Российское крестьянство в революции и гражданской войне

Глава 3. Между двух диктатур: год 1918.

В конце мая 1918 г. во внутренние дела России вмешался корпус чехословацких военнопленных, ставший с января 1918 г. автономной частью французской армии и эвакуировавшийся из России через Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток. В этом хорошо подготовленном и вооруженном корпусе контрреволюция получила ударную силу для свержения Советской власти в непосредственной близости от центра страны. Навстречу чехословакам поднималась волна восстаний. Их организаторами были правые эсеры, призывавшие крестьян и всех недовольных на борьбу с революционной властью.

За неделю до выступления чехословацкого корпуса VIII Совет партии правых эсеров взял курс на немедленное вооруженное свержение рабоче-крестьянской власти, возрождение Учредительного собрания и всесословных органов самоуправления. В резолюции по международному положению Совет отмечал возможность “с момента на момент” вооруженного вмешательства в русские дела союзников, и выразил готовность принять их военную помощь. В комментарии к этой резолюции писалось: “Войска союзников должны войти в пределы России, должны занять рубежи областей, еще не захваченных германцами, и на этих рубежах нужно возобновить борьбу... Стратегическая необходимость союзнического десанта в Сибири диктуется всей обстановкой момента и наша партия совершенно определенно высказывается за этот десант, за поддержку”[345]. Совет партии утвердил переговоры ЦК с бывшими союзниками царской России о подготовке выступления чехословацких военнопленных[346]. В.М. Чернов впоследствии как особую заслугу отмечал роль партии эсеров в объединении контрреволюционных сил Поволжья и Урала с руководством чехословацкого корпуса для борьбы с диктатурой пролетариата[347].

Неразрывная связь антисоветского движения в Поволжье, на Урале и в Сибири с восстанием чехословацкого корпуса признавалась многими активными деятелями эсеров. Так, в январе 1919 г. В.И. Лебедев (один из организаторов армии Комуча) писал, что для борьбы с большевиками им нужна была “какая-то внешняя сила, вокруг которой и под прикрытием которой могла бы сформироваться национальная сила”. Ею могло быть уральское казачество, или Добровольческая армия генерала Алексеева, союзные войска, или “удачное восстание где-нибудь подальше от центра политической жизни. Такое восстание имело больше всего шансов произойти на Волге, в непосредственной близости от уральского и оренбургского казачества”. Эсеры переправляли сюда свои боевые силы, о чем знали и союзники, вместе с ними разрабатывался план создания волжского фронта, который должен был стать базой в борьбе против Советской власти и Германии[348].

Связь подготовки антисоветского движения в Поволжье с восстанием чехословацкого корпуса подтверждал и Н.В. Святицкий — активный радетель “народовластия”, подводя итоги полугодовой борьбы против диктатуры коммунистов[349]. Раскрывая усилия правых эсеров по подрыву Советской власти, П.Д. Климушкин (член Самарского комитета правых эсеров, один из организаторов Комуча) признавал, что “работа была трудной, никто не верил в возможность переворота. Поскольку на город надежд было мало, внимание сосредоточили на деревне, где работа была медленная, но неуклонная. В то же время, однако, мы видели, что если в ближайшее время не будет толчка извне, то на переворот надеяться нельзя, дружины стали разлагаться”[350].

До выступления чехословацкого корпуса внутренняя контрреволюция не представляла серьезной опасности для Советской власти. С выступлением же чехословаков борьба против большевиков в Сибири, Поволжье, на Урале изменила характер, превратилась в гражданскую войну. Восстания крестьян стали отличаться организованностью, большим территориальным охватом, массовостью и крайней жестокостью. Крестьянские восстания стали одной из причин падения Советской власти в этих районах.

В первых же телеграммах с мест развернувшихся боев сообщалось, что чехи стали центром притяжения всех местных антисоветских сил. Находившаяся в Поволжье и на Урале Высшая военная инспекция, возглавляемая Н.И. Подвойским, уже 31 мая сообщала о сплочении вокруг чехословацких эшелонов контрреволюционных элементов, начался “форменный поход против Советской власти”, всюду раздавались призывы вступать в ряды “Народной армии”, оказывать помощь чехословацким эшелонам, свергать власть Советов[351]. Опасность мятежа чехословацкого корпуса Н.И. Подвойский видел в том, что “он организует мелкобуржуазную контрреволюцию, которая грозит распространиться на весь Уральский и Приволжский край”[352]. Из Чистопольского уезда Казанской губернии, как и из многих других, в июне сообщали в НКВД, что выступление чехословаков подняло дух контрреволюции[353].

Мятеж чехословаков ускорил поляризацию крестьянства в поволжской и уральской деревне. Социальной опорой антисоветского движения в деревне стало зажиточное крестьянство. Беднота же вместе с рабочими выступала с оружием в руках на защиту власти Советов. Когда чехи угрожали Пензе, беднота ближайших к городу волостей отрядами в сотни человек под командой бывших солдат пришла на станции Рамзай, Симанищино, Студенец, разъезд Абреково и другие, и требовала оружие, чтобы идти на помощь Совету. Помогали Красной Армии хлебом и деньгами. Жители Свищевской и Шутовской волостей Пензенского уезда организовали отряд в 600 человек. Крестьяне Рузаевского района послали на помощь Пензе отряд в 300 человек, из Саранского уезда пришло 100 человек[354].

На защиту власти Советов поднималась многонациональная беднота Поволжья и Урала. В июне в Уфе, Белебее, Мензелинске и других городах были созданы татаро-башкирские боевые дружины, батальоны, полки. Они участвовали в боях под Златоустом, Челябинском, Самарой, Бугульмой и в других местах. В начале июня только на Златоусско-Миасском участке беднота входила в состав 12 отрядов[355].

В это же время во многих волостях Златоустовского, Уфимского, Стерлитамакского, Бирского, Мензелинского уездов начались руководимые правыми эсерами мятежи крестьян против Советской власти.

И для Советской власти, и для ее противников особое значение имело поведение средних слоев крестьянства, без поддержки которых ни та, ни другая сторона не могли создать массовой армии. Обе борющиеся силы прибегли к вынужденной мере — мобилизации. 29 мая 1918 г. ВЦИК, преодолев большинством голосов сопротивление оппозиции, принял постановление о принудительном наборе трудящихся в Красную Армию[356]. 2 июня ЦК левых эсеров высказался за мобилизацию четырех призывных возрастов всех слоев населения[357]. 12 июня ВЦИК объявил мобилизацию пяти возрастов рабочих и не эксплуатирующих чужого труда крестьян в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов, находящихся в непосредственной близости от театра военных действий (угрожаемые уезды)[358]. V Всероссийский съезд Советов в июле 1918 г. закрепил переход от добровольческого принципа формирования Красной Армии к созданию регулярной армии рабочих и трудящихся крестьян на основе воинской повинности.

Мобилизация в Красную Армию стала одной из основных причин, усиливших политическое размежевание крестьянства. В угрожаемых уездах мобилизация проходила в чрезвычайно сложных условиях: близость фронта, неудачи Красной Армии, восстания в тылу, острая борьба вокруг раздела земли, недовольство хлебной монополией и неспособность Советов удовлетворить потребности крестьян в предметах первой необходимости. К началу военных действий РКП(б) не имела прочной опоры в деревне (беднота не была организована), военно-административный и агитационно-мобилизационные органы не были созданы, учет военнообязанных не велся.

Совокупность этих факторов и неизжитая усталость населения от четырех лет мировой войны были причиной пассивного и даже враждебного отношения населения к призыву в Красную Армию. Мобилизация пяти возрастов проводилась в разгар полевых работ. Из хозяйств изымалась наиболее трудоспособная рабочая сила, что вызывало резкое недовольство крестьян. К тому же опыта проведения призывов у Советской власти не было, классовый отбор призывников и их военное обучение не были налажены. “Мобилизация не имеет шансов на успех. Энтузиазма, веры, желания сражаться нет”[359], — отмечал член Высшей военной инспекции Николаев в тезисах доклада Совнаркому.

В Уфимской губернии, где призыв распространялся на все уезды[360], антимобилизационную и антисоветскую работу возглавляли лидеры уездных эсеровских организаций — Вербинцев, Овчаров, Филатов, Кувашинский, Кондратьев, Кузнецов и др.[361] Уход на фронт активных сил бедноты, приближение чехословаков, сопротивление кулаков способствовали успеху антисоветских восстаний. В селах Месягутово и Сикияш Златоустовского уезда в ходе крестьянского восстания было уничтожено 400, а в Ново-Троицкой и Кизганбашевской волостях Бирского уезда — было убито 100 коммунистов и активистов из бедноты[362]. Массовость антисоветским восстаниям июня-июля 1918 г. придавало участие среднего крестьянства: в районе Емашей против Советов действовал отряд в 1500 человек, в Месягутовской волости — в 5000 человек[363]. На борьбу с крестьянскими выступлениями в Уфимскую губернию прибыли добровольческие отряды рабочих и бедноты из соседней Пермской губернии. К ним присоединялась местная беднота. Так, в рабочий отряд А.Л. Борчанинова, прибывший из Красноуфимска в Златоустовский уезд, влилось до 2,5 тыс. местных бедняков[364]. На подавление мятежа в с. Топорино был послан красногвардейский отряд А.М. Чевырева, в Ново-Троицкой волости в борьбе с крестьянами погиб отряд А.Д. Нелидова[365]. В Бирском уезде Уфимской губернии и Осинском уезде Пермской губернии на борьбу с мятежниками поднялась беднота под командованием матроса Балтийского флота коммуниста П.И. Деткина, уроженца этих мест[366]. В июне в Уфимскую губернию прибыли первые отряды продовольственной армии. Рабочим продотрядов с ходу пришлось включиться в подавление крестьянских восстаний. В Уфимской, Вятской, Пермской губерниях много продотрядов было уничтожено крестьянами.

В Вятской губернии, имевшей большие запасы хлеба, уездные Советы отменили твердые цены, разрешив его свободную продажу. В июне Малмыжский и Нолинский съезды Советов потребовали созыва Учредительного собрания за что были распущены. Крестьяне Архангельской, Кырчанской, Верхосунской, Большеситминской, Дворищенской, Зыкинской волостей оказали вооруженное сопротивление изъятию хлеба. В Вавожской, Святогорской, Юсовской и других волостях выступления крестьян возглавили члены Советов и военруки. В Елабужском и Яранском уездах продотряды были разогнаны крестьянами. Враждебность к продотрядам нередко провоцировалась поведением рабочих, не понимавших крестьянской психологии, не знавших местных традиций и обычаев. Одной из национальных традиций удмуртских крестьян была закладка хлебных скирд в честь рождения дочери. Такие скирды, называемые девичьи, ставились каждый год до свадьбы, являясь приданым дочери. Поэтому каждый хозяин, имевший дочерей, имел неприкосновенные до их свадьбы запасы хлеба. Не знавшие этого продотрядники, обмолачивая девичьи скирды, бесчестили, по понятиям крестьян, их дома. Подобная бестактность создавала благоприятные условия для националистической агитации и вооруженных выступлений против продотрядов. И, тем не менее, именно в Вятской губернии удалось получить наибольшее количество хлеба. Этому способствовали действия экспедиции А.Г. Шлихтера, применившей систему договоров с крестьянскими Советами и оплату части хлеба товарами.

Борьба за хлеб стала еще одним фронтом гражданской войны: он проходил через каждую деревню и требовал больших сил и жертв. Только за июнь отрядам продармии более 100 раз пришлось подавлять вооруженное сопротивление крестьян. За полтора труднейших месяца до нового урожая рабочие добыли немногим более 2 млн пудов хлеба, оплатив его жизнью более 4100 коммунистов, рабочих, бедняков[367].

Восстания крестьян сорвали призыв в Красную Армию в уездах Уфимской губернии. В силу “пассивности и несочувственного отношения крестьян” мобилизация здесь была прекращена[368].

Свержение Советской власти в Уфимской губернии повлияло на ход мобилизации во всех губерниях Уральского военного округа. Вступали в Красную Армию лишь сознательные сторонники Советской власти. В Оханском уезде Пермской губернии на фронт ушла беднота нескольких сел — Дуброво, Таборы, Б. Сосновка, Григорьевское, Ножовка. Добровольно вступили в армию и бедняки Юрлинской, Чураковской, Усть-Зулинской волостей Чердынского уезда[369]. В Рождественской волости Екатеринбургского уезда из бедноты были организованы два партизанских отряда. В Верх-Теченской волости Шадринского уезда в отряд вступило более 300 крестьян, 70 из которых были коммунистами. Беднота и маломощные середняки Ногушинской волости Красноуфимского уезда создали двухтысячный отряд. В Камышловском уезде из крестьян Кочневской, Квашинской и Куровской волостей в короткий срок были созданы три отряда добровольцев под командой члена Кочневского волисполкома А.Ф. Некрасова[370]. Из бедноты и маломощных середняков Камышловского, Шадринского и Ирбитского уездов выросли 1-й Камышловский и 1-й Крестьянский коммунистический полк “красных орлов”.

Екатеринбургский уезд в Пермской губернии дал наибольший процент явки крестьян по мобилизации — 36,4% (3638 из 10 тыс. призывников), Кунгурский — 1398 человек[371]. Однако большинство крестьян уклонялись от призыва в Красную Армию. С объявлением мобилизации в Кунгурском, Красноуфимском, Осинском, Оханском, Чердынском уездах Пермской губернии начались мятежи призывников. В этих уездах зажиточные крестьяне имели значительное влияние. По сведениям губисполкома, большинство из 1435 волостных и сельских Советов Пермской губернии были кулацкими[372]. В середине июня в Красноуфимский уезд Пермской губернии из Уфимской губернии вторгся башкирский отряд в 3,5 тыс. человек, во главе которого были бывшие офицеры, урядники. К ним присоединились кулаки с. Кленовское, Суксун и др. Их агитаторы, разъезжая по деревням, призывали к расправе с большевиками и Советами, к отмене хлебной монополии и твердых цен. В результате только в южной части уезда было убито до 600 работников сельских Советов и членов их семей[373]. Выступление было подавлено отрядами, сформированными уездным военно-революционным комитетом из бедноты, и частями Красной Армии, присланными из Кунгура и Перми[374].

В Кунгурском уезде в июне было одно крестьянское выступление. С объявлением мобилизации их стало 17[375]. Разрозненные выступления крестьян приобретали характер организованного восстания. Движение началось с Богородской волости, где при объявлении призыва в Красную Армию собрание крестьян приняло резолюцию с отказом от мобилизации и осуждением братоубийственной войны. Резолюция была распространена в соседних волостях, где стали создаваться “оборонительные комитеты” (штабы) и проводиться своя мобилизация. Главный штаб мятежников вел работу в деревне под эсеровскими лозунгами.

25 июля в селе Рождественском состоялся сход, где участвовало более тысячи крестьян. По предложению эсеров сход принял решение о восстании против Советской власти. Вокруг села были построены оборонительные сооружения, выставлены караулы. С целью изолироваться от Кунгура была предпринята попытка занять станцию Шумаково и Тулумбасы и взорвать железнодорожный мост. Но охрана отбила отряды восставших. В конце июля был создан районный военный штаб, координировавший действия 23 присоединившихся к восстанию волостей. В движение было втянуто до 10 тыс. крестьян[376].

В августе восстали Усольский, Осинский и Оханский уезды. Центром восстания в Оханском уезде стало богатое село Сепыч. Под влиянием агитаторов этого села 15 тыс. крестьян из 12 волостей отказались от явки на призывные пункты, протестуя против мобилизации и хлебной монополии. В Сепыче в первые дни мятежа было убито 49 коммунистов и работников Совета[377]. Прапорщик Мальцев пытался организовать из мятежников “народную армию”[378]. Восстание было подавлено отрядами сельских коммунистов, рабочих и Пермской ЧК. Когда они подошли к мятежному селу, крестьяне сами арестовали часть главарей и освободили арестованных (типичное поведение для взбунтовавшихся крестьян во все времена). С целью предотвращения восстаний, губчека взяла 78 заложников, опубликовав их фамилии[379]. Взятие заложников стало новацией большевиков в борьбе с народной стихией.

Восстаниями крестьян, судя по данным советских источников, руководили офицеры. Возглавляемые ими отряды захватывали станции, портили телеграфную и телефонную связь, разрушали железнодорожное полотно. Нанося удары с тыла, они отвлекали части Красной Армии с чехословацкого фронта. Очаги крестьянских восстаний возникли во всех губерниях Урала и Поволжья.

Ленин считал, что “кулацкие элементы” “составили из себя главную и самую серьезную опору контрреволюционного движения в России”[380]. Очевидна предвзятость этой оценки, положенной в основу советской историографии гражданской войны. Кулаки были меньшинством в крестьянстве и сами по себе не представляли серьезной опасности для Советской власти. Их сила заключалась в социальном родстве с крестьянским общинным большинством. Как социально наиболее активная часть крестьянства, кулачество, борясь за свое существование, вместе с тем отстаивало коренные экономические интересы имущих слоев деревни. Посягательство государства на интересы сельских товаропроизводителей объединяло кулаков и средних крестьян, придавая массовость их движению. Только их совместная борьба создавала реальную опасность для власти. Ленин же, акцентируя внимание на роли кулаков в расширении контрреволюционного движения, подтверждал свой прогноз развития классовой борьбы, оправдывая намеченные им в мае 1918 г. чрезвычайные меры против кулаков.

Крестьянство в основной своей массе стремилось уклониться от участия в гражданской войне, остаться по возможности нейтральным. Некоторые уездные Советы, стремясь смягчить ситуацию, практиковали призыв в Красную Армию по разверстке 10-25 добровольцев с волости: в Курганском уезде Пермской губернии — по 10, в Уфимской губернии — по 20, в Елабужском уезде Вятской губернии — по 25 человек[381]. Впервые такая мобилизация была применена в апреле в Саратовской губернии, где для борьбы с белоказаками каждая волость обязывалась выделить 100 человек. В июне по указанию Н.И. Подвойского такую мобилизацию провели в Рузаевском уезде Пензенской губернии, где каждая волость должна была выделить по 20 рядовых и по 2 унтер-офицера под ответственность волостных Советов за их благонадежность[382]. Здесь мобилизация добровольцев прошла с успехом, дав возможность сформировать значительную армию. Но на Урале эта мера не дала результатов прежде всего в силу осложнившейся обстановки в районе. Так, в Осинском уезде, где подобная мобилизация проводилась с 15 по 24 августа, Красная Армия получила лишь 678 человек[383]. В армию шли прежде всего добровольцы из рабочих и бедноты. Середняки уклонялись от призыва, а порой вместе с кулаками уходили к белым. Из-за “несочувственного отношения крестьян” в Оханском, Кунгурском, Шадринском, Красноуфимском уездах Пермской губернии мобилизация была отменена[384].

В поволжской деревне, как и на Урале, мятеж чехословаков ускорил размежевание крестьянства. Кулаки активно поддерживали чехов и казаков, вторгшихся в Новоузенский и Николаевский уезды. Беднота вступала в Красную Армию, и на основе волостных и сельских отрядов добровольцев здесь были сформированы две стрелковые бригады. В одну из них влились отряды В.И. Чапаева, И.М. Плясункова, И.В. Топоркова, И.С. Кутякова и др.[385]

В Саратовской губернии в первые дни мятежа чехословацкого корпуса крестьяне Аткарского и Сердобского уездов, захваченных военными действиями, послали в Красную Армию 8600 добровольцев. Но объявленная 30 мая V губернским съездом Советов мобилизация не была поддержана крестьянскими сходами и Советами[386]. ВЦИК декретом от 12 июня предписал провести мобилизацию в двух уездах губернии — Хвалынском и Вольском, а 27 июля она была распространена на Сердобский и Кузнецкий уезды[387]. Для проведения разъяснительной работы в деревни были направлены 10 членов губисполкома и агитаторы губвоенкома[388].

Но одновременно в губернии активизировались правые эсеры. Их областной комитет находился в Саратове. Для подготовки восстаний сюда из Москвы прибыли представители ЦК. В Поволжье собирался эсеровский актив из центральных губерний. Среди крестьян работал К. Буревой, бывший в 1917 г. председателем Воронежского Совета крестьянских депутатов[389]. Для работы в деревне правые эсеры активно использовали продовольственный аппарат, куда через биржу труда под видом контролеров трудовых артелей, комиссаров по учету урожая и т. п. проникло много бывших офицеров. Разъезжая по губернии, они вели антисоветскую агитацию, а во время наступления чехословаков стали готовить восстание[390]. В июле губпродком послал в деревню около 700 студентов и интеллигентов для учета хлеба. Многие из них также стали агитировать против политики Советов и мобилизации[391]. 30 июля правые эсеры провели съезд представителей шести волостей Царицынского уезда, вынесший резолюцию против мобилизации и декрета о комбедах[392]. В некоторых волостях были разогнаны организации бедноты. Вокруг Саратова вспыхнули восстания. Пригородные станции Татищево, Курдюм, Разбойщина были захвачены повстанцами. Сотрудники губчека арестовали подпольный штаб правых эсеров, руководивший антисоветским движением в губернии[393]. Тем не менее в 44 волостях начались крестьянские восстания. Уездные города Вольск, Хвалынск, Сердобск, Кузнец были захвачены восставшими[394]. В Саратовском уезде, как только была объявлена мобилизация, в 12 селах были разогнаны Советы, расстреляны активисты из бедноты. В деревне Таловка кулаки из немецких колонистов за восемь дней мятежа убили 19 бедняков и около 150 приговорили к расстрелу[395]. В таких условиях не только средние крестьяне, но и часть бедноты предпочитали уклониться от явки на призывные пункты. Мобилизация в этих уездах была отменена[396]. В июле восстания прокатились по Новоузенскому, Петровскому и Аткарскому уездам: и здесь мобилизация была сорвана. В Кузнецком и Сердобском уездах призыв был объявлен после подавления восстаний, но поскольку он не был поддержан крестьянами, его также пришлось прекратить[397].

