Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.)

Раздел I. История Великого княжества Литовского в отечественной историографии

Приступая к написанию этого очерка, мы поневоле задумались, а нужен ли он, поскольку каждый сюжет сопровождает более или менее подробный историографический экскурс. Однако, лишь, рассмотрев отечественную историографию в целом, можно понять динамику ее развития, увидеть, как менялись взгляды историков на интересующую нас тему в общем контексте развития исторической науки в нашей стране, установить, насколько эта тема актуальна и важна.

Эти земли далеко не сразу привлекли внимание русской исторической науки. Не говоря уж об «осьмнадцатом» столетии, тщетно искать подробное изложение истории Великого княжества Литовского и в знаменитом труде Н.М. Карамзина. Русских историков более влекли земли Руси Северо-Восточной, а не Западной.

Характерна в этом смысле позиция крупнейшего русского историка С.М. Соловьева. Он писал: «. .неверно историю Юго-Западной Руси ставить наряду с историею Северо-Восточной: значение Юго-Западной Руси остается навсегда важным, но всегда второстепенным; главное внимание историка должно быть постоянно обращено на север».[3] Отечественные историки довольно долго следовали именно этому принципу.

Однако сама жизнь, политические события, самыми яркими из которых были восстания в Польше, пробуждали интерес историков к истории этого региона. Изучсние истории Великого княжества Литовского начиналось в Петербурге. Лавры пионера в этой области исторического знания принадлежат Н.Г. Устрялову. В 30-х годах прошлого столетия он заявил: «Доколе оно (Великое княжество Литовское. — А. Д.) было самостоятельно, имело своих князей из дома Гедимина, сохраняло все черты русской народности и спорило с Москвою о праве господствовать над всей Русью, историк обязан говорить с равною подробностью о делах литовских и московских и вести оба государства рядом так точно, как до начала XIV столетия он рассказывал о борьбе удельных русских княжеств… Положение дел будет одно и то же, с тою единственной разностью, что в удельное время было несколько систем, а тут только две: московская и литовская».[4] Великого княжества Литовского он посвятил одну из глав своего учебника, который несколько раз переиздавался.[5]

Вслед за Н.Г. Устряловым к теме Литовско-Русского государства обращаются Н.И, Костомаров. М.О. Коялович, И.Д. Беляев. В этих работах, на наш взгляд, еше много наивного, зачастую здесь просто излагались события. Однако уже тот же И.Д. Беляев сделал большой вклад в изучение земского волостного устройства, господствовавшего в Западной Руси. «Все формы и порядки новгородского устройства сохранялись в Полоцке даже при литовских князьях, вплоть до введения магдебургского права»,[6] — писал И.Д. Беляев. Отметив значительное влияние полоцких порядков на Литву, И.Д. Беляев попытался разобраться и в специфике литовского политического устройства. Он увидел ее в особенностях княжеской власти в Литве. Здесь «княжеская власть досталась литовцам же, а не пришлым князьям, как в Полоцке, следовательно, князья имели большую поддержку в единоплеменности подданных… литовские князья были богатые и сильные землевладельцы, еще до получения княжеской власти у них были целые полки слуг… следовательно, земщина не могла им грозить изгнанием, как это бывало с полоцкими князьями; княжеская власть была ограничена, но не в пользу народа, как в Полоцке, а в пользу прежних княжеских товарищей, богатых и сильных землевладельческих родов».[7]

Как видим, уже в ранних работах по истории Западной Руси возник вопрос о земском, общинном характере политического строя западнорусских земель. В этом нет ничего удивительного, поскольку к изучению этой истории приступили те самые авторы, которые убедительно обосновывали земский, общинный характер Руси киевской поры.[8] Другая важная мысль, которую находим уже в самых ранних работах по истории западнорусских земель, — мысль о мирном присоединении этих земель к Литве, но принципу «равного с равным».[9]

Однако на истинно научной основе к изучению общины приступил Н.Д. Иванишев — профессор киевского университета им. Св. Владимира. По мнению последующих исследователей, «он первый открыл следы общинного быта в пределах литовско-русского государства»[10] первый «нашел… следы существования общинно-вечевых судов…».[11] Оперируя небольшим еще по объему материалом, исследователь тем не менее сумел уловить ряд важнейших закономерностей в развитии общины, сделал любопытные наблюдения. Принципиальное значение имел его вывод о том, что «постоянно возраставшая власть помещиков, ограничивая общинные права поселян, произвела важное изменение в составе народных собраний. В XVII в. мужи-сходатаи начинают терять свое прежнее значение, уступая власть своим помещикам».[12]

В развитии историографии роль Н.Д. Иванишева очень значительна не только потому, что именно он фактически выявил роль общины. Он был талантливым педагогом, подготовившим целую плеяду учеников. Одним из крупнейших был В.Б. Антонович. В «Очерке истории Великого княжества Литовского до смерги великого князя Ольгерда» он попытался понять механизм возникновения и развития Великого княжества Литовского. Начальный политический быт литовцев был, по его мнению, достаточно примитивен: отсутствие городов, как объединяющих земских центров, полное отсутствие монархической власти. До второй половины XIII в. литовские вожди возглавляли только небольшие волости. Большое количество таких волостей группировалось вокруг центрального святилища и сословия жрецов. По мнению В.Б. Антоновича, литовцы двигались в направлении к теократическому государству, но внешние условия и прежде всего угроза рыцарских орденов ускорили процесс становления государственности и заменили мирную власть жрецов властью князей. Однако чтобы выстоять в борьбе с противником, литовцы примкнули к Руси. «Отношения в возникавшем государстве сразу противопоставляли в его внутреннем быту два народных начала», писал В.Б. Антонович.[13] При князе Миндовге он отмечает появление децентрализованных стремлений русских областей. Лишь при князе Витене и Гедимине русские земли начинают участвовать в государственной жизни… Ольгерд уже являлся проводником политических стремлений, выработанных русским средневековым обществом. Характеристика же строя русских областей Великого княжества, данная В.Б. Антоновичем, не отличается подробностью. Он лишь отмечает, что с конца XII в. заметен поворот в течении русской истории. Если в киевский период три составные общественные силы русского общества — князь, вече и дружина — находились в постоянной борьбе между собой и уравновешивали друг друга, то теперь в разных землях одерживают верх те или иные силы, что приводит к возникновению различий в развитии земель.[14]

