Руководство джентльмена по пороку и добродетели

1

Утром в день нашего отъезда на континент я просыпаюсь в одной кровати с Перси. Продирая глаза, я мучительно пытаюсь понять: переспали мы с ним или просто спали в одной кровати?

Перси до сих пор при вечернем костюме, хотя не осталось ни одной детали туалета, которая была бы на своем месте или в приличном состоянии. Постельное белье несколько смялось, однако же никаких следов возни. Так что, хотя на мне самом только камзол – какая-то нечистая сила застегнула его не на ту сторону – и один ботинок, думаю, ни один из нас не покушался на честь другого.

Странным образом эта мысль приносит облегчение: впервые переспать с ним я хотел бы трезвым. Если такое однажды все-таки случится. Признаться, я уже теряю надежду.

Лежащий рядом Перси переворачивается на бок и закидывает руку за голову, по пути чудом не стукнув меня по носу. Утыкается лицом мне в сгиб локтя и, не просыпаясь, подгребает к себе львиную долю одеяла. От его волос воняет табачным дымом, изо рта разит. Впрочем, судя по вкусу, засевшему глубоко у меня в горле, – омерзительной смеси разбавленного джина и чьих-то духов, – от меня смердит и того хуже.

На другом конце комнаты с треском раздергивают шторы, в глаза ударяет солнце. Я закрываюсь ладонями. Перси подскакивает, открывает глаза и издает хриплый стон, похожий на воронье карканье. Переворачивается на живот, силясь отвернуться от солнца, врезается в меня, но не останавливается – и вот уже лежит на мне всем телом. Мой мочевой пузырь бурно протестует. Сколько же мы вчера выпили, если до сих пор не оправились? А я-то уже гордился своим талантом чуть не каждый день надираться до потери чувств и назавтра к обеду просыпаться здоровым и полным сил. К позднему, конечно же, обеду.

Тут-то я и понимаю, отчего мне так дурно и почему я все еще пьян: сейчас далеко не вечер – мое обычное время подъема. Еще утро, притом весьма раннее: сегодня мы с Перси отправляемся в гран-тур по Европе.

– Джентльмены, доброе утро, – произносит с другого конца комнаты Синклер. Я вижу только его фигуру на фоне окна: он продолжает пытать нас проклятущим светом. – Господин, – продолжает он, приподняв бровь в мою сторону, – ваша матушка приказала вас разбудить. Экипаж отбудет в течение часа. Мистер Пауэлл с супругой пьют чай в обеденной зале.

Перси, уткнувшийся головой куда-то мне в пупок, услышав про своих дядю с тетей, что-то бурчит. На человеческую речь он, похоже, пока не способен.

– А ваш отец, господин, еще вечером прибыл из Лондона, – сообщает Синклер мне. – Он желал переговорить с вами до вашего отъезда.

Мы с Перси встречаем новость не шевелясь. Одинокий ботинок, из последних сил цеплявшийся за мою ногу, наконец признает свое поражение и падает на пол, гулко стукнув деревянным каблуком по персидскому ковру.

– Желаете привести себя в порядок наедине? – уточняет Синклер.

– Да, – хором отвечаем мы.

Синклер уходит: со щелчком закрывается дверь. Слышно, как на улице шуршат по гравию колеса кареты и понукают лошадей кучера.

У Перси вырывается душераздирающий зевок, и на меня нападает беспричинный смех.

Перси замахивается, но удар уходит в воздух.

– Чего ты?

– Ревешь как медведь.

– А ты разишь как барный пол.

Он головой вперед соскальзывает с кровати, путаясь в простыне, опускается щекой на ковер и застывает: будто пытался встать на голову, но забыл распрямить ноги. Его пятка врезается мне в живот, слишком, на мой вкус, низко, и мой смех сменяется стоном.

– Ну-ну, мой дорогой, угомонись.

Нужда облегчиться становится нестерпимой, и я кое-как поднимаюсь на ноги, держась за штору. От карниза отрываются несколько петель. Боюсь, наклоняться и нашаривать под кроватью ночной горшок не стоит – если не скончаюсь на месте, то, во всяком случае, прежде времени опустошу мочевой пузырь. Так что я распахиваю окна и мочусь на живую изгородь.

