Ру. Эм

ЭМ

ЗАРОЖДЕНИЕ ИСТИНЫ

СНОВА ИДЕТ ВОЙНА. По всей зоне конфликта в трещины зла просачивается добро, отыскивает там себе место. Героизм дополняется предательством, любовь флиртует с самопожертвованием. Противники все сближаются, при этом у них одинаковая цель: превозмочь. И в этом процессе, едином для обеих сторон, человечность являет себя одновременно во всей своей силе, глупости, трусости, лояльности, величии, низменности, невинности, невежестве, доверии, жестокости, отваге… поэтому и война. Снова.

Я буду рассказывать вам чистую правду — или, как минимум, правдивые истории, но истории неполные, незавершенные, невнятные. Ведь мне все равно не удастся восстановить для вас, какого именно оттенка синевы было небо в тот момент, когда моряк Роб читал письмо возлюбленной, а повстанец Винх в то же время писал свое по ходу передышки, в миг обманчивого покоя. Было ли небо нежно-голубым, или лазурным, или лиловатым, или сиреневым? Когда рядовой Джон обнаружил список повстанцев в горшке муки из маниоки, сколько там было килограммов этой муки? Была ли мука свежемолотой? Какой была температура воды, когда господина Юта сбросили в ствол шахты — прежде, чем сержант Питер заживо сжег его огнеметом? Весил ли господин Ют вполовину меньше сержанта Питера или всего на треть? И сильно ли Питера донимал зуд от комариных укусов?

Ночи напролет я пыталась представить себе демарш Трависа, робость Гоа, испуг Ника, отчаяние Туан, раны от снарядов у одних и победы других в лесу, в городе, под дождем, в грязи… Каждую ночь, размеченную стуком кубиков льда, падающих в контейнер моей холодильной машины, разыскания вновь и вновь приводили меня к выводу, что никогда моему воображению не воссоздать реальности во всей ее полноте. Существует свидетельство одного солдата, где он вспоминает: он видел, как противник оголтело мчится на штурмовой танк, а на плече у него винтовка М67 длиной 1 метр 30 сантиметров, весом семнадцать килограммов. Перед солдатом этим находился человек, готовый умереть, уничтожая своих врагов, готов был уничтожать их, умирая, готов был даровать смерти ее триумф. Как вообразить себе такое вот самоотречение, такую беззаветную преданность делу?

Как представить себе, что мать способна пробраться с двумя маленькими детьми через джунгли, преодолев расстояние в несколько сотен километров? Одного она будет привязывать к ветке, чтобы защитить от диких зверей, другого уносить вперед, привязывать тоже, а потом возвращаться за первым и совершать тот же путь снова. Однако эта женщина сама рассказывала мне про эту свою прогулку голосом воительницы девяносто двух лет от роду. Мы с ней беседовали шесть часов, но я так и не выяснила многих подробностей. Я забыла ее спросить, где она взяла веревки, сохранились ли у детей и поныне следы на теле. Кто знает, может, эти воспоминания стерлись вовсе, осталось единственное — вкус диких клубней, которые она сперва пережевывала, чтобы потом накормить детей? Кто знает…

И если при чтении этих историй о предсказуемой одержимости, о неразделенной любви или рядовом героизме у вас будет сжиматься сердце, помните, что истина во всей ее полноте запросто могла бы вызвать у вас либо остановку дыхания, либо приступ эйфории. В этой книге истина раздроблена, фрагментарна, недостижима — как во времени, так и в пространстве. Остается ли она при этом истиной? Предоставлю вам дать на это собственный ответ, в котором прозвучит отзвук вашей собственной истории, собственной истины. Я же тем временем обещаю вам достичь в словах, которые последуют, определенной упорядоченности переживаний и неизбежной неупорядоченности чувств.

КАУЧУК

ИЗ РАЗРЕЗОВ В КАУЧУКОВОМ ДЕРЕВЕ струится белое золото. Многие века майя, ацтеки и народы, населявшие Амазонию, собирали эту жидкость и изготавливали из нее обувь, непромокаемые ткани и мячики. Когда это вещество обнаружили европейцы-эксплуататоры, они прежде всего стали использовать его для производства эластичных подвязок для чулок. На заре XX века спрос на каучук вырос на волне появления автомобилей, которые полностью видоизменили пейзаж. В результате потребность возросла до такой степени, что пришлось изобрести синтетический латекс, материал, который теперь удовлетворяет 70 % наших потребностей. Несмотря на все предпринятые в лабораториях усилия, только чистый латекс, известный под названием, означающим «слезы (каа) дерева (очу)», способен выдерживать ускорение, давление и термическое воздействие, которым подвергаются шины самолетного шасси и уплотнители космического корабля. Темп человеческой жизни все ускоряется, человечество все сильнее нуждается в латексе, который производится естественным путем, со скоростью вращения Земли вокруг Солнца, по воле лунных затмений.

Благодаря своей эластичности, резистентности и влагостойкости естественный латекс объемлет определенные выступающие части нашего тела точно вторая кожа и тем самым защищает нас от следствий страсти. По ходу Франко-прусской войны 1870 года, равно как и за следующий год, заражение заболеваниями, передающимися половым путем, выросло среди военных как минимум на четыре процента, до семидесяти пяти процентов с лишним, и в результате по ходу Первой мировой войны немецкое правительство объявило производство презервативов одной из своих приоритетных задач, дабы обезопасить личный состав, что привело к острому дефициту каучука.

Да, людей сражали пули — но, похоже, и страсть тоже.

АЛЕКСАНДР

АЛЕКСАНДР ПРЕКРАСНО ПОНИМАЛ, как важно держать в повиновении шесть тысяч вьетнамских кули в лохмотьях. Его работники лучше его знали, как вогнать тесак в ствол каучукового дерева — под углом в сорок пять градусов от вертикали, — чтобы оттуда вытекли первые слезы. Они проворнее его устанавливали чаши из скорлупы кокосового ореха, в которые падали капли латекса, скапливавшиеся в нижнем уголке надреза. Александр полностью зависел от их трудолюбия, притом что знал: по ночам работники его шушукаются исподтишка, обсуждают, как бы им устроить бунт сперва против Франции, потом против него, а через него — и против Соединенных Штатов. Днем он вынужден был вести с американскими военными переговоры касательно того, сколько нужно вырубить деревьев, чтобы освободить проезд для грузовиков, джипов и самоходных артиллерийских установок, в обмен на защиту от бомбежек и обработки дефолиантами.

Кули знали, что каучуковые деревья ценятся выше, чем их жизни. Поэтому и прятались под развесистыми кронами пока еще нетронутых деревьев, когда работали, бунтовали или совмещали два этих занятия. Ужас, заставлявший Александра просыпаться по ночам, — вид плантации в огне — он прятал под льняным костюмом. Страх, что его прирежут во сне, он смирял, окружая себя слугами и молодыми женщинами, своими con gái.

В те дни, когда в каучуковых зарослях появлялась новая прореха или когда грузовики, перевозившие каучуковые шары, попадали в засаду по дороге к порту, Александр отправлялся бродить между рядами деревьев в поисках руки с тонкими пальцами, чтобы она разжала ему кулак, в поисках ловкого языка, чтобы он расцепил ему стиснутые зубы, в поисках узкой горловины между ног, чтобы она утолила его гнев.

Хотя кули были неграмотными и даже помышлять не могли о том, чтобы выбраться за пределы Вьетнама, большинство из них понимали, что синтетический каучук все прочнее утверждается во всем мире. Их терзали те же страхи, что и Александра, в итоге многие покидали плантацию и уходили искать работу в города, в крупные центры, где присутствие американцев — десятков тысяч американцев — создавало новые возможности, новые способы жить и умереть. Некоторые из бывших кули превращались в продавцов американской тушенки SPAM, солнцезащитных очков или гранат. Те, кому по силам оказывалось быстро освоить тональности английской речи, становились переводчиками. А самые решительные делали другой выбор: исчезали в извилистых туннелях под ногами у американских солдат. Они умирали смертью двойных агентов: между двух линий огня или в четырех метрах под землей — разорванные бомбами или съеденные личинками, проникшими под кожу.

В тот день, когда Александр понял, что после обработки соседних лесов «оранжевым веществом» отравленной оказалась четверть его деревьев, а старшего над рабочими придушил во сне главарь коммунистов-повстанцев, он взревел.

И сорвал свой гнев на Маи, которая попалась ему на пути, пролегавшем между злостью и безнадежностью.

МАИ

ДЛЯ ФРАНЦИИ КОЛОНИЗАЦИЯ ИНДОКИТАЯ, а с ним и Вьетнама была прежде всего вопросом экономической эксплуатации, а не заселения новых территорий. Франция сумела наладить здесь производство каучука, засадив целые плантации. Требовалась несгибаемая воля, чтобы удерживать на местах артели местных сельскохозяйственных рабочих, которые истребляли бамбуковые леса, выкорчевывая глубоко вросшие в почву корни, а потом выращивали на их месте каучуковые деревья, чтобы потом от зари до зари собирать их сок. Каждая капля собранного латекса оплачивалась каплей крови или пота. Собирать с каучуковых деревьев сок можно было в течение двадцати пяти — тридцати лет, но каждый четвертый из сорока восьми тысяч кули, отправленных на плантации, столько не проживал. Эти тысячи смертников до сих пор пытаются отыскать в шепоте листьев, шорохе веток и вздохах ветра ответ на вопрос, почему при жизни они занимались тем, что сажали на месте родного тропического леса деревья, привезенные с Амазонки, почему эти деревья лишали их жизни, почему с этими деревьями на головы им свалились какие-то иноземцы, притом что эти рослые люди с такими бледными щеками и такой волосатой кожей ничем не напоминали их предков с их костистыми телами и эбеново-черными волосами.

Маи, как и все кули, обладала кожей медного цвета, а Александр обладал внешностью властителя, короля своих владений. Александра в момент встречи с Маи обуревала злость. Маи в момент встречи с Александром обуревала ненависть.

КУЛИ

ЭТО СЛОВО ИСПОЛЬЗОВАЛОСЬ В САМЫХ разных странах на пяти континентах еще с прошлого века. Изначально так называли всех работников родом из Индокитая, которых на тех же судах перевозили те же капитаны, которые в свое время перевозили рабов.

По прибытии на место кули заставляли работать как скот на плантациях сахарного тростника, в шахтах, на строительстве железных дорог — очень часто они умирали еще до истечения пятилетнего контракта, так и не увидев обещанной им платы. Компании, занимавшиеся таким фрахтом, с самого начала исходили из того, что двадцать, тридцать или сорок процентов «лотов» не вынесет перевозки по морю. Индусы и китайцы, которым все-таки удавалось дожить до конца срока контракта в британских, французских и нидерландских колониях, обосновывались на Сейшелах, Тринидаде-и-Тобаго, на Фиджи, Барбадосе, Гваделупе, Мартинике, в Канаде, Австралии, США… До кубинской революции самый большой китайский квартал Латинской Америки находился в Гаване.

В отличие от индийских кули, среди которых были и женщины — их на это толкали издевательства мужей или полная безысходность, — все китайские кули были мужчинами: китаянки эту наживку не заглатывали. Китайцы, заброшенные в эти отдаленные колонии без всякой надежды на возвращение к родному очагу, утешались в объятиях местных женщин. Те, кому удалось избежать самоубийства, выжить в условиях недоедания и постоянных издевательств, потом организовывались, чтобы издавать газеты, объединяться в клубы, открывать рестораны. Благодаря рассеянию этих людей рис на пару, соевый соус и суп вонтон завоевали популярность по всей планете.

Что же до индийских кули, у них был один шанс из трех завоевать симпатии индианки, вслед за мужчинами отправившейся в авантюру, где стирались различия между полами и кастами. У этих женщин появлялся богатый выбор, и они даже получали приданое вместо того, чтобы приносить его мужу. Эта новообретенная женская сила внушала мужчинам страх, что им не достанется подруги или они ее потеряют. Угрозой служили соседи, встречные, сами женщины. Случалось, что мужчины запирали своих жен в наглухо задраенных домах или опутывали их веревками — так обвивают ленточкой подарочную упаковку. Женская сила, стол кнувшаяся с мужским страхом, влечет за собой погибель, смерть.

Рабов, а также китайских и индийских кули выдергивали из привычной среды обитания, а вьетнамские кули оставались в родных местах, но в схожих условиях, в которые их помещали чужеземцы-колонизаторы.

АЛЕКСАНДР И МАИ

МАИ ПОЛУЧИЛА ЗАДАНИЕ проникнуть на плантацию Александра. Она была счастлива тем, что ей удавалось каждый день спасти по несколько деревьев: она делала на них слишком глубокие надрезы и тем самым мешала соку вытекать заново, не давала выдаивать дерево ради обогащения хозяина. Каждое утро она вставала в четыре утра, чтобы продемонстрировать свою любовь к родине, навредив хозяину, Александру, а именно уничтожить еще небольшую часть его собственности: тут дерево, там надрез, как действовали китайские императоры. Death by a thousand cuts[32].

Задание провалилось, когда она полюбила Александра.

Александр за волосы приволок Маи к себе в комнату. Приказал ей совершить привычные телодвижения всех своих con gái. Но Маи не просто отказалась, она еще и кинулась на него со своим топориком, явно готовая вонзить лезвие ему в горло под углом в сорок пять градусов от вертикали.

Маи намеревалась убить Александра или, как минимум, изгнать его с плантации, а потом и из страны. Но Александр был старым волком, его закалили заработанные на латексе богатства, укусы красных муравьев и жаркие ветра, опалившие его галльскую кожу.

Этого момента Маи ждала с момента своего появления на плантации. Воспламененная желанием уничтожить Александра, отмстить за своих соотечественников, она тут же устремилась в его глаза — две нефритовые бусины. Но спокойствие его взгляда полностью вывело Маи из равновесия, ее кровожадный порыв тут же угас, потому что ей вдруг показалось, что она вернулась в свой родной город, к густо-зеленой глади залива Халонг. Что же до Александра, он так устал жить без любви, что тут же поддался порыву, понадеявшись на долгий отдых, на завершение вековой битвы, не утихавшей на этой чужой земле, которая волею судеб стала его землей.

Если бы ученые проведали об истории любви Маи и Александра, возможно, стокгольмский синдром назвали бы тэйниньским, бенкуйским, ксакамским… Маи, юная и решительная, приверженная порученной ей миссии, не знала, как противиться любви и ее нелепым выходкам. Она не знала, что сердечные порывы способны ослеплять не хуже полуденного солнца — без предупреждений, без всякой логики. У любви, как и у смерти, нет никакой нужды стучать в дверь дважды, чтобы ее услышали.

Эта вспышка молнии, превратившаяся в любовь между Маи и Александром, со временем расколола их окружение. Мечтателям, идеалистам и романтикам, нравилось усматривать в ней доказательство возможности существования лучшего, единого, не столь одномерного мира. Реалистам и их сторонникам виделся в ней пример легкомыслия, равно как и опрометчивости: ведь смена ролей выходит за всякие рамки.

В этом сочетании близости и соперничества рождение Там, дочери двух врагов, хозяина и его работницы, приобрело тем не менее налет повседневности и банальности.

ТАМ, АЛЕКСАНДР И МАИ

ТАМ РОСЛА В КОКОНЕ защищенности и нежности, которым ее окружили в тесном семейном кругу, росла, пользуясь двумя привилегиями: могуществом Александра и чувством стыда, которое испытывала Маи, предавшая свои патриотические устремления. На день рождения ей пекли торт с кремом, и он обозначал отчетливую границу между нею и детишками из деревни, в которой обитали кули и их семьи. Александр и Маи, ее родители, а также кормилица, садовник и кухарки окружали ее столь прочной стеной, что у нее не возникало никаких возможностей поиграть с детьми работников. Однако в тот день, когда враждующие лагеря решили вступить в открытое противостояние, все оказались на одном общем поле боя. Снаряды не делают различия между теми, кто задыхается в дыму от горящего каучука, и теми, кто берет уроки игры на фортепьяно. С теми, кто таскает стокилограммовые рулоны латекса, и теми, кому руки нужны только в делах любви, перед последним вздохом обходятся совершенно одинаково. До появления дронов, до атак на расстоянии, до тех времен, когда люди научились стрелять, не пачкая при этом ни рук, ни взора, зоны боевых действий были единственным местом, где все обретали полное равенство, истребляя друг друга.

Именно таким образом судьбы Александра и Маи соединились навеки с судьбами их работников: все они погибли в одном и том же месте, тела одних упали на тела других под обломками, под безмолвием ужаса, под ливнем искр, мечущихся среди деревьев.

