Русский всадник в парадигме власти

2.1.1. НАЧАЛО РЕФОРМ. «КОННИЦЫ МАЛОЛЮДСТВО». ВОЙНА КАК ОСНОВНОЙ СЦЕНАРИЙ

К концу Московского царства конница все еще была основой русской армии763. В это время она имела весьма самобытные формы, сложившиеся в результате смешения различных культур. Основу войска составляла иррегулярная поместная конница («временное» войско), мобильная и многочисленная. К концу XVII в. ее численность равнялась приблизительно шестидесяти тысячам, составленным из конных сотен дворянской и татарской конницы. Всадники поместной конницы были известны как «добры и конны и оружейны»764: по качеству боевой подготовки до определенного момента она была лучшим видом вооруженных сил России.

С 1680‐х гг. поместная конница начала терять боеспособность, а вместе с ней – и свое значение, уступая и пехоте, и войскам иноземного строя. На рубеже XVII–XVIII вв. современник И. Т. Посошков подверг ее резкой критике, приписав ей неимение основных понятий о воинской дисциплине, массу «нетчиков», желание «саблю из ножен не вынимать»765. «Клячи худые, сабли тупые», – обвинял он766.

Так или иначе, неспособность поместной конницы к успешным наступательным действиям не оспаривалась, поскольку ее главной воинской задачей до настоящего момента предполагалась оборона. «Воинское дело первое из мирских дел, яко важнейшее для обороны своего отечества», – соглашался впоследствии и царь Петр I767. В западноевропейских войнах XVIII в., где от конников требовались выучка и техничное маневрирование, поместное войско могло выступать только как вспомогательная сила, равно как и другой вид временного ополчения «русского строя» – даточная конница.

Относительно развитый боевой навык имела конница городового войска казаков-помещиков и «стремянных» стрельцов как первый вид русской «непременной», т. е. регулярной конницы. Рейтарские и драгунские полки, состоящие частью из наемников-иностранцев, частью из русских под руководством иностранных офицеров, несколько уступали им, так как были рассчитаны на бой огнестрельным оружием на медленных аллюрах, не требовавших от всадника особой выучки768.

В общий состав русской конницы к концу XVII в. входили 25 копейно-рейтарских полков драгунского типа, а также поместная дворянская конница и люди за ней, даточные конные, городовые, слободские и донские казаки в числе «нестройных» войск и временных ополчений общим числом свыше 55 тысяч человек, и, кроме того, гарнизонные стрельцы и драгуны (количественных данных по этим видам войска нет). В 1694 г. имелась рота палашников и рота конных гранатчиков769.

Недостатком такого устройства была прежде всего его многоукладность, каждая из групп была обособлена и имела свою специфику. Ратная повинность отличалась неопределенностью и неравномерностью. Слабыми сторонами «русского строя» также были его архаическая система снабжения и долгая и нестабильная мобилизация, что задерживало выступление на театр войны (так, сосредоточение к Нарвскому сражению 1700 г. заняло более месяца770, к Крымскому походу 1687 г. – два месяца).

Поместная система не предполагала систематического воинского обучения, что обусловило размытость требований к качеству подготовки всадника и его лошади. Не были определены требования к подготовке офицерского состава: в дворянской коннице командные должности замещались по родовому признаку771. «Известно есть всему миру, какова скудность и немощь была воинства российского, когда оное не имело правильного себе учения», – заключил сподвижник Петра I Ф. Прокопович772.

В царских указах понятие готовности к государевой ратной службе ограничивалось расплывчатым понятием «добрый»: «да у вас же бы и у людей ваших, которые за вами в полках будут, было огненное ружье, фузеи и пистоли добрые, а лошади польские или ногайские или домашние, или иные какие, добрые ж»773. Таким образом, одним из главных недостатков русской конницы на конец XVII в. было отсутствие единой системы подготовки.