Сделав дело, я оборачиваюсь: Перси так и лежит на полу вниз головой, не спустив ног с кровати. Во сне с его волос соскользнула стягивавшая их лента, и теперь они обрамляют лицо лохматой черной тучей. Я хватаю с серванта графин хереса, наливаю бокал и осушаю в два глотка. Во рту у меня минувшей ночью издохло нечто мерзкое, и вкуса я почти не чувствую, но в голове приятно гудит, значит, я как-нибудь переживу прощание с родителями. И несколько дней в одной карете с Фелисити. Боже, дай мне сил.

– Как мы вчера добрались до дома? – спрашивает Перси.

– Где мы были-то? После третьей сдачи пикета все как в тумане.

– Ты ту сдачу вроде выиграл.

– Я не вполне уверен, что вообще еще играл. Признаться, к тому моменту я уже немного выпил.

– Признайся, не так уж и немного.

– Ну я же не совсем напился…

– Монти, ты пытался снять чулки, не разуваясь!

Я набираю из оставленного Синклером таза горсть воды, плещу в лицо, потом закатываю себе несколько пощечин в слабой надежде взбодриться и достойно встретить новый день. За спиной раздается глухой стук: Перси наконец свалился на ковер всем телом.

Я стягиваю через голову камзол и швыряю на пол. Перси, лежа на спине, тычет пальцем мне в живот:

– У тебя там внизу кое-что любопытное.

– Что там? – Я опускаю взгляд: под пупком пятно ярко-алой помады. – Однако!

– И как же, по-твоему, это вышло? – ухмыляется Перси, глядя, как я, плюнув на руку, пытаюсь оттереть пятно.

– Джентльмены не рассказывают о своих похождениях.

– О, тут замешан джентльмен?

– Богом клянусь, Перс, помнил бы – рассказал бы. – Я отхлебываю херес прямо из графина и, едва не промахнувшись, громче, чем рассчитывал, ставлю его обратно на буфет. – Знал бы ты, как тяжела моя доля…

– Какова же твоя доля?

– Я совершенно неотразим. Ни одна живая душа не устоит предо мною.

Перси смеется не размыкая губ.

– Бедный Монти, какая напасть!

– Куда-куда упасть?

– Да не упасть! Все немедля страстно в тебя влюбляются.

– Что уж тут поделать, я бы и сам перед собой не устоял, – отвечаю я, улыбаясь ему улыбкой обаятельного пройдохи. Из ямочек на моих щеках можно пить чай.

– Красавчик, да еще и скромный. – Перси театрально потягивается: выгибает спину, вжимая голову в ковер и воздевая вверх сплетенные пальцы. Он редко собой любуется, но по утрам становится настоящей оперной дивой. – Готов к великому дню?

– Пожалуй?.. Я почти не интересовался, что нас ждет, всем занимался отец. Он бы не отослал нас, не продумав всего до мелочей.

– Фелисити перестала визжать про свой пансион?

– Не представляю, что у нее на уме. Почему она вообще едет с нами?

– Только до Марселя.

– Да, но перед этим два проклятых месяца в Париже!..

– Уж как-нибудь переживешь еще одно лето с сестрой.

Наверху принимается реветь младенец – шум прекрасно проникает через потолок. На плач бросается кормилица: ее туфли стучат по полу, как конские копыта по булыжнику.

Мы с Перси, не сговариваясь, возводим глаза к потолку.

– Вот и Гоблин проснулся, – беспечно замечаю я. Слегка приглушенные вопли ввинчиваются в мозг, подкармливая пульсирующую головную боль.

– Сколько в твоем голосе обожания!

Моему брату лишь три месяца, и за все это время я его почти не видел. Успеваю только дивиться: какой он странный, красный и сморщенный, точно помидор, на все лето забытый на солнце. Поразительно, как такое крохотное создание ухитрилось взять и разрушить всю мою жизнь.

Я слизываю с пальца каплю хереса:

– Знаешь, я его боюсь.

– Чего там бояться, он же вот такусенький! – Перси показывает руками, какой Гоблин маленький.

– Он вдруг вылез из ниоткуда…

– Ну не совсем из ниоткуда…

– …без конца плачет, не дает нам спать и вообще занимает место!

– Вот наглец!

– Не слышу в твоем голосе сочувствия.

– А чего тебе сочувствовать?