Укрывшись под непробиваемым сейфом, который стал им надежным щитом, и под сундуком с посудой, кормилица умудрилась спасти Там и, по сути, стала ее матерью.

ТАМ И КОРМИЛИЦА

КОРМИЛИЦА ВЫВЕЛА ТАМ из убежища в момент первого же затишья, когда единственным немолчным шумом, рассекавшим залитый светом город, стал шум лопастей вентиляторов. Они вдвоем бросились бежать в сторону, противоположную от фабрики, — ритм дыхания подстроен к ритму шагов, под нестройные крики птиц, подальше от трупов, у которых отобрали их суть и их чувства. Земля лежала нагая, танец солнца и ветвей прекратился. Тропический климат проявил свою жестокость — без фильтров, без жалости. Благодаря любезной помощи мальчика — погонщика буйвола, солдата — водителя джипа, шофера, который вез пустые кувшины, они за несколько недель добрались до родной деревни кормилицы. Там — лицо ее превратилось в маску из пыли — представили новому «старшему брату» и новой «бабушке». В дорожной грязи ее светлые волосы и кофейного цвета глаза потускнели, ветра стерли красные розочки с ее платья. Срезанный цветок — детство ее увяло, не распустившись.

В Май-Лэ Там прожила три года. От «бабушки» она научилась подбирать зернышки риса, которые выпадают из снопов в процессе веяния и обмолота. И в Май-Лэ, и во многих других деревнях детей растили бабушки и дедушки. Нужда заставляла отправлять самых работоспособных членов семьи туда, где можно что-то заработать. Долг заставлял тех, кому удавалось зарабатывать, помогать тем, кто от них зависел. Любовь заставляла родителей, мать или отца, бросать детей, чтобы они не видели страшной картины: как он оправляется после потока оскорблений, вылитых на него в доме или в свинарнике, собрав перед тем черепки разбитой миски, которой его стукнули по голове.

СЛУЖАНКА И АЛЕКСАНДР

ДВА С ЛИШНИМ десятка лет пришлось дожидаться служанке Александра, прежде чем ее, после рождения Там, повысили до кормилицы. Она единственная претерпела все внутренние и внешние ненастья, познала все глубины печали, все безысходные безумства своего хозяина. Она умела распознавать надвигающуюся беду по стуку его каблуков по плиткам пола. Одна лишь она могла измерить тяжесть его тоски по родине и нежелания пускать корни во Вьетнаме. Поначалу он еще носил пиджак и видом своим напоминал инженера, в отличие от предшественников в мятых несвежих рубахах нараспашку. Он заставлял себя сидеть на стуле прямо, чтобы не выглядеть развязным, как его соотечественники. В отличие от более пожилых собственников, он погружал руки в красную почву, чтобы почувствовать ее на ощупь, как и туземцы. Но потом, невозмутимо и неотвратимо, тело его начало подражать повадкам ему подобных. Сам того не сознавая, он стал все чаще бить своих кули по затылку, винить их в спаде производства — вместо того, чтобы внимательнее всмотреться в отравленные корни деревьев. Старый вояка, закаленный муссонами, финансовыми проблемами и утратой иллюзий, все меньше и меньше отличался от прочих хозяев.

Кормилица поступила к нему на службу в пятнадцать лет: девочка, разлученная со своим внебрачным ребенком. Поначалу ее назначили бонной бонны старшей бонны. Она последней доедала остатки любой трапезы, хотя именно ей приходилось ощипывать курицу, чистить рыбу, рубить свиную тушу… В день ухода своей непосредственной начальницы она унаследовала все хозяйственные дела в спальне Александра, сиречь теперь ей полагалось сторожить его отдых, оставаясь при этом совершенно незаметной. По складкам на простыне она могла определить, в какие ночи Александр, измученный заботами, сидел на краю постели, уронив голову на руки. По волоскам цвета воронова крыла и местам, где они обнаруживались, она умела до тонкостей восстанавливать хореографию его амурных услад. За годы, прожитые у Александра в кильватере, у нее развилась логика, с помощью которой она сокращала некоторые его расходы. Она стала хранительницей гроссбуха, откуда были вырваны страницы, а на месте их лежали пачки банкнот и золотые кольца, нанизанные на цепь, тоже золотую, в двадцать четыре карата. Твердый переплет гроссбуха она проверяла каждый день, после того как стирала с него все следы пальцев Александра. В итоге ворам было бы непросто отличить эту книгу от прочих, стоявших на этажерке. Кормилица стала тенью, следовавшей за тенью Александра. Его ангелом-хранителем.

КОРМИЛИЦА И ТАМ

С РОЖДЕНИЕМ ТАМ служанка, произведенная в кормилицы, снова почувствовала себя матерью, снова научилась улыбаться — умение это она утратила, когда оставила сына у бабушки в Май-Лэ. С тех пор другие работники стали ее называть chị vú, то есть «старшая сестра-грудь». Богатые женщины часто нанимали молодых матерей вскармливать своих отпрысков, дабы не портить формы собственной груди. Вьетнамский язык отличается большим целомудрием, однако слово, обозначающее женскую грудь, произносят без колебаний и без стыда, поскольку в этом контексте оно полностью лишено эротической подоплеки. При этом, беря в аренду груди женщин chị vú, хозяйки относились к ним как к неодушевленным предметам и требовали, чтобы они вскармливали только их ребенка и никого больше. Некоторые chị vú умудрялись по ночам бегать к собственным детям, что грозило им наказанием или увольнением. Большая же часть привязывалась к своему выкормышу, поскольку собственный ребенок такой матери мог жить на расстоянии в пятьдесят, сто, пятьсот километров. Хозяйки жертвовали материнскими привилегиями во имя красоты, зная при этом заранее, что к запаху пота своей chi vü их младенец привяжется сильнее, чем к запаху заграничной туалетной воды, которой настоящие матери опрыскивали кожу.

Что до Там, ей кормилица не давала грудь. Она вскормила ее, бегая за нею с ложечкой в руке, превращая каждый прием пищи в игру в прятки, в которой участвуют две подружки.

ТАМ И ЛИЦЕЙ

ПОКА ОНИ ЖИЛИ В МАЙ-ЛЭ, кормилица возила Там за много километров на велосипеде, чтобы та могла брать уроки игры на пианино. Она раз за разом штопала свои панталоны, но только в самых крайних случаях открывала книжку, заполненную монетами и слитками: ее она сумела спасти при побеге. Днем она твердила Там, что нужно ходить в школу и учиться; по ночам прятала ее от любопытных взглядов, укладывая спать между собой и бабушкой.

Уважая волю Александра и Маи, кормилица прибегла к помощи сотрудников местной системы образования — вместе они заполнили документы, дававшие Там право на сдачу экзаменов в самую престижную школу Сайгона. Лицей имени Зя Лонга сумел пережить переезды, оккупацию и метаморфозы собственной миссии, сохранив при этом репутацию. На момент его основания в начале XX века — тогда он еще назывался Колледжем для девочек туземок — все занятия велись только на французском, за исключением двух уроков вьетнамской литературы в неделю. Несколько десятилетий спустя вьетнамский язык все-таки сумел проникнуть в учебный процесс, а за ним вскоре последовал и английский. В лицей зачисляли лишь десять процентов из тысяч девочек, приезжавших со всех концов страны сдавать вступительный экзамен. Таким высоким конкурс был потому, что с дипломом об окончании лицея можно было удачно выйти замуж, получить хорошую работу, а то и вовсе стать революционеркой.

Кормилица считала, что Там должна перебраться из Май-Лэ в большой город, Сайгон, где перед ней открывались самые разные возможности, в отличие от деревни, где нужно было пригибаться и горбиться, чтобы дурные слова, сорвавшиеся с дурных языков, пролетели мимо.

Накануне долгого пути, который им предстояло проделать на автобусе, кормилица не спала всю ночь, отгоняя москитов и освежая Там — осторожно поводя веером у нее вдоль спины; когда девочка проснулась, ее уже ждал bánh mì из свиной колбасы, огурца и кориандра. Кроме того, кормилица приготовила миски клейкого риса со свежим арахисом, которые завернула в листья банана, а потом упаковала сушеную каракатицу — подарок хозяину трактира в Сайгоне, бывшему работнику с плантации.

Улицу за лицеем запрудили матери, тетки, женщины. Все два дня, пока проходил экзамен, кормилица исступленно перебирала пальцами бусины на своих четках. Было совершенно очевидно, что ни Господь, ни Будда не смогут откликнуться на молитвы всех, кто дожидался на тротуаре: их было в сто раз больше, чем мест в лицее. Поэтому кормилица взывала о помощи к душе Маи, которая знала все ответы на экзаменационные вопросы, поскольку сама в свое время прошла это испытание.

Когда имя Там появилось в списке зачисленных в лицей, кормилица окончательно уверилась в том, что Маи продолжает и с небес оберегать свою дочь.

ФРАНЦИЯ

ВОЗДЕЛЫВАЯ ВЬЕТНАМСКУЮ ЗЕМЛЮ, Франция бросила туда свое семя. И пустила крепкие корни — вьетнамцы и по сей день используют в обиходе добрую сотню французских слов, сами того не сознавая:

Все эти слова вписаны во вьетнамскую повседневность. Взамен французы-колонизаторы обзавелись рядом вьетнамских слов. Их они произносили по законам своего языка, а порой еще и насыщали вторым, новым смыслом. «Con gái», например, теперь значило не просто «девочка», но еще и «проститутка». Прежде всего проститутка. Только проститутка.

После рождения Там Александр никогда больше не произносил слова «con gái», хотя она и была девочкой. Потому что она была его собственной, его родной девочкой.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В САЙГОНЕ

В ПАМЯТЬ о любви между Маи и Александром кормилица перебралась в Сайгон, чтобы заботиться о Там как мать, вернее, вместо матери. Каждый день после уроков она готовила Там стакан свежего сока со льдом. Другие стали ей подражать, полагая, что именно благодаря витаминам из rau má девочка и получает отличные оценки. А кормилице напиток из сока сахарного тростника нравился именно из-за слова «ма», означающего маму. Ей хотелось, чтобы Там ежедневно слышала слово «ма». Обряд этот выполнялся неукоснительно по ходу всего первого года ее обучения в лицее. Золотые слитки продавали по мере необходимости — начиная с оплаты аренды дряхлой халупы два метра на пять, затиснутой между двумя новыми зданиями, и заканчивая баночками фиолетовых чернил, а ведь были еще и нижнее белье, и четыре закалки, которыми Там скрепляла на уроках свои прекрасные волосы.

Оставшиеся слитки кормилица держала в двух карманах из двойного слоя материи, подшитых к белой хлопковой блузке, — ее она носила под другой блузкой, с длинными рукавами: когда-то блузка была цвета красного вина, но выцвела на солнце. Накрыв голову старой конической панамой, кормилица проскальзывала на улицах мимо воров, злодеев и зевак — этакая тень без души, без истории. Без нее городские волки сожрали бы Там с потрохами. Хоть девочка и носила белую школьную форму, такую же, как и все лицеистки, хотя и заплетала волосы в две косы, как почти все школьницы ее возраста, сияние ее кожи ослепляло даже самый пресыщенный взор. По счастью, Там ходила, развернув плечи, и это отпугивало тех, кто привык к традиционной красоте, предписывавшей женщинам скромность. Эпоха за эпохой поэты воспевали грацию опущенных плеч. Мода за модой создатели вьетнамской туники настойчиво использовали рукав реглан, который выкраивается из одного куска ткани от шеи до подмышки, скрадывая форму плеч. В результате чужакам сложно было оценить силу плеч, легко державших тяжелое коромысло, равно годившихся для переноски кастрюль и кирпичей на рынок, не говоря уж о стекле и металле от снарядов для сдачи в утиль.

Никто бы и не заподозрил, что кормилица Там способна поднять пять дюжин початков кукурузы в одной корзине и печурку для их обжаривания в другой. Початки она предлагала прохожим в двух видах: вареные и жареные, с соусом из зеленого лука. В часы уроков она ходила со своим товаром по кварталу, после окончания занятий — никогда. Если не удавалось все распродать, остатки она раздавала местным нищенкам.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В МАЙ-ЛЭ

НА ВРЕМЯ школьных каникул кормилица решила вместе с Там вернуться в Май-Лэ — отпраздновать рождение первенца у своего сына и появление у нее невестки. Там решила в качестве подарков прихватить с собой два вида футболок и различные шорты, а кормилица — коробочку талька, детскую бутылочку, шляпку и тоненькую золотую цепочку с красивой подвеской. По прибытии кормилица с помощью соседок приготовила воистину королевский пир: ее внуку как раз исполнился месяц, а это важнейшая дата для новорожденного, момент его вступления в настоящий мир. Кормилица задремала, опьяненная запахом детской кожи, который долго вдыхала. Там по привычке пристроилась с ней рядом, на краешке бамбуковой кровати.

Обычно кормилица просыпалась с первым светом зари. Но на следующий день после праздника она от усталости пролежала в кровати до самого появления вертолетов над рисовым полем — этакое нашествие насекомых. Крестьяне боялись солдат не из-за гранат и винтовок, сильнее всего пугала их непредсказуемость. Но поскольку в деревне уже привыкли к внезапному появлению патрулей, соседи продолжали спокойно завтракать, подруга детства кормилицы отправилась на прогулку, местный мудрец, лежа в гамаке, декламировал стихотворение, а дети в надежде на шоколадки, карандаши и конфеты бросились навстречу тем военным, которые пришли пешком. Никто не мог предугадать, что солдаты откроют по хижинам огонь, причем будут с одинаковым усердием стрелять и по курицам, и по людям.

Вечером Там легла спать ребенком, наутро проснулась сиротой. При виде умолкших взрослых с отрезанными языками на нее напал нервический смех. За четыре часа ее длинные девичьи косы расплелись сами собой, пока она рассматривала черепа со снятыми скальпами.

TAKE CARE OF THEM[33]

ЕСЛИ БЫ КТО СПРОСИЛ мнение кормилицы, она бы предпочла умереть одновременно со свиноматкой и вместо соседки — только бы не видеть, как насилуют ее девочек. Пока она молила агрессоров не взламывать двери в тела Там и своей невестки, не кромсать их перочинным ножом, как то делали их братья по оружию, она уголком глаза подметила, что какой-то солдат спрятался за стогом соломы и пустил себе пулю в ногу. Товарищи его подумали, что он взревел из-за полученной раны, но она-то знала, что он взревел раньше, куда раньше, спрятав голову между ляжками. Целых четыре часа она смотрела, как жители деревни сгорали живьем в своих подземных убежищах, как им отрезали уши, вспарывали грудь. Перед глазами у нее проходили люди напуганные, растерянные, ошеломленные, разъяренные — все сразу.

Прямо у нее на глазах один из солдат получает приказ оттеснить небольшую группу к ирригационному каналу, проложенному вокруг рисового поля. Он решает, что ему приказано их охранять: «Take care of them». Поскольку время в обществе этих безоружных тянется медленно, солдат решает поиграть с детьми, рассказать им считалочку, показывая все жестами: «Jack and Jill go up the hill»[34] и одновременно выдувая огромные пузыри из жвачки. Для него большое облегчение, что ему поручили именно это, потому что он уже успел обмочиться от страха при мысли, что ему придется вскрывать подземные укрытия. Он ведь понятия не имел, сколько человек поджидают его в этих кавернах разной глубины. Метр, два, пять? С гранатой или без? С бамбуковыми шестами, кончики которых пропитаны уриной и измазаны фекалиями и вот-вот вонзятся ему в плоть, — или без них? Он в свои девятнадцать лет еще очень отчетливо помнит, как играл в прятки с братьями, родными и двоюродными. Он был из тех детишек, которые вздрагивали, обнаружив друзей в их надежном укрытии. Отец наверняка был бы горд, увидев, как он нависает над врагами, сидящими на пятках, — он ведь еще даже не успел пережить первую любовь. По счастью, отец его никогда не увидит солдатика, который рыдает, стоя перед командиром, — тот вернулся, чтобы рявкнуть ему прямо в лицо: «Take care of them!» После этого он закрыл глаза и выпустил из винтовки всю обойму.

Пройдет много месяцев, и тогда политики и судьи покажут ему фотографию младенца, почти совсем голого, лежащего на животике поверх горы трупов — такая вишенка на мороженом.

— Я получил приказ стрелять во все, что движется.

— И в гражданских?

— Да.

— В стариков?

— Да.

— В женщин?

— Да, в женщин.