В «Исследовании о городах в Юго-Западной России» он более подробно описал внутреннее устройство русских земель. Судя по его высказываниям, основание этого устройства зижделось на общинности, но сама она не была неизменной. «Понятие о городе в южной Руси, исходя из древнеславянского понятия общинного центра… с течением времени переходит в понятие крепости и места пребывания старосты».[15] Причину такой эволюции городской общинной жизни на юге Украины он, вслед за некоторыми польскими историками, видит в военно-феодальном порядке: «Военное устройство новозавоеванных земель и извлечение из них возможного количества боевых сил — вот задача, господствовавшая по преимуществу при первоначальном устройстве» государства. Образец для такого устройства был налицо в устройстве немецких государств, форма феодальная была применена литвинами…». Завоеванная земля отчуждалась, раздавалась на основе ленной зависимости при непременном условии военной службы. «Этим путем устанавливается на Литовской Руси особая сословная организация», которая разрушила старый земский строй русских областей. На материалах истории городских общин юга Украины В.Б. Антонович прослеживал борьбу русского общинного строя с военно-феодальным литовским порядком и сделал ряд ценных наблюдений о характере городской общинной собственности, об эволюции повинностей, изменении «внутреннего самоуправления и самосуда общины».[16] «Военное сословие сумело сначала оттянуть от общин их сельские территории, потом совершенно выделиться из общины, выработать для себя сословные нрава».[17] С целью оградить южнорусские города от окончательного упадка правительство выдавало грамоты на магдебургское право. Время его пожалования совпадет со временем упадка общинного строя жизни в каждой области. Право, выработанное на чужой почве, не могло быть, по мнению исследователя, усвоено жителями городов. В.Б. Антонович подчеркивает живучесть древних общинных порядков и под покровом магдебургского права. «Если даже в черте земель, тянувших к известному городу, возникал другой, новый город, то последний становился к первому в отношение древнего пригорода к главному городу».[18]

В работе «Киев. Его судьба и значение с XIV по XVI столетие» В.Б. Антонович проследил историю Киева и Киевской земли и показал, что уже с конца XV в. здесь зарождалось новое землевладельческое и военное сословие.[19] Однако, обозревая все сословия, на которые распалось народонаселение киевской области, исследователь отметил общую черту их взаимных отношений, что «сословия не отличаются резко друг от друга, сливаются и смешиваются между собой… Старые вечевые предания о равноправии всех жителей земли продолжают господствовать среди всех слоев населения и довольно свободно укладываются в литовские рамки, которые открывали самый широкий простор для личного дарования и личных заслуг».[20]

По вопросу об образовании Литовско-Русского государства в полемику с В.Б. Антоновичем вступил Н.П. Дашкевич. По его мнению, «и в первой половине XIII века не всегда имела место политическая разрозненность, а развивалось нечто вроде федерации, в которую входили Литва и Жмудь», а позже вошли и русские земли.[21] В отличие от В.Б. Антоновича Н.П. Дашкевич относит начало борьбы русского и литовского «начал» ко времени после 1386 г.[22] «До конца XIV столетия в Литве не было борьбы народностей, и в этой характеристической черте литовско-русской истории и должно искать объяснения образования Литовско-Русского государства и быстрого развития его».[23] Литовское завоевание не изменило общественного строя русских земель. Коснулся он и вопроса о «феодализме», в котором видел готовую форму развившегося «военного строя».[24]

Двумя выдающимися учениками и последователями Н.Д. Иванишева были специалисты в области истории права М.Ф. Владимирский-Буданов и Ф.И. Леонтович. Первый — профессор кафедры истории русского права юридического факультета Киевского университета, уже в 1868 г. выступил с исследованием, значение которого в изучении интересующей нас темы трудно переоценить, — «Немецкое право в Польше и Литве». Он пишет об общинном, земском характере общественного строя русских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского. Одна из глав его исследования так и называется: «Город земский и город мещанский». По мнению М.Ф. Владимирского-Буданова, «существенными чертами древнерусского городового устройства были следующие: во-первых, город стоит во главе земли, во-вторых, городское население составляет все новые классы тогдашнего общества без различия; в-третьих, город вместе с землею пользуется самоуправлением. Эти же черты сохраняются и в городах западной Руси ХIII—ХV вв.».[25] Но почему же, в конце концов, был разрушен этот древнерусский порядок? Каким образом общеземские права превратились в сословные и из высокого блага сделались злом? Роль такого разрушителя древнерусского строя ученый отводил немецкому праву, которое было заимствовано в XV в. «…Городовое право внесло сословную рознь в общество, которому она была до сих пор совершенно чужда».[26] Исследователь полемизировал с Н.П. Дашкевичем, а заодно и с польскими историками, по вопросу о феодализме в Литовско-Русском государстве. Он отказывался видеть в праве завоевания основу возникновения феодализма. В более поздней работе он писал: «.. объяснение феодализма здесь из факта завоевания должно быть признано также неверным, как такое же объяснение подобного явления в Западной Европе».[27] Jus ducale землевладельцев, которое в Польше сложилось окончательно под влиянием немецкого права, лишь постепенно вторгается в Литву.[28] Взгляд русского историка в корне противоположен воззрениям его современников — польских историков: унии не уничтожали феодализм, а, напротив, привнесли его в Литву. «Мы замечаем вторжение феодализма там где Ярошевич видит уничтожение феодализма».[29]

Однако больше всего исследователя привлекла история общины. Изучая формы крестьянского землевладения в XVI в., он рисует структуру крестьянской общины и приходит к выводу, что на южных окраинах государства «общинное владение землей целой волостью с центральным городом во главе нелепо до половины XVI в. почти во всей своей первобытной посредственности… Если так было в конце XVI в., когда цехи юридического сознания возросли и когда уже потребовались грамоты на владение, то во времена более древние разграничение прав государства и общины и вовсе невозможно».[30] С воззрениями историка на место и роль общины была связана и его точка зрения на характер крестьянского землевладения. До половины XVI в., по мнению М.Ф. Владимирского-Буданова, «сельское население пользовалось всеми теми правами землевладения, какие были доступны и всем другим свободным классам, т. е. под условием исполнения повинностей».[31] М. Ф. Владимирский-Буданов изучал и крупное землевладение и «семейное право».[32]

В общем, он нарисовал широкое полотно социального строя западно-русских земель XIV–XVI вв.