Не удалась объявленная 12 июня мобилизация крестьян и в трех уездах Симбирской губернии. И здесь пополнение Красной Армии шло за счет добровольцев из коммунистов и бедноты всех национальностей: в Алатырском уезде был сформирован русско-чувашский конный полк, в Буинском — смешанный отряд и чувашский партизанский отряд во главе с председателем уездного исполкомам И.С. Космовским[398].

Слабая работа уральских и поволжских Советов по проведению мобилизации населения в Красную Армию во многом объясняется позицией левых эсеров. Имея большинство в Советах и занимая ответственные посты в исполкомах, в частности, должности губернских и уездных военных комиссаров и руководителей, они не оказывали активной поддержки военной политике центральной власти. Левые эсеры были противниками регулярной классовой армии, отстаивали всеобщее вооружение и партизанские методы борьбы. ЦК левых эсеров видел в чехословацких легионерах силу, способную взорвать Брестский мир. Немалые надежды ЦК возлагал на командующего Восточным фронтом левого эсера Муравьева, намеревавшегося объединиться с чехословаками для совместных военных действий против Германии[399]. На местных съездах и в исполкомах Советов левые эсеры выступали против мобилизации, за всеобщее вооружение. Однако по мере развития вооруженной борьбы на Урале и в Поволжье отношение значительной части левых эсеров к мятежу чехословацкого корпуса изменилось: они вместе с коммунистами включились в организацию обороны. В числе защищавших Пензу, Самару, Симбирск, Казань были и дружины левых эсеров. В борьбе с чехами погиб военный комиссар Симбирской губернии левый эсер П.Х. Гладышев[400], руководитель пензенской губернской организации и другие левые эсеры.

1 августа распоряжением командующего 1-й армией М.Н. Тухачевского в Симбирской губернии была объявлена мобилизация бывших солдат, унтер-офицеров и крестьян пяти призывных возрастов. Советам предлагалось применять самые решительные меры, вплоть да расстрелов и конфискации имущества в пользу бедноты, к кулакам и лицам, оказывающим сопротивление и агитирующим против мобилизации. В некоторых волостях трудно было найти лиц на должности военных комиссаров и руководителей, крестьяне отказывались давать армии лошадей, заявляли о нежелании идти на службу. В донесении от 9 августа комиссар политотдела 1-й армии В.В. Куйбышев отмечал необходимость применения оружия к сопротивляющимся деревням[401].

Для настроений крестьян характерно заявление, сделанное сельским сходом Б.-Березниковской волости Карсунского уезда Симбирской губернии. Отказ от мобилизации они обосновывали тем, что идет война партий, “а мы (крестьяне) беспартийные”[402]. Сопротивление крестьян мобилизации в Курмышском, Алатырском и Ардатовском уездах переросло в восстание[403]. Оно было ликвидировано при активном участии продовольственных отрядов рабочих и агитаторов политического и мобилизационного отделов 1-й армии. При его подавлении только в Курмышском уезде было расстреляно до 1 тыс. “контрреволюционеров”[404]. В таких масштабах репрессии против крестьян были применены впервые.

В Казанской губернии до середины июля губисполком был в руках левых эсеров. Занимая посты губернского и уездных военных комиссаров, они использовали их аппарат для создания своих боевых дружин[405]. Лишь 30 июня крестьянская секция Совета высказалась за мобилизацию и 7 июля был опубликован приказ о мобилизации одного призывного года, но левые эсеры соглашались на нее лишь при условии отмены хлебной монополии[406].

Это была личная инициатива казанских левых эсеров, идущая навстречу крестьянским требованиям. Однако призыв в армию, намеченный на 16-17 июля, был провален крестьянами. Второй срок явки (24-26 июля) также был сорван[407]. Крестьянские сходы не желали слушать большевистских агитаторов, отказывались от советских газет и литературы. В Ядринском уезде собранные мобилизованные ушли с призывных пунктов[408].

Документы крестьянских сходов и сельских Советов раскрывают весь комплекс причин колебаний крестьян: недовольство отсутствием товаров первой необходимости, хлебной монополией, непонимание целей и характера войны, страх перед чехами и кулацким террором, антикоммунистическая агитация эсеров, отрицательный пример соседних волостей. Казанский уездный военком Ф. Терехин вспоминал в 1924 г., что явка и настроение мобилизованных были прескверные. На призыв являлась треть или четверть. Вместо призывников сельские Советы и волисполкомы присылали протоколы, в которых, например Арская волость, писалось: ввиду того, что “ближайшие волости заняты чехами, нам не устоять, поэтому на мобилизацию не являться”[409]. Ряд волостей высказались за Учредительное собрание. Прибывшие на призывной пункт крестьяне Столбищенской волости ушли обратно, якобы за неявившимися. Поскольку одна деревня отказалась от мобилизации, ее примеру последовали и все другие. Некоторые требовали удостоверений, что они пошли в армию по мобилизации, а не добровольно. И все-таки по Казанскому уезду на призыв явилось 1250 крестьян[410]. По существу это были добровольцы, сознательно вставшие в ряды защитников Советской власти.

Массовый отказ от призыва имел место во всех уездах, а не только в районах с преобладанием татарского, чувашского, марийского крестьянства, находившегося под влиянием националистов[411]. В трех губерниях Поволжья — Казанской, Самарской и Симбирской в эти месяцы произошло 38 восстаний[412]. Их активными участниками были мобилизованные крестьяне. Вышеизложенное дает основание не согласиться с выводом авторов книги по истории Приволжского военного округа, что мобилизация здесь “в целом прошла удачно”[413].

В прифронтовых Вятской и Пензенской губерниях, наводненных агентами Комуча, настраивавшими население против советской власти, чтобы сохранить в нейтральном состоянии деревенское население, проводились лишь частичные мобилизации людей и транспортных средств. И здесь левые эсеры, идя навстречу настроениям крестьян, серьезно мешали созданию Красной Армии. Пензенский губернский военный комиссар коммунист Л.Х. Фридрихсон требовал немедленного очищения военных органов от левых эсеров и укрепления их коммунистами, заявляя, что в противном случае он снимет с себя ответственность за дальнейшие события[414]. В августе Чембарский уездный военком Шильцов, имевший сторонников в 42 волостях и опиравшийся на 1500 левых эсеров, поднял восстание, захватил город, раздал оружие крестьянам[415]. Лишь очищение военного аппарата от левых эсеров, организация бедноты и широкая разъяснительная работа позволили провести в губернии частичную мобилизацию[416]. В Вятской губернии призыв был прекращен в связи с восстаниями в Нолинском, Малмыжском, Уржумском, Елабужском, Яранском уездах.

Первая половина августа дала наивысший подъем крестьянских восстаний в Поволжье и на Урале, где они охватили 51 уезд. Сопротивление крестьян принудительному набору в армию легко перерастало в восстания. Тем не менее мобилизация в Красную Армию дала в Приволжском военном округе 14 646 человек. Уральском — 22 609, в Сибири — 16 794, всего — 54 049 человек[417], т.е. 19,6% от предполагавшегося количества призывников.

Чрезмерные трудности, вставшие весной перед хозяйствами крестьян, отсутствие перспективы улучшения жизни озлобляли их. Крестьянская психология порождала иллюзии о возможности уйти в сторону от борьбы, отсидеться дома, переждать тревожное время.

Подобная картина наблюдалась на всей территории страны. Там, где установилась власть Комитета членов Учредительного собрания (Комуч) и близких к нему правительств, сразу же был поставлен вопрос о формировании армии “для создания на Волге антигерманского фронта”. 8 июня (день взятия Самары) Комуч объявил о создании “народной” армии из добровольцев, подчеркивая ее внеклассовый характер. Но крестьяне воевать не хотели. Один из организаторов этой армии, Н.А. Шмелев, обращая внимание на ее социальный состав, писал, что в “ряды добровольческих частей вливались бывшие офицеры, учащаяся молодежь, интеллигенция. Их состав был приблизительно однороден и лишь слабо разбавлен представителями трудовой демократии”. Только в Хвалынско-Вольском районе, Ачинской и Сарнинской волостях Красноуфимского уезда, населенных богатыми хуторянами, в Ижевско-Воткинском районе “Народная армия” пополнялась за счет рабочих и крестьян[418].

Крестьяне пяти из семи уездов Самарской губернии не поддержали добровольчества для армии Комуча. Лишь самые богатые уезды губернии — Николаевский и Новоузенский дали добровольцев[419]. Но они же послали десятки тысяч бедняков и маломощных середняков в Красную Армию. Правый эсер П.Д. Климушин вынужден был признать в сентябре 1918 г., что, “несмотря на всеобщее ликование, реальная поддержка была ничтожна. К нам приходили не сотни, а только десятки граждан. Рабочие нас совершенно не поддерживали”[420].

30 июня Комуч перешел к мобилизации. Крестьянские массы всех губерний, подвластных Комучу, отнеслись к ней отрицательно. На съездах и сходах крестьяне заявляли, что гражданской войны не хотят и солдат для войны с большевиками не дадут[421]. Из занятой белогвардейцами части Симбирской губернии советский разведчик сообщал в штаб 1-й армии, что там удался призыв офицеров, а мобилизация унтер-офицеров и солдат, несмотря на повсеместное применение карательных мер, “прошла плачевно”[422]. Как и при мобилизации в Красную Армию, крестьяне мотивировали свой отказ от призыва “партийностью” войны и собственной беспартийностью.

Грабежи, насилия над населением, массовые порки крестьян — вот что принесла “Народная армия” в деревню. Население, с нетерпением ожидавшее ее прихода, признавал Н.А. Шмелев, “часто чуть ли не с первых дней горько разочаровалось в своих ожиданиях”[423]. В Мензелинском уезде, населенном татарами, в период наступления чехословаков прошла волна крестьянских выступлений против Советской власти. “Но достаточно было “погулять” по уезду несколько дней полковнику Щ. со своими молодцами, как настроение совершенно изменилось в противоположную сторону. Когда Мензелинский уезд был вновь занят советскими войсками, почти все мужское население уезда, способное носить оружие, не дожидаясь принудительной мобилизации, вступило в ряды Советских войск”[424], — писал Н.А. Шмелев. Признание правого эсера отразило характерные изменения в настроениях и поведении крестьян Поволжья и Урала.

Эсеровский Совет крестьянских депутатов Самарской губернии разослал в деревни анкету с вопросом: нужно ли воевать с немцами? “Вестник Учредительного собрания” в нескольких номерах печатал ответы крестьян. Приведем несколько типичных ответов: “война с Германией и вообще война не желательна” (Аделаидовский сельский сход Бугурусланского уезда); “война с немцами не желательна” (Васильевский сельский сход того же уезда). В том же духе высказывались сельские сходы Бузулукского и других уездов[425].

8 июля крестьяне многих волостей привезли на Самарский уездный съезд, проводимый правыми эсерами, наказы, в которых говорилось о поддержке беднотой Советской власти. На съезде часть середняков заявила о “нейтралитете”. Но делегаты с. Обшаровка, Красно-Донской и других волостей открыто говорили, что крестьяне воевать не пойдут[426]. Крестьяне семи волостей Бугурусланского уезда отказались от явки на призывные пункты[427]. В Ключевской волости молодежь, избегая мобилизации, скрылась. Для наведения “порядка” прибыл отряд в 200 казаков. Нежелавших вступать в армию стегали нагайками, родителей скрывшихся призывников выпороли, 18 человек арестовали, двоих расстреляли[428]. 23 июля под влиянием большевиков крестьяне с. Зыкова и Егорьевка постановили: в “Народную армию” не идти. 4 августа от мобилизации отказались крестьяне Емельяновской, Матвеевской, части Новобогородской волостей[429]. Такие же решения вынесли сходы Елховской волости, Троснянской, Красного Яра и др. В Еманкаевской волости крестьяне открыто заявили, что не хотят воевать друг с другом[430]. И всюду Комуч “вразумлял” крестьян карательными отрядами, поркой, расстрелами без суда и следствия.

Не желая воевать и возмущенные насилиями, крестьяне нескольких волостей Самарской губернии восстали против политики Комуча. В июле в Кинель-Черкасской, Подбельской и Сарбайской волостях Бугурусланского уезда при подавлении восстания было расстреляно более 500 человек[431]. В Иващенковской волости при таких же обстоятельствах чехи уничтожили около 2 тыс. крестьян, в Николаевском уезде 45 коммунистов были зарыты живыми в землю[432].

Агитатор агитационно-вербовочного отдела Комуча Н.В. Витиевский докладывал 17 августа, что крестьяне сел Матвеевка, Новоспасское и других Бугуруслановского уезда враждебно относятся к Учредительному собранию и мобилизации, не дают людей и лошадей для армии. В ряде сел настроение большевистское, многие не верят в гибель Советов. Особенно сильным сопротивление политике Комуча было в Абдулинском районе. Даже под пулеметами крестьяне Зыковской, Тимошкинской, Емельяновской волостей не дали солдат. В общем, заключал агитатор, дела обстоят скверно, население не одобряет Комуча[433].

О том, что “Народная армия” не пользуется популярностью у крестьян, заявляли не только деятели Комуча Климушкин, Шмелев и др. “Мобилизация, — писал монархист А. Соловейчик, разоблачая несостоятельность политики эсеров, — протекала весьма неблагоприятно: крестьянство, не увлеченное лозунгом Учредительного собрания, приговорами своих сходов, заявляло о своей “нейтральности” и давало солдат лишь после того, как посылались карательные экспедиции”[434]. Генерал П.А. Щепихин признавал впоследствии, что все мобилизации провалились[435].

Уклонения от мобилизации вскоре переросли в массовое дезертирство и открытую борьбу с Комучем. Уполномоченный Комуча по Бугульминскому уезду доносил в августе 1918 г.: “За последнее время наблюдается крайне нежелательное явление — массовый уход солдат из полка домой в деревню. Идут поодиночке, идут толпами. Несмотря на посылки начальником гарнизона отрядов для поимки беглецов, успешных результатов нет — поймают, приведут, а он через день опять убежит”[436]. Только из Самарского полка дезертировало около 2 тыс. человек[437]. Из 14 000 мобилизованных крестьян Бузулукского уезда на сборный пункт явилось только 1564 (10,8%), но вскоре большинство из них разбежались по домам[438].

По сообщению разведчика Строганова в политотдел штаба II армии от 15 сентября 1918 г., в занятом белогвардейцами Чистопольском уезде Казанской губернии настроение даже богатых крестьян изменилось в пользу Советской власти, так как за малейшую провинность белые расстреливают крестьян. От грабежа белых, писал Строганов, больше всего страдает середняк, так как богатые скрываются или поддерживают белогвардейцев, а у бедняка взять нечего. Теперь, продолжал информатор, все жалеют о Советах, ждут прихода Красной Армии. Крестьяне провалили мобилизацию четырех возрастов в “народную” армию. Даже волости, которые при Советской власти высказывались за Учредительное собрание, не мирятся с властью белых, хотят получить оружие для борьбы с ними. Многие крестьяне, получив оружие в “народной” армии, вернулись в деревни и начали борьбу с белыми[439].

В партизанскую борьбу включилось многонациональное крестьянство Казанской губернии. 15-16 августа в с. Пролей-Каши Тетюшского уезда состоялось собрание, на котором присутствовало 120 представителей соседних волостей. Обсуждались вопросы политического характера, в том числе мобилизация в “Народную армию”. Решение сорвать призыв было поддержано как русским, так и чувашским крестьянством. Когда в село прибыли каратели, направленные местным помещиком, бывшие фронтовики обезоружили их. На следующий день прибыл усиленный отряд во главе с помещиком. Было арестовано 9 человек, при этом кулаки выдали карателям еще 16 крестьян из середняков[440]. Село стало центром партизанского движения.

Реанимация Учредительного собрания не была поддержана крестьянством. Альтернатива коммунистической диктатуре оказалась лишь кратковременным экспериментом.

В центральных губерниях России летом 1918 г. массовых призывов крестьян в Красную Армию не проводилось с тем, чтобы дать им возможность закончить полевые работы и уборку урожая. Но Ленина интересовали настроения крестьян тыловых губерний, их отношение к мобилизации в Красную Армию, что позволяло глубже понять причины колебаний крестьян, их обусловленность и порайонные особенности. С этой целью было решено провести пробный призыв крестьян в одной из тыловых губерний. Была выбрана Тамбовская губерния[441], входившая в Московской военный округ, не испытавшая влияния внешних факторов (интервенции). 12 июня 1918 г. Ленин телеграфировал Тамбовскому губернскому комиссару: “Ввиду того, что контрреволюционные помещики и капиталисты, кулаки и наемные агенты иностранных империалистов подняли голову и пытались вырвать власть из рук рабочих и крестьян, приказываю Вам объявить в Тамбовской губернии призыв на военную службу всех рабочих и крестьян, не эксплуатирующих чужой труд, родившихся в 1893, 1894, 1895, 1896 и 1897 гг.”[442]

Объявление мобилизации в Тамбовской губернии выявило те же явления, что в Поволжье и на Урале. Крестьяне и здесь не были готовы встать под ружье, не понимали целей и характера войны. Волостные Советы не доводили до крестьян приказ о мобилизации или выносили решения с отказом от нее. В ряде волостей были разогнаны военные комиссариаты. В Спасском уезде от призыва уклонилось 4 тыс. крестьян[443]. В Темниковском уезде председатели некоторых сельских Советов не только вели антимобилизационную агитацию, но и отказывались выдавать необходимые документы крестьянам, желавшим добровольно вступить в Красную Армию. Только после агитационно-разъяснительной работы, проведенной политотделом 1-й армии (уезд входил в зону его деятельности) и издания командованием приказа “об аресте членов волостных Советов в случае неявки мобилизованных и доставки последних под конвоем”[444], крестьяне стали являться на призывные пункты.

В Усманском уезде были попытки подбить мобилизованных разогнать Советы. В Сафроновской и Соротельской волостях им удалось спровоцировать самосуды над членами Советов. 17 июня мобилизация в уезде была временно прекращена[445]. В Липецк мобилизованные крестьяне пришли из всех волостей, но отказались ехать на формирование, заявив, что будут защищать Советы только в своем уезде. В Тамбове неподготовленность властей к приему призывников привела к восстанию. Больше половины мобилизованных (400 из 700) разбежались[446].

Председатель губисполкома, докладывая в Москву о ходе мобилизации, отмечал, что среди призванных крестьян специально прибывшими агитаторами распространялись тревожные слухи о падении Петрограда, убийстве Ленина. Кулаки стали вооружаться и свергать Советы в ближайших к Тамбову волостях. 18 июня толпа мобилизованных учинила в городе погром комиссариатов, арестовала советских работников[447]. “По моему глубокому убеждению, — писал военный руководитель Тамбовской губернии, — мятеж носит характер организованный, и я не сомневаюсь, что это политическая авантюра правых, левых эсеров...”[448]. Однако Высшая военная инспекция, анализируя причины, по которым пришлось отложить мобилизацию в Тамбовской губернии, прежде всего отметила недостаточную организованность власти в губернии, слабость Советов, неотлаженность военно-административного аппарата, полную неудовлетворительность постановки военного дела и другие причины[449], общие для всех губерний в этот период.

Из анализа тамбовских событий Ленин сделал вывод, ставший фундаментом советской историографии гражданской войны: “Только иноземная помощь, только помощь иностранных штыков, только продажа России штыкам японским, немецким, турецким, только она давала до сих пор хоть тень успеха соглашателям капитализма и помещикам”[450]. 1 июля в интервью корреспонденту газеты шведских социал-демократов Ленин подчеркнул: “Контрреволюция состоит из богатых крестьян и офицеров, но без иностранной поддержки она бессильна”[451]. Ленинская оценка стала незыблемой догмой, исключавшей возможность иного осмысления этого периода гражданской войны и крестьянских восстаний как ее неотъемлемой части.

В остальных губерниях центральной России в июне-июле шло формирование военно-административного аппарата и организация частей Красной Армии на основе добровольчества и мобилизации специалистов. По данным на 15 июля, в Московском военном округе в Красную Армию вступило более 77,5 тыс. добровольцев[452]. Из центральных губерний в Москву неоднократно поступали сообщения о трудностях формирования Красной Армии. В донесениях, наряду с несознательностью деревенских масс и антисоветской пропагандой, серьезным препятствием называлась деятельность левых эсеров. Так, в сообщениях из Курска неоднократно отмечалось, что если губерния не будет очищена от военных комиссаров — левых эсеров, которые, разъезжая по деревням, агитируют против Брестского мира, то в скором времени начнется восстание[453]. В Воронежской губернии левые эсеры, используя уездные и волостные Советы, где имели значительное число мест, проводили самовольные мобилизации крестьян и формировали из них партизанские дружины и отряды для провоцирования войны с Германией. Губернский военный комиссар И.А. Чуев направил всем уездным Советам и военкомам телеграмму, запрещая подобные мобилизации и настаивая на организации Красной Армии[454].

