексея Михайловича, кроме самого царя был, конечно, крестьянский сын из-под Нижнего Новгорода, прошедший путь от сельского священника до Патриарха Московского и всея Руси, — Никон.

Здесь хотелось бы сделать одно замечание. Все эти фавориты не были наделены абсолютной свободой действий, все они ходили под Богом и под царем. Пока были полезны, пока их помощь и советы были созвучны с позицией и точкой зрения самого Алексея Михайловича, они оставались одесную^{12} государя, но стоило им вступить в конфликт с его мнением, стоило им завести монарха на ложный путь, как тут же их статус претерпевал серьезные изменения. Нет, их не убивали, как это бывало при Иване Грозном. В качестве меры наказания, а точнее, способа отрешения от государственных дел чаще всего применялась ссылка опального в личное имение или, в худшем случае, в монастырь.

Итак, Никон — Патриарх Московский и всея Руси. Грамотный крестьянский сын, щедро наделенный от природы как физическими, так и душевными качествами, женится в двадцатилетнем возрасте и рукополагается в иереи, получая богатый сельский приход, где довольно быстро становится заметной личностью. Вскоре молодой священник получает место в Москве. Но, прослужив в столице около десяти лет, он как бы теряется в общей массе служителей «сорока сороков». Однако не было бы счастья, да несчастье помогло. Внезапно семью священнослужителя постигает страшный удар: один за другим умирают все три его сына. Никон воспринимает несчастье как «указующий перст свыше» и одновременно с женой принимает монашеский постриг. Жена остается в одном из московских монастырей, а будущий патриарх начинает свой многолетний молитвенно-аскетический подвиг по северным монастырским скитам, доводя себя до изнеможения и появления видений.

Восемь лет спустя братия Кожеозерского монастыря, расположенного неподалеку от Каргополя, избирает ревностного монаха своим игуменом. Но еще до этого слава о Никоне-молитвеннике привлекает к монастырю паломников и высоких покровителей. Сам царь Михаил Федорович одаривает монастырь церковными книгами, деньгами, землями и рыболовными местами. Через год после восшествия Алексея Михайловича на престол, сорокаоднолетний Никон, находясь в Москве по монастырским делам, по обычаю, установившемуся в те времена, наносит визит царскому духовнику Стефану Вонифатьеву и производит на него такое впечатление, что тот считает возможным и даже необходимым представить его семнадцатилетнему царю.

Эта встреча определила всю его дальнейшую судьбу. По рекомендации Алексея он тут же избирается на вакантное место архимандрита Новоспасского монастыря, становясь постоянным собеседником и советником царственного юноши, желанным ходатаем за обиженных и угнетенных, ищущих защиты и царского милосердия. Этим он приобретает себе любовь и уважение многих москвичей. Вонифатьев вводит Никона в сформировавшийся к тому времени «кружок ревнителей благочестия» и знакомит с его будущими непримиримыми врагами — Нероновым, Аввакумом, Лазарем и другими вождями будущего раскола.

Не проходит и трех лет, как с помощью царя он делает свой очередной шаг к вершинам церковной власти — в 1649 году становится митрополитом Новгородским. И не просто митрополитом, а царским «смотрящим» за мирским управлением в подведомственной епархии. Вот где стали получать рельефные очертания его будущие реформы и честолюбивые устремления. Разделяя взгляды «ревнителей», Никон начинает произносить проповеди; отменяет в своей епархии ускоренную процедуру церковной службы, так называемое многогласие — одновременное отправление разных частей службы многими голосами, и неестественно растянутое пение; подбирает певчих с дивными голосами и вводит в церковное богослужение пение на греческом языке наряду со славянским. Чтобы расположить к себе простой народ, митрополит за казенный счет организует богадельни и устраивает в голодные годы раздачу пищи бедным. Но, как ни странно, из-за чрезмерной строгости и взыскательности, за крутой и властолюбивый нрав он не снискал любви ни у духовенства, ни у мирян.

Еще будучи митрополитом Новгородским, Никон прорабатывает вопрос об учреждении единой усыпальницы всех патриархов московских. Идея эта находит поддержку и у царя, и у Церковного собора. Местом последнего упокоения первосвятителей объявляется Успенский собор. И вот туда в торжественной обстановке из Старицы переносится гроб патриарха Иова, а из Чудова монастыря — гроб патриарха Гермогена. Однако центральным событием данного мероприятия становится перенос из Соловецкого монастыря мощей Филиппа, сопровождавшийся покаянием Алексея Михайловича за грехи «прадеда» его царя Ивана Васильевича. Замышлялось все это вовсе не для прославления святого, а с тайной целью если не возвысить власть церковную над властью светской, то хотя бы уравнять их в глазах православных христиан.