Ф.И. Леонтович — один из самых плодовитых исследователей литовско-русской старины. Еще в середине 60-х годов он обратился к теме «Русская правда и литовско-русское право». Проанализировав многие положения Литовского статута 1529 г., он пришел к выводу, что институты Русской Правды получили дальнейшее развитие в литовско-русском законодательстве, а сама задача этого законодательства состояла в сохранении элементов, выработанных древнерусской жизнью. Институты же эти носили характер общинный, архаический.[33] Ф.И. Леонтовичу присуще стремление по достоинству оценить то огромное значение, какое удерживали в землях русских «начала древнего русского быта». Он также изучал и проблему «феодализма» в Литовско-Русском государстве. Ее он связал с другой — проблемой генезиса и развития этого государственного организма. Отметив, что и польские и русские сторонники феодализма исходят из теории завоевания Литвой русских земель, Ф.И. Леонтович писал: «Прибегать к завоеваниям не было никакой необходимости там, где гнетущие бытовые условия старого времени… должны были заставлять русские земли и русских князей вступать в союз, а затем и добровольно подчиняться власти сильных и энергичных литовских вождей».[34] «Лишь благодаря литовскому объединению русские области получили гарантии для спокойного развития своей внутренней жизни».[35] В трактовке литовско-русского феодализма Ф.И. Леонтович близок к М.Ф. Владимирскому-Буданову. …«Феодальный оттенок» сословных отношений в Литве объясняется вернее преемственным развитием тех бытовых условий, какие существовали уже раньше во всех русских землях», и «параллелизмом государственного устройства Руси Западной и Восточной, в период до более тесного сближения первой из них с Польшей».[36] Ф.И. Леонтович отмечал значительную децентрализацию в структуре государства. Лишь со времен Витовта начинается внутреннее объединение государства путем постепенного изживания старой удельной розни между отдельными литовско-русскими областями. Это объединение завершается к началу шестого десятилетия XVI столетия, но литовское единодержавие никогда не достигало такой силы и напряжения, как это было в Москве.[37] Ф.И. Леонтович рассмотрел некоторые государственные институты Великого княжества Литовского[38] что же касается сословного строя государства, то, по мнению исследователя, «в старых литовско-русских актах и других источниках не находим никаких непреложных указаний на присутствие в быту местных бояр и слуг каких-либо сословных элементов и признаков, намечавших собою особые прерогативы и права служилых классов и выделявших их из состава остального населения страны. Права литовско-русских бояр и слуг в сфере политической и частно-правовой жизни народа, до появления шляхетских привилеев, мало чем рознились от прав других свободных классов».[39]

В конце XIX — начале XX в. начинается новый период изучения истории западнорусских земель. Издается огромный археографический материал. Он так велик, что и по сей день оставляет прочную источниковую базу для каждого, кто пожелает заниматься литовско-русской историей.[40] Крупнейшими центрами научной мысли стали университеты. Одним из показателей развития историографии была разработка «областной» истории, т. е. истории отдельных земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского (эта работа в основном была выполнена в Киеве учениками В.Б. Антоновича). Особое внимание при этом обращалось на исторические судьбы западнорусских земель в долитовский период, но в то же время затрагивались и вопросы литовско-русской истории. Такое углубленное изучение древности с выходом в последующий период дало, на наш взгляд, блестящий результат. П.В. Голубовский изучил Смоленскую землю. Рассматривая общественный и политический быт Смоленской земли, он обнаружил, что общественным учреждениям этой земли были присущи черты общеславянской древности. Вечевые порядки продолжают жить в XV в., «но это было время уже падения веча. Боярство же окончательно отделилось от народа и стояло из-за личных выгод на стороне чужой власти завоевателей-литовцев».[41]

Во многом аналогичные выводы сделал и В.Е. Данилевич, проследивший историю Полоцкой земли до конца XIV в. Полоцкая земля, — писал он, — как известно, принадлежит к числу тех русских земель, в которых общинное начало достигло очень высокой степени развития, поглотив почти совершенно княжескую власть. Но вместе с тем изучение общинного начала в Полоцкой земле интересно и в том отношении, что в ней оно обнаружило наибольшую живучесть и в то время, как княжеская власть уже прекратилась, общинное устройство продолжало действовать по-прежнему. Таким образом, ясно, что общинное начало, так сказать, слилось с самой природой полочан и составляло наиболее существенную сторону их политического быта».[42]

Интересные наблюдения по истории общины, сословий и государства были сделаны и в других работах, посвященных отдельным западнорусским землям.[43]

В это же время изучалась не только история отдельных земель. Объектом пристального внимания со стороны исследователей становится и право. В этой области много сделали ученики М.Ф. Владимирского-Буданова,[44] подробно исследовавшие историю отдельных государственных институтов Великого княжества Литовского[45] и отдельных национальных групп.[46]

Достижения в области изучения литовско-русской истории и издание огромного археографического материала позволили перейти к обобщениям, выполнявшимся уже на новом, более высоком уровне, чем это было в предшествующий период. Симптоматично, что попытки создания таких «синтезирующих» трудов были предприняты во всех крупнейших университетских центрах — Петербурге, Киеве, Москве.