— В младенцев?

— В младенцев.

Ответы выскакивают будто сами собой, без осознания. Оказалось, что не он один способен на подобное бесстрастие. Его проявит и солдат, который будет комментировать фотографию кормилицы — плечи ее расправлены, спина согнута. Он станет утверждать, что избавил кормилицу, ее сына, внука и невестку от страданий, попросту их пристрелив. Фотографу, видимо, дали задание поймать момент ожидания — с целью грядущего изучения человеческой психологии. За тридцать секунд до смерти, еще не объявленной, но неизбежной, каждый ведет себя по-своему. В тот день вариантов была масса: сгореть живьем, быть заживо погребенным или подвернуться под пулю.

Кормилица стоит в полный рост между столетним деревом и объективом фотоаппарата, на лице у нее ужас, как будто смерть уже успела впиться в ее тело. Сын всем телом загораживает мать, а его молодая жена прижимает к себе ребенка, одновременно застегивая верхнюю пуговицу блузки. На фотографии видно треугольник кожи прямо над пупком; лицо у женщины неестественно спокойное, наклоненное вниз, взгляд сосредоточенный, волосы только что прибраны, одежда смята и присыпана пылью. Фотограф впоследствии задавался вопросом: а может, именно щелчок фотоаппарата заставил солдата нажать на спусковой крючок. Медленно и размеренно выговаривая слова, он дает показания: молодую женщину изнасиловали, и она как раз одевалась, когда в нее полетели пули. Пальцы ее напрасно пытаются вставить пуговицу в петлю, потому что по низу блузки сучит ножками ее ребенок.

Она упала, так и не успев поднять голову и посмотреть в объектив.

ТАМ БЕЗ КОРМИЛИЦЫ

ТАМ СТОЛКНУЛИ в овраг. Она не присутствовала при последних мгновениях жизни кормилицы, как не видела и смерти родителей. Соответственно, она вполне могла верить, что они улеглись в гамак в саду, рядом со шпалерой из бугенвиллей, и встретили смерть, так и не выйдя из глубокого любовного сна.

Там воображала, что кормилице удалось бежать и она живет с маленьким внуком в какой-нибудь дальней горной деревушке. В тот день ей верилось, что до нее долетели звуки выстрелов, которые прекратились, когда солдаты выполнили приказ командира. На деле она потеряла сознание, когда увидела, как пули размозжили головку ребенка, привязанного полоской ткани к материнской груди. Там не сомневалась: солдат стрелял в женщину, будучи уверен, что она переносит оружие в корзинах на коромысле.

ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

АМЕРИКАНЦЫ ГОВОРЯТ о «вьетнамской войне», вьетнамцы — об «американской». Видимо, в различии формулировок и сокрыта ее причина.

ТАМ И ПИЛОТ В МАЙ-ЛЭ

ЗНАЙ ТАМ, ЧТО ЕЕ, когда она оторвется от безжизненных тел, заметит пилот вертолета, она б и не шелохнулась. В отличие от младенца, которого убили вторым залпом, потому что он заплакал, Там не требовалось ощутить во рту материнскую грудь, чтобы замолчать и прикинуться мертвой. Чужая кровь затекла ей в ухо, и у нее сложилось впечатление, что теперь ее оберегает сам ад — место, куда людям вход заказан. Но смерть дарована не всем.

Пилот заметил, что волосы Там струятся по спине так же, как и у его дочери Дианы, которую он убаюкивал несколько месяцев, дней, часов тому назад.

Пилот увидел внизу живую жизнь. Летательный аппарат спустился, Там извлекли из горы трупов, омытых светом. Мужчина поднял ее, дернув за мокрую блузку, покрытую несмываемыми узорами. А потом, всей душой стремясь ее спасти, по вертикали поднялся в небо.

Пилот дал ей шанс на жизнь. Он и себе дал шанс на жизнь — на ту, которая ждала его после войны, после Май-Лэ, Там, после возвращения к своим.

СОЛДАТ И ВОЕННАЯ МАШИНА

КОГДА СОЛДАТ, застреливший кормилицу и ее родных, вернулся к мирной жизни, он рассказывал одновременно и с отрешенностью, и с воодушевлением о том, как уцелел, оказавшись в двух шагах от змей, яд которых убивает на месте, о том, как взорвалась граната, привязанная к вражескому знамени, которое он хотел взять себе на память, когда их батальон занял деревню. В нем проснулось высокомерие человека, который по ходу выполнения боевого задания не раз оказывался на грани смерти, которого через несколько секунд могли уничтожить и для которого каждый глоток воздуха мог стать последним вздохом. Он женился, воспитывал своего ребенка уверенно и непринужденно — до того дня, когда сыну его попала в голову шальная пуля, когда он бежал за своей собакой. С тех пор бывший солдат неподвижно сидит в своем кресле по четырнадцать часов в день и трясется всем телом — не помогают никакие лекарства. Спать он боится, потому что на внутренней стороне век запечатлелся труп женщины, который он перевернул на спину. Стоит закрыть глаза — и он вновь впадает в панику при виде размозженной головки ребенка, приникшего к материнской груди. О последующих жертвах он вообще ничего не помнит. Он прицелился и, открыв глаза, выстрелил из своей М16 в первых двух обреченных среди моря других смертей. Он всех их похоронил, а потом похоронил и себя в крепком алкоголе — до похорон своего сына.

Когда рамка с фотографией мальчика упала на пол, разбившееся стекло отправило его обратно к той черте, у которой он стал роботом, — в тот миг в голове у него заработала машина и завращалось по кругу одно-единственное слово: kill[35]. Он запретил жене покупать новую рамку. С того момента, когда он уселся в кресло рядом с покалеченной фотографией, он начал травить сам себя, глотая каждый день по двадцать таблеток, мечтая наконец уйти, вновь обрести своего сына, встать на колени перед той женщиной и ее младенцем — живыми. И тогда время пошло бы вспять, вернуло себе чистоту, возвратилось к моменту сотворения мира.

Там могла бы в точности описать, как солдаты запихивали тузы пик под ремешки своих касок, описать закатанные до локтя рукава, брюки, заправленные в ботинки. Но при этом она не могла вспомнить их лица. Возможно, у военной машины и вовсе нет человеческого лица.

ТАМ, ПИЛОТ И НЕБО

В ЕЕ ВОСПОМИНАНИЯХ только один солдат походил на человека. У него были круглые щеки и нежная кожа. Когда американский пилот поднял ее за блузку, за спиной у нее оказалось небо. Незримая рука с головокружительной скоростью выхватила ее из кровавой бани, отделила от соотечественников, от ее истории. В полете она осознала не только то, что жива, но и что сейчас дотронется до неба благодаря этому солдату со щеками столь же румяными, как и у ее отца Александра.

ТАМ И СЕСТРЫ

ОНА НЕ МОГЛА С ТОЧНОСТЬЮ сказать, в какой момент вернулась на землю и оказалась в руках у сестер-сиделок — женщин, что верны своему Богу и жизнь свою посвятили тем, кто лишился корней.

Три года Там подрастала под их опекой, слушая беззаботный смех сирот, которым уже нечего было больше терять.

ТАМ И МАДАМ НАОМИ

11 ЯНВАРЯ 1973 ГОДА сестры попросили Там отвезти одного из сирот в Сайгон и передать там приемным родителям. Путешествие, которое должно было уложиться в двое суток, затянулось из-за задержки рейсов, зимнего ненастья и новой тактики ведения войны. Там спала, обнимая ребенка со спины, на полу в сайгонском приюте, основанном мадам Наоми. Новые младенцы поступали туда ежедневно — через входную дверь, боковое окно, по соседней улочке, чаще уже в темноте, но случалось и при свете дня, когда пот затмевает зрение. Там задержалась в приюте еще на неделю. Не вздохнув и глазом не моргнув, она взялась за работу: тут же погрузила руки в огромный бак с мыльной водой, полный детских трусиков и квадратных лоскутков, — их складывали треугольниками и использовали вместо подгузников. Она смахивала пыль с циновок и намывала полы, так, как это делала ее кормилица, от краев к центру.

Поскольку Там успела поучиться в лицее, столичная сутолока и стремительный темп жизни не были ей в новинку. Вот почему именно ее мадам Наоми и отправила в отель с заданием забрать банку молочного порошка, пожертвование благотворителей-американцев. Там знать не знала, что в тот день входит в дверь штаб-квартиры ЦРУ и что в холле мужчины в галстуках пытаются заставить замолчать пилота с румяными щеками.

ПИЛОТ И ЕГО РОДИНА

КОГДА ТРЕМЯ ГОДАМИ раньше пилот решил свеситься вниз из открытой двери, чтобы вытащить из оврага девочку-подростка, он продемонстрировал, что готов открыть огонь по товарищам по оружию или пасть от их пули. Впоследствии, уже на родине, армейская семья, компатриоты и политические наставники упрекали его в том, что он пошел против своих личных ценностей и долга перед собственной страной. Его поступок представил добро злом, смешал в одну кучу силу и невинность. Обвинение и развернувшиеся потом дискуссии и дебаты ввергли пилота в коловращение света и тьмы, откуда не вырвешься.

И только теперь, в холле гостиницы, которой пользовалось ЦРУ, на него снизошла благодать: он увидел скромное серое платьице Там, такое же, как и у сестер из приюта, но с вышивкой на воротничке.

ПИЛОТ И ТАМ В САЙГОНЕ

ПИЛОТ И ТАМ НЕ узнали друг друга. Однако взгляды их встретились. И его вдруг так к ней потянуло, что он решился прервать дискуссию с людьми в галстуках и подойти к ней. В тот же вечер он пришел к ней в приют, пришел и завтра, и послезавтра.

Он уговорил ее остаться в Сайгоне, дождаться его в Сайгоне, полюбить его в Сайгоне. Снял ей квартирку в самом сердце города, рядом с центральным рынком Бен Тхань, рядом с президентским дворцом, с отелями, подальше от полей сражений, подальше от самого себя. Пилот и девушка провели три дня и три ночи, предаваясь любви.

В первую ночь пилот отвел в сторону волосы Там и стал ласкать ее левое ухо. Увидел, что на нем нет мочки, ему вспомнилась мочка, оторванная наполовину, которая упала ему в руку после того, как он вскинул на спину ту девочку в вертолете. Потом он всю ночь просил у нее прощения, а она просила у него любви. И когда взгляд его встретился со взглядом Там, бушевавший в нем разлад между человеком и солдатом утих. Он наконец-то понял, что не зря бросил вызов человеческому безумию и попытался сохранить то, что еще осталось от невинности. На третий день пилоту нужно было возвращаться на базу. Он уехал. Там ждала его три часа, три дня, три года. Продолжала ждать и потом, но уже не считала ни недель, ни месяцев, ни десятилетий. Ибо три дня с ним стали тремя вечностями, ее вечностями.

Там очень быстро заманили в один из тысяч борделей, которые вырастали по всему городу как грибы. Удаляющееся позвякивание ключей в его пальцах за порогом их квартирки, стихшие сквозняки в коридоре и повторяющиеся угрозы выставить ее за дверь заставили Там принять тот факт, что ей придется питать изголодавшихся своей плотью. Она надеялась снова услышать интонации пилота в голосе кого-то из солдат, которые подступались к ней с любовными заигрываниями. Каждый очередной перепих был для нее что удар в сердце. В живых она осталась лишь потому, что продолжала ждать, притом что о гибели пилота уже успели сообщить его жене и дочери, проживавшим на другом берегу Тихого океана, в Сан-Диего. Никто не сказал Там, что пилота случайно придавило колесом самолета. Вес летательного аппарата сплющил сердце, слишком одурманенное любовью, чтобы помнить еще и о благоразумии. Пилот умер в тот миг, когда, впервые после Май-Лэ, ощутил, каково это — дышать полной грудью.

ТАМ И ВОЕННЫЕ В САЙГОНЕ

ТОВАРИЩИ пилота потом говорили между собой: смерть настигла его так быстро, что даже не успела стереть улыбку с его лица.

Там про это ничего не знала. Она, в своем одиночестве, принимала авансы военных, страдавших от незримых ран, которые становились ощутимы на ощупь в сумерках, — так фосфоресцентные водоросли в морских глубинах становятся видимыми только после наступления ночи. Страхи и страдания этих мужчин смягчали ее собственные, вес их сдавленных тел давал свободу ее телу. Некоторые из них даже увлекались Там, ее английским, пересыпанным французскими словами и окрашенным вьетнамским акцентом. Прижимаясь к ней, они грезили о самых банальных вещах — о возможности зажить с нею одной семьей в Остине, Седар-Рапидс, Трентоне… Там всякий раз выражала полное согласие с их грезами, опускала ладони им на щеки, прежде чем отпустить их обратно в джунгли, где тесно от растений, подобных огромным слонам растений, которые роняют, точно слезы, капли смолы в лес, населенный «летающими тиграми», теми, что когда-то набросились на нее со своими железными зубами и стальными когтями.

«R&R»

ПОСЛЕ ТРЕХ МЕСЯЦЕВ СЛУЖБЫ БОЙЦАМ предоставляли пятидневный отпуск. Из длинного списка, составленного в порядке предпочтений, они могли выбрать место для его проведения. Влюбленные часто выбирали Гавайи, чтобы встретиться там со своей милой американочкой. Увлеченные электроникой и фотоаппаратами направлялись в Японию и на Тайвань. Гонконг и Сингапур притягивали тех, кто хотел перед возвращением домой приукрасить свой гардероб. На первом же месте находилась Австралия, потому что там жили женщины, чествовавшие их как героев, говорившие на их языке и обладавшие привычными лицами.

Могли военные сделать и другой выбор: остаться во Вьетнаме, отправиться на пляжи Вунгтау или погрузиться в дурманящую сутолоку Сайгона. Но вне зависимости оттого, в какой части страны они оказывались, их там встречала специальная команда, дабы оградить от опасностей, подстерегавших в барах. Дело в том, что командиры их знали заранее: большинство солдат предпочтут провести весь свой отпуск в опытных руках женщин, лучше их самих постигших суть их фантазмов, демонов и потребностей. Вот только в силу ограниченности времени женщины могли предложить им лишь одно утешение: выпивку и неискренние любовные ласки, вроде тех, которые показывают в кино. Солдаты возвращались в джунгли удовлетворенными, потому что женщины давали им именно то, чего они ждали. И вот постепенно понятие «R&R», сокращение от «rest and recreation», отдых и разгрузка, подверглось уточнению и превратилось в «rape and run», насилуй и беги, или в «rape and ruin», насилуй и губи. Возникли и другие сокращения, столь же реалистические: например, «А&А», означающее «ass and alcohol», задница и выпивка, «I&I», то есть «intercourse and intoxication», случка и спиртное, и «Р&Р», писька и попкорн.

По возвращении на базу армия обеспечивала бойцам медикаменты — пользовать тех, кто притащил в промежности нежелательные недуги. Во что она не вмешивалась никак, так это в процесс укоренения их семени в телах местных женщин. Именно поэтому азиатское население, в целом однородное, как в Южном Вьетнаме, оказалось разбавлено детишками со светлыми или курчавыми волосами, с круглыми глазами и длинными ресницами, темнокожими и веснушчатыми, почти всегда растущими без отца, а часто и без матери.

ЛУИ

НОВОРОЖДЕННЫЙ МАЛЬЧИК, ЕЩЕ БЕЗ имени. Торговка маниокой, нежными бататами — оранжевыми, голубоватыми и белыми — выделила ему квадратик прозрачного полиэтилена, чтобы защитить от дождя. Она назвала его «mỳ đen», то есть «штатовский/американский черный». Цирюльник, который вот уже не первый десяток лет каждое утро вешал свое зеркало на вбитый в дерево ржавый гвоздь, предпочитал его называть «con lai», «ребенок смешанных кровей», или просто «đen». Дама, которой приходилось каждую ночь привязывать дополнительные ветки к своей метле, чтобы подметать тротуары, выкормила Луи вместе со своим ребенком, у которого кожа была примерно того же оттенка. Эта мать-кормилица не дала ему имени, поскольку была немой от рождения — а может, онемела, когда ей пришлось прикинуться мертвой, чтобы выжить по ходу очередного нашествия в родную деревню; а может, дар речи она потеряла при рождении собственного сына, который цветом кожи был точь-в-точь в свою мать и в своих обугленных двоюродных братьев. Этого не знал никто, ибо никто у нее ничего не спрашивал. Так оно принято в этом уголке мира, в этом уголке тротуара.