Ключевым моментом в развитии русской конницы стали петровские реформы, призванные превратить Россию в европейскую державу. Первые шаги по переустройству относятся к 1698 г., когда начинается формирование регулярных драгунских полков. В сентябре этого года генералом А. М. Головиным был набран первый четырехротный драгунский полк, названный Преображенским драгунским (полк иноземца «старого выезда» А. А. Шневенца). «Из того выбираю, чтоб были собою человечные и не глупы…»774, – докладывал Головин Петру I, отбирая лучших из дворян и дворянских и шляхетных недорослей московских чинов (царедворцев), достигших 15 лет, ростом не менее 151 см (2 аршина 2 вершка). В августе 1700 г. генералом А. А. Вейде сформирован второй драгунский полк (полк Е. А. Гулица). Однако новонабранные драгуны были малознакомы с конной службой и поначалу по своим качествам могли называться только пехотой, посаженной на коней.

Оба полка вместе с наскоро набранной поместной конницей Б. П. Шереметева участвовали в Нарвском сражении в ноябре 1700 г. (1400 драгун, 5250 всадников поместной конницы775). Итоги этого сражения хорошо известны. Поместная конница в панике отступила в самом начале боя, бежав с поля сражения к Новгороду; во время переправы через Нарву утонуло около тысячи ее всадников776. Потери новых драгун тоже были существенны: полк Шневенца потерял 279 всадников, полк Гулица – 133. Нарвский разгром показал недостатки подготовки и послужил к очередному витку преобразований.

Очевидно, что русская конница as is не могла выполнять тех задач, которые ставились перед русской армией в войнах первых десятилетий XVIII столетия. Согласно замыслу «в Европу прорубить окно», Петру I предстояло прежде всего создать новую боеспособную армию, для чего необходимо было определить такие принципы подготовки всадника, которые позволили бы не только достигнуть общеевропейского уровня, но и превзойти его.

Выбор был сделан в пользу конницы драгунского типа: она не исключала спешивание в бою, что соответствовало современной тактике ведения конного боя. Петр I повелел Б. А. Голицыну набрать в десяти низовых городах 10 драгунских полков и сверх оных в Новгороде два полка. Полки, каждый на 1000 человек, были набраны к середине 1702 г.; кроме того, были сформированы Малолетний драгунский полк, переданный в школу при Посольском приказе, и выборная драгунская рота при Золотой палате и Казанском приказе; все они получили относительно единую организацию. Общие военно-административные распоряжения возлагались на главу Разрядного приказа Т. Н. Стрешнева777. Ближняя Канцелярия выдала Золотой палате 100 000 р. «на покупку лошадей для свейской службы»778. Обзаведение новосозданных полков лошадьми, по признанию Б. А. Голицына, было больным местом: «…превеликое теснение имею сердцу своему в лошадях», – сообщал он Петру I в апреле 1701 г.779

В 1703 г. и в 1707 г. были предприняты попытки создать кирасир и легкую кавалерию. В 1709 г. из драгун были выделены гренадерские роты, временно сведенные в три конногренадерских или драгунских гренадерских полка. Аналогично были переформированы драгунские фузилерные полки780.

Учреждение новой конницы (по сути, попытки создания регулярной кавалерии) требовало расходов: снабжение одного драгунского полка стоило свыше 23 000 рублей (согласно «Ведомости что в Кавалерии полков и кто в оных командиры и откуда на те полки из приказов жалованье дается» от 1711 г.)781; общий расход на содержание армии за 10 лет (1701–1710) удвоился. Для высвобождения средств на военные нужды сократились расходы на содержание двора: со свыше 224 000 р. в царствование Федора Алексеевича до 56 500 р. в 1701 г.782 Ограничения затронули все сферы дворцовой жизни; не могли они не коснуться и придворного конного хозяйства.