В Московском университете эта попытка связана с именем крупнейшего историка — М.К. Любавского. Истории местного управления в Литовско-Русском государстве посвящен один из его трудов — фундаментальное исследование многих вопросов «областной» жизни этого государства.[47] Истории центрального управления посвящена его работа о Литовско-русском сейме.[48] Переработав собственный материал, М.К. Любавский в 1910 г. издал «Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно». В чем же суть его концепции? Приступая к изложению, он дает определение значения западнорусской истории. Оно, по мнению М.К. Любавского, заключается прежде всего в том, что эта история в известном смысле является прямым продолжением истории Киевской Руси. Вот почему «ретроспективного уяснения» разных черт древнейшего, так называемого киевского, периода русской истории следует искать главным образом в позднейших данных литовско-русской истории. «Говоря вообще — изучение литовско-русской истории является одним из средств к углублению понимания русского исторического процесса в древнейший его период. По мнению М.К. Любавского, необходимо изучать этот пласт истории и для того, чтобы понять феномен Люблинской унии, понять суть отличий развития Московской Руси и Литвы.[49]

Эволюция Литовского государства представляется М.К. Любавскому в следующем виде. В XII — начале XIII в. у литовцев существовали мелкие общественные союзы, получившие в русских источниках русское название волостей. Во второй половине XIII в. в разбитой на мелкие общественные союзы Литве образовалась крупная политическая структура — великое княжество под властью Миндовга и его ближайших преемников. Одновременно с этим государством, по мнению М.К. Любавского, родилась и значительная земельная аристократия.[50] Анализируя процесс присоединения русских земель, историк приходит к выводу о том, что «сила оружия в данном случае имела второстепенное значение. Литве сравнительно легко было захватывать раздробленную Русь. Мало того, под давлением внешних опасностей западнорусские земли сами должны были идти в объятия Литвы».[51] С этим положением вполне можно согласиться. Но вот мысль о том, что «объединение западнорусских земель вокруг Литвы было повторением того, что происходило на той же западнорусской территории в IX — начале Х в.»,[52] вряд ли можно принять; на наш взгляд, ситуация с того времени значительно изменилась.

М.К. Любавский проследил процесс развития политической структуры Литовско-Русского государства. Последнее в XIV в. в сущности состояло из конгломерата земель и владений, объединенных только подчинением верховной власти великого князя. Это государство являлось симбиозом нескольких политических организаций. Исследователь скрупулезно рассматривает политическую структуру Литовско-Русского государства, ее особенности, региональные различия. Как истый государственник, он преуспел в вопросах генезиса и политического устройства государства. Об этом свидетельствует и его рецензия на книгу Ф.И. Леонтовича, в которой он высказывает ряд замечаний по поводу смешения разных политических организмов в Литовско-Русском государстве.[53] Исследуя княжескую власть, он убедительно доказывает, что князья в областях выступали не столько в качестве сонаследников государства, сколько как военачальники и правители. «В преемстве великокняжеского стола не заметно только действия одного фактора — известного обычая, известного права».[54] Анализируя развитие сейма Великого княжества Литовского, политическую борьбу в Литовско-Русском государстве, рост шляхетских привилегий, М.К. Любавский приходит к выводу, что уния не создала строя Литовско-Русского государства, но закрепила результат его предшествующего социально-политического развития. После издания привился 1447 г. (он был первым общеземским привилеем) в Литовско-Русском государстве установился политический строй, имеющий много сходного со средневековым западноевропейским феодализмом.[55]

М.К. Любавский занимался и историей русских земель. Он отмечает их силу, консолидацию. «Со времен киевской эпохи население западнорусских областей представляло из себя не разбитую народную массу, над которой легко было властвовать из центра, а ряд довольно крупных и компактных обществ, имевших своих вождей и руководителей и бывших в состоянии постоять за свои права и интересы».[56] Это единство держалось за счет военнослужилых землевладельцев областей, от которых зависело местное крестьянство. Землевладельцы объединялись в местные ополчения и на местных вечах, или сеймах. Автономия русских земель опиралась па сильный солидарный класс землевладельцев — князей, панов и бояр. Картине, нарисованной М.К. Любавским, в данном случае присуща статика. Складывается такое впечатление, что специально историей киевского периода М.К. Любавский никогда не занимался. На наш взгляд, надо прослеживать события не только от литовского периода к киевскому, но необходимо и движение в обратном направлении. Нельзя заниматься историей Литовско-Русского государства, пренебрегая реалиями истории киевского периода.

Впрочем, такого рода воззрения М.К. Любавского могли быть следствием гипертрофированного «государственного» восприятия исторического процесса, что совершенно очевидно из его трактовки общины. В своем «Очерке» он отрицал древность общинной организации. В рецензия на труд М. В. Довнар-Запольского, посвященный волостной общине, он писал: «Итак, все признаки изображенной автором автономной организации — волости — говорят за то, что эта организация не архаическая, а сравнительно поздняя, хотя и с некоторыми архаическими чертами», «поземельный строй сельской общины был развалинами древнего общинного землевладения, а простым результатом развития заимочного землепользования и землевладения».[57] В устах государственника М.К. Любавского особый оттенок приобретают слова: «Его (М.В. Довнар-Запольского. — А. Д.) книгу по своей основной задаче и по научным приемам вполне можно поставить рядом с произведениями, например, Лешкова и Беляева».[58] Это можно понять только как полное неприятие славянофильской концепции общинности и считать одним из слабых мест исследования М.К. Любавского. Слабые места были сразу подмечены критиками историка. И. Малиновский, сочувственно отозвавшись о выводах М.К. Любавского касательно связи древнерусской истории и истории Литовско-Русского государства, отметил, что в таком случае задача историка Литовско-Русского государства стоит в том, чтобы «установить связь между древнерусским и литовским строем; выяснить те условия, при наличности которых совершалось изменение древнерусского строя; характеристику литовско-русского строя. Проф. Любавский останавливается на всестороннем разрешении двух последних задач почти игнорирует первую».[59] «Нельзя ограничиться, — пишет далее И. Малиновский, — уяснением связи между учреждениями литовской эпохи; нужно задать вопрос: из каких древнейших учреждений образовались они?».[60] И. Малиновский прав и в другом. «Можно не соглашаться с некоторыми мнениями, взглядами проф. Любавского, но нельзя не признать, что его исследования — крупное явление в русской исторической литературе: последующим научным работникам в той же области литовско-русской истории предстоит идти дальше от его исследования, как от отправного пункта, считаясь с его взглядами, опровергая или развивая их».[61]