Однажды, ближе к середине дня, на тот же тротуар шагнула, выйдя из бара, молодая женщина — дверь она держала открытой по ходу долгого прощального поцелуя со своим солдатом-американцем, для которого, в его солидном возрасте девятнадцати или двадцати лет, наверняка стала первой возлюбленной. Музыка, игравшая внутри, была слышна и на улице, там, где стоял местный велорикша. Он хотя и не был лично знаком со всеми посещавшими бар военными, но мог, однако, предвидеть последствия каждого из таких затяжных поцелуев. Ему не раз и не два приходилось возить этих девушек к женщинам постарше, которые умели вытравливать последствия эфемерной любви. А случалось, что девушки и сами исчезали из танцзалов и баров в тот момент, когда приходила им пора родить ребенка.

Луи стал не первым, кто появился на свет среди стволов тамариндов, подобно созревшему плоду, упавшему с ветки, или проростку, пробившемуся из земли. Никого это совсем не удивило, и не то чтобы его совсем уж все бросили, нашлись для него картонная коробка, рисовая вода, какая-никакая одежка. На улице самые старые берут под опеку самых молодых, пусть далеко и не насовсем, из них возникают нестойкие семьи.

Вообще-то личность ребенка должна обрисоваться еще до того, как ему придумают имя. Иногда детям просто дают прозвище: con què («хромоножка») или thằng thẹo («мальчик со шрамом»), в случае с Луи имя ему дал голос Луи Армстронга, который часто доносился из приоткрытой двери бара в начале полуденной сиесты.

Такая блестящая мысль пришла в голову именно велорикше — это он обнаружил связь между черной кожей Армстронга и кожей Луи. Возможно, он хотел, чтобы Луи научился представлять себе нежность clouds of white — белых облаков — вопреки жару бетона у себя под попкой, чувствовать аромат red roses — красных роз — сквозь запах собственной мочи и видеть перед глазами the colors of the rainbow, все цвета радуги, когда москиты станут слишком уж назойливо жужжать над его головой, когда его будут смахивать в сторонку метлой с прочим мусором, когда он будет пускать слюни перед парнями, шумно втягивающими в рот горячую вермишель, чтобы охладить ее так, немного, так, чуть-чуть… в ритме мелодии про wonderful world, прекрасный мир.

МАТЕРИ ЛУИ

УЖЕ В ШЕСТЬ-СЕМЬ ЛЕТ ЛУИ ОСВОИЛ искусство просовывать длинный крючок между железными прутьями оконных решеток, чтобы вытащить оттуда жареную рыбину, перстень, кошелек… Когда пальчики его обшаривали карманы прохожих, купюры исчезали оттуда в мгновение ока. Луи с малолетства умел с полувзгляда определять «черное сердце», tim den человека, то есть точнейшим образом оценивать соотношение в нем желания и слабости. Он знал, что мать, вскормившая его своим молоком и тем самым позволившая ему выжить, сделала это не бескорыстно, а чтобы сдать его после внаем профессиональным нищенкам. Дитя с тощенькими ножками, протянутая рука женщины в лохмотьях, благородство материнства. Да, измученный вид, тусклый взгляд, землистые щеки недокормленных кормилиц подталкивали прохожих к тому, чтобы восстановить справедливость.

Луи научился различать своих «матерей на день» по запаху. От той, что копалась в мусорных свалках по углам, пахло жизнью, вываренной дотла, и всей совокупностью тайн обитателей квартала. Продавщица лотерейных билетов испускала запах отсыревшей почвы, а вот от водоноски исходил аромат свежести. Когда Луи подрос и научился ходить, его послали сопровождать слепого певца, который с помощью портативного магнитофона представлял фрагменты из фольклорных музыкальных комедий. Луи быстро понял, что чем сильнее трещат динамики, тем охотнее зрители кидают монетки в пластмассовое ведерко.

Матери научили Луи, как нужно тереться вокруг уличных лотков и выгребать из мисок остатки, прежде чем хозяин погонит тебя прочь. Некоторые клиенты случайно или намеренно оставляли в недоеденном бульоне кусочки мяса. Остальные — гораздо чаще — предпочитали бросать кости на землю или скармливать их бродячим собакам, а не протягивать их Луи. Некоторым случалось бросить в остатки супа бумажную салфетку, прямо на глазах у выжидающих нищих. Такие клиенты часто обнаруживали, что еду им подают не слишком спешно, а в Тонкинских напитках не хватает корицы или добавочного цветка звездчатого аниса.

Чтобы ловчее высматривать и выхватывать объедки, Луи научился угадывать характер клиентов. Он заранее примечал тех, что разогревали себе вкусовые рецепторы острым перцем, дабы извергать пламенные слова в лицо неверному спутнику. Он умел распознать капельки пота на щеках — пар от горячего бульона вызывал их у тех, кто сильно нервничал. Луи знал, что барабанная дробь пальцев по столу способна сказать очень многое. В этом случае лучше остаться в сторонке от зашифрованного разговора, потому что в зоне конфликта невинность перестает быть оправданием, когда ты достиг сознательного возраста. К семи годам человек уже способен отличить добро от зла, правду от вымысла, поступки от помыслов. В семь лет можно влезть на террасу, забитую военными, чтобы слямзить оттуда бутылки, еще запятнанные кровью, или чтобы взорвать там гранату, если тебе приказали это сделать взрослые. В семь лет человек ощущает, что выходит из эдиповой фазы, — но Луи в его развитии этот этап оказался полностью чужд. Да и в любом случае возраст Луи варьировался в воспоминаниях разных попрошаек из его квартала.

ЛУИ И ТАМ

ПОД БАЛКОНОМ ТАМ СНУЮТ торговцы сигаретами, бродячие собаки и взрослые дети, такие как Луи. В свои восемь лет — а именно тогда Там обосновалась в этом квартале — Луи успел стать знатоком здешней дороги: он распознавал на ощупь температуру асфальта у себя под ногами днем и у себя под спиной ночью. Он братается в тени огненных деревьев с водителями служебных машин, которые, поджидая хозяев, играют в китайские шахматы — игру генералов. Прогуливаясь по тротуару, показывает нездешним, как пройти на почту или попасть в гоу-гоу-бар — эти заведения скрывались под вывесками, гласившими: «Ресторан». В дневные часы бродит по улицам с безногим нищим, тот лежит на животе на низенькой тележке с колесиками. Луи прокладывает ему путь, разделяя толпу на три части: сердца стыдливые, сердца сочувствующие и сердца черствые. Луи знает, в какой момент сделать нужный жест, дождаться, пока человек вытащит деньги из кармана, или самому запустить в этот карман руку. Луи племянник одним, двоюродный другим, собственной фамилии у него нет.

Ночью он возвращается в свое официальное, а именно сиротское состояние, то есть в состояние темнокожего сироты, который ночует за кустом или под скамейкой на площади, который исчезает под звездами, в черноте распахнутых небес.

ЛУИ И ПАМЕЛА

КОГДА ЛУИ ДОСТАТОЧНО подрос для того, чтобы бегать за прохожими, таская за собой коробку с ветошью и ваксой и предлагая почистить им обувь, он присмотрел себе одну американку, которая преподавала английский язык в центре подготовки резервного состава авиакомпании «Панам». Памеле нравится сидеть на скамейке в парке и рисовать портреты гуляющих там детишек, а также разучивать с ними песни из ее собственного детства. В Луи и его уличных собратьях она видит чрезвычайно фактурные модели, крайне выпуклые характеры, сокрытых гениев. Несколько повторений — и вся компания уже хором распевает алфавит.

Грамоту Луи освоил, выводя буквы в тетрадях, которые приносила с собой молодая женщина, а кроме того, он писал еще и в пыли. В самые жаркие дни пот, выступавший на кончиках пальцев, заменял ему чернила, чтобы писать на гранитных парковых скамьях.

Малыши вьются вокруг Памелы, к детскому смеху примешиваются уличные словечки, те самые, то мужчины бросают направо и налево, без конкретного направления, просто после вспышки гнева, низвергающей в ад. Памела повторяет за ними чужие ей звуки, округляя ударения, смягчая низкие гласные и облегчая тяжелые, поскольку в английском языке отсутствуют тонкие вариации тона, которые есть во вьетнамском. Общими усилиями они создают новый язык, в котором полно плеоназмов: «ОК được! Go đi! Má Pamela». «Má» означает «мама». Самые маленькие предпочитают называть ее «Ма-мела».

Памела раз за разом объясняла детям, что ей придется уехать в Солт-Лейк-Сити, чтобы учиться дальше, дети слушали и даже утешались. Они для себя порешили: совершенно нормально, что она хочет вернуться в город, где вместо рыбного соуса едят соль, совершенно нормально, что она их бросит, ибо нет в мире ничего постоянного.

ЛУИ И ЭМ-ХОНГ

ЧЕРЕЗ ДЕНЬ ПОСЛЕ ОТЪЕЗДА Памелы Луи, спавшему под скамейкой, подкинули младенца. Заметил он младенца на рассвете, когда одна из мам разбудила его пинком, чтобы он шел побираться по кафе. Вернувшись с утреннего обхода, Луи обнаружил, что за это время ребенок даже не пошевелился. Недолго думая, он сходил украл коробку из-под лапши быстрого приготовления и уложил в нее крошечное создание со светлыми волосиками и закрытыми глазками. Луи уже привык исполнять в своей эфемерной семье роль Робина Гуда — видимо, потому, что ростом был высок, а еще Памела накинула ему на плечи плащ, пытаясь объяснить, что означает «superhero». Люди, у которых нет иной одежды, кроме той, что у них на теле, считают своим священным долгом поддерживать друг друга. Те, что режут низ дамской сумочки лезвием от бритвы, чтобы вытащить оттуда кошелек, всегда могут рассчитывать на то, что их собратья «по кости и крови» устроят вокруг жертвы отвлекающий спектакль. Та, что меняет деньги клиента на вьетнамские донги, дважды отсчитает одну и ту же купюру, зная, что дружественные руки в нужный момент потянут клиента за рубашку или штаны. Именно поэтому недавно родившая женщина, которая торговала контрабандными «Салемами», «Винстонами» и «Лаки-страйк», согласилась выкормить найденного Луи младенца.

Потом Луи кормил малышку уже сам, в основном бульоном и сгущенным молоком из консервной банки, которую он притащил с рынка, потолкавшись между машинами и мотороллерами. Время от времени он разживался у торговца подержанными картонками новой коробкой, которая служила одновременно домом, спальней и кроватью. Однажды ему случилось стащить желто-фиолетовую погремушку у ребенка, мать которого отвлеклась на пару позолоченных туфелек, выставленных в витрине.

Свою малышку Луи носит на спине, привязав полоской ткани, — точно так же и другие дети из эфемерной семьи носили своих братишек и сестренок. Ночью он опускает верхний клапан коробки, чтобы в нее не забрались крысы, которым очень по вкусу пальчики маленьких ног. Он очень горд тем, что сам дал ей имя Хонг, в честь ее нежных щечек, которые остаются розовыми, несмотря на пыль. Разница в цвете их кожи привлекает внимание прохожих, но совсем не удивляет членов его клана, привыкших к невозможной данности, что семьи формируются по воле обстоятельств и чувств. Один усыновляет другого, ухватив за протянутую руку, чтобы вытащить из сточной канавы. Можно стать тетей, племянником, двоюродным, разделив глоток воды, втиснувшись в общий закуток, прижавшись к общей стенке.

Луи несколько месяцев прожил бок о бок с эм Хонг — но настал день, когда Наоми, направляясь к себе в приют, услышала детский плач.

НАОМИ

ОДНОЙ РУКОЙ ОНА СТРОИЛА В САЙГОНЕ помещения, чтобы селить туда сирот. Другой находила людей, которые готовы были взять ее детей к себе в семью. За свою жизнь она пять раз рожала и вырастила более семисот отпрысков.

Умерла она в одиночестве. Сиротой.

НАОМИ И ЭМ ХОНГ

НАОМИ ВЫТАЩИЛА ЭМ ХОНГ из коробки. Луи спал рядом, обхватив коробку руками и ногами. Наоми хотела забрать в приют обоих, но Луи сбежал. Он рефлекторно рванул в ночь, как полагается вору. Бежал долго. И еще дольше плакал. Однако неотвратимо настал завтрашний рассвет, а потом и послезавтрашний и послепослезавтрашний, и еще много-много рассветов без эм Хонг.

БОНЗА

МАНИФЕСТАЦИИ ВСЕ ШИРИЛИСЬ — к несказанной выгоде Луи и его товарищей. Руки их обшаривали карманы манифестантов, ноги терялись в толпе, не оставляя следов. Улицы были раскалены гневом и введением комендантского часа. С одной стороны, стражи порядка обязаны были демонстрировать свой авторитет и превосходство в силе, удлиняя руки за счет дубинок и винтовок. С другой — они не могли не восхищаться мужеством протестующих, их решимостью голыми руками биться против оружия, сбросить правительство, выбранное почти единогласно, сделать дерзновенный шаг к новым горизонтам. Полицейские и военные едва не простерлись ниц перед монахом, который остался сидеть в позе лотоса после того, как чиркнувшая спичка воспламенила его рясу, пропитанную спиртом, и тело его превратилось в обугленную головешку. Один из немногих фотографов, не ушедших в тот день на сиесту, запечатлел для потомков этого монаха, пылавшего, точно живой факел. Несмотря на безусловное уважение к бонзе за проявленную силу духа, его самопожертвование спровоцировало горячие дебаты касательно буддизма и необходимости оберегать его от политической грязи.

МАДАМ НЮ

МАДАМ НЮ, НЕВЕСТКА ПРЕЗИДЕНТА Южного Вьетнама и самая влиятельная женщина в стране, вызвала бурю критики со стороны политиков и прессы, когда при описании этого жертвоприношения употребила слово «барбекю». Стройная и элегантная в своем традиционном аозае, который она осовременила, открыв взгляду шею и часть плеч, она упрекала бонзу в пренебрежении автономией страны, поскольку для публичного самоубийства он использовал импортный спирт.

Сторож собора Нотр-Дам в Сайгоне иногда позволял Луи поспать там под скамьями, прямо на прохладных каменных плитах пола, когда он нуждался в укрытии или приходил покалеченный — собакой, осколком стекла или оскорбительным словом. Так и вышло, что в один прекрасный день Луи проснулся, услышав стук каблучков мадам Ню, которая направлялась к алтарю. Они с дочерью — единственные женщины посреди группы мужчин. Под квадратным платочком из тонкого кружева, частично скрывающим ее лицо, острый как лезвие взгляд. Луи не в состоянии понять приказы мадам Ню, касающиеся отклика правительства на самосожжения приверженцев буддизма. Но инстинкт подсказывает ему, что ногти у этой женщины с кукольным лицом, миниатюрным телом и светской повадкой — что когти у драконихи, повелительницы джунглей. Он инстинктивно подтягивает к себе ноги, убирая их из луча света, сжимается в комок, хотя ему и невдомек, что мадам Ню создала военизированное формирование из двадцати пяти тысяч бойцов и без малейших колебаний вытянет вперед руку, в которой сжат револьвер, — на стрельбище, прямо перед объективами камер.

ОПЕРАЦИЯ «BABYLIFT»[36]

ЗА МЕСЯЦ до того, как передовые танки коммунистической армии Северного Вьетнама вкатились на улицы Сайгона, дабы поднять над ним новое знамя, за месяц до взлета последнего вертолета с крыши американского посольства, за месяц до победы одних и поражения других президент Джеральд Форд выделил два миллиона долларов на вывоз из Вьетнама сирот, рожденных от американских военных. Это и была операция «Babylift».

Первый зафрахтованный самолет — транспортник С-5, который обычно используется для перевозки джипов, снарядов, винтовок и гробов. В грузовой и в основной отсек грузят младенцев — их кладут прямо на пол или в тщательно закрепленные коробки для короткого перелета в Гуам: там промежуточная посадка, потом курс на Соединенные Штаты. Первых прибывших размещают на скамьях подвое, остальных под сиденьями. На фотографиях волонтеры и военные как могут успокаивают самых маленьких, снимки эти служат подтверждением того, что война, помимо прочего, порождает и невинные жизни. Да, некоторые дети постарше — они сидят, прижавшись к перегородкам, плачут из страха перед неведомым. Взгляд других сирот сосредоточен на работе взрослых: те по цепочке передают детей из рук в руки, самые младшие спят, сжав кулачки, в слепом чреве военной машины.