В ответ я кидаю в него подушкой. Он еще не настолько проснулся, чтобы вовремя поднять руку, и снаряд летит прямо ему в лицо. Я смеюсь над его вялой попыткой все-таки кинуть подушку в ответ, потом падаю животом на кровать и свешиваю с нее голову. Мое лицо оказывается прямо над лицом Перси.

Он вскидывает брови:

– Ну и сосредоточенный у тебя вид! Думаешь, как бы продать Гоблина труппе бродячих актеров, чтобы растили из него циркача? С Фелисити не вышло, но, может, хоть со второй попытки удастся.

На самом деле я думаю о том, как же обожаю именно такого Перси – всклокоченного, слегка сонного, похмельного. Думаю, что, если эта поездка на континент – наши с ним последние светлые деньки, надо постараться, чтобы каждое утро в ней начиналось именно так. Думаю, что весь год буду жить словно последний: надираться при любой возможности, любезничать с красавицами иностранных кровей – и просыпаться рядом с Перси, наслаждаясь тем, как сильно бьется рядом с ним мое сердце.

Протянув руку, я касаюсь безымянным пальцем его губ. Хочется еще подмигнуть. Это, пожалуй, немного слишком, но я всегда считал, что тонкие намеки – пустая трата времени. Судьба помогает любвеобильным.

И если Перси до сих пор не догадывается о моих чувствах, не моя вина, что он такой непонятливый.

– Я думаю о том, что сегодня мы уезжаем в гран-тур, – говорю я вслух, – и я не собираюсь терять зря ни минуты.

2

Когда мы спускаемся, в столовой уже сервирован завтрак и почти вся прислуга успела скрыться. Застекленные двери широко распахнуты, на веранду несмело забираются первые лучи утреннего солнца, кружевные занавеси вздуваются парусами, поймав порыв ветра. Завитки на золотых рамах сверкают теплыми искрами, будто капли росы.

Матушка, судя по всему, поднялась не один час назад. На ней голубой халат, великолепные черные волосы собраны в аккуратный шиньон. Я запускаю пальцы в собственную шевелюру, силясь придать ей обычный отточенно-небрежный вид, как бы говорящий: «Я только что встал с кровати» – и все же эффектный. Напротив матушки молча, с постными лицами сидят дядюшка и тетушка Перси. На столе достаточно еды, чтобы накормить целый полк, однако матушка ковыряет ложечкой одно-единственное вареное яйцо на подставке делфтского фарфора (с самого рождения Гоблина она доблестно сражается за былую изящность стана), а опекуны Перси и вовсе ограничились одним кофе. Мы с Перси тоже вряд ли много съедим: мой желудок еще не вполне оправился, а Перси очень уж переборчив в еде. Вот уже год он не ест мяса, будто у него затяжной Великий пост. Говорит, это полезно для здоровья, однако болеет он по-прежнему куда чаще меня. Во мне нет к нему жалости. Ведь я весь год повторял: или он придумает объяснение получше, или его вегетарианство – бред сивой кобылы.

При нашем появлении тетушка Перси делает движение нам навстречу, и он берет ее за руку. У них одинаково тонкие черты лица: аристократические носы, точеная кость, совсем как у отца Перси на портретах. Однако Перси природа наградила шапкой жестких черных кудрей. Их толком не убрать под парик, не заплести в косицу – словом, никакой надежды придать им мало-мальски модный облик. Перси всю жизнь прожил с дядюшкой и тетушкой: когда-то его отец привез из имения в Барбадосе младенца-сына цвета сандалового дерева и французскую скрипку – и в несколько дней сгорел от тропической лихорадки. Перси повезло: его взяли к себе дядя с тетей. Повезло и мне: подумать только, мы могли никогда не встретиться. Лучше умереть!

Матушка поднимает на нас взгляд, разглаживая пальцами морщинки вокруг глаз, будто складки скатерти:

– Вот и пробудились наши джентльмены.

– Доброе утро, матушка.

Перси, перед тем как сесть, слегка ей кланяется, будто он гость в этом доме. Смешной жест: этого юношу я знаю лучше, чем родных брата и сестру. Гораздо, гораздо лучше. Эта самая сестра, кстати, на нас даже глаз не подняла. Она прислонила к хрустальной вазочке для варенья какой-то очередной сентиментальный роман и читает, прижимая страницы сервировочной вилкой.

– Гляди, Фелисити, так и мозг вытечет, – замечаю я, падая в соседнее кресло.