Крупным вкладом в изучение литовско-русской истории было и творчество М.В. Довнар-Запольского. Его магистерская диссертация о государственном хозяйстве Великого княжества — это своего рода энциклопедия государственной жизни целого региона Восточной Европы. По мнению исследователя, хронологически русское влияние является в государстве не только более ранним, чем польское, но и по своему влиянию в области государственной (не говоря о языке и литературе) оно более значимо. Главная же особенность образования Литовского государства в том, что обстоятельства рано вызвали к жизни государственные начала — в противовес вотчинным порядкам собственно Литвы и земскому строю русских областей.[62] М. В. Довнар-Запольский выстроил следующую схему государственного развития Великого княжества Литовского. К середине XIII в. возникает государство, появление которого было обусловлено внешними причинами. Во главе его стал один из родовых князей — князь-вотчинник. Однако быстрого перехода вотчинных отношений в государственные не произошло. Что касается присоединения русских земель, то правы здесь были М.Ф. Владимирский и Ф.И. Леонтович — оно в целом мирное, но все-таки картина была сложнее, чем они полагали. Присоединение земель шло разными путями: одни земли присоединялись путем дипломатических переговоров, другие — после борьбы на договорных началах, а третьи — несомненная добыча литовских князей.[63] Обстоятельства присоединения обусловили различия во взаимоотношениях литовского правительства с различными частями своего государства. Государство представляло собой, по мысли М.В. Довнар-Запольского, федерацию, в которую с русской стороны входили удельные княжения и земли. Если Литовское княжество в узком смысле этого слова (т. е. земли Аукштайтии и приросшие к ним русские земли Черной Руси) князья считали своей вотчиной, то с другими частями государства устанавливались договорные отношения. Государство строилось на договорных началах.[64] Однако можно заметить разницу в отношениях к удельным княжествам и землям. «Политика по отношению к землям однообразнее и устойчивее, чем к княжениям», — пишет исследователь. Это объясняется тем, что «вольные общины (имеются в виду Полоцк, Витебск, Смоленск, Киев, Жмудь. — А. Д.) заключают в себе больше элементов государственных, чем вотчинных».[65] Ясно, что киевский исследователь исходил из теории смешения вотчинного и государственного начал — теории весьма распространенной в дореволюционной историографии. По его мнению, в Древней Руси эти начала уравновешивали друг друга. Развитию вотчинного начала препятствовало вече и то, что князь едва ли сделался вотчинным собственником всей территории. Литовско-Русское государство заимствовало это смешение с явным перевесом общественно-правового начала. Литовское правительство воспользовалось уже существовавшими в русских областях повинностями. Вся система обложения Литовско-Русского государства имеет свое начало в Древней Руси.[66] Историк внимательно проследил за формированием системы налогов и повинностей в Литовско-Русском государстве.[67] Что касается сословной структуры, то здесь он полемизирует с Ф.И. Леонтовичем по поводу появления сословий в результате рецепции иноземного права, выдвигая несколько неожиданный для современного восприятия тезис о том, что древнерусские земли были вольными общинами, но состоявшими из сословий.[68] Тем не менее и он обращает внимание на длительность процесса формирования сословий и их архаический характер в Литовско-Русском государстве.[69] Так, он пишет о том, что шляхетское сословие слилось в плотную и более или менее юридически однородную сословную группу только к концу XVI в. В древности служба лица определялась не его принадлежностью к тому или иному сословию, а повинностью, лежавшей на земле.[70] Что касается «феодальных понятий», то здесь М.В. Довнар-Запольский высказался совершенно определенно. Он считал, что, не отрицая известного их влияния в древнее время в собственно литовских землях, их нельзя распространять на межкняжеские отношения в Литовско-Русском государстве, так как здесь не было выработано общей схемы отношения вассала к сюзерену, да и принцип смешения вотчинного и государственного начал противоречил бы условному характеру феодального землевладения.[71]

Одну из работ М.В. Довнар-Запольский посвятил крестьянской общине.[72] Он нарисовал своего рода типологическую схему развития общины в западнорусских землях, причем общины до сих пор мало изученной — волостной. Его труд в этой области — отправная точка для каждого, кто начинает заниматься историей западнорусской общины.

На Украине работал один из крупнейших знатоков интересующих нас проблем — М.С. Грушевский. Этим проблемам он посвятил два тома своей знаменитой истории Украины — Руси (четвертый том посвящен политическим отношениям). До XIII в. историк не замечает у литовских племен следов сильной политической организации — ее создал только Миндовг. При Гедимине литовское правительство вступает на путь собирания русских земель. Причем завоевания не было, а было именно собирание «рассыпанной части киевской державы».[73] Государственный строй Великого княжества Литовского был в XIV в. весьма схож с государственным строем Древеней Руси. Литовское правительство давало землям широкую автономию. Ликвидация княжеской власти на местах при Витовте — шаг к централизации, но до полного уничтожения автономии было еще очень далеко. Эта система напоминала федерацию, но не настоящую федерацию, так как до середины XVI в. не было выработано форм представительства земель в центральных органах власти.[74] Отчего же произошли потом в строе Литовско-Русского государства радикальные изменения? Тут М.С. Грушевский обращается к проблеме крупной земельной собственности и феодализма. Он отмечает, что были сторонники рецепции феодализма. Были и историки, которые ее отрицали, но распространяли на древнерусский период условность и ограниченность земельной собственности характерные для литовского периода. Ученый полемизирует с тем и с другим направлением. По его убеждению, верховное право государя — результат долгого, но естественного развития в новых условиях, сложившихся в рамках Литовско-Русского государства, а вовсе не принцип, с самого начала положенный в основу отношения к земельной собственности.[75] Новые условия — это постоянная внешняя опасность, которая, в свою очередь, вызывала необходимость постоянной военной службы. Для этого требовалось и новое войско. Все это подметил и Довнар-Запольский, но считал, что в Древней Руси было пешее ополчение, а в новых условиях нужно было конное войско.[76] С точки зрения М.С. Грушевского, и в Древней Руси ополчение было конным, но оно не годилось для далеких и частых походов и озабочено было только интересами своей земли.[77] С течением времени основой военного дела и стала земельная собственность, но это, в свою очередь, приводило к значительным изменениям в недрах русского общества. Росли и оформлялись сословия, увеличивались силы местного боярства. Следствием этих процессов был упадок политической деятельности общины. В результате — боярские «сеймы» пришли на смену древнерусскому всенародному вечу. М.С. Грушевский подметил ошибку М.К. Любавского, для которого сеймы были непосредственным продолжением вечевых собраний Древней Руси.[78] Первичная целостность и односословность земель слабела. Большую роль тут играло административное дробление, введенное литовским правительством. Но еще больше разрушали прежнее единство перемены в общественной организации, в частности, введение магдебургского права. М.С. Грушевский убедительно критикует М.К. Любавского, который фактически не замечал таких сдвигов и настаивал на цельности земель и в поздний период.[79] М.С. Грушевский приходит к выводу, что суть общественно-политической эволюции государства — утрата древнерусского наследия. Но государственное наследие Древней Руси прослеживается вплоть до середины XVI в., отсутствуют классовые и сословные границы.[80]