Наоми вышла из самолета, погрузив туда своих подопечных. Она еще стояла на полосе, когда борт взорвался прямо на взлете. Многие еще долго верили, что в него попал снаряд противника. Но, возможно, причиной стала обычная пробоина, механическая поломка, в результате которой от воздушного судна оторвались одна из дверей и хвост. Один миг — и мечты 78 детей и 46 военных обратились в дым. В самый последний момент пилоту удалось посадить горящий самолет в перевернутом состоянии на рисовую плантацию. Из трехсот четырнадцати пассажиров выжили сто семьдесят шесть.

Один из военных спасателей потом обнаружил в топкой почве ребенка, которого счел живым, — на нем не было ни ран, ни повреждений. Сорок лет спустя он по-прежнему отчетливо помнит тот миг, когда его поднял. Глазам его предстал спящий младенец с неповрежденной кожей, а вот пальцы его будто обхватили мешок, набитый мелкими шариками. Это несоответствие вызвало вспышку у него в голове и расщепило его сердце на тысячу фрагментов, как до того расщепились и кости ребенка.

На следующий день, на той же полосе, Наоми поднялась на борт нового самолета, вместе с другими сиротами и с теми ста семьюдесятью шестью, что выжили при крушении.

Что же до тех сирот, которые сгорели или задохнулись при разгерметизации, прах их погребли в Таиланде. Путь их завершился в чужой, неведомой стране, ровно по тому выражению, которое пристало к ним еще при жизни: bụi đời («пылинки жизни»).

НАОМИ И СИРОТЫ

УЗНАВ, ЧТО ПРЕЗИДЕНТ Форд объявил об операции «Babylift», Наоми оставила своего пятидневного младенца у родных в Монреале, чтобы немедленно вернуться в Сайгон. Ее ждали дети из основанного ею приюта — она должна была их спасти.

Наоми смогла нанять хе lam, чтобы переправить десяток детей в аэропорт. В хе lam три ряда сидений, двигатель у него такой, что его можно использовать и для перевозки грузов. Берет он обычно дюжину пассажиров, то есть в два раза больше, чем предусмотрено его производителем «Ламбреттой». Поскольку это не частный вид транспорта, машина останавливается по требованию, новые пассажиры пристраиваются на борт или на колени другим. По дороге в аэропорт в кузов тоже набивались пассажиры. Они сажали детей на руки, пытались уместиться на одной из двух обращенных друг к другу лицом скамеек. Наоми рычала, никто не слушал. Каждый, протягивая шоферу деньги, сообщал, куда ему нужно попасть, в результате ехали Наоми с детьми очень долго.

Шофер помог Наоми донести малышей до взлетной полосы, до самого самолета. Он засунул ножку одного из младенцев обратно в коробку и успокоил другого — тот так крепко вцепился в его старенькую рубаху, что она порвалась.

Наоми и сама должна была лететь этим самолетом — первым бортом, задействованным в операции «Babylift»: в Штатах его собирались встречать журналисты и лично президент Форд. При взлете и приземлении сирот ждали камеры, фотоаппараты, яркие вспышки. Наоми еще не успела усесться — она привязывала детей к перегородкам и к полу, кого в коробке, кого без, и тут к ней подошла одна из волонтеров и сказала, что на следующий день назначен еще один вылет. Наоми решила остаться и привезти на второй рейс еще детей.

Она стояла на полосе рядом с водителем хе lam и видела, как самолет взорвался: огненным шаром упал на рисовое поле прямо за концом полосы.

На одной из фотографий запечатлено отражение пламени в ее глазах: женщина, которая пересекла три континента, океан, дюжину часовых поясов, чтобы вступить в схватку с роком. Она была матерью и считала себя Богом: она хотела отправить своих сирот в будущее, на манер родителя, который спасает своего ребенка из горящего дома, сбрасывая его с балкона. И вот, вместо того чтобы помочь им воспарить на крыльях гигантского орла, она сожгла их заживо. Наоми хотела спасти своих детей из ада на земле. Она и представить себе не могла, что ад существует и в небесах. Если бы она умела говорить по-вьетнамски, то знала бы, что «Небеса» — это место пребывания Верховного Существа, того, кто решает, кому жить, а кому умереть и каким карам подвергнуть тех, кто не ведает уважения к жизни.

ÔNG TRỜI

ГОСПОДИН НЕБОСВОД, ОН ЖЕ ÔNG TRờI, предусмотрел восемнадцать видов посмертного наказания для тех, кто ведет себя неподобающим образом. Тому, кто расточительно относится к рису, придется съесть по целому стакану за каждое зернышко, оставленное на дне миски. Того, кто увел у другого жену, обманул ребенка или осквернил кости, бросят в гигантскую чашу с кипящим маслом. Того, кто бесчестным образом избежал приговора, заставят стоять перед зеркалом и смотреть на свое отражение, в аду все наказания четко расписаны. На земле Ông Trời наказывает без четкого плана, да и сроки разнятся. При этом он не утруждает себя обоснованием причин каждой кары. Поэтому нет объяснения тому, почему солдату восемнадцати лет, еще подростку, отдали приказ собирать среди молодых побегов риса и обломков обугленного самолета не ушедшие в трясину трупы, среди которых оказался детский трупик без единого повреждения. После этой спасательной операции солдат никогда уже не мог взять на руки ни одного ребенка, в этом младенчике, на теле которого не оказалось никаких повреждений, даже ни единой царапины, глаза солдата не увидели лика смерти — возможно, сердце его жаждало встретить там жизнь, а потому он и остался слеп к тому, что руки нащупывали переломанные кости. Тридцать, сорок лет спустя память о том, как он поднял размягченное тело ребенка, непрошено возвращалась к нему в тот момент, когда он перекладывал мешок с углем, показывал двухлетнему внуку беличье гнездо, слушал, как какая-то женщина, прижав телефон к уху, произносит: «Ах ты, Господи! Trời ơi!» перед магазинной полкой с овсяными хлопьями.

Наоми не успела оплакать шестьдесят восемь погибших, нужно было дать возможность выжить оставшимся сиротам.

В результате три с лишним тысячи детей смогли воспользоваться этой привилегией: начать жизнь заново в новой стране, с новыми родителями. Военные и волонтеры, кормившие их из бутылочек, передали первых детей приемным родителям прямо на посадочной полосе в Сан-Франциско.

Президент Форд, окруженный волонтерами, военными, родителями и детьми, с грудничком на руках, охотно улыбался в камеры. Он знал, что измученные взгляды детей, привыкших к беспризорности, послужат ему очередным способом создать под конец образ победоносных Соединенных Штатов — в канун их окончательного ухода из Вьетнама. Именно поэтому он и развернул красную дорожку для приема этих «пылинок жизни».

«ЗАЙЧИКИ»

ПО ХОДУ ОПЕРАЦИИ «BABYLIFT» ХЬЮ Хефнер, основатель и главный редактор «Плейбоя», выделил свой частный самолет и своих «зайчиков», чтобы облегчить доставку маленьких сирот из центра обработки заявок в Калифорнии к их приемным родителям в Мэдисоне, Нью-Йорке, Чикаго… «Зайчики» развлекали детишек с тем же шармом, с которым заставляли мужчин почувствовать слабость в коленях.

АННАБЕЛЬ, ЭММА-ДЖЕЙД И ХАУАРД

Родителей не выбирают не только при рождении: эм Хонг оказалась прижатой к Аннабель, к ее шее, ее духам. Имя Эмма-Джейд приводило на ум красавиц американского Юга. Так девочку окрестили на борту частного самолета Хью Хефнера, в окружении женщин из семейства «Плейбоя».

Аннабель и Хауард приняли решение вырастить Эмму-Джейд в Саванне — как будто у ребенка не было иного жизненного пути, кроме составленного ими.

Аннабель в своих платьях без единой морщинки занимает должность супруги Хауарда, почтенного политика с безупречной прической и увещевающим голосом. В любой час дня и ночи Хауард может быть уверен в том, что в доме у него идеальный порядок — самого же его непрерывно фотографируют, когда он проводит собрание или прием. Может он рассчитывать и на то, что рядом с ним будет Аннабель, столь же безупречная, как и он сам. Аннабель, в свою очередь, абсолютно уверена в том, что до конца сохранит свой титул миссис Прэтт. Выступая по телевизору или по радио, Хауард часто использует формулу «я и моя супруга».

Некоторые их друзья считают, что у Эммы-Джейд подбородок и взгляд в точности как у ее отца Хауарда, другие настаивают на том, что она вылитая Аннабель.

Вне всякого сомнения, Эмма-Джейд очень похожа на свою мать. Ее стрижет та же парикмахерша, что и Аннабель. Она носит те же платья, только в детском варианте: этакая принцесса-недотрога. Она сидит так же, как и Аннабель: колени сдвинуты и слегка наклонены влево. Следуя по стопам матери, Эмма-Джейд становится чирлидершей, играет в волейбол, баскетбол и на пианино. Аннабель отдает Эмме-Джейд все свое тело и душу. В благодарность — а скорее, из инстинкта самосохранения — Эмма-Джейд копирует ее образ.

За двадцать лет их совместной жизни не случается ни одного скандала, не возникает ни единого противоречия. Их быт лишен всяческой истории, о нем почти не осталось воспоминаний. Дни, месяцы, годы накапливаются и повторяются, как минуты на циферблате часов, их не затмевает даже и тень сомнения. Никто и не подозревает, что Аннабель взяла на себя обязательство поддержать политические амбиции Хауарда, а он взамен — защитить ее от богатого и влиятельного семейства, в котором ее заставили дать перед лицом Господа клятву, что она не запятнает своей чистоты до свадьбы, а также не запятнает репутацию семьи и откажется от плотской любви к лучшей подруге Софии.

АННАБЕЛЬ И МОНИК

В БОЛЬШОМ САДУ ПРИ историческом музее Саванны проходил ежегодный конкурс на лучший яблочный торт, и Аннабель совершенно очаровал тарт татен, который испекла Моник, — жюри сочло этот торт «голым», то есть неприличным, поскольку по всему диаметру выступали наружу четвертинки яблок. После знакомства Аннабель и Моник повадились проводить целые дни вдвоем на кухне, в результате Эмма-Джейд научилась делать салат нисуаз, рагу с фасолью, клубнику шантильи и печь «кошачьи язычки», а также освоила первые французские слова.

В присутствии Моник Аннабель становилась другой. Взрывы звонкого смеха летали по всей кухне, как и мука, которая постоянно кружилась в воздухе, оседала на пол и на лица. Моник рассказывала тысячи историй, совершенно не боясь делать ошибки в английском, непрерывно жестикулируя, чтобы изобразить, каковы на вкус свежие ягоды из Нормандии, если взять их на кончик языка, каков рост ее отца-великана, как вел себя первый ее милый дружок… От перестука колец Моник, когда она сжимала лицо Эммы-Джейд, чтобы ее поцеловать, фарфоровые статуэтки пускались в пляс, а вслед за ними и Аннабель в своих приталенных накрахмаленных платьях. В присутствии Моник Аннабель была счастлива. Она воспаряла.

Лоран, муж Моник, подписал новый контракт, и они уехали в Монреаль, тот самый город, который Эмма-Джейд выбрала для первого своего международного обмена, город, где она слушала разговоры однокурсников о звучании песков в пустыне, о богине Шакти, о северном сиянии… Там же, в Монреале, она перестала раз в месяц ходить к парикмахерше, чтобы краситься в блондинку-инженю в духе Бриджит Бардо, в таинственную блондинку вроде Ингрид Бергман, блистательную блондинку вроде Грейс Келли. В банальном и безликом обрамлении природных каштановых волос вдруг начало, неделя за неделей, проступать истинное лицо Эммы-Джейд: слегка миндалевидная форма глаз, золотистый оттенок кожи. Те, кто видел ее впервые, принимали ее за бразильянку, ливанку, сибирячку. Внезапно стало ясно, что родом она издалека, только непонятно откуда.

После Монреаля Эмма-Джейд так больше и не вернулась жить в Саванну, как и Хауард, который обосновался в Вашингтоне. Эмма-Джейд блуждала по самым разным европейским университетам, занимая там довольно неопределенные должности, до тех пор пока Уильям не сделал ей предложение.

УИЛЬЯМ

УИЛЬЯМ ПРЕДЛАГАЕТ своим клиентам виртуальные пространства, где все законы определяются фантазмами и любовью, правилами игры. Заработок его зависит от ритма тайных желаний его подписчиков, от их стремления разглядывать дерущихся в деревянной ванне женщин с неестественно длинными волосами под мышками; или следить за жизнью девушки, которая в двадцать пять лет поставила перед собой цель стать тяжелее всех на свете, насильно себя откармливая через зонд; или наблюдать за дамой, что спит с включенным феном для волос на подушке, одновременно жуя туалетную бумагу. Кроме того, Уильям стал одним из первых создателей сайтов виртуальных знакомств, где любовь дробится на множество групп и подгрупп. Получив докторскую степень по психологии, еще одну по философии и отдав много лет социальной работе, Уильям прекрасно изучил лицевую и изнаночную сторону человека. А главное — он понял, как следить за людьми не приближаясь, — чем занимались и его клиенты.

Каждый год он нанимал сотрудника или сотрудницу университета, задача которого состояла в том, чтобы открывать ему мир на манер энциклопедии, на манер его отца-лесосплавщика, который всегда брал с собой на сплав книги, чтобы читать их по вечерам и пересказывать на следующий день коллегам, а через полгода, по возвращении домой, еще и детям. Уильям довольно долго жил в убеждении, что напиток «Кул-эйд» когда-то пили «кули». Он был еще совсем маленьким, когда отец его сравнил работу в лесах с трудом рабочих другой эпохи.

УИЛЬЯМ И ЭММА-ДЖЕЙД

ПОСКОЛЬКУ УИЛЬЯМ больше не выходит из своего пентхауса, он нанял Эмму-Джейд, чтобы она за него ездила по миру и рассказывала ему про конгресс в Финляндии, посвященный высвобождению тысячелетних вирусов и бактерий из подтаявших ледников, про кропотливую работу изготовителя поддельных паспортов, про бытовые проблемы женщины, которая боится дотрагиваться до пуговиц. Эмма-Джейд пересказывала ему и разные случайные сюжеты, смешные случаи с людьми, с которыми ей довелось встретиться по ходу ее странствий.

История, подтолкнувшая Уильяма к тому, чтобы взять шефство над шкалой в Камбодже, началась со знакомства Эммы-Джейд с водителем такси, который сумел выжить, став свидетелем того, как красные кхмеры по очереди отрубили головы сначала его отцу, учителю младших классов, а потом его брату, которого сочли «интеллигентом» из-за очков. Водитель два года провел в камбоджийских лесах с группой других подростков, разлученных со своими семьями, из одежды у него была одна лишь футболка. После свержения Пол Пота он сумел отыскать свою мать и шестерых братьев и сестер, хотя их и разбросало по разным концам страны, самым младшим было семь и восемь лет. Но даже и после бегства их всех в Париж, после травмы — в голову ему пустили пулю в попытке пристрелить — он регулярно возвращался в Камбоджу, веря в то, что там все еще осталась любовь.

Благодаря разговору в поезде с попутчицей-физиком Эмма-Джейд узнала, что ученые работают с неизвестными известными, а также с неизвестными неизвестными, поскольку существует непостижимое и невозможное. После этого разговора она стала лучше понимать Уильяма, а кроме того, превратилась в одну из тех ненасытных, что считают, что знакомства — это единственная форма бесконечности, доступная людям. По этой самой причине Уильям продлил контракт с Эммой-Джейд на неопределенный срок. Он пытался не упускать мир из виду, глядя на него глазами Эммы-Джейд.

ЭММА-ДЖЕЙД

ЭММА-ДЖЕЙД ПЕРЕСКАКИВАЕТ из одного часового пояса в другой на одной ножке, будто в игре в «классы». Перемещается между ними, сбившись со счета. Ей часто выпадают дни в тридцать часов длиной и скачки во времени — часы ее раз за разом показывают одно и то же время. Перелеты позволяют ей по несколько раз в году насладиться видом цветущих магналий. За одну и ту же осень она успевает собрать и сравнить листья, опавшие с кленов в Бремене, Киото и Миннеаполисе.