– От джина вытечет быстрее, – бросает она, продолжая читать.

Отца, слава богу, в зале нет.

– Фелисити, – шипит матушка с другого конца стола, – сидеть за столом в очках неприлично!

– Они нужны мне для чтения, – отвечает Фелисити, не отрываясь от своей чепухи.

– Не время читать. У нас гости!

Фелисити, лизнув палец, переворачивает страницу. Матушка опускает недовольный взгляд на приборы. Я беру с серебряного подноса ломоть тоста и готовлюсь наблюдать их перепалку. Когда вместо меня отчитывают Фелисити – всегда радость.

Матушка кидает взгляд на сидящего напротив Перси – тетушка как раз пытается оттереть от его расшитой манжеты отчетливую сигаретную подпалину – и шепотом обращается ко мне:

– Утром одна из моих горничных обнаружила в клавесине ваши брюки. Если не ошибаюсь, те самые, в которых вы отбыли вчера вечером.

– Как… странно, – отвечаю я.

Мне думалось, я остался без них задолго до дома. Вдруг вспоминается, как мы с Перси ввалились в салон с первыми лучами рассвета, и я принялся разоблачаться, скидывая одежду под ноги, будто палую листву.

– А ботинка она случаем не находила?

– Вы хотели добавить их к багажу?

– Полагаю, мне и так хватит вещей.

– Стоит хотя бы взглянуть, что будет в поклаже.

– Зачем же? Если что, всегда можно послать за недостачей слуг, а в Париже мы все равно закупимся вещичками.

– Мне все же не по душе посылать вашу роскошную одежду в неизвестно какие апартаменты во Франции. И слуги там непроверенные!

– И апартаменты, и слуг подбирал отец. Если вам неспокойно, с ним и беседуйте.

– Мне неспокойно оттого, что вы с Перси целый год будете колесить по Европе совсем одни.

– Ну, в день отъезда об этом уже поздновато тревожиться.

Матушка, поджав губы, возвращается к своему яйцу.

Вдруг, как не вовремя помянутый черт, в дверном проеме возникает отец. Сердце заходится как сумасшедшее, и я ныряю лицом в свой тост, как будто могу закрыться им от ищущего взгляда отца. Его золотистые волосы аккуратно убраны в косицу. Мои могли бы лежать так же, если бы их львиную долю времени не ерошили в порыве страсти чужие руки.

Отец явно пришел по мою душу, что не мешает ему сперва почтить вниманием матушку, быстро чмокнув ее в макушку, а потом наброситься на сестрицу:

– Фелисити, снимай свои проклятые стекляшки.

– Они нужны мне для чтения, – отвечает она, не отрываясь от книги.

– Обеденный стол не место для чтения.

– Отец…

– Живо снимай, а то я их переломаю. Генри, я хотел бы поговорить.

Слышать свое имя из уст отца оказывается так больно, что я не могу подавить гримасу. Нас с ним зовут одинаково, и каждый раз, произнося это проклятое «Генри», он еле заметно стискивает зубы, будто глубоко раскаивается, что назвал меня в свою честь. Я не удивился бы, если бы они и Гоблина назвали Генри, чтобы еще хоть кто-то имел шансы не опозорить это имя.

– Может быть, позавтракаете с нами? – предлагает матушка. Руки отца лежат на ее плечах, и она накрывает его ладонь своей, пытаясь усадить его на пустое кресло по другую сторону от себя. Однако отец высвобождается.

– Мне нужно переговорить с Генри с глазу на глаз.

Он мельком, почти не глядя в их сторону, кивает дядюшке и тетушке Перси: подобающим образом приветствовать пэров ниже себя титулом он не считает нужным.

– Но мальчики сегодня уедут! – возражает матушка.

– Я помню. О чем, по-вашему, я собираюсь говорить с Генри? – Он бросает на меня хмурый взгляд: – И поживее.

Я кидаю на стол салфетку и вслед за ним выхожу из залы. Когда я прохожу мимо Перси, он сочувственно мне улыбается. Россыпь еле заметных веснушек у него под глазами идет рябью. Я успеваю ласково щелкнуть его по затылку.