То же самое он отмечает и непосредственно в сфере управления. И в Галиции, и в Литовском государстве распадаются, теряют значение и сходят на нет древнерусские «уряды». Только в Галиции, вошедшей в состав коронных польских земель, это происходит в течении столетия, а в Великом княжестве Литовском в течении нескольких столетий.[81] Процесс же разложения волостной старины начался, по М.С. Грушевскому, еще до литовского периода.[82]

В Петербурге были свои традиции изучения Литовско-Русского государства. Не избежал увлечения этой тематикой и К.Н. Бестужев-Рюмин.[83] Ему принадлежат замечательные слова, от соблазна привести которые трудно удержаться: «Чем более будет изучаться история Западной Руси, тем яснее и нагляднее будет выступать перед нами Русь Киевская, тем яснее и нагляднее станет самое объяснение великорусского племени и его последующей истории. Из многообразия отдельных и как бы противоречащих явлений встанет тогда величавый облик русского народа».[84]

Конкретными проблемами истории Великого княжества Литовского занимались С.А. Бершадский, В.Г. Васильевский и его ученик — И. Лаппо. Складывалась своего рода школа изучения западнорусской истории. Вот почему не вызывает удивления, что этой историей заинтересовался и такой выдающийся ученый, каким был А. Е. Пресняков. В то время, когда М.К. Любавский готовил к изданию курс своих лекций, прочитанных им в Московском университете, в стенах Петербургского университета А.Е. Пресняков читал свой курс, посвященный истории Западной Руси и Литовско-Русского государства. Судьба этого курса была менее счастливой (он увидел свет лишь спустя тридцать лет). Уже автор предисловия (Н.Л. Рубинштейн) подметил, что большой заслугой А.Е. Преснякова было как выделение отдельной темы о русских землях в составе Литовско-Русского государства, так и непосредственное изучение их судеб.[85] Действительно, истории земель-аннексов, как они назывались и дореволюционной историографии — одной литовской (Жмудь) и шести русских (Полоцкой, Витебской, Смоленской, Киевской, Волыни, Подолии), была посвящена отдельная глава. По мнению А.Е. Преснякова, социально-политические отношения в этих землях развивались на почве древней русской традиции. Новая литовская власть выступала наследницей русской княжеской власти, не изменяя но сути местного строя социальных отношений и управления. Но кто находился под этой властью? На первое место А.Е. Пресняков поставил бояр,[86] Он считал, что и повода нет «поднимать вопрос о сохранении непрерывной традиции боярского землевладения и местного значения боярства от времен киевских к литовским».[87] Забегая вперед, скажем, что, но нашему мнению, это одно из досадных заблуждений почтенного историка.

Но заслуга его и в том, что он наметил эволюцию «боярского класса». Правовое определение его происходит при Витовте — в первые десятилетия XV в. Но этот же момент связан со значительным изменением самого состава боярского класса. Утрата самостоятельной роли «удельных князей» привела к превращению измельчавших Гедиминовичей и Рюриковичей в крупных землевладельцев — вотчинников. К этому слою боярства примкнули владетельные роды крупных литовских панов, а также верхи боярства русских земель (это позднейшие «паны хоруговные»). Землевладельческое боярство, уцелевшее в кризисе XIII–XIV вв., по Преснякову, начинает приобретать системообразующую роль в западнорусской истории.[88] Но А.Е. Пресняков тут же на авансцену истории выводит еще одну силу: «И долго остается устойчивым традиционное значение города как центра земли». Исследователь подметил, что и в XIV–XV вв. города практически не приобрели новых черт специфического центра жизни городского общества.[89] Городская область — земля-княжение — со временем преобразовывается, меняя внутреннее свое строение. Медленно сходят на нет вечевые собрания. Со второй половины XV в., с развитием шляхетских привилегий нарастает обособленность сословий, однако этот процесс обособления сословий развивается постепенно. «Эта промежуточная стадия, — по мысли А.Е. Преснякова, — весьма существенна, хотя бы потому, что, с одной стороны, указывает условия разложения старого единства городских вечевых общин, преобразившихся в сословно-расчлененную единицу, а с другой — на те бытовые, выработанные самой жизнью условия, которые дали содержание тем заимствованиям из немецкого и польского права формам, в которые вылился новый сословный строй. Этим последним уясняется и значительно ограничивается ходячее представление о «заимствовании» в Западной Руси иноземных форм сословного строя».[90] Эта, приближающаяся по своей отточенности к формуле, мысль А.Е. Преснякова — блестящий образчик его проницательности и строгой логики. Фактически ученый наметил пути изучения процесса перерастания древнерусского, общинно-волостного строя в новый, сословный. Но основное внимание, как представитель «государственного» направления, он уделяет государственности, политическому строю. Этим сюжетам в его работе отводится главное место. Государственность литовская, зарождающаяся во время Миндовга, подтачивается «сильной раздробленностью отношений на живой основе первобытных отношений, постепенно формируется в борьбе сепаратизмов, под влиянием внешней опасности».[91] Время конца XIII — первой половины XIV в. можно назвать временем завершения здания, заложенного Миндовгом.[92] Ученый подметил, что тяжелые внешние условия обусловили создание сильной военной организации — отсюда связь военного дела и военной службы с землевладением.[93] А.Е. Пресняков изучает процесс территориального роста государства, намечает этапы в этом процессе. Суть его — собирание земли через объединение власти, В его размышлениях о развитии государственного строя привлекает эволюционный момент. Он приходит к выводу об элементах самодовлеющей государственности в организации отдельных земель и о слабости развития основ общей государственности так называемого Литовско-Русского государства. Принципиально важен его вывод о том, что Литовское княжество окрепло в общественно-политическом единстве, выразившемся в организации сейма.[94] 1492 г. А. Е. Пресняков считает гранью двух периодов в истории государства, так как основной принцип средневекового государственного правления — активная роль монарха, личное его участие в делах правления сводились привилеем (изданным в этом же году) на нет.[95]