Летом вопросы военного строительства стали центральными в деятельности РКП(б) и Советской власти. Майское предписание Ленина и Свердлова о повсеместной организации в недельный срок военных комиссариатов было выполнено лишь на губернском уровне. К началу июня они были созданы в 21 из 23 губерний центра и Северо-Запада, а в уездах лишь в 68,5% (170 из 248)[455].

В июне-июле усилилась агитация против создания военкоматов в волостях. В некоторых местах даже созданные комиссариаты были распущены, участились убийства комиссаров и организаторов Красной Армии. Известия об этом поступили из Александровского, Бельского, Валдайского, Глазовского, Егорьевского, Епифановского, Ковернинского, Коротоякского, Корочанского, Липецкого, Льговского, Моршанского, Муромского, Новоладожского, Олонецкого, Осинского, Осташковского, Поречского, Порховского, Пошехонского, Симбирского, Слободского, Старорусского, Тимского, Холмского, Чернского и других уездов.

В августе волостные военные комиссариаты были созданы в 19,7% волостей аграрных губерний центра и в 43,4% волостей промышленных губерний[456]. Их организация ускорилась в связи с созданием комитетов деревенской бедноты и сельских партийных ячеек. Работники окружных, губернских и уездных военкоматов, формируя комиссариаты, одновременно помогали организовываться бедноте. Комбеды, в свою очередь, выделяли кадры из солдат-фронтовиков для укрепления военкоматов. В ноябре военкоматы имелись в 98,7% волостей аграрных губерний и в 100% промышленных[457]. Однако далеко не все они оказались работоспособными.

Как очевидно, первые мобилизации в значительной мере носили характер добровольчества. Большая же часть крестьянства стремилась устраниться от участия в гражданской войне, сохранить нейтралитет в борьбе коммунистов и эсеров за власть. Однако остаться нейтральным в гражданской войне оказалось невозможным.

В то время как в Поволжье, на Урале, в Сибири и на юге страны крестьянство из двух диктатур выбирало “лучшую", в центре страны усиливалась политическая борьба большевиков с левоэсеровской оппозицией в Советах.

Летом 1918 г. партийная борьба в стране достигла предельной остроты.

Постановлением ВЦИК 14 июня 1918 г. меньшевики и правые эсеры были исключены из ВЦИК и местных Советов. В Советах осталась только одна оппозиционная партия — левые эсеры.

В печати, на съездах Советов, в деревне левые эсеры развернули ожесточенную борьбу против похода рабочих в деревню, против раскола крестьянства, против организации комбедов. Из номера в номер орган ЦК левых эсеров газета “Знамя труда” доказывала, что комбеды — это плод чистейшего кабинетного мышления, отход от лозунгов Октябрьской революции, что комбеды означают упразднение Советов и передачу власти из рук трудового крестьянства случайным пришельцам, что заготовка хлеба должна вестись через существующие Советы без насильственного изъятия его из деревни. Левые эсеры настаивали на получении хлеба только путем товарообмена, введения монополии на все продукты, замены денежных налогов с крестьян хлебным обложением. Выход из трудностей они видели в изменении внешней политики, в разрыве Брестского мира. Левоэсеровские газеты (в апреле в Центральной России издавалась 41 левоэсеровская газета[458]) призывали крестьян к сопротивлению политике правительства. В июне 1918 г. партия левых эсеров выросла до 80 тыс. членов, объединенных в 130-133 организациях[459]. Их практическая деятельность сводилась к завоеванию большинства мест в Советах, сплочению крестьян и агитации их против политики правительства.

На этой почве уже в июне в Советах Воронежа, Калуги, Нижнего Новгорода, Тулы, Ярославля коммунисты пошли на разрыв с левыми эсерами. Так, губернская фракция коммунистов Воронежского Совета, чтобы обеспечить выполнение правительственных декретов, вывела левых эсеров из продовольственного и финансового отделов. В знак протеста 17 июня левые эсеры вышли из губисполкома[460], перенеся борьбу в деревню. Готовясь к выборам на V Всероссийский съезд Советов, Воронежский губернский комитет левых эсеров распространил в деревнях листовку, обращенную к тем, “у кого есть хлеб” и направленную против коммунистов[461].

Большевистские газеты Воронежа в свою очередь настойчиво писали о засилье кулаков, именующих себя левыми эсерами, в волостных Советах, наличии у них большого количества оружия и их агитации против комбедов. В Землянском уезде в борьбе против бедноты и коммунистов левые эсеры объединились с правыми. Волостные и сельские Советы, состоявшие из бедноты, были разогнаны[462]. 2 июля съезд Советов Ореховской волости того же уезда, рассмотрев вопрос об организации комитета бедноты, не допустил его создания. Старо-Ольшанский Совет, состоявший из четырех левых эсеров и двух коммунистов, обсуждал декрет о комбедах в отсутствие бедноты и отклонил их организацию в волости. Не удалось выделить бедноту и в с. Владимировке. В д. Киевка комбед был сформирован вопреки Совету. Не стал исполнять декрет и Совет д. Избище (Гончариха). Созванный 4 июля сход целый день не соглашался на выделение и организацию бедноты. Прибывшему инструктору каким-то образом удалось отделить кулаков от бедноты. Только после этого 200 бедняков создали комиссию из 7 человек, поручив ей подготовить перевыборы Совета и оформить комбед[463]. В с. Гудовка Ендовищенской волости Совет разогнали и восстановили власть старшины. Сельская ячейка коммунистов обратилась в губисполком с просьбой прислать отряд для разоружения кулаков и создания бедняцкого Совета. 18 июля отряд Красной Армии прибыл в село. Вместе с ним приехал инструктор-агитатор Зимин. Но сход выступил против переизбрания Совета, организации комбеда и сдачи оружия. С помощью красноармейцев было арестовано 22 крестьянина. После этого в восстановленный Совет избрали коммунистов и одновременно организовали комитет бедноты. Сельская ячейка РКП(б) увеличилась до 29 человек[464].

В Богучарском, Острогожском, Нижнедевицком, Коротоякском уездах той же Воронежской губернии левые эсеры готовились к вооруженной борьбе с коммунистами за власть. 29 июня они демонстративно покинули Коротоякский уездный съезд[465]. “Саботажники, — доносили в Наркомпрод уполномоченные по губернии, — разъезжают по селам, подговаривают не давать хлеба. Вообще в Воронежскую губернию слетается контрреволюционная саранча...”[466]

В июле в губернии состоялся съезд уездных комиссаров продовольствия, наметивший конкретные меры по реализации майских декретов. Особое внимание обращалось на организацию комбедов как основных помощников в борьбе с держателями хлеба. В деревню были направлены агитаторы и инструкторы для разъяснения бедноте важности задач, поставленных перед ней государством[467]. Однако без активной помощи Центра местные коммунисты были бессильны против левых эсеров, имевших сильные позиции в крестьянских Советах уездов и волостей. Поэтому Наркомпрод направил в Воронежскую губернию своих уполномоченных и рабочие продотряды. В начале июня в один из самых хлебных уездов губернии — Коротоякский — прибыл продотряд московских рабочих в 425 человек. Уездный Совет голосами 23 правых эсеров отверг попытки коммунистов (6 человек) учесть хлеб. В деревнях крестьяне заявляли, что они теперь левые эсеры и хлеба реквизиционным отрядам не дадут, а если “силой придете брать, то наша партия меня защитит, оружия у нас достаточно для этого”[468].

Деревня враждебно встречала продотряды. “Обладателям хлеба, — писал в Наркомпрод ее уполномоченный Д. Гольман, — удавалось привлекать на свою сторону бедноту, и бывали случаи, когда все жители деревни по набатному звону собирались, вооружались кто чем мог и бывали готовы оказывать нашему отряду сопротивление”[469]. Интересуясь, почему крестьяне не сдают хлебные излишки, Д. Гольман пришел к выводу, что это происходит не потому, что они сплошь контрреволюционны, а по причинам экономическим и в силу особенностей психологии крестьянина-собственника. Крестьянин обычно никогда не продавал все излишки. Зажиточным, порядочным хозяином в деревне считался тот, у кого хлеб лежит из года в год. В д. Сетищи, например, у крестьян имелся хлеб 16-20-летней давности. Только беднота из-за нужды продавала свои запасы между жатвой озимых и яровых хлебов по самым низким ценам. Теперь же, когда рубль был неустойчив, деревня деньги брала неохотно. Хозяйственные крестьяне придерживали хлеб, ожидая возможности продать его подороже или обменять на товары. На сходах крестьяне заявляли: “Мы даем хлеб, давали и будем давать, мы хотим поддерживать Советскую власть”. Однако сдавали они не весь излишек, а пятую часть или четверть. Иногда по постановлению схода жертвовали еще 1-2 тыс. пудов. Но когда приходил отряд, чтобы забрать остальной хлеб, деревня встречала его набатным звоном и оружием. “Требовать от крестьян сдачи всех излишков потому, что это необходимо для жизни и благополучия Советской Республики, — это значит требовать полного сознательного отношения к создавшемуся положению, это значит требовать сознательных жертв от крестьянства, которое ищет от свободы выгоды и только выгоды”[470], — заключал уполномоченный Наркомпрода. До прибытия рабочего продотряда из Коротоякского уезда в центр не было вывезено ни пуда хлеба. За два месяца работы отряда было собрано 250 тыс. пудов, из которых 130 тыс. пудов (130 вагонов) было отправлено в Москву[471], а остальной хлеб распределен среди бедноты.

По сообщениям местных коммунистов, в таких же условиях велась работа и в других уездах. Нередко имущие крестьяне подкупали и спаивали бедноту, вовлекая ее в борьбу с рабочими отрядами. В с. Ливенки Павловского уезда, где ежедневно изготавливалось 200 ведер самогонки, местные крестьяне напали на продотряд, что повлекло за собой человеческие жертвы[472]. В Острогожском уезде крестьяне повесили замки на ссыпные пункты, поставили стражу и не выпускали хлеб. Даже в обмен на мануфактуру они не желали добровольно сдавать его[473].

В Орловской губернии продовольственным, земельным, военным и другими отделами Совета руководили левые эсеры. Постоянные конфликты с коммунистами делали губисполком неработоспособным[474]. 21 мая голосами коммунистов губисполком принял постановление о реквизиции излишков хлеба и инструкцию о порядке ее проведения[475]. В уезды были назначены продовольственные диктаторы. В помощь им в селениях создавались учетные комиссии из комиссара и трех беднейших крестьян, в распоряжение которых предоставлялись вооруженные отряды. В июне было сформировано Центральное бюро по организации бедноты. 14 июля руководство Центрального бюро сообщало в президиум губернского Совета, что от инструкторов часто поступают жалобы на местные Советы, которые не только не оказывают содействия, но во многих случаях препятствуют созданию комбедов и учету хлеба. Оно просило губисполком в самой строгой форме предписать Советам не подрывать работу по организации комитетов бедноты[476].

Создание комбедов шло слабо во всех уездах, где в исполкомах имели преобладание левые эсеры. 17 июня против продовольственной диктатуры высказался Карачевский уездный съезд земельных отделов. 27 июня левоэсеровский исполком уездного Совета поддержал его резолюцию о запрещении работы реквизиционных отрядов, о сохранении единства крестьянских Советов и против организации бедноты[477]. Однако IV уездный съезд Советов, на котором было 96 коммунистов и 50 левых эсеров, отверг резолюцию левых эсеров по продовольственному вопросу. Была принята резолюция коммунистов, выражавшая недоверие исполкому за развал работы. В новый состав исполкома вошло 18 коммунистов и 9 левых эсеров[478]. В Брянском, Трубчевском, Малоархангельском уездах волостные Советы не публиковали декрет о комбедах. Губисполком направил в деревню на 500 тыс. руб. различной литературы, но она не доходила до крестьян, так как Советы сжигали ее[479]. Только приезд инструкторов и рабочих изменил положение, беднота приступила к организации комбедов и перевыборам Советов[480]. Трудно было создавать комбеды в Ливенском уезде, где бедноты было немного — 10%[481], а среднее крестьянство вместе с кулаками спекулировало хлебом. В этом уезде левые и правые эсеры вместе боролись против комбедов.

Совместными усилиями продотрядов и бедноты за июнь- июль в Орловской губернии было собрано лишь 135 тыс. пудов хлеба[482].

Подобные же трудности в реализации продовольственных декретов были характерны и для Тульской губернии. Здесь губисполком послал в деревни 105 агитаторов и 40 уполномоченных по реализации урожая[483]. В их распоряжение предоставлялся вооруженный отряд в 600 человек[484]. На уездные съезды, проходившие в губернии в июне, волостные Советы послали значительные делегации левых эсеров и беспартийных. 15 июня левые эсеры повели за собой съезд волостных и сельских Советов Богородицкого уезда, большинство на котором представляли состоятельные крестьяне. Съезд не принял декрет о комбедах и на Всероссийский съезд Советов послал делегатами только левых эсеров. Протесты фракции коммунистов о неправомочности выборов были отклонены[485]. В начале июня IV Белевский уездный съезд той же губернии принял резолюцию с осуждением Брестского мира и декрета о комбедах[486]. В июне-июле в наиболее хлебных уездах Тульской губернии — Новосильском, Белевском, Веневском, Ефремовском, Крапивенском, Чернском, вспыхнули восстания[487]. В июне на почве реквизиции хлеба крупное выступление крестьян произошло и в Одоевском уезде. Вооруженные пулеметами, винтовками, бомбами и двумя пушками, крестьяне тремя группами повели наступление на уездный город. Крестьянами Старобельской, Паринской и Покровской волостей был разбит отряд уездного Совета. 7 членов уездного Совета были ранены, двое живыми зарыты в землю[488]. Во главе этого движения стоят кулаки, сообщал на пленуме губисполкома 1 июля председатель фракции коммунистов Г.Н. Каминский[489]. На пленуме левые эсеры Тришечкин и Чернов потребовали ликвидировать продовольственную диктатуру и высказались против создания организаций бедноты, считая, что это не выход из продовольственного кризиса. Отвечая им, член ВЦИК и чрезвычайный уполномоченный по продовольствию А.И. Кауль вновь подчеркнул, что выход в беспощадной борьбе с кулаками, очищении от них волостных Советов, безусловном проведении майских декретов и развитии товарообмена[490]. Отвергнув предложения левых эсеров, губисполком направил в деревню коммунистов и более 2 тыс. рабочих Тулы[491]. Однако в июне-июле в губернии было оформлено лишь 14,8 % комбедов[492].

Курский губернский съезд продовольственных работников также нашел “несвоевременным организацию сельской бедноты, как вооруженной силы для принудительного изъятия хлеба”[493].

В конце июня съезд Советов Тамбовского уезда большинством в 52 голоса также принял резолюцию левых эсеров, отклонявшую создание комбедов. В Шацком уезде левые эсеры вообще отказались заниматься организацией помощи бедноте[494].

Сложная обстановка в июне создалась в Пензенской губернии, являвшейся непосредственным тылом Восточного фронта (четыре ее уезда были прифронтовыми), его материальной и людской базой. Эсеры Комуча перебросили сюда значительные силы, намереваясь поднять крестьянство против власти Советов. Коммунистов в губернии было немного, парторганизации на местах еще только оформлялись. Эсеры засыпали деревни своими воззваниями[495]. На губернской конференции РКП(б) в августе отмечалось: в “деревне происходит нечто невероятное: провокации, неосведомленность, царящие в деревне, поистине чудовищны”, в волостях создаются контрреволюционные организации, из Самары приезжали агенты Комуча[496]. В июне на Инсарском уездном съезде правые эсеры открыто призывали к свержению Советской власти[497]. Тогда же Саранский уездный съезд волостных и сельских Советов с левоэсеровской мотивировкой отклонил организацию комбедов и высказался за Учредительное собрание[498]. По уезду готовился разгон Советов[499]. Левые эсеры, имевшие сильные позиции в уездных Советах, отвергали продовольственные декреты правительства и организацию бедноты. В июне губвоенком В.В. Кураев и председатель президиума губисполкома А.Е. Минкин сообщали в Москву, что крестьяне требуют отмены хлебной монополии. Губернские руководители опасались потерять контроль над событиями и не надеялись удержать под своим влиянием открывающийся съезд Советов. А.Е. Минкин просил Ленина “указать путь, по которому удалось бы выйти из положения”[500]. Ленин прислал председателю губисполкома телеграмму “Об организации продовольственных отрядов”, в которой предлагал разъяснить съезду, что требование отмены хлебной монополии есть политический шаг контрреволюционных слоев. Выход один — в последовательном осуществлении продовольственных декретов Советской власти[501]. Но пензенские руководители не ознакомили съезд с этим документом. Не был он опубликован и в губернской печати. Стремясь избежать обострения ситуации, коммунисты пошли на компромисс с левыми эсерами. Они согласились объединить свою резолюцию по продовольственному вопросу с левоэсеровской, полагая, что представленные сторонами документы имеют много общего. Была признана необходимость учета и реквизиции хлеба без применения мер принуждения и обойден вопрос об организации бедноты, продотрядов и помощи голодающему центру[502], т. е. по существу коммунисты признали правоту левых эсеров. На V Всероссийский съезд Советов делегатами были избраны 12 коммунистов, 16 левых эсеров и 1 максималист[503]. Положение в Пензенской губернии встревожило В.И. Ленина. 17 июня в записке А.Д. Цюрупе он писал: “Я очень боюсь, что мы недооцениваем “пензенскую” опасность и продовольственную и общеполитическую и что “агитаторов” фактически послать не сможем”.

В промышленном районе особенно острая борьба между большевиками и левыми эсерами развернулась в Ярославской губернии. Здесь к лету у левых эсеров позиции были прочнее, чем у коммунистов. В июне они имели большинство в Ярославском, Угличском, Ростовском, Мологском уездных исполкомах. Левые эсеры из губисполкома, разъезжая по деревням, вели антикоммунистическую пропаганду. Под их влиянием Угличский уездный съезд в июне отказался от организации комбедов[504].

Большевики арестовали губернский комитет левых эсеров за созыв губернского съезда представителей волостей, закрыли левоэсеровскую газету. Однако Свердлов, опасаясь обострения ситуации, потребовал немедленного освобождения левых эсеров и призвал обе фракции подчиниться постановлению ВЦИК о совместной работе. Председатель ВЦИК предложил созвать новый съезд 1 июля[505]. 25 июня в ЦК РКП(б) поступило сообщение о назревании нового конфликта с левыми эсерами, которые “стараются изолироваться. Местный комитет (коммунистов — Т.О.) энергично борется против политики левых эсеров, рассылает агитаторов на места. В городе атмосфера напряженная. Ожидается выступление против Совета. Некоторые из членов комитета — коммунисты получили анонимные письма с угрозами смерти... Левые эсеры хорошо снабжены деньгами и игнорируют распоряжения местного исполкома”[506]. С.М. Нахимсон (представитель ВЦИК в губернии) считал, что в расколе и дезорганизации повинен председатель губисполкома М.Н. Доброхотов (левый эсер — Т.О.) и его сторонники, и просил Я.М. Свердлова отозвать его[507]. Левые эсеры, в свою очередь, обратились к Спиридоновой и просили ее приехать 1 июля на губернский съезд Советов, чтобы предотвратить раскол с большевиками[508]. Нахимсон телеграфировал ВЦИК, чтобы задержали Спиридонову[509]. Обстановка накалялась с каждым днем, в городе происходили забастовки[510].

А в уездах развернулась ожесточенная борьба между коммунистами и левыми эсерами, объединившимися с правыми. Когда на пленуме Романово-Борисоглебского Совета из исполкома были исключены правые эсеры, левые из солидарности тоже покинули Совет. На 4-м Любимском уездном съезде после выступлений левых эсеров против коммунистов и политики Совнаркома часть беспартийных делегатов и правые эсеры объявили себя сочувствующими партии левых эсеров. Съезд был сорван[511].

1 июля открылся Ярославский губернский съезд Советов. Среди делегатов с решающим голосом коммунистов было 101, левых эсеров — 21, эсеров — 1, беспартийных — 6[512]. Не дожидаясь открытия съезда, левые эсеры увели беспартийных и делегатов с совещательным голосом и открыли параллельный съезд. В итоге было создано два губисполкома. Во ВЦИК руководителями съездов были посланы делегации с докладами о создавшемся положении[513]. 3 июля Свердлов от имени ЦК РКП(б) направил письмо Ярославскому губкому партии, коммунистическим фракциям губернского и городского исполкомов Советов с требованием немедленно прекратить склоку[514].

Раскол в губисполкоме облегчил подготовку белогвардейского восстания в городе. И 6 июля оно началось. Вскоре восстали крестьяне в Ярославском, Пошехонском, Романово-Борисоглебском уездах. Из волостей отряды в 300-800 человек, руководимые офицерами, двигались к уездным городам свергать там Советскую власть.

Белогвардейцы возлагали большие надежды на крестьян прилегающих к Ярославлю волостей. Туда были посланы агитаторы из офицеров. Они были настолько уверены в своей победе, что многие из них выступали перед крестьянами во всей форме — в мундирах, с орденами. Повстанцы распускали Советы. В некоторых восставших деревнях была объявлена мобилизация мужчин от 18 до 43 лет[515]. В Пошехонском уезде 8-10 июля в восстание были втянуты Холмовская, Заимищенская, Николо-Раменская, Трушковская волости[516].