Она из тех, благодаря кому в аэропортах кипит настоящая жизнь. Теперь там нередко можно обнаружить рояль и пианиста, который с одинаковой самозабвенностью играет Бетховена или Селин Дион, дабы хоть немного облагородить бургеры и суши, которые подают на пластиковых тарелках. В некоторых аэропортах появились библиотеки, залитые теплым светом, и тихие молитвенные залы, где верующие могут побеседовать с богами, прежде чем вернуться в лоно технологий, поднявшись на борт самолета. В некоторых терминалах имеются шезлонги перед большими окнами, куда падает солнце, или массажные кресла перед высоченными стенами, увитыми роскошными растениями с пяти разных континентов: корни одних сопрягаются с молодыми побегами других. Азиатские папоротники, южноамериканские бегонии, африканские фиалки радостно и самозабвенно произрастают бок о бок, заверяя пассажиров, что те не утратили контакта с внешним миром. Посреди огромных залов ожидания оазисами всплывают острова ресторанов. Кулинарная география более не уважает никаких карт. Маринованные оливки оказываются в одном глиняном горшке с исландской селедкой, а пад-тай конкурирует с фиш-энд-чипс и сэндвичами с ветчиной. В самых шикарных заведениях предлагают икру и шампанское. Тут можно отпраздновать одинокий юбилей в компании воздушных шаров и случайных спутников.

Только наметанный глаз способен выхватить Эмму-Джейд из этой толпы. На ней всегда один и тот же серый кашемировый пуловер — из шерсти одновременно легкой и теплой. В шкафу у нее всегда дожидаются еще три таких же пуловера — на замену нынешнему, когда он протрется под давлением плечевого ремня или под грузом преодоленных километров. Этот пуловер обволакивает ее и становится ей защитой в местах, где остался след чужаков, оказавшихся там до нее. Это ее укрытие, ее передвижной домик.

Перед посадкой Эмма-Джейд обычно перекусывает, чтобы крепче уснуть после того, как она займет место в салоне, после того, как самолет займет свой эшелон, а саму ее окутает запах женщины, которая перепробовала слишком много духов в дьюти-фри, и запах мужчины, который пробежался из терминала в терминал в слишком толстом пальто.

ЭММА-ДЖЕЙД И ЛУИ

В ТО УТРО ЛУИ ПРОСНУЛСЯ первым из всех пассажиров и оказался первым в очереди на посадку. На нем униформа профессионального путешественника: серый стальной чемодан, антрацитовые брюки, легкая черная куртка, тянущаяся, облегающая тело. Все цвета — темные, неприметные, почти незримые. Эмма-Джейд с первого взгляда определяет, что Луи приветствует своих соседей с подчеркнутой любезностью, дабы держать их на расстоянии и избежать всяческих разговоров. Ему, как и ей, часто приходится ночевать на земле, под облаками. Ей, как и ему, легко спится и в кресле, в тесном пространстве пронумерованных рядов, и в комнатах с цифрами на дверях.

Она поторопилась, чтобы оказаться в очереди второй, прямо за ним. Взглянула на его паспорт, уже раскрытый на нужной странице, что означает, что он потом аккуратно поставит свой чемодан на багажную полку и не будет перекрывать другим проход.

Эмма-Джейд почувствовала определенную гордость из-за того, что и на ней одежда профессиональной путешественницы, как и на Луи. Ручку чемодана она держит в левой ладони, готовая прянуть вперед при первом же звуке из громкоговорителя. Во всех странах и всех аэропортах голос, который объявляет посадку на рейс, звучит с одной и той же интонацией, ритмом, на том же дыхании. Эмме-Джейд не терпится услышать треск в динамиках, когда стюардесса включит объявление о начале взлета. Ей не терпится поудобнее устроиться на своем месте и уснуть еще до отрыва. Ей не терпится вновь оказаться в этой тесной вселенной, где, как ей кажется, она наедине с собой, хотя сосед ее неминуемо вдыхает ее воздух, его локоть на подлокотнике неминуемо сталкивается с ее локтем, а еще она узнает фильм, который решил посмотреть кто-то другой. Сосед же точно услышит, как во сне у нее в горле клокочут слезы. Запахи самолета, неподвижность пассажиров и непрерывный гул двигателей каждый раз вызывают у нее дрожь где-то в глубине желудка и необоримое желание уснуть покрепче, едва ли не до бесчувствия.

Сигнал подан, Луи и Эмма-Джейд шагают в ногу, она позади него. Выдерживают единый ритм, сопровождаемый ровным гулом колесиков их чемоданов. Продвигаются вперед уверенно, четко следуя всем правилам, как солдаты на военном параде, каждый в своем тесном коридоре, что не допускает ни малейшей неучтивости. Идут вместе, выдерживая вежливую дистанцию, следуя неписаным законам бывалых путешественников.

Жизнь Эммы-Джейд всегда напоминала эти коридоры, позволяющие продвигаться вперед, не задаваясь никакими вопросами. Вот только в этот день Луи резко развернулся на площадке, где коридор изгибался. В тот момент, когда он ловко избежал столкновения между своим чемоданом и ногой Эммы-Джейд, взгляды их пересеклись, наполнив смыслом это анонимное пространство. Они бы, возможно, и замедлили шаг, но сзади напирала толпа. Они двинулись дальше, Эмма-Джейд — на три шага позади Луи.

В салоне самолета оказалось — благодаря чистейшей и очень счастливой случайности, — что их разделяет всего один ряд. Луи улыбнулся стюардессе, заговорил с пассажиром, обремененным множеством поносок, поприветствовал своего соседа. Эмма-Джейд подобрала шарфик, который соскользнул со сгорбившихся от старости плеч своей владелицы. Протянула их общему соседу его ремень. При этом они не обменялись ни словом. Только смотрели друг на друга часто и подолгу.

Впервые за всю свою жизнь Эмма-Джейд так и не заснула, завороженная тем, в какой безупречно прямой позе спит Луи, хотя мышцы его при этом и расслаблены.

По прилете, поскольку на паспортном контроле Луи оказался в очереди прямо за Эммой-Джейд, она с ним заговорила — показала ему его фотографию, сделанную в самолете.

ЛУИ, ТАМ И ИСААК

В ПЕРВЫЙ РАЗ ЭММА-ДЖЕЙД повторно встретилась с Луи в Бордо, последовав приглашению на 122-й странице романа В. Г. Зебальда «Аустерлиц», который она читала по ходу того их общего перелета. После этого они оказались на Гуаме, на острове в Тихом Океане, на полпути между Японией и Австралией, к востоку от Филиппин, к западу от бескрайности. Луи когда-то прибыл туда в качестве малолетнего беженца и стал там сыном Там и Исаака, затерявшихся за оградой длиной в семнадцать тысяч шагов вокруг базы американских ВВС, среди четырехсот компостных отхожих мест и трех четвертей самолетов Б-52 всего воздушного флота. Там работала переводчицей при Исааке, историке из Монреаля: он был одержим судьбами первых изгнанников из Вьетнама и незамедлительно в нее влюбился. Потом она же стала переводчицей сбивчиво-тревожных слов ста тысяч вьетнамцев, которым удалось сбежать на Гуам после 30 апреля 1975 года, после утраты их Вьетнама.

ВЕРТОЛЕТ

ИЗ ВСЕХ ВЕРТОЛЕТОВ, КОТОРЫМ удалось совершить посадку под бомбежкой, чтобы вывезти раненых бойцов и подобрать искромсанные трупы, особенно прославились своими вылетами те, что в ночь с 29 на 30 апреля 1975 года, на заре, взяли на борт гражданских, сумевших перебраться через стены. Жители Сайгона бежали к воротам, а прежде всего — к дверям американского посольства, в надежде укрыться от танков, идущих на штурм с севера, дабы провозгласить наступление мира. Самые привилегированные знали, что существует еще двадцать восемь пунктов эвакуации и на крышах тринадцати из них нарисована большая буква X, по размеру точно как посадочные салазки вертолетов «Хьюи». Другие изобретательные люди отдавал и свои драгоценности или мотоциклы шоферам высокопоставленных американцев, чтобы те им сказали, в какую сторону бежать, в каком месте выбираться из города, окруженного новыми оккупантами.

На целых девять часов небо Сайгона превратилось в задник сцены, на которой исполняли балетный номер вертолеты, превращенные в эвакуационные суда. Чтобы довести до максимума грузоподъемность «Хьюи» и количество посадок и взлетов, военные отказались от соблюдения одного правила: в каждый борт сажали только по одному пилоту, а те еще и брали на борт по 20–24 человека вместо двенадцати, положенных по инструкции. Во время одного из последних вылетов какой-то американец устроился на салазках, прижавшись к пулемету, а свое место отдал одинокому мальчишке и двум детям, которых ему передали их родители, оставшиеся у трапа. На рассвете импровизированные вертолетные площадки, устроенные на теннисных кортах и на парковке посольства, освещали фарами выстроившихся в круг автомобилей.

Ответственные за операцию «Frequent Wind»[37] совершили все мыслимое и немыслимое, чтобы 31 пилот-доброволец смог спасти 978 американцев и 1220 вьетнамцев и представителей других национальностей. Из тех, кого эвакуировали, одна девочка-подросток стала специалистом по биотехнологиям в Атланте, один молодой человек — анестезиологом в Калифорнии, еще один сколотил состояние на продаже рыбы в Техасе.

ЛУИ И САЙГОН

ПОСКОЛЬКУ ЛУИ СПАЛ, прижавшись ухом к земле, он всегда слышал перемещения полицейских, послов, начальников, агентов тайных служб, а также топот босых ног повстанцев. Никто и не подозревал, что под домишкой размером в три метра, принадлежавшим женщине, которая покупала и продавала использованные картонки и бутылки, ячейка повстанцев готовит антиправительственное восстание. Луи был одним из тех немногих, кто заметил вентиляционное отверстие, спрятанное под деревянной скамейкой, на которой постоянно сидела эта торговка. Если бы прохожие умели, как и он, абстрагироваться от клацанья бутылок, перекладывания связок газет, воя клаксонов мотороллеров и велосипедов, они бы услышали, как здесь обсуждают стоимость рации, переправку денег на север, продвижение войск к югу, победу и мир, которые уже на подходе, в лице бойцов, гибнущих на фронте, и мирных жителей, которые оказались зажатыми между двумя линиями огня.

Жить в Сайгоне не значит сидеть на вулкане в канун извержения. Источник его содроганий — не на улицах, забитых продавцами перьевых метелок, дамами на высоких каблуках и джипами военной полиции, они исходят от глубинных корней, которые вспучивают асфальт и глину, рождаются из пыли, из забитых человеческих «я».

Луи чувствует, как под ногами у него назревает землетрясение. Он слышит, как на тротуарах шоферы рассуждают между собой о значении предстоящей кровавой бани. Хозяева забывают о том, что их шофер — безмолвная спина за рулем — вынужденно слышит все их слова. Поначалу слова иностранные, которые со временем превращаются во фразы, способные раскрыть самые сокровенные тайны, самые безжалостные устремления, самые деликатные сведения. Во время одного из разговоров между хозяйкой и ее подругой-туристкой шофер супруги директора нефтяной компании поймал на ходу фразу: «The temperature in Saigon is 105 and rising»[38]; шофер адвоката услышал, как тот велит своему сыну научиться насвистывать песенку «White Christmas»[39]; шофер инженера узнал отего дочери, что сигнал об эвакуации будет дан по радио; шофер директора клуба вьетнамско-американской дружбы «Việt Mỹ» узнал про разметку площадок, куда будут приземляться вертолеты в день J… Хотя никакого официального сообщества шоферов и не существовало, они волей-неволей встречались возле уличных кафе, пока ждали своих хозяев. Нескольких разговоров между ними оказалось достаточно — они смогли во всех подробностях реконструировать план эвакуации, собрав, сравнив и осмыслив фрагменты сведений, подобно фрагментам головоломки.

В последние месяцы перед окончательным уходом США из Вьетнама на улицах Сайгона встречалось все меньше американцев, они все реже посещали гоу-гоу.

Там, как и Луи, ощущала скрытые содрогания города. Один из ее клиентов — он был в нее влюблен — посоветовал ей слушать радио, чтобы не пропустить суперсекретный сигнал, возвещающий о крахе и отбытии.

Трудно было сдерживать тревогу — свободные места на авиарейсах становились все большей редкостью, а переезды все более привычным зрелищем.

Когда военный самолет взорвался прямо в небе сразу после взлета, напряжение сразу же прыгнуло на новый уровень. Жители Сайгона знать не знали, что этим самолетом перевозили не танки, не военных, не штыки, а сирот.

ЛУИ

ОН ПОСЛЕДОВАЛ ЗА ШОФЕРАМИ, КОТОРЫЕ вместе с хозяевами отреагировали на сигнал — песню «White Christmas», исполненную по радио. Ныряя туда-сюда в толпе взрослых, он добрался до крыши, где люди один за другим карабкались по трапу в зависший вертолет — в этом им помогал ответственный американец. Луи в свою очередь тоже сумел подняться на борт, благодаря нахальству какого-то типа, который попытался пролезть вперед, растолкав всю очередь. Американец отбросил его, впечатляющим ударом кулака отправив в нокаут, под стойку шасси и под оглушительный рокот винта. Луи до сих пор убежден в том, что ему досталось место этого типа, которого в итоге бросили на крыше, поскольку даже начальнику почтовой службы пришлось покидать посадочную площадку, держась снизу за шасси летательного аппарата.

Луи, а с ним 6967 других эвакуированных, доставили на суда, зафрахтованные для выполнения этой операции, которая получила название «Frequent Wind».

Возможно, именно его отец и стал человеком, посадившим последний вертолет на посадочную площадку при посольстве, чтобы спасти in extremis одиннадцать морпехов, которых забыли там по ходу операции «Frequent Wind».

Возможно.

ТАМ И «ТИГР»

ВЕРТОЛЕТЫ ТО И ДЕЛО САДИЛИСЬ рядом с американским консульством, а потом взлетали снова; Там удалось проникнуть на территорию консульства.

Конец войны сопровождался большим шумом, как будто о наступлении мира необходимо было возвестить залпами, сполохами пламени, криками и приступами паники.

Посол Соединенных Штатов получил указание покинуть страну, эвакуироваться. Все, кто знал, что в руках у победивших повстанцев их ждет расстрел, потянулись к посольству, а его сотрудники тем временем рвали и жгли депеши, банкноты, секретные документы. Машины, двигавшиеся нескончаемым потоком, полностью игнорировали и светофоры, и полицейских, которые стояли с жезлами в руках на перекрестках, под металлическими навесами в форме зонтиков. Точно животные, ощущающие первые толчки приближающегося землетрясения, люди метались в поисках убежища, где можно укрыться от колонн танков и военных грузовиков, которые гордо продвигались вперед, а бойцы держали на вытянутых руках новые знамена.

Перед посольством уже не было никакой разницы между мостовой и тротуарами. Люди бились о забаррикадированные ворота, находившиеся под охраной нервных, взятых на изготовку винтовок, и о входы в здания, через которые можно было попасть на крышу, к трапам, на еще одну взлетную площадку — теплилась надежда, что оттуда можно улететь прочь. В бескрайнюю неизвестность.

Вертолет, в который попала Там, приземлился, как и вертолет Луи, на одном из зафрахтованных судов. Здесь же оказались люди, прибывшие на небольших лодках. Они карабкаются вверх по цепям и канатам. Некоторые оступаются, другие, обессилев, падают в море. Там видела, как бойцы сбрасывали за борт вертолеты, чтобы освободить место для людей. Военные нарушали все: допустимую загрузку воздушного судна, количество часов полета. Пилоты летали вдвое больше допустимого, вторых пилотов сажали за руль других вертолетов. Одна за другой машины взмывали в небо — допоздна, до изнурения, до последней возможности, с пониманием того, что сотни людей, сгрудившихся у бассейна в посольстве, надеются, что будет еще один вылет, еще один последний вылет.

Об окончании операции «Frequent Wind» военным сообщили сигналом: «Tiger, tiger, tiger». Может, было и так: «Tiger is out»[40]. Одно точно: с этого момента гул роторов в небе сменился грохотом танков по асфальту.

ЛАК ДЛЯ НОГТЕЙ

ЧЕЛОВЕК — ЖИВОТНОЕ, у которого девяносто пять процентов поверхности тела одного цвета. Он не умеет топорщить перья, мести землю хвостом, раздувать горловой мешок, чтобы соблазнить или отпугнуть. Зато человек умеет одеваться, делать макияж и красить ногти. Красили их многие, от вавилонских воинов, которые зачерняли ногтевую пластину, до Клеопатры, которая погружала кончики пальцев в красную хну, а также китайской императорской семьи, где предпочтение отдавали блеску золота или серебра: властители всегда отличались от своих подданных тем, что запрещали им пользоваться своими священными цветами.