А тут подоспела и смерть патриарха Иосифа, вместо которого у царя уже была безальтернативная кандидатура Никона. Однако тот, еще сызмальства предупрежденный каким-то гадателем, что станет «великим государем над царством Российским», несмотря на то что против него уже складывалась многочисленная боярская оппозиция, начал торговаться. Дело дошло до того, что царь в присутствии всех высших чинов государства слезно и чуть ли не коленопреклоненно просил его перед мощами св. Филиппа принять патриарший сан. Никон согласился — это было в июле 1652 года, но потребовал взамен от царя, Боярской думы и «Всей Земли» клятвы, что они будут соблюдать Евангелие, каноны и законы Церкви, что будут слушаться его как пастыря и отца во всех наставлениях, касающихся церковной догмы, христианского учения и морали. Новоизбранный патриарх грозился, что если в течение трех лет царь и его подданные не докажут приверженности этой клятве, то он оставит престол.

Не упустил Никон и чисто материальную сторону своего патриаршества. Он попросил Алексея Михайловича возобновить действие грамоты, ранее выданной Филарету и по его смерти аннулированной, о неприкосновенности патриаршей области и отменить на ее территории действие некоторых статей Соборного уложения 1649 года, ограничивающих, по его мнению, его канонические права.

Получив такое согласие, Никон, еще не отделявший себя от «ревнителей», энергично приступил к исполнению своих обязанностей. При его непосредственном участии вводится монополия и ограничение продажи спиртных напитков, все некрещеные иностранцы выселяются за пределы Москвы — в так называемую Немецкую слободу на Яузе, изымаются, а затем и уничтожаются картины западных мастеров, которым москвичи поклонялись наравне с иконами.

Разногласия с недавними церковными единомышленниками начались не сразу. Искренне уверовавший в свое великое предназначение Никон очень живо воспринял идею объединения (экуменизма) православных церквей Константинопольского, Александрийского, Антиохийского, Иерусалимского и Московского патриархатов. И не просто объединения, а объединения под своим началом, поскольку все патриархи, кроме него самого, были подвластны мусульманским правителям и не были самостоятельными в принятии решений. Более того, он был единственным, кто носил титул Великого Государя и был соправителем православной державы — донора всех греческих патриархов. Его амбиции простирались уже не до «Третьего Рима», а до «Второго Иерусалима», в ознаменование чего на Истре был заложен Воскресенский монастырь, называемый также Новым Иерусалимом, главная церковь которого представляла собой копию храма Гроба Господня в Иерусалиме с пятью патриаршими тронами.

Но это была дальняя перспектива. На дворе же стоял только 1653 год, в котором решалось: брать под покровительство московского царя Малороссию или не брать? В свете своих экуменических воззрений Никон являлся активным сторонником объединения, и его слово оказалось не последним на Земском соборе 1 октября, принявшем положительное решение по этому вопросу. Воссоединение же двух православных государств само собой подразумевало и воссоединение двух православных церквей — Московской и Украинской Константинопольского патриархата. Но как объединять церкви, если за двести лет раздельного существования в их церковные книги вкрались разночтения, а обряды, церковный чин, песнопения приобрели свой национальный колорит, причем в Украинской церкви они в большей степени соответствовали греческим текстам и греческим обрядам, нежели в Московской. Поэтому изменять нужно было как раз в Москве, отставшей в своем поступательном развитии и богословской мысли.

И Никон, не посоветовавшись с «ревнителями», начал, казалось бы, с самого простого, но, на поверку вышло, с самого знакового — «со способа соединения пальцев при совершении крестного знамения». Кроме перехода с двуперстия на троеперстие, вносились также изменения в символы веры, менялось количество коленопреклонений при чтении определенных молитв и возгласов «аллилуйя» по их завершении, в церковных книгах одно слово менялось на другое, уточнялся порядок церковного богослужения. Всего таких нововведений набралось около тридцати. Дабы заручиться поддержкой восточных патриархов против ожидаемых со стороны «ревнителей» возражений, Никон по всем этим спорным вопросам направил «вопрошения» к Константинопольскому патриарху Паисию. Тот, посоветовавшись с Собором и в целом одобрив проводимые изменения, все же предостерег Никона от поспешных шагов по «приведению национального церковного порядка в соответствие с общепринятой практикой», если разница между ними не затрагивает основополагающих догматов веры. Но властолюбивый Патриарх Московский, стремившийся к установлению своей личной власти, на этой стадии своего правления отступать еще не научился, да и не хотел. А посему он продолжил свою реформаторскую деятельность, благо к тому времени ему уже удалось избавиться от возможной конкуренции со стороны его прежних единомышленников и стать единственным советником царя по вопросам веры и церкви.

Первым пострадал протопоп Логгин, арестованный по надуманному и абсурдному обвинению муромского наместника в июле 1653 года. Вступившегося за него протопопа Ивана Неронова арестовали через две недели и, обвинив в клевете на патриарха, водворили в Новоспасский монастырь. Протестовавшего против патриаршего произвола протопопа Аввакума сослали в Сибирь, а протопопа Данилу из Костромы лишили духовного сана. Следующей жертвой церковной реформы стал епископ Коломенский Павел, заявивший на церковном соборе о своем принципиальном несогласии с исправлением церковных книг и обрядов. Его ждало изгнание и заточение в небольшом монастыре Олонецкого края.

Вот после этих, пока еще точечных, репрессий как раз и состоялись обращение к Константинопольскому патриарху и уже известный нам ответ. Однако честолюбивого Никона, уверенного в своей непогрешимости, не устраивали полумеры и отсрочки исполнения задуманного им. Ему нужна была победа — победа скорая и безусловная. Нашлись и люди, поддержавшие его.