И в Калужской губернии левые эсеры готовились к проведению губернского съезда раньше установленного срока. Съезд намечался не в Калуге, а в Жиздре, где уездный исполком находился в их руках[517]. К лету численность левых эсеров в губернии возросла до 1 тыс. человек, в волостях ими были созданы многочисленные партийные дружины[518]. В шести уездах губернии левым эсерам удалось избрать на V Всероссийский съезд Советов только своих делегатов[519].

Успешно действовали левые эсеры в Тверской губернии, где за ними шла основная масса крестьян. Здесь до второй половины июля эсеры возглавляли исполкомы Бежецкого, Краснохолмского, Старицкого уездов, имели сильные позиции в Калязинском, Кашинском уездных и в губернском исполкомах[520]. В 10 уездах существовали их партийные организации, в 7 — боевые дружины. Проходивший в середине июня (16-18) Тверской губернский продовольственный съезд стал ареной острейшей борьбы. Правые эсеры и меньшевики пытались восстановить крестьянских делегатов против Советов, за Учредительное собрание. Однако в этом большинство съезда не поддержало их. Но 16 июня съезд 140 голосами против 26 и 13 воздержавшихся принял эсеровскую резолюцию с требованием изменить продовольственную политику. 18 июня съезд получил телефонограмму Наркомпрода, отменявшую резолюцию съезда и обязывавшую принять меры к неуклонному исполнению продовольственной политики правительства. Предложенная большевиками новая резолюция была принята 87 голосами (63 против, 7 воздержались)[521].

Декрет о комбедах не был принят к исполнению большинством уездных Советов Тверской губернии. Его опубликовали в июне лишь в четырех уездах: Вышневолоцком, Ржевском, Корчевском, Новоторжском. В июле — еще в четырех: Осташковском, Зубцовском, Кимрском, Кашинском. В остальных пяти он был доведен до сведения крестьян лишь во второй половине августа, после удаления левых эсеров из уездных исполкомов.

Левоэсеровская крестьянская секция Тверского губисполкома вела активную работу с ходоками из деревень, делегатами съездов и членами Советов, приезжавшими в город[522]. Но настроение крестьян губернии было правее левоэсеровского. В июне-июле многие волостные Советы посылали на уездные съезды сторонников свободной торговли. Так, Новоторжский уездный съезд (1-2 июня) высказался против учета и реквизиции хлеба, за свободную торговлю. За непризнание распоряжений центральной власти и как не выражающий воли бедноты, он был распущен[523]. В Осташковском уезде в начале июня под давлением большинства делегатов с уездного съезда были вынуждены уйти члены исполкома — коммунисты и левые эсеры. В новый исполком были избраны исключительно беспартийные. Город стал наполняться противниками Советской власти из окрестных волостей. Старый исполком обратился в Бологое за помощью к красноармейцам-латышам[524].

1-5 июля состоялся IV Осташковский уездный съезд, на который прибыли представитель губисполкома лидер левых эсеров губернии Никифоров и агитатор из Москвы. На съезд собралось 110 делегатов, из них 32 большевика, 16 левых эсеров. Остальные числились беспартийными, однако в них легко узнавались правые эсеры[525]. Губернская газета отмечала, что среди беспартийных выделялись лица, умело отличавшие одну партию от другой, опытно критикующие советские партии. Перед открытием съезда левые эсеры пригласили беспартийных на заседание своей фракции. За их счет ее численность возросла до 45-50 человек. На фракции выступил московский агитатор, убеждавший присутствующих в пагубности политики Совнаркома и необходимости немедленного разрыва Брестского мира[526]. На съезде губернские лидеры левых эсеров — Никифоров, Федоров и другие говорили, что расслоение крестьянства приведет к его гибели. Можаев-Олимпиев от имени представителей ряда волостей заявил, что там уже вынесены резолюции против создания комбедов[527]. Никифоров огласил наказ делегатам на V Всероссийский съезд Советов, в котором политика Совнаркома объявлялась пагубной. Наказ требовал разрыва Брестского мира и немедленного восстания[528] (чувствовалось влияние решений III съезда партии левых эсеров, высказавшегося за “выпрямление” политики Советской власти путем захвата власти и восстания). Осташковский уездный съезд большинством голосов отверг организацию комбедов с эсеровской мотивировкой: в деревне нет бедняков, а есть только трудящиеся крестьяне[529]. Против комбедов также высказались исполкомы Вышневолоцкого, Старицкого, Калязинского, Бежецкого, Краснохолмского и других уездов со значительным удельным весом середняков и зажиточного крестьянства. В этих уездах хозяевами положения были левые эсеры. В Калязинском и Кашинском уездах они возглавляли большинство волостных исполкомов, которые силой разгоняли возникавшие организации бедноты.

В Псковской губернии 21 июня против комбедов высказался съезд уездных земельных отделов. Исполком губернского Совета также отверг организацию бедноты. 23 июня был распущен как кулацкий крестьянский съезд в Великих Луках[530].

В Петроградской губернии 19 июня резолюцию с требованием отмены декрета о комбедах принял Новоладожский уездный Совет. В Лужском уезде левые эсеры из исполкома, разъезжая по деревням, организовывали протесты против раскола “единого трудового крестьянства” и “гибельного похода” города против деревни[531].

В 22 губерниях в июне - начале июля левые эсеры отказались проводить продовольственную политику правительства[532], развернув не только идейно-политическую борьбу в исполкомах и на съездах Советов, но и организуя сопротивление крестьян. Однако до V Всероссийского съезда Советов и мятежа левых эсеров ВЦИК не распустил ни одного съезда, где левые эсеры, будучи в большинстве и иногда выступая вместе с правыми эсерами (как было в уездах Воронежской и Ярославской губерний), отвергали комбеды и продотряды. Это была легальная политическая борьба по вопросам экономической политики, в которую Всероссийский съезд вправе был внести коррективы. Однако в этот же период были распущены несколько съездов (в Малмыже, Нолинске, Новом Торжке), требовавшие передачи власти Учредительному собранию. И здесь левые эсеры и большевики выступали вместе, давая отпор противникам Советской власти.

В июне 1918 г. в Сибири, на Урале и в Поволжье Советская власть потерпела поражение, поскольку не была поддержана крестьянством. В Центральной России коммунисты стимулировали борьбу бедноты с кулаками, но оказать ей достаточной помощи не смогли. Волостные Советы, социальный состав которых в подавляющем большинстве был общекрестьянским, не приняли идею выделения и создания самостоятельных организаций бедноты, т.е. учетно-контрольных органов, противостоящих им. Вооруженных продотрядов рабочих и коммунистов в летние месяцы в деревне было еще мало. А без их поддержки беднота не проявляла социальной активности и на съездах была представлена слабо. Основную массу делегатов уездных съездов составляло среднее крестьянство, но его позиции были неустойчивыми. В производящих губерниях оно стремилось уйти от государственного учета и контроля, а в потребляющих губерниях — проявляло недовольство недостаточно эффективными мерами снабжения населения. Поэтому среднее крестьянство под влиянием эсеровской агитации на съездах отклоняло предложенные правительством меры борьбы с голодом.

Политически оформляя настроения крестьян-собственников, их неприятие продовольственной диктатуры, левые эсеры сумели увеличить свое представительство в исполкомах Советов на 11,5%. По данным 16 центральных губерний, в апреле-мае они имели в 47 уездных исполкомах 23,1% мест, а в начале июля — 34,6%. За это же время большевики потеряли 7,6% мест: 52,4% в апреле-мае, 44,8% — в начале июля[533]. Все другие партии на съездах и в Советах были представлены единично и не оказывали практического влияния на позиции крестьянства. Борьба за среднее крестьянство в это время велась между двумя массовыми партиями — коммунистами и левыми эсерами.

На 96 съездах, состоявшихся в 31 губернии в апреле - начале июля 1918 г., коммунисты представляли 48% делегатов, левые эсеры — 24%. На 19 съездах (18,7%) левых эсеров было больше, чем большевиков, а на 31 (32,2%) они составляли треть и более делегатов. В уездных Советах левые эсеры имели 28% мест[534].

На V Всероссийском съезде Советов коммунисты имели 66,5% делегатов, левые эсеры — 30,4, беспартийные — 0,9, все другие партии — 2,2%[535]. По районам распределение было следующим. Среди делегатов Западной области 71% коммунисты и 23,2% левые эсеры. Среди делегатов центра страны 71,4% являлись коммунистами и 26,3% представляли левых эсеров. Делегаты Северного и Северо-Западного района — 65% были коммунистами и 32,5% левыми эсерами. Урал был представлен: 62% коммунисты и 38% эсеры[536].

В центральных губерниях в июне левых эсеров поддержало среднее крестьянство. На Всероссийский съезд прислали левых эсеров больше чем коммунистов губернии: Курская — 64,7%, Тульская — 63,1, Рязанская — 58,8, Орловская — 57, Костромская — 54,5%. В исполкомах этих губерний левые эсеры имели от 30 до 65% голосов. На съезд Курская, Тульская, Рязанская и Орловская губернии послали делегатами левых эсеров больше, чем Симбирская (56,8%) и Уфимская губернии (55%)[537].

Из 157 уездов Центральной России 17 (10,8%) послали на съезд делегатами только левых эсеров. Это — Богородицкий, Богучарский, Варнавинский, Ветлужский, Епифанский, Карачевский, Краснохолмский, Тихвинский, Лукояновский, Перемышльский, Переяславль-Залесский, Раненбургский, Романово-Борисоглебский, Рыльский, Судженский, Талдомский, Угличский уезды. Поровну коммунистов и левых эсеров направили 52 уезда[538] (33,1%).

Таким образом, не только в Поволжье, но и в 44% уездов Центра страны левые эсеры пользовались значительным доверием крестьян.

Характерно, что в 12 центральных губерниях на 35 уездных съездах, состоявшихся в апреле - начале июля, 30,5% делегатов были беспартийными[539], еще не определившими своей политической позиции.

Накануне V Всероссийского съезда Советов произошел наибольший отход крестьянства от коммунистов, увеличивший представительство в Советах левых эсеров. И лидеры левых эсеров полагали, что они завоевали большинство крестьянства, и это обеспечит им победу на V Всероссийском съезде Советов (4-10 июля 1918 г.). Именно там левые эсеры решили дать главный бой большевикам по вопросам внешней и внутренней политики. Но, вопреки ожиданиям, они располагали на съезде лишь немногим более 30% голосов.

Съезд открылся информацией Троцкого о провокациях левых эсеров в прифронтовой полосе и их опасности для сохранения мира. Затем Свердлов сделал отчет о деятельности ВЦИК. После него с докладом выступила М.А. Спиридонова, заявившая, что выступает “как яростная противница партии большевиков”. Она обвинила большевиков в измене крестьянству, в насилиях над ним, совершаемых ради утверждения “диктатуры одной партии, диктатуры отдельных лиц, влюбленных в свою теорию, в свою схему и в свои книжки”. В этом Спиридонова видела причину разрыва блока большевиков и левых эсеров. Политику партии большевиков она называла гибельной, отталкивающей крестьян от социальной революции, убивающей у них любовь к Советской власти и заводящей страну в тупик. Лидер левых эсеров обвиняла большевиков в том, что они используют крестьян, но не служат им, превращая 90% их в объект неоправданных социальных экспериментов. К кулакам она относила не более 7% крестьян. Через комбеды, говорила Спиридонова, большевики стремятся установить диктатуру пролетариата над многими миллионами трудового крестьянства, что приведет к разгону крестьянских Советов, с чем не могут согласиться левые эсеры. “Вы сорветесь”, — предупреждала она руководителей большевиков. От имени своей партии Спиридонова заявила, что левые эсеры будут на местах бороться против комбедов и не допустят их создания[540]. Другие лидеры левоэсеровской оппозиции говорили о “Брестской петле”, обещали силой разогнать комбеды и вышвырнуть из деревень продотряды рабочих. Это был тот бой большевикам, который левые эсеры обещали на своем III съезде в июне и который они уже осуществляли на местах.

С докладом о деятельности Совета Народных Комиссаров выступил Ленин. Он много внимания уделил проблеме организации бедноты, на которую большевики решились “с полным сознанием всей тяжести и жестокости этой меры...”[541]. Он несколько раз возвращался к доводам тех, кто борьбу за хлеб рассматривал как борьбу с крестьянством, настойчиво проводя мысль о том, что борьба за хлеб идет “с ничтожным меньшинством деревенских кулаков, это борьба за то, чтобы спасти социализм и распределить хлеб в России правильно... Мы будем бороться в союзе с громадным большинством крестьянства”[542]. Считая ошибочной левоэсеровскую тактику в деревне, Ленин упорно проводил мысль, что декрет о комбедах предусматривает участие средних крестьян в этих организациях, поэтому против него могут быть только враги социализма[543]. Он акцентировал внимание на социалистической направленности декрета о комбедах. Только расколов деревню и присоединив к себе сельских пролетариев и полупролетариев, объединив их против кулаков и буржуазии, пролетариат России перейдет окончательно к революции социалистической[544]. Если бы крестьянство осталось “целым”, считал Ленин, революция не вышла бы за пределы буржуазно-демократических задач[545]. Ленин, как руководитель РКП(б) и Советского правительства, брал на себя ответственность за гражданскую войну в деревне. Он, как и Троцкий, считал это заслугой партии[546].

Ленин явно преувеличивал социалистическую направленность декрета о комбедах. Нельзя не видеть того, что в необычайно широком развороте гражданской войны в России значительная доля вины лежит на методах осуществления продовольственной политики, хотя только к этому сводить причины гражданской войны неправомерно. Ее истоки были значительно глубже.

В конкретных условиях весны-лета 1918 г. коммунисты не уступили напору крестьянской стихии, вступив с ней в открытую борьбу с применением военных методов организации и защиты своей революции. На этом пути большевики оказались в одиночестве, перечеркнув все возможности компромисса с левыми эсерами. 6 июля коммунистическое большинство V Всероссийского съезда Советов приняло резолюцию, одобрявшую внешнюю и внутреннюю политику правительства[547], что означало поражение левых эсеров и продолжение курса на борьбу с крестьянским большинством.

В то время как в Большом театре Москвы, где проходил съезд, лидеры партий выясняли отношения без надежды на консенсус, два экстремиста из левых эсеров, Блюмкин и Андреев, совершили террористический акт международного значения: ими был убит посол Германии Мирбах. На языке дипломатии это означало объявление войны. В распространенных воззваниях и телеграммах левые эсеры призывали к восстанию против международного империализма, к свержению гнета германских империалистов, морящих страну голодом. Все последующие действия — арест Дзержинского, Лациса, Смидовича и других, занятие почтамта и пр., они объясняли как оборонительные, не преследующие свержения Советской власти.

Позже, три месяца спустя, в октябре 1918 г., Спиридонова в письме IV съезду партии левых эсеров оценивала убийство Мирбаха как “акт протеста на весь мир против удушения величайшей в мире революции, призыв трудовых масс Запада, агитация за срыв Бреста, акт, сокрушающий все буржуазные сговоры и традиции всех разбойничьих государств”[548]. Однако ее партия не была готова не только к мировой революции, что входило в замыслы организаторов террористического акта, но даже к осмыслению его ближайших последствий. Это честно признала Спиридонова. Убийство Мирбаха, каялась она IV съезду левых эсеров, “страшно ударило по партии”. “Вина ЦК, — писала она, — в частности и моя (я бы себя четвертовать дала сейчас за свою вину) в непредусмотрительности, отсутствии дальновидности, которая должна была бы предугадать возможные последствия акта и заранее нейтрализовать их... Практическая и психологическая неподготовленность партии была громадная... Самой большой ошибкой в акте с Мирбахом я считаю то, что с ним поторопились”[549].

События ближайших дней показали, что лидеры левых эсеров действительно жестоко просчитались. Ни партия, ни народ не поддержали их акции. Провоцирование войны с Германией шло в разрез с интересами народа, жаждавшего мирного строительства. Оно представляло собой серьезную опасность для республики, у которой интервенты и белогвардейцы уже захватили две трети территории, отрезав промышленный центр от источников сырья и продовольствия. Страна еще не имела армии, чтобы сдержать натиск врагов на востоке, а ей навязывали еще один фронт — на западе.

Опасные последствия убийства посла поняли многие делегаты съезда. Так, Н.А. Рославец, выступив от имени Елецкой уездной организации левых эсеров с резким осуждением действий ЦК, говорила о своей партии как о “партии самоубийц”[550].

Акция Блюмкина и Андреева вызвала раскол левоэсеровской фракции V съезда Советов. 40% ее делегатов из 173, ответивших на анкету, осудили убийство посла и последующие действия. Около половины членов фракции в те дни не смогли определить отношения к авантюре, дав уклончивые, неопределенные ответы, 10% отказались отвечать[551]. Убийство посла осудили на съезде эсеры-максималисты, квалифицировавшие его как “вредный акт политического легкомыслия со стороны верхов партии”[552]. Социал-демократы-интернационалисты также решительно отмежевались от левых эсеров, назвав их действия “авантюристическими и провокационными”[553].

Ленин квалифицировал действия ЦК левых эсеров как преступную авантюру, мятеж[554]. Троцкий, докладывавший съезду о событиях 6-7 июля, назвал выступление левых эсеров “постыдной пародией на мятеж”. Он считал, что этим партия убила себя навсегда и воскрешена быть не может. Ему же принадлежит мысль о левых эсерах как попутчиках революции, потеря которых не ослабила, а укрепила коммунистов[555]. Н.И. Бухарин тотчас же нашел не менее сильные характеристики, подведя социальную базу под убийство Мирбаха. Он характеризовал действия ЦК левых эсеров как “бунт хозяйственного мужичка против бедноты и городского пролетариата, бунт против диктатуры пролетариата и социализма”[556]. Ленин и другие лидеры большевиков склонны были видеть в поступке левых эсеров не “детски-наивный акт” приближения мировой революции, а сознательную контрреволюционную провокацию. “По существу своего положения, — писала 8 июня газета “Известия ВЦИК”, — левые эсеры выступили 6-7 июля только как боевая дружина на службе контрреволюционной буржуазии, для которой они расчищали дорогу”.

В адрес съезда из 12 уездов Центральной России — Алексеевского, Бобровского, Волховского, Брянского, Буйского, Елецкого, Звенигородского, Кашинского, Новохоперского, Обоянского, Талдомского, Тарусского поступили заявления от организаций левых эсеров и их фракций в Советах с осуждением террористического акта[557]. В них высказывалось желание продолжать совместную работу с коммунистами.

Перед V Всероссийским съездом Советов встала задача определить свое отношение к партии, не принимающей политики правительства и Всероссийского съезда, к партии, провоцирующей войну. Чтобы не обострять положение на местах, не усиливать колебаний крестьян и сохранить в Советах всех преданных революции работников, резолюция съезда не устраняла левых эсеров как партию из органов власти. Председатель съезда Свердлов разъяснял, что за левыми эсерами признается законным их стремление к продолжению советской работы, “считаем такую работу вполне возможной и желательной”[558]. Единственным условием для продолжения сотрудничества было требование открытого осуждения действий своего ЦК. Закрывая съезд, Свердлов еще раз подчеркнул, что на местах борьбу надо вести только с теми элементами, кто прямо или косвенно будут поддерживать авантюру ЦК левых эсеров. Отбрасывать же “искренние советские элементы в такой момент, когда повсюду и везде белогвардейские элементы поднимают голову, когда мы должны сплотить всех тех, кто только в состоянии защищать Советы, кто истинно хочет отстаивать Советы, нельзя”[559].

Съезд выразил полное одобрение продовольственной политики правительства. Таким образом курс на гражданскую войну в деревне получал высшую санкцию. Все несогласные с ним, по понятиям коммунистов, становились контрреволюционерами. V съезд принял Конституцию, в которой было записано, что в Советах не должно быть места эксплуататорским элементам.

9 июля Московское областное бюро РКП(б) во исполнение решения Всероссийского съезда Советов и циркуляра НКВД[560] предложило коммунистам центральных губерний устранить левых эсеров с ответственных постов[561]. Московский областной исполком Совета 18 июля, заслушав декларацию фракции левых эсеров и не найдя в ней определенного заявления о несолидарности с ЦК партии, постановил исключить ее из своего состава[562]. От левых эсеров, работавших в Советах, стали требовать письменного осуждения ЦК своей партии.

В августе 1918 г. Ленин призвал относиться “с чрезвычайной осторожностью к говорящим слишком часто неправду левым эсерам”, не гоняться за соглашениями с ними, “ибо мы видели и испытали их ненадежность...”[563] Фактически это была установка на изменение курса V съезда Советов в отношении левых эсеров.

Информация о событиях в Москве была чрезвычайно скудной. Коммунистическая печать давала одностороннее освещение вопроса, которое на местах понималось как мятеж левых эсеров против Советской власти.