До 1917 г. выходит ряд первых работ В.И. Пичеты. Основной работой была известная «Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве».[96] В ней проанализированы процессы, которые выходят за хронологические рамки нашего исследования, но в первой части своей работы, изучая Литовско-Русское государство накануне реформы, он дает сжатую, но весьма насыщенную характеристику соцнальной структуры Литовско-Русского государства. Взяв за основу проблему связи населения с господарскими дворами, В.И. Пичета высказывает свое мнение зачастую более убедительно чем его предшественники, по всем категориям сельского люда земель Великого княжества Литовского, исследует эволюцию повинностей крестьян.[97]

20-е годы — весьма непростой период в развитии отечественной историографии. Прежние мысли, идеи, находки историков, сделанные до 1917 г., продолжали жить и даже развиваться. Но внешние обстоятельства для работы историков изменились не в лучшую сторону. Последние страницы исторических сочинений, выполненных в традициях дореволюционной исторической науки, зачастую дописывались далеко от Родины, в эмиграции, на базе научных центров Праги и Варшавы, Белграда и Берлина.[98]

В нашей стране историки все больше отходили от изучения интересующей нас тематики. Переломными стали 30–40-е годы. Занимаясь еще какое-то время некоторыми частными вопросами, исследователи перестали стремиться к обобщениям. В 1940 г. сложившуюся ситуацию хорошо передал В.И. Пичета в рецензии на недавно вышедшую работу А.Е. Преснякова: «Остается пожелать, чтобы скорее была написана марксистская история Великого княжества Литовского, необходимость в которой давно ощущается».[99]

В конце 50-х годов была предпринята попытка создать подобного рода сочинение. Это книга В.Т. Пашуто об образовании Литовского государства. Внимание историка сосредоточено па собственно литовских землях, однако в ряде важных и существенных вопросов он обращается и к характеристике русских земель. Работа содержит источниковедческий и историографический разделы. Автор гиперкритически оценивает дореволюционную русскую и довоенную польскую и литовскую историографию. Конкретно-исторические его наблюдения сосредоточены в основном в третьем разделе монографии. Исследование выполнено по «классически» марксистской схеме, сначала экономические отношения, потом политические. Уже при изучении экономических отношений В.Т. Пашуто пишет о «крепнущем трудовом общении литовцев и славяно-русов» и видит в этом общении основу «синтеза» производительных сил.[100] Останавливаясь на значении для литовской экономики тех русских городов, которые до 40-х годов XIV в. попали под власть Литвы, он отмечает, что «старая историография запутала этот вопрос потому, что была связана предвзятым мнением о бессловности русских городов».[101] Между тем старина этих городов предшествующего киевского периода может вполне изучаться на материалах истории этих городов, но «в этой старине ясно видна известная по источникам ХI–XIII вв. феодальная боярско-вечевая структура власти, окрепшая под эгидой Литвы».[102]

Изучая процесс «становления феодальных отношений» В.Т. Пашуто полемизирует с В.Б. Антоновичем по поводу борьбы русского общинного порядка с военно-феодальным строем литовского государства. «В свое время общинный строй был и там и здесь», — пишет исследователь. Соглашаясь полностью с этим положением, мы все же непременно заинтересовались бы вопросом о степени развития общинного строя в Литве и Руси. Впрочем, В.Т. Пашуто решал этот вопрос однозначно. К моменту включения русских земель в состав Литвы в них господствовал феодализм, что сочеталось с использованием общинных институтов. Русскую общину того времени В.Т. Пашуто не изучает, ограничившись ссылками на работу А.Я. Ефименко. Вообще, упор делается на развитие «феодализма». В.Т. Пашуто отмечает следующие особенности литовского феодализма: Литовское государство было на том этапе, когда уже существовал развитый аллод, и потому не было узурпации власти общинной знатью. Ввиду этого в Литве длительное время существовала категория лично свободного крестьянства, подчиненного великому князю. Отсюда и сильная великокняжеская власть, что якобы признается всеми историками. Длительное существование аллода в представлении В.Т. Пашуто причудливо уживалось с верховной собственностью на землю великого князя.[103]

Другой особенностью феодализма в этих землях, по мнению В. Т. Пашуто, был «синтез литовских и белорусских общественных отношений». Захват русских земель позволял литовским князьям сохранять земельный фонд в собственно литовских землях, а русские земли раздавались в держание. Так на смену аллоду приходила более зрелая форма феодализма — пожизненный бенефиций.[104]