В 1655–1656 годах с помощью патриарха Антиохийского Макария и митрополитов Сербского, Никейского и Молдавского, оказавшихся в Москве, собор русских епископов после нескольких попыток утвердил-таки отлучение от церкви всех двуперстно крестящихся православных христиан, придав тем самым малозначащим разногласиям принципиальный характер и доведя церковь и все русское общество до раскола. Но странное дело, в качестве расколоучителей в историю вошел не Никон, растревоживший консервативный по природе своей русский народ, а сторонники древнеславянского благочиния, веками устоявшихся обрядов и привычных ритуалов. Хотя, по большому счету, все эти обрядовые разногласия и разночтения русских и греческих богослужебных книг можно было бы снять без излишней поспешности и с меньшими потерями. Для этого Никону нужно было проявлять не властолюбие и гордыню, а терпение и готовность к взаимопониманию, особенно в той враждебной атмосфере, которую он сам создал вокруг себя вмешательством в мирские дела и чрезмерной строгостью и требовательностью к служителям церкви. Но куда там! Разве он — Великий Государь (!) — мог снизойти до рутинной разъяснительной работы? Нет, ему нужен был результат: всё и сразу.

Но он просчитался. Дело в том, что Алексей Михайлович был уже не тем податливым семнадцатилетним юношей, из которого еще недавно можно было лепить все, что угодно. К этому времени он уже ощущал себя царем, военачальником и дипломатом, в свои неполные тридцать лет испытавшим восторг побед и горечь поражений. И как когда-то Дмитрий Донской примерно в этом же возрасте стал тяготиться опекой со стороны митрополита Алексия, так и Алексей Михайлович возревновал к своему вчерашнему «особенному другу», им же в пылу юношеской привязанности наделенному титулом Великого Государя. Царя уже не устраивала и концепция Никона, согласно которой христианское государство крепнет и процветает лишь при наличии богоугодной диады патриарха и царя, в которой патриарх ведал бы божественными аспектами человеческого общества, а царь — земными. Согласно этому учению духовное ставилось выше земного, а патриаршество — выше царствования.

Так оно на первых порах и было, но по мере возмужания царя, приобретавшего в военных походах новых советников и помощников, а также по мере «бронзовения» патриарха, наживавшего своим деспотизмом недоброжелателей и врагов, ситуация стала меняться. Она усугублялась еще и тем, что Никон и Алексею Михайловичу не очень-то уступал, обращаясь с ним как старший с младшим и не считаясь с его мнением. Так, он, с легкостью проклявший купца за представление в патриархию неправильного счета за поставленный товар, отказал царю (!) и не отлучил от церкви двух дворян, изменивших тому в Польском походе. Алексей Михайлович терпел-терпел, а потом его перестало устраивать положение послушного ученика, и он, конечно же не без подстрекательства бояр, захотел восстановить верховенство монаршей власти над всеми сферами жизни в своем царстве, в том числе и над церковной. Но, в отличие от патриарха, царь не бросался в бой сломя голову, так как был сторонником постепенного развития событий. Начал он с нелицеприятных замечаний по поводу нарушения патриархом некоторых церковных обрядов, потом он устроил ему разнос за то, что тот отказался назначить своею властью на Киевскую митрополию московского ставленника и тем самым усилить мирскую власть Москвы духовной властью Московской патриархии над вновь приобретенными верноподданными. За этим последовали мелкие, но обидные уколы патриаршего самолюбия: то его забудут пригласить на официальный прием, то обнесут за столом, то не пошлют традиционного подарка от царских щедрот.

Скандал разразился в июле 1658 года во время приезда в Москву кахетинского царя Теймураза. Патриарх не был приглашен на эту встречу. Тогда он послал своего приближенного князя Дмитрия Мещерского узнать, что происходит в Кремле. Однако того ждала неласковая встреча. Ответственный за проведение этого «саммита» окольничий Богдан Хитрово не только не допустили его в палаты, но и нанес побои. Никон потребовал наказать виновного, но Алексей Михайлович разбираться в этом конфликте не стал. Хуже того, вслед за этим инцидентом последовал отказ царя присутствовать на двух патриарших богослужениях, в которых он традиционно принимал участие, и запрет властолюбивому иерарху называть себя Великим Государем. Последнее, видимо, и должно было указать первосвятителю на истинные причины охлаждения отношений.

Трудно судить об истинных мотивах последующих действий патриарха, главное, что они не принесли ему ожидаемых им же результатов. А сделал он буквально следующее: то ли по примеру митрополита Геронтия (1473–1489), то ли подражая Ивану Грозному, он, не слагая с себя патриаршего звания, взял да и удалился в свой Новый Иерусалим, после чего наступило более чем восьмилетнее (!) церковное нестроение. К разочарованию царя, Никон, уходя из Москвы, не отказался от сана и продолжал считать себя действующим главой Русской церкви. Получилась парадоксальная ситуация: нового патриарха невозможно было избрать без участия Никона, так как могло наступить двупатриаршество, но и допускать Никона к участию в выборе преемника тоже было опасно из-за реальной угрозы появления на патриаршем престоле его двойника. Оставался последний путь — найти законные основания для отрешения патриарха от сана, чем царь и его окружение были заняты все последующие годы.