Убийство Мирбаха чрезвычайно остро поставило вопрос о возможности занятия левыми эсерами постов военных и продовольственных комиссаров. К этому времени левые эсеры возглавляли 10 губернских и более 45 уездных военкоматов[564]. Сразу же они были запрошены об отношении к московским событиям. Левые эсеры — губернские комиссары Курска (Кривошеин), Новгорода (Н.А. Миронов), Перми (С.И. Окулов), Тулы (Д.П. Оськин) и другие осудили действия своего ЦК и были оставлены на постах и в дальнейшем делом доказали свою преданность Советской власти. Губвоенком Твери (Царук) выехал на Восточный фронт во главе сформированных полков. Военком Ярославля (А.Ф. Душин) погиб в дни белогвардейского мятежа. Около 75% уездных военкомов из левых эсеров остались верны власти Советов. Малмыжский уездный военком левый эсер Савинцев доносил Всероссийскому бюро военных комиссаров, что уездный и 42 волостных военных комиссариата “вынесли порицание Центральному комитету партии левых эсеров и всем ее приспешникам за сделанную попытку свержения Советской власти. К сделанному мятежу отнеслись с презрением, какового никто не ожидал, и поддерживать его не намерены. Шлем проклятие предателям и изменникам Советской власти. Власть Советов будем защищать до последней капли крови, и трудовой народ ни перед чем не остановится. Нет пощады тем, кто предает народную Советскую власть”[565]. Левые эсеры из Кадниковского уезда Вологодской губернии заявили о своей готовности в любой момент выступить на защиту Советов вместе с большевиками против чехов и белогвардейцев[566]. О том же заявили левые эсеры и эсеры-максималисты, военкомы и военруки Аткарского, Балашевского, Сердобского, Покровского, Камышинского уездов Саратовской губернии[567].

Но неоднородность партии левых эсеров не могла не проявиться в разной реакции на московские события. Активно одобрили убийство посла левые эсеры, близкие по своему мировоззрению к правым эсерам. Около 25% уездных военкомов из левых эсеров — в Жиздре, Холме, Корочане, Чембаре, Ливнах, Уржуме, Черни, тульский уездный военком Сазонов, ряд курских уездных военкомов восприняли убийство Мирбаха как сигнал к вооруженной борьбе за власть.

В середине августа Московское областное бюро РКП(б) направило губернским комитетам партии циркулярное письмо, требовавшее срочной проверки партийного состава всех военных комиссариатов и заведующих агитационно-вербовочными отделами. На эти посты рекомендовались коммунисты[568]. Вскоре в Тверской губернии в уездных военных комиссариатах левые эсеры были заменены коммунистами[569]. В Богучарском, Калачевском, Землянском, Нижнедевицком, Коротоякском уездах Воронежской губернии военкомы из левых эсеров дали подписку об осуждении московского выступления[570] и были оставлены на своих постах. В остальных уездах и волостях военкомы были заменены коммунистами. В Костромской губернии военкомы — левые эсеры были заменены во всех 12 уездах[571], в Тульской губернии — в 9[572]. В августе левые эсеры были устранены из уездных военкоматов Петроградской, Псковской, Новгородской и других губерний. Во всех губерниях и большей части уездов военные комиссариаты возглавили коммунисты.

В эти же месяцы из партии левых эсеров вышли губернские продовольственные комиссары Курска, Орла, Пензы. Они были оставлены на своих постах и позже вступили в РКП(б). К концу августа во главе 29 губернских продовольственных комитетов стояли коммунисты[573]. В уездах продовольственные и земельные отделы перешли в руки коммунистов к концу года.

Характерным явлением этих месяцев был раскол левоэсеровских организаций и фракций в Советах. Осудили руководство своей партии и одобрили решения V съезда Советов в Алексинском, Бобровском, Буйском, Весьегонском, Галичском, Даниловском, Елецком, Звенигородском, Зубцовском, Калужском, Кашинском, Кимрском, Кирсановском, Мышкинском, Новохоперском, Обоянском, Перемышльском, Ростовском, Рузском, Талдомском, Тарусском, Угличском уездах, а также в уездных исполкомах Московской губернии, т. е. как минимум в 34 уездных Советах центральных губерний России (около 20% от их общего числа).

В северных и северо-западных губерниях 11 фракций в Советах и левоэсеровские организации (Валдайский, Великолукский, Кадниковский, Лодейнопольский, Маловишерский, Опочецкий, Порховский и другие уездные исполкомы) осудили ЦК своей партии, две фракции — в Архангельском губернском и Грязовецком уездном исполкомах после колебаний отошли от ЦК. На советской платформе остались 42% левоэсеровских фракций региона. Поддержали ЦК 18 фракций и организаций (58%), но единодушия среди них не было[574].

Были удалены из уездных исполкомов без репрессий фракции левых эсеров или отдельные их члены, разделявшие политику ЦК, но не проявлявшие агрессивности. Так было в Богородицком, Крапивинском, Волховском, Валдайском, Великолукском, Вологодском, Вышневолоцком, Петергофском, Елатомском, Кадниковском, Калязинском, Каргопольском, Карачевском, Касимовском, Кирсановском, Лихославльском, Медынском, Новгородском, Новоржевском, Опочецком, Острогожском, Петергофском, Торопецком, Царскосельском, Ямбургском и других уездах (более 20 уездных Советов, около 17%).

Поддержали ЦК большинство эсеровских фракций Курской, Воронежской, Тверской, Петроградской, Псковской губерний. Бежецкий, Старицкий, Осташковский уездные исполкомы Тверской губернии, Новоладожский Петроградской губернии, Боровичский Новгородской губернии, пытавшиеся поднять крестьян на вооруженную борьбу, были распущены[575]. За попытку захвата власти был арестован Холмский левоэсеровский исполком Псковской губернии[576], а также члены исполкома — руководители восстания в Жиздринском уезде Калужской губернии[577].

Однако не все левые эсеры, вначале осудившие авантюру ЦК и заявившие о желании сотрудничать с коммунистами, остались на этих позициях в дальнейшем. Колебания среди советских работников из левых эсеров продолжались до осени. Искренне осудив московскую авантюру, не все они были готовы принять курс большевиков на раскол деревни. Некоторые левые эсеры изменили лояльное отношение к коммунистам под влиянием решений губернских и уездных партийных конференций.

Характерно в этом отношении поведение левых эсеров в уездных Советах Пензенской губернии. Партийная организация губернии долго не могла определить своего отношения к московским событиям. 23 июля на заседании губисполкома левые эсеры заявили, что ни при каких условиях не уйдут из Советов, в которых их позиции были сильными[578]. Когда 26 июля на общем собрании Совета большевики решили не давать левым эсерам мест в президиуме Совета, те постановили собрать крестьянскую секцию, избранную вторым губернским съездом, где они имели большинство[579]. 28 июля общее собрание пензенской организации левых эсеров постановило принять меры к созыву 3-го губернского съезда Советов[580]. До конца сентября губернская организация левых эсеров оказывала давление на советских работников. Оставаясь на позициях единой трудовой деревни, левые эсеры или отвергали создание комбедов под предлогом отсутствия в волостях и селах кулаков, или создавали их на общинных сходах с участием всего крестьянства.

По инициативе Ленина в Пензенскую губернию было направлено несколько групп партийных и советских работников: в августе прибыли 50 коммунистов из Петрограда и 35 из Москвы, через некоторое время ЦК прислал еще 20 партийных работников[581]. Совместной работой с коммунистами из политического и мобилизационного отделов 1-й Армии и продотрядов они добивались изоляции левых эсеров. Но вплоть до осени во всех уездах левые эсеры имели сильные позиции и всячески сопротивлялись расколу деревни. К середине августа в 11 уездах губернии было создано лишь 33 волостных и 483 сельских комбеда[582], да и те далеко не всегда отвечали своему назначению. Во многих селах Городищенского, Мокшанского, Пензенского уездов комитеты бедноты состояли из богачей, имеющих деньги и прекрасно оборудованные хозяйства[583]. Их цель, писала губернская газета, не давать хода бедноте[584]. О непролетарском составе комбедов сообщали также из Инсарского, Саранского, Нижне-Ломовского, Рузаевского и других уездов[585], где левые эсеры оставались в уездных Советах до октября 1918 г.

В начале августа вспыхнуло масштабное восстание против комбедов и продоотрядов, которое охватило семь волостей Пензенского и одну волость Мокшанского уездов. В с. Кучки, ставшем центром восстания, были убиты четыре крестьянина, избранные в комбед, и семь рабочих из 4-го Петроградского продотряда[586]. Штабом мятежников была послана делегация к Комучу в Самару с просьбой оказать поддержку в свержении Советской власти[587]. Но к 12 августа восстание было подавлено. Его руководители были расстреляны, в деревнях было изъято много оружия, черносотенной литературы. В уезд было направлено около 40 агитаторов[588].

В сентябре участились крестьянские выступления в Нижне-Ломовском уезде той же Пензенской губернии. Их связь с левыми эсерами была очевидной. Коммунисты потребовали от них формулировки их взглядов на внутреннюю и внешнюю политику и определения отношения к московской авантюре ЦК. Решив продолжать совместную работу с коммунистами, левые эсеры осудили ЦК и распустили свою уездную организацию[589]. В конце сентября прекратила существование и губернская организация левых эсеров, перешедшая на позиции вновь созданной партии революционных коммунистов

Крестьяне аграрных губерний (середняки по социальному положению) поддерживали левых эсеров на съездах, отдавали им большинство мест в Советах. Победить левых эсеров в открытом политическом соревновании коммунисты были не в состоянии. В ответ на насилия над крестьянами некоторые лидеры левых эсеров намеревались превратить аграрные губернии центра (Воронежскую, Курскую, Орловскую, Тамбовскую) в базу антикоммунистического подполья (по примеру правых эсеров и Поволжья). Их штаб обосновался в Орле, в окрестностях которого проходили заседания ЦК. За городом ими были созданы склады оружия. Отсюда, из Орла, Камков, Сирота, Черепанов руководили сопротивлением крестьян, устраивали провокации на демаркационной линии с немцами, все еще надеясь сорвать Брестский мир. В Дмитровском и Кромском уездах левые эсеры пытались созвать нелегальные съезды.

В начале августа в Ливнах состоялась нелегальная конференция левых эсеров юго-восточной области, принявшая антикоммунистические резолюции. Она призвала членов партии к созданию в селах боевых отрядов, к подготовке вооруженных выступлений, террору против коммунистов, всячески препятствовать мобилизации крестьян в Красную Армию[590]. В августе левые эсеры поддержали выступления мобилизованных унтер-офицеров в Орловском военном округе. Подавление восстания в Ливенском уезде и аресты в Орле 15 видных левых эсеров предотвратили выступления крестьян в Малоархангельском и других уездах[591].

Особое внимание левые эсеры уделяли Советам прифронтовой Курской губернии. Летом уездные Советы губернии были в их руках. Так, в Дмитриевском уездном Совете в конце июля 1918 г. левых эсеров было 14, правых эсеров — 2, коммунистов — 6. Когда фракция левых эсеров заявила о солидарности с ЦК своей партии, коммунисты потребовали передачи важнейших постов в исполкоме в их руки. Эсеры отказались и демонстративно покинули собрание. 2 августа по инициативе коммунистов исполком был распущен и вместо него создан военно-революционный комитет[592]. В ответ левые эсеры усилили антикоммунистическую работу среди крестьян уезда. Инструкторы Совета — эсеры, разъезжая по деревням, агитировали против политики Советской власти, препятствовали созданию комбедов и работе продотрядов, создавали свои боевые дружины. Настроение крестьян уезда даже в сентябре было враждебным коммунистам.

Аналогичное положение наблюдалось и в Льговском уезде Курской губернии, где 11-12 июля левые эсеры намеревались поднять восстание[593]. На уездном съезде Советов, состоявшемся в августе, левые эсеры имели 143 голоса против 44 коммунистов. Съезд одобрил убийство Мирбаха и заявил протест против ареста фракции левых эсеров на V Всероссийском съезде Советов. Коммунисты, покинув съезд, создали ревком, который распустил левоэсеровский исполком. Левые эсеры стали готовить восстание в частях Красной Армии[594]. В сентябре Льговская уездная организация левых эсеров, заявив о желании остаться советской партией, присоединилась к революционным коммунистам[595].

Левые эсеры довольно долго не сдавали свои позиции в Курском уезде. В июне 1918 г. из 42 членов уездного исполкома коммунистов было только 10. Фракция левых эсеров отказалась признать решения V Всероссийского съезда Советов. Она пыталась созвать уездный съезд Советов до установленного срока. Фракция коммунистов исполкома сочла действия эсеров незаконными и 17 августа направила волостным Советам телеграмму с призывом не поддаваться левым эсерам. Тогда члены левоэсеровской фракции разъехались по деревням, чтобы удержать власть в низовых Советах, устранить коммунистов, привлечь на свою сторону части Красной Армии и объявить войну Германии[596].

Только в сентябре Курский губернский съезд заведующих отделами управления констатировал, что борьба с кулаками началась повсюду. В ряде уездов — Льговском, Старооскольском, Тимском, Корочанском, Суджанском — и в сентябре левоэсеровское влияние еще не было преодолено, в силу чего организация комбедов встречала противодействие. В Новооскольском, Тимском, Фатежском уездах в комбеды записывались целыми обществами и селениями[597]. Лишь к концу года левые эсеры в Курской губернии были изолированы.

Сложная обстановка создалась в Воронежской губернии. Здесь донские казаки 9 августа заняли Богучар и 16 волостей уезда. Затем, продвигаясь к северу, захватили Калач, Павловск, Новохоперск, Коротояк, Бобров, Лиски и др. Организовывая восстания в тылу советских войск, кулаки помогали казакам продвигаться в глубь губернии. Свергая Советы, они восстанавливали власть старост и урядников; у крестьян отнималась полученная весной земля, с них взимались огромные контрибуции, реквизировался скот. В свои родовые имения возвращались помещики. Расстрелы и пытки рабочих и крестьян стали здесь обычным явлением[598]. В таких условиях левые эсеры вместо помощи коммунистам в организации Красной Армии создавали повстанческие отряды для борьбы с немецкой армией. В Задонском уезде они развернули подпольную антикоммунистическую работу, используя государственный аппарат. Коммунисты потребовали от левых эсеров прекращения подрывной работы, осуждения ЦК, сдачи оружия или выхода из Совета. Ввиду отказа выполнить эти требования, левые эсеры были исключены из исполкома. Но в деревне они по-прежнему имели значительную поддержку крестьян. На V уездном съезде (16-19 августа) левые эсеры получили 122 мандата против 98 голосов коммунистов. На требования коммунистов уточнить отношение к своему ЦК левые эсеры заявили, что не разделяют его тактики. Но после открытия съезда, отправив приветственную телеграмму Спиридоновой, они демонстративно бросили вызов коммунистам. Большевики покинули съезд, арестовав лидеров левых эсеров. При возобновлении работы съезда левые эсеры отвергли резолюцию большевиков по текущему моменту. После протестов коммунистов резолюция была вновь вынесена на голосование и принята большинством. По продовольственному и земельному вопросам коммунисты также провели свои резолюции. В конце работы на съезд явилось несколько сот вооруженных крестьян и примкнувших в ним мобилизованных унтер-офицеров, которые потребовали освободить арестованных левых эсеров[599]. В донесениях в Москву все это было представлено как восстание кулаков и левых эсеров[600]. Ленин послал Задонскому исполкому телеграмму с требованием действовать “самым решительным образом против кулаков и снюхавшейся с ними левоэсеровской сволочи... Необходимо беспощадное подавление кулаков-кровопийцев”[601]. Однако решительных мер принимать не пришлось, поскольку освобожденные левые эсеры дали подписку не агитировать против коммунистов и покинуть пределы уезда[602]. В исполком вошли 13 коммунистов и 7 левых эсеров, которые потребовали для себя постов руководителей важнейших отделов. После съезда фракция левых эсеров отказалась письменно осудить ЦК, за что 22 августа была исключена из исполкома[603]. 29 июля было подавлено вооруженное выступление левых эсеров в Коротояке[604]. В августе был распущен, как кулацко-эсеровский, съезд в Бобровском уезде[605]. В Нижнедевицком уезде левые эсеры были удалены со съезда за то, что предложили “контрреволюционную” резолюцию[606]. В августе крестьянство Воронежской губернии все еще поддерживало левых эсеров, избрав их в большинство исполкомов уездных Советов.

Июль-август — месяцы напряженной борьбы коммунистов с левыми эсерами и в западном районе страны (Смоленская губерния входила в состав Московской области. В августе 1918 г. была создана Западная область с центром в Смоленске). На Смоленском уездном съезде, состоявшемся в конце августа, фракцию левых эсеров поддержало около половины делегатов съезда. Как кулацко-эсеровская она была распущена[607]. Летом во всех уездах Смоленской губернии шло активное сопротивление крестьян их расколу. Только в Ельнинском уезде в июле-августе работники уездного исполкома 83 раза выезжали в различные деревни, причем 29 раз пришлось прибегать к помощи вооруженной силы для усмирения крестьян[608]. К августу комбеды здесь были созданы лишь в 40 деревнях[609].

В сентябре партия левых эсеров распалась. Из нее выделились две новые: народники-коммунисты и революционные коммунисты. В основе их платформ лежало признание недопустимости срыва Брестского мира и активное участие в советской работе на основе решений V Всероссийского съезда. Новые партии пытались сочетать идеологию народников с признанием политики и тактики коммунистов. Так, программа народников-коммунистов, отрицая необходимость диктатуры пролетариата для переходного периода, тем не менее признавала, что власть Советов создает предпосылки социалистического строя. Партия народников-коммунистов объединила лишь 3 тыс. членов и 5 тыс. сочувствующих, хотя ее организации значились в 7 губерниях и 23 уездах, в 14 уездных исполкомах имелись ее представители[610]. Уже в ноябре 1918 г. партия отказалась от идейного багажа народничества и вступила в РКП(б).

Партия революционных коммунистов просуществовала дольше: два года, до ноября 1920 г. В основе ее тактики лежало единство действий с большевиками как главной руководящей силой революции, признание обострения противоречий в деревне “с неизбежной при этом гражданской войной”. Революционные коммунисты отказывались от пропаганды партизанских методов борьбы с врагом и поддерживали создание регулярной армии. Но они оставались противниками выделения и организации крестьянской бедноты. В борьбе против комбедов они использовали аргументы эсеров. “Мы в принципе, — писали они, — отрицаем необходимость создания комитетов бедноты, так как деревенская “беднота” является внеклассовым бесхозяйственным элементом деревни. Это ничтожное меньшинство деревни, не пользующееся авторитетом на местах”[611]. При четком проведении курса на вовлечение в комбеды среднего крестьянства этот аргумент терял силу.

Революционные коммунисты также не смогли повести за собой крестьянство. К концу 1918 г. партия имела 2800 членов и около 1500 сочувствующих[612]. Одной из первых на позиции революционного коммунизма перешла пензенская организация левых эсеров. 27 сентября совещание активных работников Пензы и представителей уездных организаций левых эсеров приняло резолюцию, осудившую тактику ЦК партии. Существование партии, стоящей за власть Советов и социальную революцию, отмечалось в резолюции, возможно только при условии работы в Советах. Вне Советов такая партия неизбежно станет контрреволюционной, за которой трудовые массы не пойдут. Ближайшей насущной задачей совещание считало необходимость победы над белогвардейскими бандами. Порывая связь с ЦК и выходя из партии, левые эсеры Пензенской губернии заявили о присоединении к “здоровым элементам, пошедшим за Устиновым, Колегаевым, Биценко” и др.[613] Через месяц (27 октября) около 20 революционных коммунистов губернии перешли в РКП(б)[614]. Организации революционных коммунистов удалось выявить в 12 уездах Поволжья: Нижне-Ломовском, Наровчатском, Инсарском, Керенском уездах Пензенской губернии; Аткарском, Вольском, Кузнецком, Петровском, Пугачевском уездах Саратовской губернии; в Буинском, Мензелинском, Чистопольском уездах Казанской губернии[615].

В аграрных губерниях Центра деятельность революционных коммунистов прослеживается в 10 уездах: Брянский, Задонский, Карачевский, Кирсановский, Льговский, Моршанский, Перемышльский, Старооскольский, Тимский, Трубчевский, т. е. в четырех уездах Орловской, в двух Курской, двух Тамбовской, в одном Воронежской и одном уезде Калужской губернии[616]. В промышленных губерниях партия имела организации в уездах Владимирской (Покровский уезд), Костромской (Нерехтский, Чухломской уезды), Московской, Тверской, Смоленской (Вяземский уезд) губерний[617]. На Урале — в Вятской и Пермской губерниях. На Севере и Северо-Западе революционные коммунисты заявили о себе в Архангельской, Вологодской (Тотемский уезд), Новгородской, Петроградской и Псковской губерниях[618]. В ноябре 1918 г. группа руководящих работников революционных коммунистов — А. Колегаев, А. Александров, А. Биценко, М. Доброхотов, В. Черный — вышли из партии, подав заявление о вступлении в РКП (б)[619].

За три месяца после московской авантюры партия левых эсеров потеряла 50 тыс. своих членов, сократившись с 80 тыс. (июнь) до 30 тыс. (октябрь)[620]. Большинство ее членов отошло от активной деятельности.

О распаде партии, отсутствии единого признанного центра свидетельствует положение левоэсеровских организаций к октябрю 1918 г. На легальном положении находились губернские комитеты во Владимире, Рязани, Новгороде, Нижнем Новгороде, Курске, Ярославле. На нелегальное положение, пытаясь продолжать борьбу, перешло большинство организаций в Петроградской, Псковской, Тульской, Тверской, Московской губерниях. В ряде других губерний — Казанской, Калужской, Тамбовской — существовали как легальные, так и нелегальные организации. В уездах Костромской, Тверской, Ярославской губерний левоэсеровские организации находились на полулегальном положении[621]. Распустили свои организации Тульская, Пензенская, Саратовская, Елецкая, Ижевская, Уржумская, Котельническая, Глазовская, Усольская, Чердынская и др.