Что касается политического строя, то его развитие представлялось В.Т. Пашуто в следующем виде. С конца XII до начала XIV столетия в литовских землях проходил общественный переворот, который был облечен в форму политической борьбы за утверждение литовской монархии. Этот переворот происходил в условиях развития аллода, а потому полное возобладание сеньории, с присущим ей иммунитетом, растянулось на ряд столетий. Незавершенность аграрных преобразований — характерная черта литовского общества.[105] Для восстановления ранней истории литовцев В.Т. Пашуто использовал историю пруссов, у которых существовала конфедерация земель. Такой союз был и у литовцев, что было равнозначно государству. «Развитие государства продолжалось в направлении укрепления великокняжеской власти».[106] Смена, зачастую насильственная, по мнению В.Т. Пашуто, князей не может свидетельствовать о нестабильности княжеской власти, так как за князьями стояли «общественные силы» в лице нобилитета, в угоду которому князья осуществляли свою политику.[107] Политическую структуру Литовского княжества с присоединенными русскими землями он, вслед за М.В. Довнар-Запольским, характеризует как федеративную.[108]

Мы довольно подробно остановились на работе, которая и хронологически и территориально захватывает нашу тематику лишь частично, так как ее значение очень велико, поскольку она носит характер «государственного заказа», претендует на то, чтобы «подвести итог» и дать незыблемые решения тех или иных проблем. Работа полезна значительным материалом источников и историографии, но, содержа заранее заданную схему, она устарела во многом больше, чем исторические труды второй половины прошлого века.

Тем не менее в области изучения литовско-русской истории тема была на долгое время «закрыта». Выводы В.Т. Пашуто уточнялись и развивались. Историки занимались более поздним периодом, делая лишь некоторые экскурсы в XIV–XV вв. Данная тематика была отдана на откуп «общим» изданиям, но слишком общим, чтобы внести что-либо новое в изучение темы. Это нашло отражение и в общественном сознании. В отличие от дореволюционного периода читающая публика ныне имеет весьма смутное представление о том, что такое Великое княжество Литовское и какую роль в нем играли древнерусские земли.

В 1987 г. увидела свет книга Ф.М. Шабульдо. Автор поставил перед собой задачу исследовать древнейшую Киевскую и Волынскую земли, а также формировавшиеся в рассматриваемое время Подольскую и Черниговскую. Представляет определенный интерес первая глава исследования, в которой изучается присоединение юго-западных земель к Великому княжеству Литовскому. Что же касается «основных черт общественно-политического устройства земель», то эта глава вносит мало нового в изучение темы. Причина не только в приверженности автора к отжившим уже стереотипам, но и в том, что он ограничил себя очень узкими хронологическими и территориальными рамками, что не позволило заметить эволюцию социально-политического устройства русских земель Великого княжества.[109]

В общем, в 1982 г. А.Л. Хорошкевич имела все основания сказать, что в сферу монографического исследования до сих пор не попала история западных и юго-западных земель Древнерусского государства на протяжении XIV — начала XVI в.[110] Сама же А.Л. Хорошкевич больше всех сделала для изучения этой темы. По разным изданиям и архивам она выявила и опубликовала материал по истории Полоцкой земли, составивший несколько выпусков «Полоцких грамот», — весьма интересного и полезного источника для изучения земель Великого княжества Литовского. На основе этого материала еще в 1974 г. она защитила докторскую диссертацию о социально-экономической истории Северной Белоруссии в XV в., где, помимо изучения экономического развития Полоцкой земли, большое внимание уделялось и сословной структуре этой одной из крупнейших земель в составе Великого княжества Литовского. Она же написала раздел в монографии об исторических судьбах русских земель после татаро-монгольского нашествия. В этом разделе специальная глава посвящена сословиям и повинностям. А.Л. Хорошкевич предприняла попытку реконструкции сословного строя русских земель, изучила основные повинности их жителей. Наблюдения А.Л. Хорошкевич привлекают внимание постоянными обращениями к Московской Руси. Однако в меньшей степени это относится к установлению связи с предшествующим периодом.[111] Так, в этой же главе имеется высказывание об общине: «Долго сохранялся общественный институт, сложившийся несколькими веками раньше — община»,[112] но с какими общинными формами древнерусского периода связана западнорусская община, исследовательница не уточняет.

А.Л. Хорошкевич отмечает, что в изучаемое время «формы классовой борьбы сельского населения были очень близки в различных древнерусских землях»,[113] однако саму эволюцию форм социальной борьбы не прослеживает. Вполне справедливой представляется мысль о том, что на территории Украины и Белоруссии действующим оставалось право древнерусского времени.[114] Однако развитие хотя бы основных моментов права осталось за рамками работы.

В разделе, посвященном политическому строю, содержится много интересных и верных, с нашей точки зрения, мыслей. В целом же, отмечая несомненные достоинства работы А.Л. Хорошкевич, нельзя не обратить внимание и на отсутствие динамики в изображении социальных процессов.

Постепенно развиваясь, отечественная историография литовско-русской старины достигла своего апогея в первые десятилетия XX в. Ученые разрабатывали самые разные вопросы, появлялись различные концепции, возникали дискуссии, порой весьма острые. Другими словами, шло нормальное, естественное развитие исторической науки. Кто-то из дореволюционных исследователей так образно определил сложившуюся ситуацию: рядом с мощным историографическим древом по изучению Северо-Восточной Руси выросло живое, с ветвистой кроной древо изучения Западной Руси. В 30–70-х годах нашего столетия это древо засохло или, во всяком случае, достигло близкого к тому состояния. Изучались лишь отдельные проблемы, а те достижения, которые мы можем отметить, связаны с изучением материальной культуры.[115] Проблемы истории общины, сословий, государственности стали фактически «белым пятном».

Мы хотели бы лишь оживить то древо, о котором только что шла речь. В науке совершенно необходимы споры, дискуссии, диаметрально противоположные точки зрения, но страшная для науки формула умолчания должна быть разрушена.

Есть и еще один историографический аспект, который заставляет нас обратиться к изучению западнорусских земель. Это те достижения, которые в последние годы сделаны в области изучения Киевской Руси. Профессор И.Я. Фроянов разрушил многие предвзятые схемы, которые существовали в советской историографии, и нарисовал, как нам представляется, наиболее адекватную картину социально-экономического строя Киевской Руси.[116] Новый подход к истории Киевской Руси позволяет под новым углом зрения взглянуть и на историю западнорусских земель XIII — начала XVI в.