К началу петровского правления на дворцовых конюшнях содержалось свыше 5 000 лошадей. В селе Коломне находилась Собственная конюшня, где в разные годы содержалось от 287 до 311 лошадей для личных нужд царя. Численность остального поголовья военного и хозяйственного назначения царь оценивал в 50 000783.

После начала Северной войны Конюшенный приказ из экономии был передан в ведение Ингерманландской канцелярии Дворцовых дел под управлением А. Д. Меншикова784. Часть из государственных конных заводов закрылась (Беседский, Воробьевский, Остожский), другие были переданы людям, имевшим силы, знания и материальные средства для их содержания. Давыдовский завод был отдан боярину Т. Н. Стрешневу, возглавлявшему в конце 1690‐х гг. Конюшенный приказ, Покровский завод – стольнику и ближнему кравчему К. А. Нарышкину, Хатунский – думному дьяку Д. А. Иванову, возглавлявшему Иноземский, Рейтарский и Пушкарский приказы, Юховский (Юхотский) и Уславцевский – генерал-фельдмаршалу графу Б. П. Шереметеву, Великосельский – генералу князю А. И. Репнину, Софьинский – князю М. П. Гагарину, Бронницкий – первому помощнику Петра I в создании регулярной кавалерии и первому русскому генералу от кавалерии А. Д. Меншикову785. Два конезавода, Таннинский и Александровский, были подарены Петром I жене Екатерине786. Всего было роздано 10 дворцовых конных заводов. Потребности царского двора обеспечивались оставшимися 11 заводами в Московской, Владимирской и Костромской губерниях. Ценой преобразований была утрата старорусской боярской породы лошади. Крепкая, но тяжелая, она не соответствовала новым потребностям787.

Надо сказать, что реализация царских замыслов требовала значительного количества лошадей, в том числе для ремонта (пополнения), так как убыль конского состава в военное время была весьма значительна (так, в разделе «убитые лошади, раненые и безвестно пропавшие» по «Табели потерь, понесенных Русской драгунской конницей в сражении под Калишем 18 октября 1706 года» значилось 678 единиц788; в донесениях отмечали, что «лошади все в нашем войске зело от безкормицы ослабели»789). Также требовалась замена лошадям, отслужившим свой срок790. «В поход со мной пойдут 9 полков драгунских, да только они безконны», – сообщал Петр I в августе 1703 г. Б. П. Шереметеву791.

Динамика содержания царских указов о военно-конской повинности («лошадиных наборов») для конницы и конных рекрутов в 1704–1707 гг. и их интенсивность ясно иллюстрируют, по выражениям Б. П. Шереметева, и русской «конницы малолюдство», и ее «малолошадство»792 в первые годы XVIII в. В 1704–1706 гг. были проведены смотры недорослей, и «которые… явятся собою добры и человечны, и тех писать конной службы»793, т. е. следует определение их в драгунские полки794. С 1706 г. в офицеры и рядовые конной службы набираются «служивые московские и городовые». С 1705 г. главным средством комплектования драгун объявляется набор конных рекрутов – сначала с 80 дворов «по [одному] даточному конному человеку, одежного с лошадью и с ружьем… а лошадям и ружью у тех даточных быть добрыми», в 1706 г. – по 1 человеку с 50 дворов «московских и городовых дворян третьей статьи»795.

Новоприбранные драгуны подкреплялись пехотой, посаженной на лошадей. Так, в сентябре 1708 г. отряд из 10 драгунских полков под личным начальством Петра I был усилен пятитысячной пехотой, посаженной на коней796.