Мы с отцом заходим в его кабинет. Окна распахнуты, кружевные шторы отбрасывают на пол узорчатые тени, с улицы несется тошнотворный дух загнивающих на лозе цветов. Отец садится за стол и принимается рыться в стопках бумаг. Сперва мне кажется, что он так и уйдет в работу, а я буду сидеть и пялиться на него, как умственно отсталый. Оценив перспективы, я тянусь к буфету за бренди, но отец окликает меня:

– Генри.

И я замираю.

– Да, сэр.

– Ты помнишь мистера Локвуда?

Я поднимаю голову: оказывается, у камина стоит какой-то ученого вида хлыщ. Рыжий, краснощекий, с клочковатой бородкой. Я так усиленно пялился на отца, что сразу его не заметил.

Мистер Локвуд коротко мне кланяется, и с носа у него соскальзывают очки.

– Мой господин, уверен, в нашем предстоящем путешествии мы познакомимся поближе.

Меня снедает искушение опустошить свой желудок прямо на его туфли с пряжками, но я воздерживаюсь. Я с самого начала не хотел путешествовать с сопровождающим: меня ни капли не волнуют всякие высоколобые штучки, которым он должен учить своих подопечных, и я более чем способен сам находить развлечения на свой вкус, особенно вместе с Перси.

Отец оборачивает документы, с которыми возился, кожей и протягивает Локвуду.

– Сопроводительные бумаги. Паспорта, денежные обязательства, медицинские справки, письма моим французским знакомым.

Папка исчезает в полах сюртука сопровождающего, и отец оборачивается ко мне, опершись одним локтем на стол. Я подкладываю ладони себе под бедра.

– Выпрямись, – бросает отец. – И так-то коротышка.

Я с бóльшим усилием, чем требуется, расправляю плечи и смотрю отцу в глаза. Он хмурится, и я едва не горблюсь снова.

– Генри, как ты думаешь, о чем я хочу с тобой поговорить? – спрашивает он.

– Не знаю, сэр.

– Тогда угадай. – Я опускаю взгляд. Добром это не кончится, но я просто не могу иначе. – Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают.

Я поднимаю глаза и упираюсь взглядом в точку над отцовской головой, чтобы лишний раз не видеть его лица.

– Вы хотели обсудить, как именно я проведу год в Европе?

Он на секунду возводит глаза к небу: ровно настолько, чтобы я успел почувствовать себя последним простаком. На меня накатывает гнев: зачем задавать глупые вопросы, только чтобы поиздеваться надо мной? Но я молчу. В воздухе, как грозой, пахнет приближающейся нотацией.

– Перед твоим отбытием я хотел убедиться, что ты полностью осознаёшь условия своего путешествия. Я все еще убежден, что мы с твоей матерью не должны были так тебя баловать, особенно после того как тебя исключили из Итона. Однако же я готов вопреки здравому смыслу дать тебе еще год, чтобы ты поумнел. Ты меня понял?

– Да, сэр.

– Мы с мистером Локвудом разработали наилучший возможный план твоего гран-тура.

– План? – повторяю я, переводя взгляд с одного на другого. До сих пор я был уверен, что этот год проведу по своему усмотрению. Сопровождающий пусть заботится обо всякой скукоте: еде, жилье, – но в остальном править бал будем мы с Перси.

Мистер Локвуд весьма звучно прочищает горло, выходит на бьющий из окна свет и тут же отступает обратно, моргая от ударившего в глаза солнца.

– Ваши родители, – произносит он, – выбрали меня вашим сопровождающим и вверили мне заботу о вашем благополучии. Уверяю вас, я подойду к этому вопросу крайне серьезно. Мы с вашим отцом обсудили ваши… склонности, и можете быть уверены: под моим присмотром не будет никаких азартных игр, никаких сигар и табак в строго ограниченном количестве.

Что-то это перестает мне нравиться.

– Будут строжайше запрещены посещения обителей разврата, – продолжает он, – а также любых злачных мест. Никакого буянства. Никаких внебрачных связей с особами женского пола. Никакого распутства. Также я не потерплю праздности и пренебрежения режимом дня.

Кажется, он нарочно решил пробежаться по семи смертным грехам, причем напоследок припас мои самые любимые.

– А еще, – забивает он последний гвоздь в гроб гран-тура, – распитие спиртных напитков будет строго ограничено.

Я уже открываю рот, чтобы громко возмутиться, но сдуваюсь под жестким взглядом отца.

– Я полностью доверяю решениям м…