Сначала — в феврале 1660 года — была предпринята попытка доказать, что Никон по собственной инициативе покинул престол, а поэтому он уже не может считаться патриархом, принимать участие во внутрицерковных делах, в том числе и в выборе своего преемника. Созванный для этого специальный Церковный собор с участием греческих священнослужителей согласился с доводами обвинения, однако киевский монах Епифаний Славинецкий, самый известный в то время из русских ученых-богословов, представил возражения, с которыми Алексей Михайлович не мог не считаться, и отрешение не состоялось. Никон предложил свой вариант выхода из кризиса, сводившийся к неукоснительному соблюдению церковных канонов на предстоящих выборах, а также на своем личном участии в процедуре передачи высшей церковной власти. Но, как предполагают исследователи, бояре, боясь, что при личной встрече царь вновь может подпасть под влияние опального патриарха и попросит его остаться на престоле, убедили Алексея Михайловича обратиться за разрешением этой проблемы к восточным патриархам.

А пока суд да дело, на Никона было организовано массированное давление со всех сторон. Его имя перестало упоминаться во время церковных богослужений, а общение со светскими и духовными лицами резко ограничилось. Ранее приостановленные статьи Соборного уложения о Монастырском приказе заработали с новой силой, что привело к отмене ряда приказаний Никона об управлении церковными землями, вплоть до возвращения некоторых владений государству. Со стороны соседствующих с Воскресенским монастырем (Новым Иерусалимом) землевладельцев посыпались бесконечные жалобы по обвинению Никона в утаивании беглых крестьян и присвоении их земель. Для рассмотрения жалоб была создана специальная следственная комиссия во главе с князем Одоевским, которая в конечном итоге ограничила Никону свободу передвижения, заключив в келье Воскресенского монастыря. Без царя это, естественно, не обошлось.

Тем временем восточным патриархам были направлены новые «вопрошения», где в обезличенной форме излагалась московская ситуация и испрашивалось их мнение о том, как должны поступить Собор и царь с церковным иерархом, обвиняемым в оставлении своей паствы, незаконном стяжательстве, вмешательстве в мирские дела, чрезмерном честолюбии, оскорблении монарха. Всем было известно, о ком идет речь, поэтому мнения разделились. Патриархи Константинопольский (вскоре умерший Дионисий) и Иерусалимский (Нектарий) были настроены относительно миролюбиво. Они считали, что Никон был вправе защищать свои патриаршие права и протестовать против вмешательства светских властей в дела церкви, а потому предлагали царю помириться с патриархом. Иной точки зрения придерживались патриархи Александрийский (Паисий) и Антиохский (Макарий), которые в ожидании хороших подарков от царя не только признали Никона виновным во вмешательстве в государственные дела, но и согласились лично приехать в Москву на Церковный собор для участия в суде над ним. Их позиция не устроила нового Вселенского (Константинопольского) патриарха Парфения IV, и он данной ему властью объявил их отрешенными от власти, а их патриаршие престолы — вакантными, вследствие чего Паисий и Макарий на Московском соборе, по существу, представляли лишь самих себя, но никак не свои патриархии.

Собор-суд над Никоном проходил в период с 1 по 12 декабря 1666 года в царской трапезной. Допрос вели присутствовавшие на нем восточные патриархи, как мы уже знаем, с сомнительными полномочиями. По итогам дебатов, в ходе которых подсудимого всячески ограничивали, он был признан виновным в том, что, вмешиваясь в дела, находящиеся вне патриаршей юрисдикции, оскорблял царя; что по своей воле, отказавшись от сана патриарха, оставил свою паству; что основал монастыри с противозаконными названиями и называл себя «патриархом Нового Иерусалима». Кроме того, ему было поставлено в вину присвоение чужой собственности с целью обогащения своих монастырей, препятствование назначению нового патриарха в Москве, оскорбление Собора своими обличениями, жестокость по отношению к епископам в его бытность патриархом. Его лишили не только патриаршего сана, но и священства, объявив простым монахом и сослав «до кончины жизни» в Ферапонтов монастырь, «чтобы ему беспрепятственно плакаться о грехах своих». Никон переживет своего друга и гонителя. В 1676 году он за отказ отпустить грехи умершего царя будет переведен на более строгий режим содержания в Кирилло-Белозерский монастырь. Затем новый царь Федор Алексеевич, внемля просьбам доброжелателей разжалованного патриарха, разрешит ему возвратиться в Воскресенский монастырь, но туда он уже не доедет. Никон скончается 17 августа 1681 года в Ярославле, на 76-м году жизни, и будет погребен в Новом Иерусалиме по патриаршему чину.

Картина никоновского возвышения, а затем и падения вряд ли будет полной, если мы оставим за рамками повествования двух действующих лиц, сыгравших выдающуюся роль во всей этой трагедии. Давно замечено, что непосредственными участниками, если не вдохновителями, серьезных реформ внутренней и внешней политики русского государства весьма часто являются иностранцы. Мы только что видели, как два восточных патриарха осудили в угоду царю Алексею Михайловичу Патриарха Московского и всея Руси. Но не они одни принимали участие в судьбе Русской православной церкви. Были среди иностранцев куда более одиозные личности.