Простонародью раскрашивать ногти позволили только после изобретения автомобилей. В начале XX века блеск автомобильной краски и лака для ногтей стал приманкой для буржуазии и вдохновил средний класс на то, чтобы тянуться к богатству. С тех пор флакончики с лаком украшают полки дорогих магазинов, этажерки маникюрных салонов, туалетные столики женщин. Хотя индустрия эта и обслуживает лишь половину населения, в ней каждый год зарабатывают десяток миллиардов долларов. Химики застревают в лабораториях на выходные, сражаясь с хрупкостью материалов и с ногтями, которые постоянно растут и отрастают, вне зависимости оттого, покрыты они или нет кусочком акрила, покрашены или нет. Ученые ничего не могут поделать с реальностью: природа следует своим путем и предстает прозрачной, нейтральной, без всякой задней мысли.

Маникюрши в салонах предлагают придать ногтю миндалевидную форму вместо природной квадратной и посадить на покрытие бриллиантик, чтобы клиент мог вернуться на арену жизни, ненадолго приглушив свою сиюминутную боль: лак с блестками сияет для тех, кто уже не видит конца туннеля; бирюзовый по душе тем, у кого в душе смута; заостренные ногти выбирают те, кому расцарапали сердце. В своих ютьюб-каналах адепты создают новые тренды, пропагандируют цвета, служащие воплощением виртуального рая или вечной молодости. Много в сети роликов, объясняющих и показывающих, как следует подпиливать, подрезать, шлифовать, подклеивать, подтачивать, красить… Просиживая долгие минуты перед камерой, мастерицы обращаются к зрительницам, которые сидят по другую сторону экрана, тоже в полном одиночестве.

За век с небольшим палитра цветов пополнилась сотнями оттенков. Каждое название кричит о своей уникальности, о способности усилить собственную цветовую палитру той, что будет этот лак носить: «Butterfly Kisses» для розовой папиной услады или папиной дочки, «Prêt-à-surfer» для голубого океана и его вольных вод, «Mad Women» для розового бутона, отвергающего укромность, «Sunday Funday» для коралла невинности, «Crème brûlée» для бежевого неподвижного, «Lincoln Park After Dark» для серости белых ночей, «Funny Bunny» для белизны поруганных простушек, «Rouge en diable»[41] для крови загубленной, окислившейся.

Луи придумал «Vert rizière», «Vert goyave», «Vert bouteille»[42], чтобы запечатлеть все оттенки цвета глаз эм Хонг.

ТАМ, ИСААК И ЛУИ

НА ГУАМЕ ИСААК ЖЕНИЛСЯ на Там и усыновил Луи. Вместе они составили семью, которая заставляла прохожих хмуриться или улыбаться.

В пятую годовщину их семейной жизни Исаак увез Там и Луи в Калифорнию, чтобы проследить за передвижениями вьетнамцев, которые попали туда через Гуам. К великому удивлению Там, выяснилось, что большинство беженцев, превратившихся в эмигрантов, очень неплохо устроились в новой жизни, многие из них завели собственное дело, от небольших ресторанчиков до бакалейных лавок, страховых агентств, фирмочек по уборке промышленных площадей… но больше всего было маникюрных салонов.

В 1975 году, по ходу своего визита в один из лагерей для беженцев Типпи Хедрен, актриса, снимавшаяся у Альфреда Хичкока в «Птицах», получила от вьетнамцев множество комплиментов по поводу безупречного состояния своих ногтей — в результате у нее возникла мысль организовать курсы обучения маникюру для двадцати женщин. Первые ее ученицы, новоявленные калифорнийки, передали полученные знания еще примерно шестидесяти соотечественницам, а те, в свою очередь, стали готовить новых маникюрш, их становилось все больше, стало триста шестьдесят, три тысячи шестьдесят… И вот через несколько лет они пооткрывали маникюрные салоны во всех штатах, в Европе и по всему миру.

Там открыла первый свой салон в Монреале, воспользовавшись советами Туан, которая еще в Гуаме не обращала никакого внимания на смешанное происхождение ни Там, ни Луи.

Там стала первой вьетнамкой, которая скооперировалась с Оливеттом, владельцем афроамериканской парикмахерской в Лос-Анджелесе, в Саут-Бей. Снизив цену на шестьдесят или семьдесят пять процентов, она предложила клиенткам Оливетта свои услуги. Их альянс породил новые потребности, новую культуру и новый вид коммерции, которая на сегодня оценивается в восемь с лишним миллиардов американских долларов. Это равноценно 48 484 подержанным вертолетам «Хьюи», или шести полетам до Солнца и обратно в километрах, или массе 5525 самолетов «Боинг 747–400с» в килограммах, восьмикратно превышает стоимость миллиарда проданных айфонов. Хотя предпочтения самих вьетнамок были близки к предпочтениям белых буржуа, выбиравших классические консервативные цвета, вьетнамки-маникюрши быстро приноровились к экспрессивности, дерзости и экстравагантности своих чернокожих клиенток, которые стремились выразить свою творческую безудержность во всем, вплоть до кончиков ногтей.

Исаак зарабатывал на всех, пока Там открывала свой первый салон, а Луи помогал ей как мог после уроков и по выходным, при этом он постоянно учился во время поездок в автобусе и по ночам, чтобы не отставать от одноклассников и наверстать упущенное за первые десять лет жизни, когда для него не существовало ни теорий, ни таблиц, ни правил.

В заведении Там не было фиксированных рабочих часов. Она следовала за ритмом своих клиенток: запись на раннее утро для тех, у кого свадьба, и на вечер для тех, у кого романтическое свидание; в промежутке она обслуживала тех, кто приходил по указанию своего психолога, сексолога, психотерапевта или кого-то еще, или ввиду предстоящей поездки к морю.

Когда у Там появилась такая возможность, она стала давать ссуды сотрудницам, которые хотели открыть собственный салон. Луи помогал новым хозяйкам снимать помещения, обставлять их, создавать и обновлять запас инструментов и клиентов. Год от года он все плотнее внедрялся в каждую из областей этой коммерции, которая стремительно развивалась, — в ритме новых открытий и разработок, которыми делились в картинках, видео, по ходу разговоров в салонах. Он внес очень весомый вклад в этот головокружительный процесс — возникновение сообщества вьетнамок, которое разбрелось по всей планете, и проторенными тропами, и окольными путями.

ЛУИ И МАНИКЮРШИ

ЛУИ МОТАЛСЯ ПО ВСЕМУ миру, потому что успех его зависел от роста числа витрин, на которых стоят одинаковые флакончики с лаком для ногтей, выстроенные в одном и том же порядке, освещенные одним светом, от деревни с пятьюстами жителей до десятимиллионного города. Из одного маникюрного салона в другой, из страны в страну — всюду используя одни и те же техники, распространяя одни и те же тенденции, и его, сами того не ведая, держали одинаковые руки.

Женщины, сидящие на низенькой скамеечке на колесах, нос на уровне ног клиентки — почти все происходили из одного и того же места, того, где блеск солнца никому не обещает блестящего будущего. Там они ходили в конических шляпах, закрывали носы платочками, сложенными треугольником, на манер ковбоев с Дикого Запада, и торговали: торговали газетами, шляпами, батонами, привязанными веревками к импровизированным прилавкам, которые рушились при первом же приступе гнева; продавали товар прохожим, стоя лицом к пыльной улице; торговали, чтобы купить себе с наступлением ночи миску риса. Был у них и еще один путь: выйти вслепую замуж за южнокорейца, тайваньца или китайца, получив взамен несколько тысяч долларов, которые они оставляли родным, прекрасно зная, что новый супруг сменит тебя на другую, если ты не сумеешь достойно ухаживать за свекровью, страдающей болезнью Альцгеймера, или за парализованным свекром, или не снесешь всех тягот супружеских обязанностей. У них было право плакать от отчаяния и возмущаться несправедливостью на всех этих удаленных островах, вот только их язык понимали одни лишь дюны и нескончаемые волны прилива. А еще они могли заплатить десятки тысяч долларов за то, чтобы эти мужчины их не трогали, в каковом случае им полагался мужчина, соглашавшийся подписать с ними брачный контракт, то есть документ, дававший им пропуск в другую страну. Неважно, откуда брался этот супруг, не ведающий любви, они заранее знали, что смогут отдать долги, соскребая ему ороговевшую кожу с пяток. Каждая омертвелая чешуйка, соскобленная с каждого пальца, уменьшала страх перед тем, что подложный супруг выгонит тебя за дверь и ты останешься без всяких документов.

Луи понимал степень неустроенности этих женщин, выбравших своим ремеслом красоту, — в качестве единственного выхода, в качестве спасательного трапа. Он пересекал планету с востока на запад, с севера на юг, по прямым, зигзагами, вольтами, с целью сообщить им о выходе на рынок новых продуктов, благодаря которым у них никогда не будет недостатка в работе. Мода на квадратные ногти, на ногти очень длинные, на накладные ногти с фальшивыми бриллиантами или без приходила и уходила быстро и непредсказуемо, сменяясь модой на ногти заостренные, точно когти льва. Луи готовил своих клиенток к тому, чтобы предложить им рамочный маникюр и стиль с луночками, между двумя периодами моды на французский маникюр. Прозрачное покрытие, глухой черный, бананово-желтый. Картины размером меньше квадратного сантиметра сулили бескрайние возможности, как будто все человеческие мечты сосредоточились на кончиках пальцев.

Маникюрные салоны становились все изысканнее. В 1980-е, когда Луи впервые попал в первый свой салон, там не было никаких трехскоростных массажных кресел с вихревыми ножными ванночками, ни гимнастических мячиков, ни акрилового геля, ни стекловолокна. Клиенткам хватало того, что ногти им аккуратно покрыли лаком, они не требовали, чтобы им сделали массаж икр разогретыми камнями или просушили ногти под ультрафиолетовой лампой. Благодаря своему приемному отцу Исааку, мужу его приемной матери Там, Луи открыл для себя эту вселенную еще в ранней молодости, когда вьетнамки еще составляли в ней меньшинство. На сегодняшний день они занимают половину рынка. Согласно статистике, они успели подержать в своих руках половину всех существующих рук с накрашенными ногтями.

ЛУИ И ЭММА-ДЖЕЙД

В ТРЕТИЙ РАЗ Эмма-Джейд наткнулась на Луи в аэропорту Сайгона. Поскольку он был на голову выше всех остальных, ему не нужно было никого толкать, чтобы его заметили. После окончания войны каждого путешественника-вьетнамца, прилетавшего из-за границы, встречала вся его многочисленная родня, все хором приезжали в аэропорт, поскольку речь шла о возвращении «домой» после длительного отсутствия. Члены семьи нанимали грузовички и рассаживались в них согласно строгим приоритетам. Сколько бы лет ни прошло в разлуке — пятнадцать, двадцать, тридцать, — семья оставалась сплоченной: двоюродные братья и сестры, ставшие уже почти родными, новые племянники и племянницы, дети, дяди и тети, родители. Праздник ведь. В семье праздник. В отличие от подобных пассажиров, тащивших за собой громадные чемоданы и огромные коробки, набитые карамельками «Вертер», печеньем «ЛУ», увлажняющими кремами и гигиеническими салфетками по последней моде, у Эммы-Джейд был, как всегда, только ее компактный чемоданчик.

Когда они с Луи сидели друг напротив друга на террасе отеля, Эмма-Джейд уснула, невзирая на неугомонный рокот бесчисленных мотороллеров, велосипедов и машин, — уснула, как эм Хонг. Луи стерег ее сон все те двадцать четыре часа, пока она не проснулась, — как и раньше.

ТАМ И ЭММА-ДЖЕЙД

ПОБЫТЬ МАТЕРЬЮ СВОЕЙ новорожденной дочери Там сумела лишь первые несколько минут после ее появления на свет.

Повитуха, которую нанял ее хозяин, дождалась, чтобы девочка закричала, а потом передала ее велорикше, чтобы Там могла сразу же вернуться на сцену гоу-гоу-бара, — она даже не успела дать имя своей дочери, которая в итоге получила их целых два: эм Хонг и Эмма-Джейд.

ТАМ И ИСААК

НА СМЕРТНОМ ЛОЖЕ ТАМ потребовала, чтобы ей дали понюхать миску phở, а последние слова ее были: «Isaac yêu». Она могла бы назвать его «darling», «honey» или «chéri»[43] — одним из слов, которые часто слышала от военных. Но в объятиях у Исаака лучше всего звучало слово yêu, слово любви, выросшее из самых глубинных корней.

Как и листья каучуковых деревьев на плантации ее отца Александра, Там скончалась от дождя с радугой и гербицидами из своего детства. А может, и от лака для ногтей — так считал ее онколог.

PHỞ

НИКТО ИЗ ВЬЕТНАМЦЕВ, ЖИВУЩИХ во Вьетнаме, не готовит бульон phở дома. А вот вьетнамцы, живущие за пределами Вьетнама, готовили или ели домашний phở как минимум один раз. Дело в том, что у вьетнамца, живущего на чужбине, не получится выйти из дома и добраться до киоска на углу, где готовят phở. в Сайгоне, пожалуй, столько же продавцов phở, сколько и переулков. За каждым прилавком свой собственный рецепт, свое соотношение двух десятков ингредиентов: мускат, корица, зернышки кориандра, звездочки аниса, палочки гвоздики, имбирь, говяжий хвост, говяжий бок, говяжьи кости, куриные кости, говяжье филе, говяжьи жилы, рыбный соус, зеленый лук, репчатый лук, кориандр, зубчики кориандра, таиландский базилик, пророщенная фасоль, рисовая вермишель, черный перец, гвоздичный перец, перечный соус.

Воспроизвести эти бульоны дома невозможно: их готовят в котлах, в которых на протяжении двух-трех десятилетий соединяют и перемешивают ингредиенты, в сокровенных сосудах для их медлительного взаимопроникновения, источающих робкие запахи и роскошные ароматы. Если ученые вдруг возьмутся изучать эти котлы в подробностях, они обнаружат на них отпечатки вкусовых рецепторов их обладателей, в котле дамы с улицы Hạ Hồoi первой отдает свой запах корица, а котел ее соседки знаменит терпким запахом обжаренного имбиря. Вариантов как минимум двадцать четырежды двадцать четыре, у каждого вьетнамца есть любимое место: друзья делятся адресами, влюбленные навеки запоминают первую миску, которую съели вдвоем, школьникам важнее всего размер порции, семьи поколение за поколением возвращаются к одному и тому же котлу по-ностальгировать…

Луи же приходилось пробовать бульоны, которые были по вкусу разным посетителям. Ничего не пропадало зря: он хватал миски, которые клиенты оставляли после себя на табуретах. Если не поспешить, бульон отправится в бак, который потом вывезут на свиноферму. Со временем Луи научился опознавать едоков по остаткам их супа. Одна дама всегда сдабривала свой phở десятью-пятнадцатью листиками свежего базилика, которые ожесточенно обрывала с веточки, пока сестра ее добавляла в миску пророщенную фасоль с тарелки. Клиент-культурист выливал прямо в бульон сырое яйцо, а потом еще и целую ложку жира. Луи привык к вкусу перца благодаря одной очень пожилой даме, которая окрашивала свой суп в красный цвет. Он часто задавался вопросом: может, у дамы село зрение или вкусовые рецепторы утратили чувствительность в силу того, что она все время бубнит какие-то упреки? Владелица заведения бормотала, что такое острое едят только великие ревнивицы.

Луи стал совокупностью всех этих клиентов.

БЕСКОНЕЧНОСТЬ ИСТИН

УМЕЙ Я ЗАВЕРШАТЬ разговоры, умей отличать друг от друга истинные истины, личные истины и истины инстинктивные, я бы распутала для вас все ниточки, прежде чем их связать или положить на место, чтобы для всех для нас история, изложенная в этой книге, обрела одинаковую ясность. Но я следую совету художника Луи Будро, который однажды предложил мне поиграть с ниточками на картине, которую он нарисовал для обложки книги. Некоторые ниточки оставались неподвижными, несмотря на левые повороты и на «лежачих полицейских» на пути из мастерской месье Будро ко мне домой. Другие настаивали на том, чтобы посреди ночи отделиться от полотна, пока я вслушивалась в паузы в показаниях солдат, военных и тех, кто отказался брать в руки оружие; пока я стирала тысячи слов целыми блоками, абзацами, фразами, чтобы не слишком выделить одних, не слишком выпятить других и в итоге сохранить хрупкое равновесие, которое хранит нашу любовь. И жизнь.