Рекрутам, не знакомым с искусством конного боя, предоставлялись мало и неравномерно обученные лошади, полученные от населения по военно-конской повинности (в качестве альтернативного источника пополнения конского состава также выступали реквизиция и трофейный захват; закупки почти не практиковались)797. «Лошадиные наборы» вводятся с 1706 г.; первоначально лошади собирались «с полной сбруей и вооружением, на поставленных и непоставленных помещиками рекрут… со 100 дворов по человеку… а буде они тех лошадей к смотру… не приведут и не запишут и на них те лошади и конская сбруя взято будет вдвое»798. В следующем году военно-конская повинность распространилась на попов и диаконов «по числу приходских дворов, с московских с 150, а с городских с 200 дворов по одной драгунской лошади… ценой по 12 рублей лошадь, а меньше б той цены не были, в драгунскую службу годных, чтоб были летами меньше десяти лет»799. Тогда же «били челом московских сороков священники и диаконы, что им драгунских лошадей вскорости взять стало негде», после чего повинность заменили на денежный сбор по 15 р. за лошадь800.

С началом русского похода Карла XII летом 1708 г. интенсивность рекрутского и лошадиного набора усилилась. Результатом ужесточения стало увеличение численности русской конницы, но не ее качества. Драгуны и легкая кавалерия снабжались коренастыми ногайскими лошадками (как и в прежние времена) и местными лошадьми крестьянских некрупных пород801 «только б были крепкие и здоровые»802. Так, согласно царской инструкции фельдмаршалу Огилви перед Гродненской операцией в феврале 1706 г., «лошадей из Гродни тутошних жителей, хто они ни есть… из монастырей и домов, и також в чем нужда есть, взять нуждное без крайнего разоренья, а лошадей всех»803.

Особое положение было в конногренадерских полках, куда подбирались лошади особые, рослые, в основном голштинские жеребцы, приученные к взрывам и выстрелам804. От конногренадера требовалось умение вести такую лошадь на различных аллюрах. На первое место встала проблема подготовки всадника и его лошади.

2.1.2. ПЕРВЫЕ ВИКТОРИИ

Необходимость обучения «людей к лошадям незаобычных»805проявилась сразу же после сформирования первых драгунских полков. Еще в июне 1701 г. Б. П. Шереметев обращал внимание Петра I на то, что в драгунских полках, прибывших в действующую армию, «из начальных людей нет никого кто бы знал строй драгунский»806, включая полковника драгунского полка, созданного комиссией Голицына, стольника Н. Ф. Мещерского807.

Обучение приемам западноевропейского конного боя в полках было налажено более чем оперативно. В 1701–1702 гг. были составлены «Учение драгунское» и «Краткое положение с нужнейшими объявлении при учении (конного) драгунского строю, како при том поступати и во осмотрении имети господам вышним офицерам и прочим начальным и урядникам, и учити на конях стройством, как последует»808. «Краткое положение…» стало первым русским кавалерийским уставом, где было сформулировано требование, чтобы «кони шли ровно и люди сидели бодро»809 в плотно сомкнутом строю.

В июле 1703 г. драгуны получили «Статьи во время воинского походу» – уточняющую инструкцию авторства А. Д. Меншикова с царской резолюцией: «Достойное учреждение войску»810. Перед Калишской операцией в июле 1706 г. в качестве дополнений им же были составлены и изданы «Артикул краткий» (в 12 главах) и рисунок порядка (стана) кавалерии на отдыхе и в бою811. Издания 1703–1706 гг. представляли и поясняли основные положения по строевой и боевой подготовке драгун. Их главным содержанием можно назвать стремительность конной атаки на полных аллюрах и ее основное действие холодным оружием: «коннице отнюдь из ружья не стрелять… но с едиными шпагами наступать на неприятеля»812. Необходимость дополнений была вызвана улучшением качества боевой подготовки драгун. «Люди, государь, во оном полку, когда конным учением поисправятца, доволно добры и лошади отпущены добры ж», – сообщал полковник П. М. Апраксин о состоянии своего полка в 1706 г.813

Петровское «Учреждение к бою по настоящему времени» от 1708 г. более четко обозначило общее направление подготовки. Ее основами стали:

1) отделение одиночного обучения для новобранцев от совокупного (группового) для старослужащих, уже усвоивших элементы конного и пешего строя;

2) краткость и ясность формулировок, понятных новобранцам;

3) практичность814.