Например, Арсений, прибывший в Москву в свите патриарха Иерусалимского Паисия в 1649 году и оставшийся в ней для организации первой в Московском царстве греко-латинской школы. С приходом к власти Никона он принимал самое непосредственное участие в печально знаменитых исправлениях церковных книг. Выяснилось, что этот монах, получивший блестящее образование в Риме и Падуе, под давлением жизненных обстоятельств легко поддавался чужому влиянию, хотя его поступки вряд ли всегда были искренними. Так, во время своего пребывания в Италии Арсений был тайно обращен в католичество, что не помешало ему по возвращении в Константинополь принять монашеский постриг по православному обряду. Вскоре турецкие власти заподозрили его в шпионаже в пользу Венецианской республики. Находясь под арестом, он принимает ислам, подвергается обрезанию и направляется (шпионом?) на службу господарям Валахии и Молдавии, находившимся под протекторатом Османской империи. Там он и примкнул к свите Паисия, направлявшегося в Москву. Характерно, что, когда его по инициативе Паисия допросили в Москве, он, ссылаясь на безысходность своего положения, подтвердил вышеприведенную историю и был всего лишь отправлен на покаяние в Соловецкий монастырь. И вот этого нестойкого в вере человека Никон призвал в ближайшие помощники, что в глазах церковных служителей компрометировало и его самого, и проводимую им реформу.

Другой пример — из той же «оперы» и связанный с именем того же патриарха Иерусалимского Паисия. Речь идет о Паисии Лигариде, блестящем выпускнике школы Св. Афанасия в Риме, греческом униате, некогда работавшем в качестве миссионера католической конгрегации в Константинополе, но за что-то оттуда отозванном и направленном с аналогичной миссией в Валахию. Там он в 1651 году познакомился с патриархом Иерусалимским и уехал с ним в Иерусалим, где вскоре принял православие, был пострижен в монахи и возведен в митрополичий сан. Однако в свою епархию (Газы) он не поехал, а возвратился в Валахию в поисках более достойного места, так как, по отзывам современников, считался человеком обширной учености и знатоком церковных правил. Став митрополитом Православной церкви, Паисий тем не менее продолжал работать на папский престол, посылая в Рим свои донесения за соответствующее вознаграждение, что не мешало ему одновременно искать пути проникновения в Московию, привлекавшую его богатством, а может быть, и возможностью объединения церквей.

В Москве он появился в самый разгар распри патриарха с царем и, оценив ситуацию, примкнул к партии Алексея Михайловича. Именно он разработал план низложения Никона. Более того, грек стал ближайшим помощником царя в борьбе с патриархом и чуть ли не главой Московской патриархии. Арсенал его средств был обширен и не отличался, как видно, излишней щепетильностью, ибо в памяти поколений он остался «несчастьем Русской церкви», хитрым, льстивым, пронырливым и бесчестным интриганом. Не останавливался Лигарид и перед подлогом, самозванно присвоив себе полномочия экзарха Константинопольского патриарха. По его сценарию и с его режиссурой состоялся судебный фарс над Патриархом Московским. Но эта победа не принесла ему ни власти, ни славы, ни денег.

Кто знает, были ли Арсений и Лигарид звеньями одной цепи в антиправославной политике Рима? Грех угадывать, тем не менее совпадения настораживают и предостерегают.

Покончив с Никоном, царь и Собор обратили свое внимание на старообрядцев, чье движение, имевшее моральную поддержку в Москве, получило широкое распространение на Севере России и в Поволжье. На Собор были приглашены, с одной стороны, лидеры старообрядчества во главе с Аввакумом, а с другой — лояльные царю епископы и архимандриты. Тон задавали опять же восточные патриархи — Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Однако примирение не состоялось. На выдержанную и аргументированную петицию старообрядцев в защиту своих догматов последовала разгромная отповедь, составленная тем же Лигаридом, западнорусским монахом Симеоном Полоцким и греческим архимандритом Дионисием из Иверского монастыря на горе Афон. В результате Собор, не найдя путей примирения, пошел на поводу у людей, плохо разбирающихся в характере и обычаях русского народа, и не только лишил идеологов старообрядчества духовного сана, но и заточил их по разным монастырям. Более того, он проклял и предал анафеме всех двуперстных почитателей старых церковных книг, что было расценено приверженцами старины как осуждение всей предшествующей истории Русской церкви, в том числе и всех «святых, в Русской земле воссиявших». Но и этого грекофилам показалось мало. Они рекомендовали царю считать старообрядцев еретиками и наказать их, применяя всю мощь своей власти.