Партия левых эсеров потеряла массы. В конце года на губернских съездах она имела около 1% мест[622]. По данным 87 уездных исполкомов Центральной России (55,4% от их общего числа), к ноябрю 90% их членов были коммунистами и сочувствующими, 10% представляли беспартийных и все прочие партии[623]. В уездах Севера и Северо-Запада коммунисты и сочувствующие имели 72%. Из 46 исполкомов региона левые эсеры были представлены в 14 (30,4%), где имели 7,7% мест. На съездах их представительство упало до 2,3%[624]. В уездных исполкомах Поволжья основную массу составляли беспартийные, коммунисты имели 37,4% мест[625]. На Урале (Вятская и Пермская губернии) в октябре-ноябре в уездных исполкомах левые эсеры были представлены 2- 3%[626].

К осени в органах власти была установлена фактически политическая монополия РКП(б). Но она не привела к стабильности положения, поскольку продовольственная политика коммунистов вызывала упорное сопротивление крестьянства. Для сохранения власти коммунисты прибегли к усилению чрезвычайных мер, массовому террору, внедрению в деревенские органы власти своих ставленников.

В июле-августе Советская власть удерживалась в 286 уездах 30 губерний европейской части страны, население которых составляло 64,5 млн человек[627]. По данным НКВД, в эти месяцы в 22 губерниях произошло 73 восстания и 130 антисоветских выступлений[628]. Восстаниям предшествовала пропагандистская обработка населения. Активными агитаторами против коммунистов выступали сельская интеллигенция, священнослужители, некоторые работники советского аппарата, особенно бывшие офицеры, служившие в военных комиссариатах. Во всех выступлениях кулаки были социальным активом. Возбудив недовольство крестьян, агитаторы уступали место руководителям — офицерам (из помещиков, буржуазии, крестьян). Достаточно было среди голодного населения, напряженно ожидавшего нового урожая, распространить слух, что в соседнее село, деревню или волость прибыл отряд косить зеленую рожь, чтобы население приходило в возбужденное состояние. Нередко распространялись провокационные слухи о том, что начинается массовая реквизиция скота (при попытках учесть лошадей). Это вызывало массовый убой и распродажу скота крестьянами, как было в Московской, Петроградской, Смоленской, Воронежской губерниях. Так в июле были спровоцированы выступления крестьян Бельского и Поречского уездов Смоленской губернии, Старорусского, Боровичского, Валдайского и Новгородского уездов Новгородской губернии, Лужского и Новоладожского уездов Петроградской губернии, Порховского и Холмского уездов Псковской губернии, Жиздринского уезда Калужской губернии и др.

Восстание в Смоленской губернии началось в начале июля, когда по распоряжению Бельского уездного исполкома в Холмскую и Покровскую волости для реквизиции скота у прасолов прибыл отряд красноармейцев во главе с работниками уездного и областного исполкомов. 7 июля, в воскресенье, на базаре три красноармейца (без оружия) вели разъяснительные беседы с крестьянами о продовольственных постановлениях, необходимости сдачи хлеба в общественные амбары для помощи голодающей бедноте[629]. Возбужденная толпа устроила над красноармейцами самосуд. По волостям был пущен провокационный слух, что если крестьяне не ссыпят хлеб в общественные амбары, красноармейцы будут косить зеленую рожь и отбирать скот не только у прасолов, но и у всех крестьян. Возмущенные крестьяне арестовали прибывших с реквизиционным отрядом работников уездного и областного исполкомов, в качестве заложника был взят товарищ председателя Холмского волостного Совета Гребнев, 9 красноармейцев были подвергнуты самосуду и избиению. По соседним волостям были посланы агитаторы, распускавшие слухи о свержении Советской власти в Москве, Смоленске и призывавшие идти ликвидировать уездный Совет. Восстание стало быстро набирать силу, как только из Москвы были получены известия о выступлении левых эсеров (в Холме и Покрове был телеграф). Коммунистов в уезде почти не было. Поскольку левые эсеры не распространяли декрет о комбедах, для его реализации и подготовки уездного съезда прибыл член областного исполкома Д.К. Прокопчик, который был захвачен мятежниками. За организацию бедноты ему грозили расстрелом[630]. В плену оказался и еще один член облисполкома — Константинов.

Уже 9 июля в уезде был создан “военно-революционный штаб” повстанцев 11 волостей, который возглавили левые эсеры, приехавшие с V Всероссийского съезда Советов[631]. Военной подготовкой восстания руководили бывшие офицеры — полковник Коробанов и прапорщик Воронин[632]. 11 июля штаб мятежников объявил мобилизацию населения от 16 до 60 лет[633]. У восставших имелось до 2 тыс. винтовок и 3 пулемета[634]. В движении приняли участие 8 тыс. крестьян. Лозунги восстания (“Долой Советскую власть”, “Да здравствует Учредительное собрание”) характерны для правых эсеров, но левые эсеры Бельского уезда приняли их.

Посланные на подавление восстания отряды уездного исполкома и ЧК были разбиты. Попавших в плен коммунистов, советских работников и красноармейцев крестьяне жестоко пытали. Раненых закапывали в землю, затаптывали в болоте. Для борьбы с повстанцами пришлось стягивать войска из Смоленска, Ржева, Духовщины, Ярцева, Вязьмы. При приближении отрядов крестьяне угнали свой скот. Руководители восстания скрылись[635]. 19 июля восстание было ликвидировано.

Выявлять зачинщиков активно помогала беднота. На восставшие волости была наложена контрибуция, конфискован хлеб. Советы были переизбраны[636]. Западная областная Чрезвычайная комиссия приговорила к расстрелу 10 человек. Из них 6 помещиков за участие в заговоре и внесение крупных денежных сумм на его организацию, одного присяжного поверенного и священника, который в ходе Бельского восстания живыми закапывал в землю раненых красноармейцев. Был также расстрелян епископ Макарий за участие в восстании в Вязьме[637]. 6 сентября в Смоленске были взяты 14 заложников[638].

Одновременно с восстанием в Бельском уезде началось выступление в пяти волостях Поречского уезда той же Смоленской губернии. Появившихся в деревнях красноармейцев крестьяне предавали анафеме, грозя исключить из обществ их отцов. Мятежники убили 8 красноармейцев и заведующего уездным земельным отделом. В селе Каспле был замучен председатель волостной ячейки РКП(б) и волостного исполкома[639]. Восстание было ликвидировано, но его организаторы — братья Жигаловы (бывшие поручики), скрылись, и появились осенью вновь.

В Новгородской губернии выступления крестьян произошли также в июле. В Старорусском уезде в движении приняли участие 30 деревень трех волостей (около 3 тыс. человек). Идейными вдохновителями здесь также были эсеры, а военными руководителями — офицеры[640]. В Старорусском и Новгородском уездах организатором выступления был правый эсер кулак Ф.К. Терещенко. В с. Подгощи он провел совещание 47 уполномоченных 14 волостей этих уездов, на котором обсуждался продовольственный вопрос. На нем присутствовали представитель крестьянской секции ВЦИК левый эсер И.А. Алексеев и член подгощеской группы левых эсеров М.В. Рыбкин[641]. Совещание вынесло резолюцию, призывавшую население к свержению Советской власти и потребовало от Совнаркома сложить свои полномочия и немедленно созвать Учредительное собрание[642].

В Петроградской губернии наибольшую остроту события приобрели в Новоладожском уезде, где восстание вспыхнуло сразу в нескольких волостях. Как и везде, были разгромлены Советы, захвачены склады с оружием, нарушены средства связи. Начавшись в июле, восстание в этом уезде продолжалось до 22 августа. Поводом к восстанию стала реквизиция лошадей. В ходе ее исполком допускал много злоупотреблений и самоуправств. Реквизиции проводились не только у помещиков и кулаков, но и у средних и даже бедных крестьян, что вызвало широкое недовольство населения. Восстание охватило восемь волостей. Но достаточно было прибывшим на подавление восстания советским отрядам дать несколько выстрелов в воздух, как крестьяне разбежались; в 24 часа они сдали оружие. 20 августа по уезду были проведены митинги и собрания крестьян. В разъяснительной работе участвовали местные коммунисты и член бюро Петроградского губкома, комиссар Союза коммун Северной области Г.Е. Евдокимов[643]. Коммунисты создали комиссию по борьбе с контрреволюцией, которой было арестовано 60 человек, у населения отобрано оружие. Неправильно реквизированные лошади (почти 50%) были возвращены крестьянам[644].

На Петроградском губернском съезде Советов, состоявшемся 21-23 августа, говорилось, что кроме Новоладожского уезда, хорошо вооруженные отряды действуют в Петроградском, Лужском и Ямбургском уездах, а руководят ими офицеры. В уездных городах и деревнях было решено провести “классовую чистку”, разоружить кулаков, офицеров и прочих “белогвардейцев”, арестовав всех, замешанных в антисоветских действиях. Съезд постановил немедленно выселить из имений помещиков, ведущих подрывную агитацию[645].

Ни в одной тыловой губернии антисоветским силам не удалось создать армейских формирований из крестьян, хотя во время восстаний везде проводились насильственные мобилизации. Советские карательные отряды быстро рассеивали толпы мятежников. Далеко не всегда удавалось найти и арестовать организаторов и руководителей мятежей, которые нередко, переждав тревожное время, появлялись вновь. Поскольку Советская власть не могла устранить причины, вызывавшие недовольство крестьян (голод, реквизиции лошадей, скота и транспортных средств, мобилизация солдат), у ее политических противников оставался шанс вновь возбудить недовольство, чтобы еще и еще раз попытаться свергнуть власть коммунистов. И каждый раз разъяснение, просвещение и агитация коммунистов для крестьян были убедительнее пушечно-пулеметных аргументов. Сплочением бедноты и средних крестьян коммунисты укрепляли власть Советов.

Несколько иными были результаты крестьянских выступлений в губерниях, примыкавших к линии Восточного фронта. Взятие Симбирска и Казани чехами активизировало антисоветские силы в Вятской, Пензенской, Нижегородской, Костромской губерниях. После падения Казани (6 августа) вспыхнуло восстание в Ижевске, Воткинске, Сарапуле и в московском продовольственном полку, действовавшем в южных уездах Вятской губернии. Грабежи, пьянство, издевательства восстановили против полка население. Движение охватило Уржумский, Нолинский уезды и 17 северных волостей Малмыжского уезда. В этом восстании впервые был выдвинут лозунг “Советская власть без коммунистов”[646]. В эти тревожные дни коммунисты без достаточных оснований обвинили в подготовке восстания левых эсеров, имевших большинство в уездных исполкомах. Три месяца кипела гражданская война в Вятской губернии. В борьбу была втянута значительная часть крестьянства южных, хлебных уездов губернии. Они дали наибольшее пополнение “Народной армии” Комуча. Немалую роль в этом сыграли удмуртские советы старейшин (кенеш), выносившие решения о вступлении всех крестьян от 18 до 45 лет в войско Учредительного собрания[647]. В подавлении восстания активно участвовала Продармия рабочих.

Уральская областная чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, находившаяся в Вятке, провела “чистку” советских учреждений. Ей были арестованы наиболее крупные деятели правых партий, бывшие царские чиновники, и в качестве заложников были взяты 28 кадетов, 8 монархистов, 10 меньшевиков и правых эсеров, обвиненных в подстрекательстве к выступлениям, 23 полицейских, 154 “контрреволюционера”, 186 офицеров, 32 агента белых, проникших в советские органы, и 35 видных местных деятелей. 476 человек были расстреляны[648]. Центральная фронтовая комиссия по борьбе с контрреволюцией на чехословацком фронте 14 августа направила в помощь местным работникам 24 своих сотрудника. Создав в Вятке Особую комиссию во главе с Путке, они провели “чистку” уездов. По данным этой комиссии в контрреволюционных формированиях насчитывалось по 200-500 человек. Особая комиссия со 2 сентября по 20 октября расстреляла 136 заложников[649].

В это же время в Вятской губернии из бедноты были созданы отряды защиты власти Советов. В Глазовском уезде губернский военный комиссар С.И. Малыгин сформировал из бедноты особую Вятскую дивизию. Уездный военный комиссар С.П. Барышников с отрядом в 175 человек боролся с восставшими крестьянами Святогорской, Юсовской, Васильевской волостей. Против восставшего московского продполка Степанова первыми выступила беднота Токтай-Белякской волости, затем поднялась беднота Кикнурской, Сернурской и других волостей Уржумского уезда. Из удмуртской бедноты сел Дебессы и Шаркан Сарапулского уезда губвоенком С.И. Малыгин создал отряд, ставший основой полка им. Володарского, который вел партизанскую борьбу в губернии. В Малмыжском уезде на стороне Советской власти боролись отряды бедноты (400 человек), возглавляемые военным комиссаром уезда — Савинцевым и командиром М. Гореловым. В восточной и юго-восточной частях губернии (за Камой) вел борьбу с повстанцами отряд П.И. Деткина, отступивший сюда из Бирского уезда Уфимской губернии. В конце июля в отряде было 800 человек, в начале августа к нему присоединились еще 800 бойцов из отряда Бирского ревкома. Отряды Деткина были реорганизованы в 1-ю Бирскую пехотную дивизию в составе II армии Восточного фронта, но по существу они еще продолжительное время вели партизанскую борьбу на границах Сарапулского и Осинского уездов[650].

В середине сентября началось разложение армии Комуча, массовое дезертирство крестьян из ее рядов. В ноябре повстанчество в Вятской губернии было разгромлено, остатки мятежников ушли за Урал, влившись в армию Колчака.

В Нижегородской губернии летом оживилось антисоветское подполье. 25 июля крестьяне четырех волостей Васильсурского уезда перебили сельских коммунистов Егорьевской волости, приехавших в с. Быковку на конференцию. Среди убитых был секретарь волостного исполкома Воробьев, военный комиссар волости Каганов, секретарь волостной ячейки РКП(б) Комолов[651]. В начале июля в Семеновском уезде в антисоветское движение были втянуты крестьяне 11 волостей[652] (из 64). 9 июля Лукояновский уездный исполком просил президиум губернского Совета о скорейшей присылке вооруженного отряда для подавления беспорядков[653].

Положение в губернии привлекло внимание Ленина. 9 и 19 августа он указал нижегородским коммунистам на готовящееся в губернии восстание, требуя проявления твердости в борьбе, рекомендуя применять массовые обыски, расстрелы за хранение оружия, высылку (вывоз) меньшевиков и ненадежных лиц и т.д.[654] По указанию Ленина 10 августа в Н.Новгороде был создан ВРК, приняты меры к вооружению коммунистов, проведены аресты среди буржуазии, кулаков, офицеров, взяты заложники. Только в Сормове, на территории ярмарки, было задержано до сотни офицеров, бежавших сюда после подавления восстания в Муроме и Ярославле, здесь же был задержан представитель чехословацкой армии, изъято много оружия[655]. В 1918 г. в губернии отмечено 128 антисоветских выступлений[656]. Летом в деревни были направлены 3 вооруженных отряда коммунистов для организации бедноты[657]. Кроме того, в деревню были посланы 20 ответственных работников, создан особый фонд для субсидирования организации бедноты. Объезжая деревни, коммунисты создавали комбеды из своих ставленников.

Летом осложнилась обстановка в Костромской губернии. В начале августа Галичский комиссар уездной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией в одном из приказов писал о сильном распространении агитации со стороны помещиков, попов и кулаков, стремившихся внушить бедноте недоверие к Советской власти. Он предписывал всем волостным исполкомам и военным комиссарам вести разъяснительную работу среди крестьян, следить за появляющимися в селах и деревнях подозрительными лицами и арестовывать противосоветских агитаторов[658]. На границе Костромской и Вологодской губерний — в районе Череповца и Галича — были обнаружены белогвардейско-офицерские ячейки, проводившие подготовку восстания, приуроченного к появлению десанта англичан. Девять офицеров, из которых четверо служили в Красной Армии, были расстреляны[659]. В связи с высадкой английского десанта на Беломорском побережье и белогвардейской опасностью, в губернии был создан военный революционный комитет, проведена мобилизация коммунистов. Кострома и уезд были объявлены на военном положении.

В августе началось восстание в пяти отдаленных волостях Варнавинского уезда, наиболее богатых хлебом, отрезанных бездорожьем и лесами, граничивших с Нижегородской и Вятской губерниями. Центром стало торговое село Урень, населенное старообрядцами, потомками мятежных стрельцов. Этот район отличался исключительной привязанностью крестьян к старине. Поводом к восстанию послужило появление в Урени реквизиционного продотряда. При попытке учета хлеба крестьяне оказали сопротивление, заставив продотряд отступить[660]. Следуя традициям старины крестьяне избрали руководителем своего сопротивления насилию власти и продотрядам “царя” — толкового селянина среднего достатка И.Н. Иванова, прозванного Уреньским царем (он же “Суходольский царь”, известный по прозвищу Нестеров). Восстание быстро разрасталось. Почва для выступления крестьян была подготовлена бесчинствами и злоупотреблениями членов Варнавинского уездного и волостных исполкомов, производивших безрассудные реквизиции, хищения, побои и т. п.[661] В середине августа, мобилизовав 1500 крестьян, штаб восстания начал осаду уездного города Варнавино, продолжавшуюся десять дней. С помощью отряда из Костромы повстанцы были отбиты и отошли в Урень. 29 августа был совершен антибольшевистский переворот в Ветлуге. Здесь эсерам удалось сконцентрировать силы под видом учительского съезда[662].

2 сентября в Костромской губернии было введено осадное положение[663]. Борьба с варнавинско-ветлужским восстанием продолжалась более месяца и потребовала привлечения регулярных частей Ярославского военного округа, который 4 сентября был объявлен на военном положении.[664] Только во второй половине сентября восстание было ликвидировано. Остатки повстанцев скрылись в Яранском уезде Вятской губернии, где кипела гражданская война. Военное положение в Костромской губернии было снято, за исключением двух волостей Ветлужского уезда — Ново-Успенской и Широковской, и пяти волостей Варнавинского уезда — Уренской, Черновской, Тонкинской, Вахрамеевской, Семеновской.

Костромской губисполком с помощью работников Московского областного исполкома провел расследование деятельности Варнавинского Совета, наказав виновных. Одновременно были применены репрессивные меры к участникам восстаний: только в Ветлуге было арестовано 100 человек, из них 19 было расстреляно[665]. Костромской губком РКП(б) для работы в деревне сформировал специальные “летучие отряды” по 10 агитаторов и организаторов на уезд, которые проводили собрания, митинги, распространяли газеты, листовки, плакаты, создавали комбеды, восстанавливали Советы[666].

В производящих хлеб губерниях Центра волна крестьянских выступлений в августе была вызвана мобилизацией унтер-офицеров в Красную Армию, объявленной в Воронежской, Курской, Орловской губерниях, входивших в Орловский военный округ. Здесь встретились те же трудности, что и при проведении призыва крестьян в Поволжье и на Урале. По социальному положению большинство унтер-офицеров, призываемых в Красную Армию, принадлежало к зажиточно-середняцким крестьянам. В их среде эсеровская агитация против создания регулярной армии, за всенародное вооружение, партизанские методы войны и против участия в гражданской войне находили широкий отклик. Используя государственный аппарат — Советы, военкоматы, курсы всевобуча, эсеры организовывали выступления крестьян против мобилизации. 13 и 14 августа был сорван призыв унтер-офицеров в Нижнедевицком уезде Воронежской губернии. В Коротоякском и Землянском уездах той же губернии призывники отказались от явки, выдвинув эсеровские требования[667].

Слабо шла мобилизация унтер-офицеров в Курской губернии. Здесь левые эсеры вели планомерную провокационную работу с целью осложнения отношений с Украиной и Германией. Замнаркома НКВД В.А. Тихомирнов предписывал губернскому отделу управления проверить командный состав Красной Армии, принять меры к срочному очищению губернии от бывшего офицерства, применяя аресты, высылки, взятие заложников[668]. Левые эсеры признавали мобилизацию только для борьбы с Германией. Результаты их деятельности отрицательно сказались на ходе призыва унтер-офицеров для пополнения частей на Восточном фронте. Так, по Курскому уезду предполагалась ежедневная явка по 500 унтер-офицеров. Однако 13 и 14 августа явилось только 29 человек. Вместо 200 ожидавшихся в Льговском уезде прибыло 20 унтер-офицеров, в Фатежском уезде вместо 600 — 12[669]. Были случаи категорического отказа от призыва. В ряде волостей явившиеся требовали разъяснения куда и для какой цели они будут отправлены. Настроение собравшихся, сообщал окружной военный руководитель В. Широков, было повышенным[670]. Брожение среди мобилизованных унтер-офицеров отмечалось в Дмитриевском и других уездах[671]. 19 августа из Щигровского уезда в НКВД сообщали, что мобилизация принимает затяжной характер: “Призываемые устраивают митинги для выяснения цели призыва. Царит какое-то непонимание. Возможны нежелательные явления”[672]. В Корочанском уезде на сборном пункте при станции Прохоровка, где ожидали отправки 600 мобилизованных, левые эсеры повели агитацию среди своих земляков. В результате часть призывников отказалась идти на службу. Волнение на сборном пункте было прекращено сознательной частью мобилизованной бедноты[673]. В среднем явка в Курской губернии не превышала 10%, что было ниже поступления мобилизованных на Урале и в Поволжье.