Мне было бы так приятно попытаться вам описать диадему, которая красовалась на голове у Эммы-Джейд, когда она стала королевой homecoming[44] в своей школе; то, какую татуировку («Ищи то, что ищет тебя») она набила на лопатке; как именно она обхватила Луи ногами за пояс, когда он нес ее на спине в постель.

Хотела бы я сообщить вам новости о семействе Джона, пилота, который спас Там; о дочери Наоми, Хайди, у которой пятеро братьев и сестер-вьетнамцев; об уцелевшей жительнице Май-Лэ — она уже очень пожилая и пригласила американских солдат приехать туда снова, чтобы дать ей возможность их простить.

Я бы утешила вас рассказами о преображенных тюрьмах, туристических достопримечательностях, открытии маникюрных салонов five-free[45], которые вносят свой вклад в снижение риска онкологических заболеваний, поскольку в них не используются лаки с содержанием формальдегида, толуола, дибутилфталата, формальдегидной смолы и камфоры.

Я не стала бы печалить вас рассказами о громогласной банде, которая обнародовала приказ президента Никсона все-таки перейти к бомбардировкам, несмотря на колебания одного генерала: он тут же доложил, что облачность слишком высокая и в связи с этим будут жертвы среди гражданских; а также о документе, где перечислялись причины, по которым надлежит продолжать войну:

10 % — дабы способствовать сохранению демократии;

10 % — дабы оказать поддержку Южному Вьетнаму;

80 % — дабы избежать унижения.

Я пыталась соткать ниточки в пряжу, но они разлетались, хотели остаться неприкаянными, нестойкими, свободными. Они сплетались по собственной воле, подчиняясь скорости ветра, долетавшим до нас новостям, ниточкам тревог и улыбок на лицах моих сыновей. На последующих страницах вас ждет несовершенная концовка, где фрагменты и цифры все взяты из реальной жизни.

ЛУИ И ЭММА-ДЖЕЙД В САЙГОНЕ

Я СЛЫШУ голос Луи — он описывает Эмме-Джейд квартал, в котором вырос:

— Видишь гвоздь в этом дереве? Он тут торчит уже лет сорок. Цирюльник, который располагался на этом вот участке тротуара, вешал на него свое зеркало.

— Вон в том темном уголке сидит дама, столетняя или бессмертная, она каждое утро приносит туда напольные весы, прохожие могут взвеситься. И взвесить груз, который несут на спинах.

— Моя мама Там жила вот в этой квартире.

— Когда я был маленький, я любил слушать музыку из вон того бара.

— Это здание, принадлежавшее «Панаму», так и не снесли. Я веду переговоры о его покупке. Будет мне памятка о Памеле, которая научила меня грамоте и первым английским словам.

— Из этого киоска я крал банки со сгущенным молоком, чтобы тебя кормить. Когда я вернулся через двадцать лет за них заплатить, владелица все еще была жива и на посту. Она даже меня вспомнила. Более того, она все знала.

Вижу, как Эмма-Джейд и Луи ложатся на землю, головами на скамью из розового гранита, которая когда-то была их общим домом: в том месте, где Эмма-Джейд оказалась после того, как ее увез велорикша. В тот день в баре под открытым небом, напротив парка, случился взрыв, было много раненых и один убитый — велорикша, он приехал в бар вернуть ранец, забытый его пассажиром-военным.

ХАУАРД, АННАБЕЛЬ И ЭММА-ДЖЕЙД

ХАУАРД и Аннабель приехали вслед за Эммой-Джейд в Сайгон, чтобы побыть с ней и объяснить: ее происхождение от нее скрыли, поскольку отношение к ветеранам вроде Хауарда, которые вернулись с войны, а потом и к обычной жизни, к своим соседям и к своей стране, было очень неоднозначным и противоречивым.

РАДУГА

РАДУГА СИМВОЛИЗИРУЕТ НАДЕЖДУ, радость, совершенство. Ее английское название, rainbow, использовалось для обозначения гербицидов, которые распыляли над Вьетнамом, из-за которых у Там потом развился рак, из-за которых она в детстве видела, как с деревьев на плантации падают листья, будто посреди жаркого сезона муссонов вдруг настала осень. Представьте себе, каковы итоги:

20 тысяч вылетов;

20 миллионов галлонов дефолиантов и гербицидов, то есть больше 80 миллионов литров, пролитых с неба подобно грозовому дождю;

2000 квадратных километров зараженной площади, то есть дальше, чем линия горизонта, дальше, чем стопы Господина Неба;

24 % территории Вьетнама испятнаны цветами этой радуги;

три миллиона человек отравлены, их оплакивали как минимум девять миллионов родственников;

миллион врожденных пороков развития, свидетельствующих о гениальности человечества.

Целью операции «Ranch Hand»[46], проходившей с 1961 по 1971 год, было уничтожение лиственного покрова, служившего прикрытием противнику. В результате самые мощные реагенты впитались в почву и сожгли все корни. Самые действенные иссушили почву, зерна больше не прорастали. Можно было бы подумать, что жизнь истреблена начисто. Однако люди сопротивлялись, выжили, притерпелись к присутствию в почве этих ядов, которые ныне являются частью их самих.

Диоксины никуда не делись и сегодня, четыре поколения спустя. Токсичные вещества отравили гены, вплелись в хромосомы, проникли в клетки. Они формировали и деформировали их по своему образу и подобию, образу человека всемогущего.

Вопреки своему названию, «оранжевое вещество» в тот момент, когда оно уничтожает листву, скорее розового или коричневатого цвета.

Ребенок, наблюдавший за летящими шеренгой аэропланами, которые поливали землю этим гербицидом, мог бы подумать, что присутствует при каком-то воздушном спектакле. Самолет С-123 сбрасывал весь запас за четыре минуты: три кубометра оранжевого вещества на квадратный километр, всего шестнадцать квадратных километров леса. Несмотря на то что самолеты сопровождал вертолет с бортовым пулеметом, а также истребитель, операция представляла определенную опасность, ибо умирали деревья только через две-три недели. На земле дожидался скрытый враг, орудия были направлены в небо, бойцы были готовы умереть прямо на поле боя или пятнадцать-двадцать лет спустя, от рака печени, от сердечного приступа, от меланомы…

Ребенок, наблюдавший за оглушительными танцами самолетов, не мог установить связи между падавшим на землю дождиком и листьями, падавшими на ветру, прямо как в песне про любовь. Он, наверное, считал, что в тропический лес, знавший лишь чередование сезона засухи и сезона дождей, будто по волшебству вступила осень, сезон неги и печалей, сезон Запада из грез.

Оранжевое вещество, при всей его действенности, не могло убить всходы риса. Перед оранжевым использовали другие вещества: зеленое, розовое, пурпурное. Позднее химики изобрели белое и синее. Каждый тип маркировали полоской, нарисованной прямо на металлической банке. У каждого цвета была своя функция: уничтожать листья, ветви или корни. В совокупности своей они составляли Rainbow Herbicides[47] операции «Ranch Hand». Первая задача состояла в том, чтобы уничтожить густые тропические леса, потом — уморить противника голодом, сведя на нет урожаи. Большая часть деревьев погибала при первом же контакте. Самые упрямые сдавались после второй или третьей обработки. А вот рис сопротивлялся. Вне зависимости от цвета вещества сжечь им рис было почти невозможно. Даже удары гранатами и минометами по рисовым полям не могли истребить его полностью. Зерна давали всходы, продолжали кормить и бойцов сопротивления, и крестьян, которые оказались в дурном месте в дурной момент истории. Только синее вещество, которое изобрели позднее, могло полностью высушивать почву, тем самым лишая рис главного источника жизни, воды. Синее вещество одержало победу над рисом.

Операция «Ranch Hand» стала бы высочайшим достижением военной стратегии, если бы по ходу ее американские солдаты тоже не подвергались воздействию гербицидов. Сила гравитации должна была тянуть капли вниз, в сторону противника. Вот только вмешались ветра, распространив действие и на распространителей.

Дети, которым повезло дожить до старости, в десять лет видели, как восемьдесят миллионов литров гербицидов всех цветов радуги падают на землю — будто идет дождь в ясную погоду.

Сегодня, сорок пять лет спустя, бесчисленные и страшные врожденные пороки развития, от которых страдают дети тех детей, служат доказательством способности человека вызывать мутации генов, воздействовать на природу, возводить себя в ранг богов. Мы способны создать лицо, выглядящее так, будто оно оплавлено, вырастить второй череп, размерами превосходящий первый, вытащить глаза из орбит, лишить душу дыхания, опорожнив резервуары с жидкостью цветочно-розовой, беззаботно-бел ой, пурпурной, как пурпурные сердца, зеленой, как листья под струями муссонов, и синей, как бескрайнее небо.

ЗАБЫТЫЕ

8 744 000 ВОЕННЫХ УЧАСТВОВАЛИ в войне между США, севером Вьетнама и югом Вьетнама;

58 177 американских бойцов погибли, 153 303 получили ранения;

1,5 миллиона военнослужащих и 2 миллиона гражданских погибли в Северном Вьетнаме;

255 000 военнослужащих и 430 000 гражданских погибли в Южном Вьетнаме.

Я задаюсь вопросом, почему, с одной стороны, цифры настолько точные, а с другой — до такой степени округленные, а главное — почему не существует списков, в которых учтены:

сироты;

вдовы;

разбитые мечты;

израненные сердца.

Кроме того, я задаюсь вопросом, а не были бы эти цифры другими, если бы в статистике, стратегических планах, уравнениях, а главное — в боях принимали бы в расчет любовь.

ВЬЕТНАМ. 30 АПРЕЛЯ 1975 ГОДА

СТРАНА в форме буквы S, сама форма отсылает то ли к извивам ее истории, то ли к переменчивой благосклонности к ней высших сил. Тонкая талия, всего каких-то пятьдесят километров, соединяет братьев и сестер, считающих себя врагами. И тем не менее они тысячелетиями сражались вместе на спинах слонов с китайцами. А потом сто лет совместно бунтовали против французского ига. Их победу так долго обсуждали и обмозговывали за столом в Женеве, что некоторые даже заснули в ожидании того момента, когда можно будет отпраздновать принятие соглашения.

Когда они утром проснулись, страна оказалась рассеченной на две части, как после разделения мозговых полушарий. Каждая часть развивалась по-своему, но двадцать лет спустя им вновь было суждено объединение и преображение. И склоки. Север, как положено старшему брату, пожертвовал собой, чтобы спасти Юг, взятый в заложники Соединенными Штатами. Юг оплакивал утрату свободы — возможности танцевать под песни «Doors», читать «Paris Match», работать на «Texaco». Из дружеского расположения, а также благодаря перераспределению власти Север строго наказал Юг за то, что тот поддался посулам и мощи американцев. Юг лишал себя жизни, бежал в безлунные ночи, Север же строго охранял границы, двери и пароли.

После сорока пяти лет повседневного сосуществования под одним и тем же знаменем, на тонкой талии в центре страны так и остался шрам ее воображаемого разделения политиками. Эта давняя, привычная рана настолько глубока и болезненна, что распространилась далеко за пределы страны. Где бы ни встречались между собой вьетнамцы — в Дакаре, Париже, Варшаве, Нью-Йорке, Монреале, Москве, Берлине, — они представляются теми, кем были до отъезда: северянин, южанин; выясняют, за американцев они или против; делят себя на уехавших после 1954-го, после 1975 года.

В 2025 году 30 апреля выпадет на среду, как и в 1975-м. Пятидесятая годовщина наверняка станет для всех вьетнамцев важным событием. Однако в разных группах упор, безусловно, будет сделан на совершенно разные вещи. С одной стороны, в этот день по всему Вьетнаму будут праздновать объединение Севера с Югом. С другой — в этот день вьетнамцы, бежавшие из страны после 30 апреля 1975 года, будут оплакивать падение Сайгона — в Сиднее, Остине, Сан-Хосе, Ванкувере, Париже, Франкфурте, Монреале, Токио…

Пятидесятая годовщина станет подлинным подтверждением того, что память — это способность забывать. Память забыла, что все вьетнамцы, вне зависимости от места жительства, являются отпрысками любви между женщиной из расы бессмертных и мужчины, в котором текла кровь драконов. Она забыла, что их страна была обнесена колючей проволокой, превратившей ее в арену, и что сами вьетнамцы, оказавшись противниками, вынуждены были там, внутри, сражаться друг с другом. Память забыла про далекие руки, которые рвали проволочное ограждение и протискивались сквозь него. Она помнит только военные действия, глубочайшее горе от этих действий: погубленные корни, разрыв созданных предками связей, упадок в семействе бессмертных.

ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР С ТИМОМ О'БРАЙЕНОМ

ТИМ: A bullet can kill the enemy, but a bullet can also produce an enemy, depending on whom that bullet strikes[48].

КИМ: Каждая пуля, убившая врага, создает как минимум одного нового. Вне зависимости от того, в кого она попала.

ПРИГРЕЗИВШИЙСЯ РАЗГОВОР С ХУДОЖНИКОМ ЛУИ БУДРО

КИМ: Совершенно логично, что коробочка эта перевернута. «Мое сердце биться перестало», причем по двум причинам: сама коробочка и ты.

Ты считаешь, что умереть от избытка красоты невозможно?

ЛУИ БУДРО: Только от красоты и следует умирать.

Если когда-нибудь я ее доделаю, станет ясно, что она заключает в себе невыразимое.

КИМ: Все эти ниточки жизни на нити времени

Все эти ниточки без узелков, ни к чему не привязанные, прорисовывающие линию жизни тех, кто брошен

Все эти ниточки, с терпением переплетенные, позволяющие канатоходцам пересекать жизнь, не теряя равновесия

Все твои ниточки

ЛУИ БУДРО: Говорят, что ее можно стереть одним дыханием, но пока она будет сопротивляться, ничто не способно ее уничтожить…

А она будет сопротивляться.

ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

КОНФЛИКТ МЕЖДУ Востоком и Западом вылился в войну между севером и югом Вьетнама, которые были отделены друг от друга по 17-й параллели с 1954 по 1975 год. Развязыванию войны способствовали Женевские соглашения — договор о перемирии, положивший конец существованию французского Индокитая (Лаоса, Камбоджи и Вьетнама).

Соглашения были подписаны в Швейцарии в 1954 году, двумя сторонами, Французской Республикой и Северным Вьетнамом, которым тогда управлял Хо Ши Мин. Одна из целей состояла в том, чтобы окончательно разорвать все связи, отношения, традиции между Францией и Вьетнамом, переговоры длились почти два месяца и велись за круглым столом в присутствии представителей множества стран:

Китая;

СССР;

Лаоса;

Камбоджи;

Северной Кореи;

Южной Кореи;

Великобритании;

Франции;

Северного Вьетнама;

Польши;

Индии;

Канады;

США.

Как будто в некоем спектакле, двери отворялись и захлопывались, дабы запугать одних и поддержать других, дабы прощупать позиции сторон и максимально с ними сблизиться или дистанцироваться от них. Игроки торговались: тут подрежут кусок территории, там передвинут границу, широту или долготу, добросят право на создание военных баз, пообещают автономию, а то и независимость, обменяют собственные убеждения на возможность заполучить нового союзника. Геополитическую карту региона видоизменяли, нанося на нее узор леопардовой шкуры, какой когда-то наносили на плантации каучукового дерева и кофе. Дискуссии были настолько острыми, ставки столь сложными и крупными, что участники переговоров забыли о существовании простых людей, тех, что ждали в тех краях рождения ребенка, созревания манго, решения учителя, какую кому поставить оценку.

По итогам всех компромиссов и проистекавших из них противоречивых и противоправных обещаний разразилась новая война, между севером и югом Вьетнама. Война эта продлилась двадцать лет, потому что Вьетнам внезапно занял очень важное место на международной сцене. Он стал уязвимой точкой в балансе сил между Китаем, СССР и США. Три великие и могущественные державы таращились на него целых двадцать лет, не смея моргнуть, после чего решили спеть и сплясать по-иному. Они ударили по рукам перед камерами, объявив, что полностью развязывают всему Вьетнаму руки и больше не являются его партнерами. В результате Вьетнам лишился своего стратегического статуса и своего места на шахматной доске.

После такого предательства со стороны трех грандов два Вьетнама вынуждены были вернуться вспять, к совместной жизни, какие бы неудобства им это ни причиняло. Слезы гнева и изумления, ненависти и торжества, усталости и радости слились в образ братьев и сестер, которым положено с некоторой неловкостью обнять друг друга после затянувшейся размолвки, пусть даже сердца их все еще кровоточат, а тела все в ушибах. Именно в таких условиях 30 апреля 1975 года был официально подписан мирный договор.