Непримиримая позиция сторон и перегибы в реализации соборных постановлений привели, как мы уже говорили, к расколу русского общества чуть ли не пополам. И пусть нас не смущает видимое численное преимущество сторонников реформы среди иерархов церкви, большинство крестьян и жителей городских посадов раскольниками считали как раз представителей официальной церкви и воспринимали их действия как отход от древнего русского благочиния, как происки Антихриста и были на стороне Аввакума и его духовных братьев. Применение же силы со стороны светских властей против старообрядцев лишь озлобило их и превратило в противников теперь уже не только никониан, а и Русского государства, сделавшего их гонимыми, «аки первохристиан».

В Московском царстве образовались как бы два общества, два духовных центра: один в Москве, а другой — в монастырях и старообрядческих скитах. Не потому ли было так много староверов в бандах, примкнувших к мятежу Степана Разина?

Дальнейшие события развивались следующим образом. Арестованных идеологов старообрядчества, Аввакума, Никифора, Лазаря и Епифания, в декабре 1667 года доставили в Пустозерск. Через несколько месяцев к ним присоединится и дьякон Федор. Первое время условия их содержания были достаточно свободными. Они продолжали заниматься литературной деятельностью: писали прошения царю, требуя нового суда, и рассылали свои обращения по городам и весям к своим единомышленникам через жену Аввакума, сосланную вместе с двумя ее сыновьями в Мезень. В Москве центром староверов был дом боярыни Морозовой, поддерживаемой в своих церковных подвигах царицей Марией Милославской и именитыми родами Салтыковых, Хованских, Долгоруковых, Волконских. Смерть царицы в марте 1669 года лишила Морозову высокого покровительства, тем не менее она продолжала свою деятельность проповедницы и защитницы старообрядчества.

Однако справедливости ради нужно отметить, что идейным вдохновителем и рупором старых церковных традиций в Москве был все-таки незаслуженно забытый юродивый Афанасий (в монашестве Авраамий), который настолько раздражал власть имущих, что в феврале 1670 года его в конце концов арестовали. При обыске у него будут найдены документы, уличающие его в связях с пустозерскими ссыльными. Его будут пытать, требовать отречения, но он будет тверд и погибнет на костре через два года.

Арест Авраамия повлечет за собой помещение в тюремную яму самого Аввакума и членов его семьи. Участь других апостолов старообрядчества будет еще хуже. Лазарю, Епифанию, Федору (Никифор к тому времени скончался) в апреле того же года отрубят правую руку, чтобы не писали противное официальной церкви, и язык, чтобы не говорили крамольное.

Морозова поняла, что близок и ее конец. В декабре 1670 года она принимает постриг и прекращает участвовать в каких бы то ни было придворных церемониях. Это замечает Алексей Михайлович и пытается склонить боярыню на свою сторону, но та для себя уже решила принять крестные муки. В ноябре 1671 года ее, ее сестру Евдокию Урусову и жену стрелецкого полковника Марию Данилову берут под стражу, при этом сын Морозовой, Иван, умирает от сильного нервного потрясения. Четыре года потом их будут принуждать к отречению от своих убеждений, но они будут твердо держаться за старую веру. В конечном итоге им прекратят давать еду и питье и они умрут от голода в Боровском монастыре.

Репрессии против Авраамия, Аввакума, Морозовой со товарищи по времени совпали с началом военных действий против монахов непокорного Соловецкого монастыря, отказавшихся принимать обновленные книги и троеперстие. Осада будет длиться пять лет и закончится предательской сдачей 22 января 1676 года, за неделю до смерти самого царя Алексея Михайловича. Лишь пять раскаявшихся монахов не понесут наказания. Остальные будут казнены или разосланы по другим монастырям.

Рассеивание мятежников по разным обителям, хоть и в качестве заключенных, расширит круг их единомышленников и даст толчок к новым выступлениям. Однако в связи с отсутствием единого центра и дефицитом подготовленных священнослужителей старообрядчество под влиянием безграмотных, но фанатично преданных ему последователей стало дробиться на различные толки, исповедующие подчас крайние взгляды. Одни, убедившись в предательстве своих прежних священников, заявили, что для общения с Богом им посредники не нужны, и стали беспоповцами; другие, предрекая скорый приход Антихриста и конец света, бросили клич «спасаться» через отрицание семьи, отказ от продолжения рода, оскопление и самосожжение, которое они называли «очищение огнем».

Первый случай массового самосожжения был зафиксирован в январе 1679 года в Тобольском крае на берегу реки Березовка, где под воздействием какого-то видения 1700 человек предали себя огню. Однако менее радикальные старообрядцы еще надеялись тем или иным путем убедить нового царя-отрока Федора Алексеевича в необходимости сохранения их веры и предоставления им равных с никонианами прав в отправлении своих религиозных обрядов. С этой целью они начали вести пропагандистскую работу среди стрельцов, но официальная церковь и царское правительство не видели возможности мирного существования двух церквей, а потому Собор в феврале 1682 года признал преступным всякое раскольничество. На основании решения Собора пустозерские заключенные Аввакум, Епифаний, Лазарь и Федор в апреле того же года были сожжены на костре. А через две недели умрет и двадцатилетний царь Федор Алексеевич.