В Орловской губернии призыв унтер-офицеров был сорван во всех уездах. 27 августа военный комиссар Орловского округа А.Я. Семашко телеграфировал во Всероглавштаб, что в Малоархангельске призванные отказались регистрироваться, требуя мобилизации всех, а не только унтер-офицеров и вооружения на местах. Невзирая на разъяснения, призывники разошлись. То же самое произошло в Дмитровске. В Мценске вместо 500 явилось 200 унтер-офицеров, из которых 140 затем самовольно ушли со сборного пункта[674]. Агитация против мобилизации велась во всех уездах — Болховском, Карачевском, Севском и др.[675] 20 августа из Кром телеграфировали, что население настроено против мобилизации; если исполком не проведет широкой разъяснительной работы о целях мобилизации, население не даст призывников[676].

В Ливенском уезде, где удельный вес зажиточных крестьян был высоким, мобилизация унтер-офицеров вылилась в восстание, во главе которого встал заведующий отделом социального обеспечения, редактор газеты “Пахарь”, до 20 апреля бывший председателем исполкома, левый эсер (в прошлом офицер) И.И. Клепов. В июне он был делегатом III съезда партии левых эсеров, 1 июля присутствовал на заседании Крестьянского отдела ВЦИК, где слушал Спиридонову и других лидеров партии[677]. Он возглавил антикоммунистическую работу среди крестьян. Попытка ЧК изъять оружие у населения не нашла поддержки волостных исполкомов и военкомов из левых эсеров. В августе по инициативе левоэсеровских Советов началась дележка урожая с бывших помещичьих земель. 2 августа в уезде была объявлена мобилизация унтер-офицеров. В уездном городе собралось две тысячи призывников, которые своевременно не были отправлены в Орел. Собравшиеся на митинг унтер-офицеры постановили разойтись по домам. Принятая ими резолюция была направлена против гражданской войны. Вернувшись домой, унтер-офицеры повели агитацию среди земляков против мобилизации.

15 августа, после того, как уездный исполком повторил приказ о призыве на службу в Красную Армию, в деревнях началась расправа с коммунистами, членами комбедов и продотрядами[678].

В Кудиновской волости сход, руководимый левыми эсерами, постановил отозвать из Красной Армии земляков, пригрозив в противном случае расправиться с их семьями. Решение схода с 20 гонцами было разослано во все волости уезда. В результате крестьяне 12 волостей выступили против мобилизации[679]. В с. Липовце во главе отряда из 147 мобилизованных встал помещик Ветчинин, пользовавшийся поддержкой крестьян[680]. Небольшие советские отряды, посланные на ликвидацию выступлений, были обезоружены, в ряде случаев арестованы. Положение в уезде стало крайне напряженным[681]. Наибольшую активность проявили крестьяне Хотеевской, Б. Бобровской, Волковской и Веретенинской волостей, имевшие связь с повстанцами соседних уездов.

18 августа в г. Ливны проходила ярмарка. По призыву братьев Удовыдченковых (один из них унтер-офицер) прибывшие на ярмарку крестьяне Черкасской слободы захватили на станции оружие охраны и продотряда. Председатель уездного исполкома П.Д. Селитренников, пытавшийся поговорить с собравшимися на базарной площади крестьянами, был ими зверски убит[682]. 19 августа г. Ливны был окружен почти десятью тысячами восставших крестьян. Интернациональный отряд, отряд ЧК и охраны (всего 200 человек) были разбиты, город разграблен, попавшие в руки повстанцев советские и партийные работники были растерзаны. Восставшие разобрали железнодорожный путь, задержав прибытие отрядов из Орла и Курска[683]. Восстанием было охвачено большинство волостей уезда.

Ленин настаивал на беспощадном подавлении восстания и разоблачении роли левых эсеров в его организации. Орловскому окружному военкому, организации коммунистов и Ливенскому исполкому он советовал “конфисковать весь хлеб и все имущество у восставших кулаков, повесить зачинщиков из кулаков, мобилизовать и вооружить бедноту при надежных вождях из нашего отряда, арестовать заложников из богачей и держать их, пока не будут собраны и ссыпаны в их волости все излишки хлеба”[684].

Указания Ленина были выполнены: из советских органов были удалены левые эсеры и меньшевики, в деревнях ускорена организация комбедов, хлеб был отобран. При подавлении восстания было убито свыше 300 человек[685]. К расстрелу были приговорены руководители восстания, члены штаба — бывшие офицеры Ф. Никитин, Т. Артемьев, полицейский пристав города Ф. Кречетов, купец И. Красов, священник Рязанов, военком Россошенской волости Лобов. Организаторы восстания — И. Клепов, А. Чернский, И. Фирсов скрылись. Но в ноябре И. Фирсов был арестован и осужден. Арест ливенского комитета мятежников помог раскрыть заговор левых эсеров в Орле. В штабе Орловского комитета левых эсеров изъяли взрывчатку, оружие, листовки[686].

Арестованные крестьяне, не проявлявшие активности в ходе восстания, в соответствии с решением VI Всероссийского съезда Советов, в ноябре были амнистированы.

Летние восстания были отражением неприятия крестьянством продовольственной и военной политики коммунистов. Восстания в деревнях стали неотъемлемой частью гражданской войны. За июль-август 1918 г. в 22 губерниях повстанцами было расстреляно 4480 советских работников. До конца года жертвами крестьянско-белогвардейского террора стали 10 490 партийных и советских работников. Продотряды потеряли 4,5 тыс. рабочих. Во время подавления восстаний погибло 5 тыс. сотрудников чрезвычайных комиссий и членов их отрядов[687].

Достоверных данных о жертвах красного террора в эти месяцы не имеется, но расстрелы участников восстаний и заложников не были единичными, став средством устрашения крестьян.

Летом 1918 г. положение Советской власти было критическим. Оно усугублялось голодом. Перед новым урожаем население потребляющих губерний получало менее 4,5% месячной потребности хлеба[688]. Но на полях созревал обильный урожай. С точки зрения правящей партии нельзя было допустить, чтобы крестьяне спрятали хлеб, а потом использовали его как оружие против власти. Взять хлеб нового урожая под контроль и равномерно распределить его крестьянские Советы не могли, пока в них не было закреплено пролетарское влияние. Добиться этого коммунисты мыслили только через выделение бедноты и организацию ее комитетов. Но их создание шло медленнее, чем расчитывали большевики: за июнь-август они возникли в среднем в 10% волостей[689]. Общинное крестьянство не приняло линии РКП(б) на выделение бедноты и передачу ей контрольных функций. А без широкой и всесторонней помощи власти и политического руководства РКП(б) беднота не в состоянии была самоорганизоваться.

В августе вся система диктатуры пролетариата была приведена в действие для борьбы за хлеб нового урожая. Мобилизация сил проводилась на основе ленинских “Тезисов по продовольственному вопросу”, написанных им 2 августа. В них наряду с новыми мерами борьбы с голодом, организации широкого похода рабочих в деревню для выделения бедноты и подавления кулачества, уделялось внимание и вопросу сближения со средним крестьянством. Чтобы заинтересовать середняка в сдаче хлеба государству, Ленин предложил повысить заготовительные цены до 30 руб. за пуд (предложение не было принято), полагая, что это поможет не только увеличить заготовки, но и “нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян”[690]. В этих же целях намечалось расширение товарообмена. Крестьяне-посевщики должны были получать товары только в обмен на хлеб. Кроме того, Ленин предлагал “установить налог натурой, хлебом, с богатых крестьян, считая богатыми таких, у которых количество хлеба (включая новый урожай) превышает вдвое и более чем вдвое собственное потребление (считая прокорм семьи, скота, обсеменение)”[691]. 3-6 августа Совнарком принял новые продовольственные декреты и обращение к трудящимся “На борьбу за хлеб”. Профсоюзы через Военно-продовольственное бюро ВЦСПС направили в деревню 30 тыс. рабочих, организованных в уборочно-реквизиционные отряды[692].

Августовский поход за хлебом расширил масштабы разрушения традиционной жизни общины. Рабочие направлялись прежде всего в хлебопроизводяшие губернии центра страны. Так, в четырех губерниях — Воронежской, Курской, Орловской, Тамбовской, до сентября остававшихся основным источником заготовки хлеба, действовало 27 724 рабочих в составе отрядов продармии, реквизиционно-уборочных отрядов Военпродбюро и отрядов, созданных на местах. Из них в Воронежской губернии было 6844 человека, в Орловской — 2625, Курской — 6930, Тамбовской — 11 325[693], в Пензенской губернии работало 8 петроградских продотрядов, 5 владимирских, 2 московских. В Симбирской — сводный петроградский (2 тыс. чел.), московский, владимирский, новоладожский, костромской, северо-двинский и др., всего 4945 человек[694]. К концу года продотряды поставили под свой контроль около 70% волостей хлебопроизводящих губерний[695].

С августа 1918 г. идеологическая и организаторская работа коммунистов в деревне стала вестись в широких масштабах, однако сопротивление общины преодолевалось с трудом. Неграмотность, отсутствие навыков организаторской работы у бедноты приводили к тому, что после прочтения декрета общинные сходы выделяли в комбеды наиболее развитых и грамотных лиц, а ими были прежде всего зажиточные крестьяне. Трудно создавались комбеды в голодающих уездах — Юрьевецком, Чухломском, Нерехтском, Кологривском, Ковернинском, Макарьевском и других, где вместе с беднотой голодали и середняки. Здесь крестьяне не понимали необходимости раскола деревни[696]. Одной из основных задач массового похода рабочих в деревню было развитие активности бедноты. Но коммунисты не имели навыков работы с крестьянами и им далеко не всегда удавалось установить правильные отношения с середняками, от которых в значительной степени зависело мирное и успешное решение хлебной проблемы. До октября 1918 г. РКП(б) имела слабые организационные связи и идейное влияние на деревню. К средним крестьянам у многих коммунистов было недоверчивое отношение из-за их колебаний, сомнений, поддержки левых эсеров, участия в летних восстаниях. К тому же среди коммунистов было распространено прямолинейное толкование понятия “комитеты бедноты” как организаций чисто пролетарского типа, противостоящих всему остальному крестьянству. Подчеркивание пролетарского характера комбедов нашло отражение в первых инструкциях, воззваниях, резолюциях собраний, съездов, конференций. В ряде мест, например, в Северной области, где чрезвычайно острым был вопрос снабжения хлебом, инструкция съезда губернских комиссаров продовольствия запрещала принимать в комбеды крестьян, которые могли прокормиться своим хлебом[697], т.е. средних крестьян. Противопоставление пролетарских слоев деревни всему остальному крестьянству давало весомые аргументы эсерам в борьбе против коммунистов.

С уборкой нового урожая хлеба в деревне наглядно материализовались итоги аграрной политики диктатуры пролетариата — миллионы бедняков переходили в разряд среднеобеспеченных крестьян. Их нельзя было противопоставлять пролетарским слоям деревни. Нельзя было игнорировать и “старых” середняков, с которыми Советская власть стремилась добиться соглашения в решении практических вопросов. В Вятской, Смоленской, Тверской, Ярославской губерниях середняки и перед революцией составляли основную массу сельских жителей. Даже в такой небогатой губернии, как Вологодская, существовали волости со значительным удельным весом середняцких дворов. Например, в Кадниковском уезде в Замошской волости в 28 селениях на 1038 дворов средних было 400 (38,7%), бедняцких — 630 (61%), в Пельшемской волости в 35 селениях из 1112 дворов средних насчитывалось 700 (63%), бедных — 442 (37%), в Двиницкой волости в 31 селении на 550 дворов средних было 200 (34%), бедных — 350 (63,7%)[698]. Немало таких волостей было и в Пензенской губернии. По уровню жизни крестьян Тамбовская, Воронежская, Курская, Орловская губернии были середняцкими.

В НКВД часто поступали сообщения с мест о непонимании социальной направленности комбедов. Исполком Вятского уездного Совета писал в НКВД, что бедноты в уезде немного, преобладает среднее крестьянство, у которого остаются излишки хлеба. Организация комбедов задерживалась из-за того, что декрет от 11 июня долгое время не был понятен населению[699]. Неясен был вопрос о возможности приема в комбеды средних крестьян в Смоленской, Тверской и других губерниях. До сентября у многих коммунистов Северной области также не было четкого понимания этой проблемы[700]. 15 августа Северо-Двинский губисполком, объясняя НКВД причины задержки в организации бедноты, указал на непонимание многими партийными и советскими работниками из кого должны создаваться комбеды, могут ли в них входить средние крестьяне[701].

После удаления левых эсеров из уездных исполкомов и подавления крестьянских выступлений, в ходе которых из деревень были удалены наиболее враждебные элементы, позиция средних крестьян стала более лояльной Советской власти. Недоучет социальных сдвигов в деревне и недооценка изменений политических настроений среднего крестьянства представляли большую опасность, поскольку вели к отрыву от основных масс деревни.

В июле-августе Ленин неоднократно возвращался к проблеме отношений Советской власти с средним крестьянством, напоминая, что с ним она не борется, а ищет соглашения, идет на уступки в жизненно важных для него вопросах[702]. С целью исправления допущенных ошибок и предупреждения новых, 17 августа 1918 г. всем Советам была послана телеграмма за подписью Ленина и наркома продовольствия А.Д. Цюрупы, уточнявшая социальную направленность комбедов. “Из сведений, поступающих с мест об организации комитетов деревенской бедноты, — говорилось в ней, — видно, что очень часто при организации бедноты нарушаются интересы крестьян среднего достатка. Лозунг организации бедноты во многих местностях неправильно истолкован в том смысле, что беднота должна быть противопоставлена всему остальному крестьянскому населению — как заведомым кулакам и богатеям, так и многочисленному среднему слою крестьянства, который еще вчера голодал и который только при Советской власти свободно вздохнул”. Телеграмма напомнила, что Советская власть никогда не вела борьбу со средним крестьянством и сейчас ставит своей целью объединение городского пролетария с беднотой и крестьянством среднего достатка, не эксплуатирующим трудящихся. Всем органам Советской власти строжайше предписывалось выполнять политику центральной власти. “Комитеты бедноты должны быть революционными органами всего крестьянства против бывших помещиков, кулаков, купцов и попов, а не органами одних лишь сельских пролетариев против всего остального деревенского населения”[703].

Телеграмма с трудом принималась к реализации партийными и советскими органами. Так, совещание представителей уездных исполкомов Советов Петроградской губернии, состоявшееся 27 августа, не приняло во внимание указание Ленина и Цюрупы, решив создавать комбеды из беднейших крестьян и батраков. Это решение расходилось и с резолюцией губернского съезда Советов, 21 августа постановившего считать главной задачей момента объединение бедноты и средних крестьян. Социальная ориентация уездных исполкомов на бедняка привела к тому, что в семи губерниях Северной области середняки приняли участие в создании только 5,3% комбедов[704]. В октябре Северный областной комитет РКП(б) предписал начать проверку состава и деятельности комбедов[705]. Комбеды, включавшие в свой состав кулаков или не допускавшие середняков, переизбирались. В ходе этой кампании середняки стали активнее втягиваться в работу комбедов. По данным на октябрь, в трех губерниях области — Вологодской, Новгородской, Олонецкий — середняки участвовали в выборах уже 11,6% комбедов[706].

В августе из сообщений с мест выяснилось, что при создании комбедов преобладает тенденция их организации на общих собраниях крестьян. 20 августа наркомпрод издал “Положение о комитетах бедноты”, разъяснявшее, что они должны создаваться сходом без участия кулаков, торговцев, церковных служителей и интеллигенции (за исключением лиц, пользующихся доверием бедноты). Но эти указания центральных органов слабо выполнялись на местах.

Телеграмма Ленина и Цюрупы о необходимости включать середняка в комбеды и последовавшее вскоре разъяснение о недопустимости передачи власти комбедам были положительно оценены левыми эсерами. 17 сентября вопрос о комбедах рассматривался ЦК левых эсеров. После информации В.А. Карелина было решено представить к следующему заседанию доклад и проект листовки, в основу которой должна лечь мысль о необходимости работы эсеров в комбедах[707]. Однако такого доклада и листовки в архивах левых эсеров обнаружить не удалось. Тем не менее отношение их к комбедам стало спокойнее. В ряде уездов они даже принимали участие в работе комбедов.

Периодом массового оформления комбедов, когда было создано свыше 80% их общей численности, стало время со второй половины августа — по октябрь включительно.

Для объективной оценки расстановки сил в деревне на этом этапе комбедовского строительства необходимо ответить на вопрос: кем была организована основная масса комбедов и каким был их социальный состав?

Прежде всего, попытаемся ответить на вопрос о степени зрелости субъективных факторов для развития социалистической революции в деревне, выяснить, насколько активна была сама беднота в создании своих организаций. В историографии большая роль в организации комбедов отводится рабочим, как выехавшим из городов вследствие остановки предприятий, так и прибывшим в деревню в составе продотрядов. Это положение не подвергается сомнению ни одним из исследователей, но оно не дает ответа на вопрос о степени социальной активности самой бедноты, часто, наоборот, подчеркивает ее социальную инертность, апатию.

В.В. Туляков, изучивший этот вопрос на материалах трех аграрных губерний центра страны — Тамбовской, Тульской и Рязанской, установил, что средний процент комбедов, организованных самой беднотой составлял 20,8%. В Тульской губернии самой беднотой было создано лишь 9% комбедов, в Пензенской — 20, Рязанской — 21,5, Тамбовской — 32,5% комбедов[708]. Социальную активность бедноты приходится признать невысокой.

Стремление бедноты создать свои организации с наибольшим успехом реализовывалось лишь при активной поддержке уездной власти, продотрядов и другой конкретной помощи, оказываемой властью.

Невелика была в этом деле и роль сельских партийных ячеек, поскольку их массовое создание относится к октябрю-декабрю 1918 г., когда уже был поставлен вопрос о ликвидации комбедов. По данным анкет комбедов Рязанской, Тамбовской, Тульской губерний около трети, а в Пензенской губернии пятая часть их, были организованы коммунистами. Но это результат деятельности не сельских партячеек, а коммунистов губернских и уездных организаций и продотрядов. Коммунистами Нижегородского губкома РКП(б) было создано и реорганизовано 2133 из 2753, или 73,8% комбедов[709]. По отчету Бронницкого уездного комитета партии Московской губернии, все комбеды и партячейки в уезде были созданы его агитаторами и организаторами[710].

Создаваемые коммунистами организации по социальному составу были бедняцкими, но достигалось это ценой больших усилий. Заведующий агитационно-вербовочным отделом Вологодского уезда Н.П. Тришин, военком С.М. Бокарев, заведующий учетным отделом Г.И. Богданов, коммунист А.А. Костров совершили 80 агитационных поездок, в ходе которых появилось 28 волостных и 1033 сельских комбедов, т. е. абсолютное их большинство. 15 агитаторов губернского агитотдела в 66 волостях создали 420 комбедов, 35 партийных ячеек, 26 коммун[711]. Сохранившиеся отчеты, письма, дневники агитаторов, организаторов, инструкторов воссоздают картину упорного сопротивления общины ее расколу, выделению бедноты и передаче ей власти. Агитатор Г.И. Дементьев, работавший в августе в Велильской волости Демянского уезда Новгородской губернии, писал, что из-за кулацко-эсеровской агитации настроение крестьян было неустойчивым. Среди 400 человек, присутствовавших на волостном сходе, довольно много было крестьян, которые отвергали все декреты Советской власти. Дементьев выступал несколько раз, агитируя за создание комбеда, но сход отклонил это предложение[712]. Комбеды здесь были созданы лишь в сентябре, когда в уезд прибыл отряд петроградских рабочих. Но сопротивление крестьян в Советах долгое время не удавалось сломить. В конце года в волости сложилась группа сочувствующих РКП(б). 15 декабря она постановила принять меры к немедленному удалению из Советов “кулаков” и “прекращению ими лживой агитации”[713].

Являясь руководящей силой комбедовского строительства, коммунисты тем не менее не в состоянии были охватить политической и организаторской работой все деревни. Большая доля работы по созданию комбедов легла на Советы. В историографии раскрыта роль губернских и уездных исполкомов Советов в организации комбедов, но участие волостных и сельских Советов в этом процессе по существу не исследовано. Выяснение роли низовых Советов и социального состава созданных ими комбедов представляет несомненный интерес, поскольку непосредственно вводит в круг острейших проблем жизни и борьбы в деревне.