Забегая немного вперед, скажем, что правительница Софья пойдет еще дальше в своих преследованиях староверов. Людей, не посещающих церковь, предписывалось допрашивать, подозреваемых в ереси — пытать, еретиков, отказывающихся покаяться, — сжигать на костре. Предводители старообрядческого движения были арестованы, разосланы по монастырям, а наиболее опасные, с точки зрения властей, Хованские, Алексей Юдин и Никита Добрынин казнены. Староверы ушли в подполье, в глухие места Крайнего Севера, Поволжья, Урала, Сибири, а также через польскую границу. Воинские команды с целью искоренения ереси гонялись за ними по всей стране. Случаи самосожжения стали обычным делом. Подсчитано, что за период с 1684 по 1691 год в огне погибло не менее двадцати тысяч мужчин и женщин. И только Петр I отменил драконовские законы своей сестры о староверах, обложив их, правда, двойной подушной податью.

Повествование об этом царствовании будет неполным, если мы хотя бы тезисно не обозначим процессы, происходившие тогда в русском обществе на пути сближения с Европой, и роль в этом самого Алексея Михайловича Тишайшего. Известно, что западноевропейцы, их тогда на Руси называли немцами, еще со времен Ивана Грозного во множестве селились в Москве, Новгороде, Архангельске и других городах. В основном это были купцы, промышленники, лекари, ремесленники. На воинскую службу к царю охотно шли ливонские дворяне и литовские люди. Л. Н. Гумилев утверждает, что и стрелецкое войско на Руси повелось от пятисот литовцев, поступивших на русскую службу еще при Иване Грозном и обучивших москвичей пищальному бою. При Михаиле Федоровиче стали создаваться полки иноземного строя, для чего из-за границы выписывалось большое количество не только офицеров, но и рядовых солдат. Впрочем, и начало русскому военному флоту было положено вовсе не ботиком Петра, а парусным кораблем «Орел», построенным голландцами и укомплектованным голландскими же моряками. Правда, послужить он не успел. Покинутый экипажем корабль был сожжен в Астрахани мятежниками Степана Разина.

Социальное и материальное положение иностранцев в Московском царстве, по сравнению с положением коренного населения, выглядело предпочтительнее за счет исключительной юрисдикции, всякого рода льгот и повышенного денежного содержания. Оправданно ли это было? Безусловно, ибо они несли с собой промышленные знания, ремесла, науку, воинское дело. Правда, они порой злоупотребляли своей монополией на знание и умение, чем ущемляли интересы русских коллег и вызывали к себе неприязненное отношение. Доходило до того, что они начинали доминировать и монополизировать, как бы сейчас сказали, русское экономическое пространство, что вызывало протест со стороны московских людей и «жалостливые» петиции на высочайшее имя, к которым, кстати, в разное время относились по-разному. Только через двадцать лет своего царствования Алексей Михайлович счел возможным пойти навстречу настоятельным просьбам отечественных купцов. «Новоторговым уставом» 1667 года он запретил иностранным купцам вести розничную торговлю во внутренних городах своего царства, но сохранил их право на оптовую торговлю в Москве, Архангельске, Новгороде, Астрахани и других пограничных городах.

В целях поднятия престижа своей персоны и возвеличивания державы Алексей Михайлович использовал любую возможность для установления дружественных отношений с правителями других государств, причем не только соседних, но и таких экзотических, как Италия, Ватикан, Индия, Китай. Теснейшая связь поддерживалась с восточными православными церквями и украинскими единоверцами, которые привлекались для сверки церковных книг, книгопечатания, организации первых школ. Его привлекали к себе по-европейски образованные люди. Несмотря на незнатность их происхождения, он приближал их к себе, доверяя самые важные государственные должности. К таким людям относятся Хитрово, Ртищев, Ордин-Нащекин, Матвеев. Заботился Алексей Михайлович и о воспитании своих старших детей. Все они получили хорошее домашнее образование вплоть до знания латинского языка.

Но среди русского высшего общества было немало противников проникновения «прелести бесовской», как ими тогда расценивалось западно-европейское влияние. И еще неизвестно, как бы развивалась русская культура, если бы не преждевременная смерть царицы Марии Ильиничны и не повторная женитьба сорокалетнего царя — на Наталье Кирилловне Нарышкиной, воспитанной в семье главы Посольского приказа Артамона Сергеевича Матвеева. Женатый на Гамильтон, шотландке из немецкой слободы, принявшей при переходе в православную веру имя Авдотьи, Матвеев завел в своем доме, обустроенном в европейском вкусе, европейские же порядки. Он не держал взаперти ни свою жену, ни своих родственниц и воспитанниц. Люди собирались в его по-русски гостеприимном доме не для застолий и попоек, а для беседы и культурного времяпрепровождения за прослушиванием музыкальных концертов или просмотром театральных представлений, даваемых немецкими артистами и артистами из дворовых людей.

Под влиянием жены, выросшей в такой обстановке, Алексей Михайлович завел театр и у себя. Сначала в нем шли пьесы на библейские темы, затем репертуар пополнился чисто мирскими постановками, а в 1675 году царской семье был представлен первый балетный спектакль. После рождения сына, будущего императора, Наталья Кирилловна позволяла себе еще большую свободу действий, разъезжая по городу в открытой карете, что по тем временам было абсолютно недопустимой вольностью. Так что западник Петр Алексеевич впитывал в себя пренебрежение к русским патриархальным устоям и обычаям, можно сказать, с молоком матери.

Русские современники и более поздние исследователи дружно отмечали превосходные человеческие качества Алексея Михайловича, являвшегося «самым привлекательным явлением, когда-либо виденным на престоле царей московских». Им вторили иностранцы. «Изумительно, — говорили они, — что при неограниченной власти над народом, привыкшим к совершенному рабству, он не посягнул ни на чье имущество, ни на чью жизнь, ни на чью честь». Напротив, благотворительность его не знала границ. Кроме разовых раздач денег нищим и арестантам, кроме устройства бесплатных обедов, он, по совету своих приближенных, стал организовывать для больных и немощных приюты, богадельни, больницы, содержащиеся в основном на его личные средства.

Это был поистине царь-батюшка. И пусть он собственноручно никого не казнил, не строил кораблей, не бросался в бурю спасать тонущих моряков (да и не царское это дело), зато он имел счастливый талант подбирать себе помощников, которые делали и первое, и второе, и… двадцать седьмое. Говорят, что его образование заключалось в умении читать, писать и петь церковные псалмы, на том, дескать, оно и заканчивалось. Откуда же тогда его богатейшее эпистолярное наследие, не лишенное литературного таланта, где как нельзя лучше проявились его основательность в оценке событий, своих и чужих поступков, стремление к состраданию, готовность прийти на помощь, тонкий юмор и хорошее знание древней истории?

Он, видите ли, был человеком, «не способным к управлению». А откуда же тогда невиданная законотворческая деятельность и импровизация в добывании средств на ведение войн? Откуда смелость начать войну за возвращение Украины? В чьей голове зародилась идея создания Приказа тайных дел? Допускаю, что здесь хорошо поработали его помощники, но ведь под его же началом, с его же согласия и одобрения, а то и по его прямому приказу. Мало? Или для того, чтобы прослыть достойным монархом, утро надо начинать со «стрелецкой казни», а остаток ночи проводить в созерцании картины догорающего Рима?

А много ли в истории России было правителей, переживших без урона своему престижу такие напасти, как моровое поветрие, соляной, медный и хлебный бунты, восстание Разина, тринадцатилетнюю войну с Польшей, войну со Швецией и Турцией, — переживших и не запаниковавших, не спрятавшихся за крепостные стены северных городов и бердыши своих опричников, не утративших, а умноживших жизненное пространство своей державы?

А чего стоит его последняя воля?! Он оставил сына-наследника и мудрых правителей при нем. Он распорядился судьбой своей второй семьи, в том числе и судьбой будущего императора. Он простил все долги казне и заплатил за тех, кто содержался в тюрьмах за долги частные. Он выпустил из тюрем всех узников и возвратил из ссылки всех сосланных. Он свел все свои счеты с бренной жизнью, не усугубляя положения людей, оставляемых им на «этом свете». И если, немного забегая вперед, мы вспомним, на какое завещание сподобился его сын (а там было буквально два слова: «Оставить все…»), то вынуждены будем признать, что уход из жизни — это тоже дар Божий, которым был наделен царь-батюшка и которого был лишен всесильный император.

Оценивая вышеизложенное, можно сделать вывод, что мы в очередной раз сталкиваемся с молчаливым заговором людей, одержимых навязчивой идеей замолчать, исказить и даже очернить самобытный путь развития допетровского Московского царства, принизить величие истинно русского царя. Для чего это делалось и продолжает делаться? А для того, чтобы, «разрушив до основания» даже воспоминания о прежней Руси, оправдать революцию сверху, которая по воле любимца Запада и доморощенных западников свалится в последующие годы на Россию, и чтобы огненно-кровавая звезда Императора-Антихриста как можно ярче и как можно дольше сияла над искореженным им отечеством.

Но это еще впереди. Завершая повествование о царствовании Алексея Михайловича Тишайшего, мы должны напомнить читателю, что именно в его бытность русские землепроходцы — казаки и «охочие люди» — достигли на востоке естественных границ будущей империи и уперлись с одной стороны в ледяное безмолвие, с другой — в Тихий океан, а с третьей — в реку Амур, поделившую землю и населяющих ее людей между царем московским и богдыханом китайским.

Был ли Алексей Михайлович счастлив в общечеловеческом смысле слова, в своей личной жизни? И да, и нет. Ему не позволили жениться по любви, но два его брака дали ему и душевное равновесие, и многочисленное потомство, вот только со здоровьем сыновей было не все в порядке. Еще при жизни отца умерли три его сына — Дмитрий, Алексей и Симеон. Своим наследником он провозгласил четырнадцатилетнего Федора, настолько болезненного, что тот и передвигаться-то мог с большим трудом. Слабоумие Иоанна было общеизвестно, да и Петр, впоследствии Великий, страдал душевным заболеванием. А вот дочери здоровьем не подкачали, их осталось аж семь: от первого брака Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария, от второго — Наталья и Феодора. Впрочем, и сам Алексей Михайлович не был наделен богатырским здоровьем. После тридцатилетнего царствования он умер всего лишь на 47-м году жизни. Произошло это 28 января 1676 года.