Выше говорилось, что к середине 1918 г. лишь около трети волостных Советов являлись бедняцко-середняцкими по своему составу, проводившими политику центральной власти. Тем не менее нельзя сказать, что все они проявляли инициативу в создании комбедов. Некоторые из них не понимали необходимости их организации, считая их излишними, ведущими к двоевластию в деревне. Но вышестоящие инстанции настаивали на их обязательности, ибо это была единственная в тех условиях возможность выявить политическое лицо Совета. Наиболее часто община отказывалась организовывать комбед под предлогом бедняцко-середняцкого состава населения и Совета. Коммунисты видели в этом происки эсеров и настаивали на перевыборах Советов. Настойчивость губернских и уездных организаций приводила к тому, что в ряде уездов голодающих губерний, в частности в Новгородской, Псковской, Костромской, имело место формальное переименование волостных и сельских Советов в комбеды или в Советы бедноты. Однако при проверках оказывалось, что в них было немало непролетарских элементов. В тех случаях, когда комбеды создавались из беднейших крестьян, они волей-неволей начинали противопоставлять себя среднему крестьянству, делая его главным объектом своей агрессии. В волостях со слабой зажиточно-кулацкой прослойкой середняк наиболее ощутимо чувствовал тяжесть комбедовской диктатуры.

Большинство низовых Советов оказывало упорное сопротивление созданию бедняцких организаций, прибегая к различным формам борьбы против них, вплоть до вооруженного сопротивления. Но вооруженные формы борьбы в сентябре-октябре, представляя постоянную потенциальную угрозу, не получили значительного развития. Это было следствием широкой помощи рабочего класса беднякам, высокой насыщенности хлебопроизводящих губерний агитаторами-коммунистами и вооруженными продотрядами рабочих, разоружения деревни, изъятия из нее наиболее враждебно настроенных элементов (расстрелы участников летних восстаний, аресты, взятие заложников). Немаловажным фактором стабилизации обстановки в деревне являлось допущение некоторой свободы торговли хлебом (полуторапудничество), а также несочувствие средних крестьян насильственным методам изъятия продуктов. Вхождением в комбеды середняк примирял крайности социально полярных групп деревни.

На втором этапе комбедовского строительства община изменила тактику борьбы: раз не удалось воспрепятствовать их организации, то надо поставить комбеды на службу своим интересам. Через Советы и мирские сходы община стала создавать комбеды из своих ставленников, хотя формально их члены могли принадлежать к бедняцко-середняцким слоям. Вместо выборов они назначали в комбеды лиц по своему усмотрению По данным 8 губерний Северной области путем назначений были созданы 15% комбедов[714]. В Новгородской губернии таким образом было оформлено 21,6%, а в Псковской губернии — 20,9% комбедов[715]. Назначение членами комбедов практиковалось не только Советами, но и коммунистами. Когда не было возможности расколоть общекрестьянский сход, членами комбедов назначались лица по указанию коммунистов.

По выявленным на сегодняшний день источникам, больше всего комбедов было создано волостными Советами в Рязанской губернии — 42,5%. В Тамбовской меньше — 20%, в Тульской — 19%[716]. Но все они ни по социальному составу, ни по характеру работы не соответствовали декрету. Такие комбеды подлежали реорганизации. 15 сентября Рязанский губисполком отмечал, что создание комбедов еще не закончено. Серьезным препятствием он считал засилье “кулаков” в волостных Советах Данковского, Егорьевского, Зарайского, Касимовского, Пронского, Рязанского, Ряжского, Скопинского и других уездов. По мнению губисполкома в результате долгого пребывания левых эсеров в исполкомах уездных Советов, распространенным явлением в волостях стало создание комбедов на общих сходах и вхождение в них кулаков. Только в сентябре, после оформления уездных комитетов РКП(б) и усиления коммунистов в исполкомах, началась организация бедняцко-середняцких комбедов и роспуск волостных Советов, состав которых не отвечал Конституции. Причем, если в Ряжском уезде распускались некоторые Советы и их состав пополнялся коммунистами и комбедовцами, то в Рязанском уезде в восьми обследованных волостях были переизбраны почти все Советы и созданные ими комбеды[717]. Егорьевский районный комитет РКП(б)в ноябре доложил, что усилиями агитационной коллегии и коммунистов исполкома в уезде все комбеды и Советы переизбраны и из них удалены “негодные элементы”[718].

Характеризуя положение в деревнях Михайловского уезда той же губернии, отдел управления уездного исполкома в сентябре отмечал остроту борьбы между беднотой и кулаками. Основную трудность в реорганизации Советов он видел в поддержке средним крестьянством кулаков[719]. В этом же, по мнению отдела, коренилась и причина “засоренности” комбедов. Состоявшийся в сентябре Михайловский уездный съезд комбедов, отметив наличие кулаков в организациях, постановил исключить из них людей, не отвечающих требованиям декрета и “не защищающих этот великий декрет” (об организации комбедов)[720]. Во многих волостях Советы были заменены комбедами. Эта замена общекрестьянских Советов комбедами стала одной из причин ноябрьского восстания, охватившего в губернии все уезды, кроме Егорьевского.

Во всех губерниях бедняцко-середняцкие комбеды в своем большинстве были созданы помимо низовых Советов и даже в борьбе с ними. В бюро по организации комбедов в Орловской губернии неоднократно поступали сведения от агитаторов и инструкторов о сопротивлении Советов созданию комбедов. В Мценском уезде Советы Долговской, Тельчинской и других волостей вели агитацию против комбедов. В Михайловской волости, имевшей большие излишки хлеба, комбед был разогнан. 18 августа в селе Золотарево большинство крестьянского схода постановило хлеба бедноте не давать, обезоружить и “побить волостной комитет” и организацию коммунистов[721]. Президиум Мценского уездного исполкома предписал всем волостным Советам оказывать содействие комбедам, арестовывать лиц, ведущих агитацию против них, а членам Советов, агитирующим против комбедов, грозила крайняя мера наказания[722]. По всем волостям были разосланы агитаторы-коммунисты. Особое внимание уделялось волостям, имевшим много хлеба, и где активность крестьян была наивысшая. Так, в Михайловской волости разъяснительную работу вели председатель уездного исполкома, коммунист с 1913 г. А.Е. Денисов и волостной военный комиссар Акимочев[723]. В помощь уездному бюро комбедов, руководимому коммунисткой В.П. Танчик, из Орла были направлены инструкторы Борисов, Бубенец, Созинов. Общими усилиями комбеды были созданы почти во всех волостях и многих деревнях[724].

Активное сопротивление выделению бедноты оказывали волостные Советы Курской губернии. В Новооскольском, Тимском, Фатежском уездах в комбеды записывались целыми обществами и селениями[725], что лишало их создание смысла. В Львовском уездном исполкоме в сентябре работали левые эсеры. Поддержка среднего крестьянства обеспечила им 54% (вместе с сочувствующими) мест против 41% коммунистов и им сочувствующих[726]. Лишь в конце сентября коммунистам уезда удалось добиться заметного перелома среди населения “в смысле признания необходимости комбедов и доверия правительствующей партии коммунистов (большевиков)”[727], — сообщал Семенов, заведующий административным отделом уездного исполкома. В ноябре уездная конференция РКП(б), подводя итоги работы в деревне, отмечала, что в Советах и комбедах все еще много “нежелательных элементов”, борьба с которыми остается главной задачей[728].

Сопротивление крестьянской общины выделению бедноты и передаче ей контроля над жизнью деревни было характерно не только для губерний, производящих хлеб. Не менее остро стоял вопрос и в потребляющих губерниях Центра, Севера и Северо-Запада.

Много писала об этом губернская и уездная печать Тверской губернии. Так, Луковниковский волостной Совет Старицкого уезда, получив декрет о комбедах, положил его под сукно, так как по понятиям членов Совета в волости кулаков не было и поэтому никаких комбедов организовывать не надо[729]. Упорно сопротивлялись местные Советы созданию комбедов в Вышневолоцком уезде. В д. Лютивня Дарской волости крестьяне четырежды собирались для организации комбеда и каждый раз мирской сход этот вопрос проваливал, переключая внимание на раздел товаров, поступивших в кооператив, и т.п.[730] В ряде волостей уезда инструкторам пришлось создавать комбеды в вооруженной борьбе с Советами. Центром сопротивления стали Поддубенская и Лубовская волости. Только после подавления вооруженного сопротивления крестьян в нескольких волостях, комбеды были созданы в 26 из 31 волости и в 663 селениях уезда[731]. Губернская и уездная коммунистическая печать сообщала, что в Краснохолмском, Осташковском, Кашинском и других уездах беднота, боясь кулаков, не создает свои организации, а во многие созданные комбеды проходят кулаки[732]. К середине сентября комбеды имелись в девяти десятых волостей, но многие из них не отвечали своему назначению. Для местных работников неясен был вопрос, как быть с середняком, не могли они определить взаимоотношения комбедов и Советов, отмечал губисполком[733]. Губернский съезд комбедов, дав установку на объединение в комитетах бедноты и крестьян среднего достатка, обязал уездные исполкомы выделить комиссии для проверки личного состава волостных комбедов, которые, в свою очередь, должны проверить состав сельских комитетов, добиваясь их бедняцко-середняцкого состава через перевыборы[734].

По мнению большевиков, от социального состава комбедов зависела их деятельность, а от нее — отношение населения к советской власти. Комбеды часто проводили свою политику, злоупотребляя властью: сводили счеты, преследовали честных людей, разоряли их незаконными обложениями, терроризировали обысками и пр.

Изоляция кулаков встретила сопротивление крестьянских Советов в уездах Владимирской, Костромской, Московской, Нижегородской губерний.

В Московском уезде негативное отношение волостных Советов к комбедам долгое время тормозило их организацию. Уездному исполкому пришлось в каждой волости создавать комиссии по организации бедноты и обследовать деятельность волостных Советов, не выполнявших правительственные декреты. Аналогичным было положение в Богородском уезде, где Советы уничтожали коммунистическую литературу и газеты, восстанавливали крестьян против коммунистов. В октябре уездный исполком создал коллегию, которая проверила состав волостных советов и комбедов. В середине ноября уездный комитет партии сообщал в ЦК РКП(б): “Все непролетарские Советы уже разогнаны и заменены бедняками-коммунистами. Очень часто случается, что кулачье, не желая уйти от власти, оказывает вооруженное сопротивление. Многие из кулаков, видя свою неизбежную гибель, начинают перекрашиваться в коммунистов, стараясь опять-таки остаться в рядах Советской власти”[735]. В Волоколамском уезде в ходе проверки было реорганизовано и распущено много комитетов бедноты: за бездействие, халатное отношение к делу, “засоренность”[736]. Ревизия в Можайском уезде показала засилье кулаков и запуганность бедноты[737].

3 октября вопрос о реорганизации комбедов поставил Северный областной комитет РКП(б). По его оценке, сильная засоренность кулаками волостных Советов Северной области была одной из причин слабой организованности бедноты до сентября 1918 г. Кулаки, сообщал Комиссариат внутренних дел Союза коммун Северной области, “тормозят всю деятельность и ведут определенную контрреволюционную работу под советским флагом”[738]. Местные партийные работники не имеют опыта в организации бедноты. У многих не было ясности, из кого создавать комбеды, могут ли в них входить средние крестьяне. Под видом середняков в комбеды организовывались кулаки[739]. Разосланное на места циркулярное письмо предписывало “провести точную проверку состава комитетов бедноты в деревнях, так как, несомненно, они далеко не соответствуют своему назначению и часто имеют в своей среде, и даже в качестве председателя, или заведомого кулака или зажиточного крестьянина и, следовательно, совершенно не могут считаться действительными представителями бедноты”. Такие комитеты надо было распустить и избрать новые из действительно неимущих крестьян[740]. Реализуя указание Областного комитета РКП(б), Новгородский уездный съезд председателей и секретарей волостных Советов 3 ноября постановил немедленно приступить к очищению сельских Советов и комбедов от “контрреволюционеров и кулаков”[741]. Стоит напомнить, что 83% комбедов этого региона было создано на собраниях бедноты. Но это, как видим, не приводило к их превращению в органы “пролетарской диктатуры”. Беднота без помощи коммунистов не умела отделить себя от остальной части крестьянства.

Не было такой губернии, из которой в августе-октябре не поступали бы сведения о засилье кулаков в Советах и комбедах. Трудно шло создание комбедов в Поволжье и на Урале. Здесь наряду с общими причинами добавлялись трудности военного характера. Кроме того, в этих многонациональных районах не хватало агитаторов, знающих местные языки, трудно преодолевалось влияние мусульманского духовенства. Из Царевококшайского уезда Казанской губернии в ЦК РКП(б) сообщали, что комбеды созданы по всему уезду, но большинство их не отвечает своему назначению. Для их реорганизации было послано 12 агитаторов[742]. В Лаишевском уезде многие села отклоняли организацию комбедов, считая, что у них нет ни бедных, ни богатых, все одинаково равны, причисляя себя к середнякам. Лучше обстояло дело в Спасском и Тетюшском уездах, где к их организации и работе сразу стали привлекать среднее крестьянство[743]. В силу политической темноты и неразвитости бедноты многие комбеды Краснококшайского, Сенгилеевского, Чебоксарского, Свияжского, Чистопольского уездов состояли из зажиточно-кулацких элементов[744]. Подобной была картина и в Вятском, Глазовском, Елабужском уездах Вятской губернии[745]. Большое засилье кулаков в комбедах (на три четверти) отмечалось в Котельническом уезде[746], хотя абсолютное большинство их было создано силами коммунистов из военкоматов.

Волостные Советы отражали интересы крестьянской общины, упорно сопротивлявшейся расколу деревни. К концу года все же удалось упрочить позиции бедноты и середняков в комбедах. По данным пяти губерний: Тамбовской, Тульской, Рязанской, Пензенской, Нижегородской — 60-65% их членов представляли бедноту, 20-25% — середняков, 10-15% — рабочих, 4-5% — кулаков[747]. Эти показатели можно считать средними по стране.

Представительство рабочих в комбедах, особенно в руководящем составе, было выше, чем их удельный вес среди населения. Объясняется это вхождением в них рабочих из продотрядов и рабочих, возвращавшихся в родные места в связи с закрытием предприятий и голодом в городах. Их избирали на должности председателей, секретарей, казначеев комбедов. Так, в сельских комбедах Тамбовской губернии рабочих было 16,6%, в волостных — 12,5, среди председателей сельских комбедов — 22,4, волостных — 16,5%[748]. Значительный процент рабочих в комбедах — один из показателей слабой способности бедноты к организации и тем более к руководящей работе. Пришлые были активными проводниками административных и партийных приказов, они наиболее решительно разрушали вековые устои общинной жизни крестьян.

Истинное лицо комбедов — “носителей социалистической идеи” в деревне, станет ясным к концу 1918 - началу 1919 г. В отчетах комиссий, расследовавших причины массовых восстаний крестьян и уклонения от службы в Красной Армии, в донесениях уполномоченных ЦК РКП(б), СНК, ВЦИК, посланных в мае 1919 г. для восстановления связей центральной власти с деревней, комбеды характеризуются, как скопище голытьбы, деклассированных и бесхозяйственных элементов города и деревни, с оружием утверждающих свою власть над крестьянством. Отрицательная оценка комбедов, данная высокопоставленными коммунистами, по существу перечеркивала все усилия по расколу деревни. Она полностью подтверждала правоту левых эсеров, боровшихся против их насаждения. А. Устинов (левый эсер, один из лидеров революционных коммунистов), оценивая комбеды, писал, что они “становятся в деревне источником величайшей неразберихи, и от них идет там дым коромыслом. Эта теплая кампания, ничего за душой не имеющая, кроме сознания полноты власти, отправляется походом на хозяйственные элементы деревни, на всех тех, у кого хоть что-нибудь есть. При этом не щадятся и трудовые хозяйства: расхищаются скот, мертвый инвентарь всех видов, самые ничтожные запасы продуктов — растаскивается и проматывается все и вся, идет не созидание ценностей, а их уничтожение”[749].

Чтобы избежать разорения, середняк стал участвовать в организации комбедов. Съезды Советов и комбедов, состоявшиеся в сентябре-ноябре в Центральной России и Северной области также отмечали все большее участие среднего крестьянства в работе комбедов.

Отражая сдвиги в настроениях среднего крестьянства, часть левых эсеров пересмотрела свое отношения к комбедам. На IV съезде партии левых эсеров (2-7 октября 1918 г.) делегаты девяти губерний — Владимирской, Новгородской, Орловской, Петроградской, Псковской, Тверской, Тульской, Череповецкой, Ярославской заявили, что поскольку в комбеды стал входить середняк, то они также участвуют в их работе[750]. Некоторые делегаты прямо признавали, что на их отношение к комбедам повлияла телеграмма Ленина и Цюрупы от 17 августа. После разъяснения Ленина, что в комбеды должны входить середняки, говорил делегат Викторов, левые эсеры не могут возражать против них. Трудовые крестьяне заинтересованы в комбедах и пойдут туда, как бы их ни удерживали. Волостные Советы не могут отобрать хлеб у кулаков, для продовольственного дела комбеды необходимы[751]. За вхождение в комбеды высказался делегат Псковской губернии Чижиков, ибо комбеды, считал он, имеют широкое революционное значение для экономической и организационной работы[752].

Член ЦК левых эсеров В. Трутовский, оставаясь непримиримым противником политики коммунистов, считал необходимым входить в комбеды, закрепляться в них, превращать в свои органы, но не использовать их для расслоения крестьянства; он предлагал “выпирать” большевиков из комбедов. Делегат Калужской губернии сообщал, что члены их организации входят в комбеды “со специальной целью нарушить их работу”[753]. Продолжали борьбу с комбедами левые эсеры Тамбовской, Воронежской, Пензенской (до 27 сентября), Курской, Нижегородской, Московской и других губерний. Но единства по этому вопросу в левоэсеровских организациях не было. Большинство делегатов IV съезда левых эсеров высказались за колеблющуюся тактику “постольку-поскольку”: если середняк участвует в работе комбедов, то они поддерживают их. Эта тактика на съезде была предложена лидером партии Карелиным, бывшим активным противником продовольственной политики Советской власти. Он признал, что изменение его позиции вызвано разъяснением Ленина и Цюрупы[754]. На съезде он заявил, что жизнь заставляет признать комбеды экономической организацией крестьян[755]. Голосование по вопросу о комбедах показало отсутствие единства в партии левых эсеров: 30 делегатов (45,4%) поддержали тактику “постольку-поскольку”, 24 (36,4%) голосовали за безусловное участие в работе комбедов, 12 (18,2%) были категорически против[756].

Доклады с мест говорили о развале организаций, отходе масс от партии левых эсеров. В Калужской, Рязанской, Нижегородской, Владимирской, Московской губерниях левые эсеры пытались вести работу, сохраняли боевые организации, но массы крестьян не поддерживали их. Наибольшее число ячеек левым эсерам удалось сохранить в Воронежской губернии, где, по данным на февраль 1919 г., их было 83[757]. Потерю масс лидеры левых эсеров видели. Об этом говорили Карелин, Богачев, Черепанов, Магеровский[758].

Находившаяся в заключении М.А. Спиридонова обратилась к съезду с письмом. Надо “заново собрать партию”, утратившую связи с массами, писала она. Партия должна “организацией масс, агитацией и пропагандой содействовать образованию из крестьянской “пыли” — класса с самосознанием, волей и всей классовой вооруженностью... Помощь в этом процессе крестьянам может оказать только наша партия с нашим философско-социологическим багажом и программой и с традиционной душевной связанностью с судьбами земледельческого класса и преданностью ему”. Спиридонова стремилась развить в крестьянстве качества активного субъекта, преобразователя жизни и творца истории. Главной задачей партии она считала выработку тактики, обеспечивающей “возможность разорвать Брестский мир, чем откроются дальнейшие пути развития русской и мировой революции”. Победа мировой революции, считала она, будет обеспечена пропагандой левоэсеровских лозунгов. Только они дают крестьянству возможность превращения из “современного илота у большевиков и всей прочей социал-демократии” в “правомочное и равноценное историческое лицо в общем новом восстании и социалистическом творчестве”[759]. Спиридонова предлагала изменить тактику борьбы с Брестским миром и партией большевиков. “Мне кажется, — писала она съезду, — всякого рода сепаратные выступления, восстания, захваты, прорывы фронта, переход через демаркационную линию, террор против большевиков... нецелесообразно сейчас. Сейчас надо сосредоточить все силы на завоевании масс и восстановлении народовластия в лице Советов”[760]. На диктатуру пролетариата и партию большевиков она возлагала ответственность за сужение политических свобод и снижение роли демократических институтов, прежде всего Советов. Большевики, писала лидер левых эсеров, идею Советской власти заменили принципом чиновничества, назначенчества, что ведет к узурпации прав народа, и этим убиваются идеи Октября. “Это самое худое дело большевиков, т. к. трудовое население приобретает психологические навыки ко всякому захвату их прав и насилию, ко всякой диктатуре. Подготовка их психологии идет в сторону убийства Октября в провинции”. Не давая левым эсерам служить революции, монополизируя ее, большевики стремясь к власти своей партии, извращают идею Советской власти, убивают дух революции, что ведет “в конце концов к господству, обману масс, к насилию”. Вместе с тем, Спиридонова призывала партию левых эсеров никогда не забывать, что именно “большевики сделали великое дело”, что “за границей весь мир поднимается под их флагом”, а также и то, что “у нас и у большевиков общие враги и общие друзья”[761].

Итогом коммунистического эксперимента в деревне стало выделение из многомиллионного крестьянства нескольких сотен

тысяч бедняцкого актива, опираясь на который, РКП(б) несколько месяцев осуществляла свою политику в деревне. Однако этот актив оказался малоспособным к решению экономических проблем. Противопоставление бедноты имущему крестьянству привело к внедрению в общинную жизнь насилия, которое не оправдало себя ни с экономической, ни с морально-этической точек зрения.