Обучение драгун было недолгим. Новобранцев спешно отправляли на передовую, где они совершенствовались в ходе сражений815. Точное исполнение правил службы гарантировало стабильно высокое качество подготовки, полученное в наикратчайший срок. При этом официально определялись только существенные положения, остальное отдавалось на усмотрение командования: этот подход, резко отличный от западноевропейского, составил характерную особенность петровской тактики.

В том же 1708 г. Петр I разработал новые положения конного боя, которые учитывали изменение качества русской конницы. Документ под названием «Правила сражения» заменял устаревшую атаку колоннами на атаку в развернутом строю: «больше фронта взять велел, чтоб линеями, а не колоннами, как прежде учинено было, атаковать могла»816.

В помощь русским офицерам для подготовки конницы и управления ею первоначально приглашались иностранцы. Так, обучением драгун заведовал А. М. Головин, а командовали «новыми» драгунскими полками полковники-иноземцы, в том числе Р. Х. Боур (Баур), опытнейший шведский офицер на русской службе, единственный среди генералов, прошедший все ступени воинской карьеры от рядового кавалериста817. В качестве образчиков на русскую службу были приняты саксонские кавалеристы818.

Учебную программу составляли упражнения конного строя (смена аллюра, разворот из походной колонны в шеренгу для атаки, сомкнутый строй «колено в колено» и т. д.), вольтижировка с оружием, искусство рубки и конное фехтование. Приемы западноевропейского конного боя были освоены довольно скоро: первые победы отмечаются уже в конце 1701 г. в ходе Ингерманландской операции819. В 1703 г. в сражении на р. Сестре («Драгунское дело Рене» 7 июля 1703 г.) драгуны, владея линейным боевым построением по правилам западноевропейского военного искусства, уже шли «фрунт на фрунт», атакуя на галопе в шеренгах820.

К 1705 г. были достигнуты более чем серьезные успехи. К этому времени были положены прочные начала русской регулярной кавалерии, которые в дальнейшем только совершенствовались, о чем, например, свидетельствует разгром шведского корпуса Мардефельта драгунами Меншикова под Калишем в октябре 1706 г. К этому времени кадровый состав конницы изменился: офицеры-иноземцы были почти полностью вытеснены русскими дворянами821.

Первыми крупными боевыми успехами стали победы при Лесной осенью 1708 г.822 и под Полтавой летом 1709 г.823, где были развиты основы военного искусства, впервые продемонстрированные в сражении на р. Сестре. Русской конницей были полностью освоены начала современного западноевропейского конного боя.

2.1.3. «КАВАЛЕРСКИЕ НАУКИ НА ЛОШАДЯХ» ДЛЯ ВОЕННО-ПРИДВОРНОЙ ЭЛИТЫ

С началом преобразований потребность в квалифицированных кадрах возросла многократно. Для новых полков требовалось около 100 000 штаб-офицеров, более 1100 обер-офицеров и около 2300 унтер-офицеров824. Петровской армии «нужны были люди, и людей брали отовсюду»825, однако светское общее образование в России тех лет не давало знаний, достаточных для военной службы.

Известно, что Петр I придавал получению образования большое значение826: ученики получали за учебу жалованье, аналогичное жалованью за государеву службу. Набор на учебу по своей значимости приравнивался к рекрутскому набору с четко обозначенной ответственностью за уклонение827. Государь лично проводил смотры детей для определения в полки и в школы828.

Первоначально русские юноши обучались в Европе. Согласно царским указам от конца 1696 г., первая партия выехала из Москвы «для наук за море» уже в начале 1697 г.829; отправки повторялись регулярно830. Молодежь постигала не только морские науки; царем был задуман общеобразовательный проект831 с военным уклоном, о чем среди прочего свидетельствует отчет одного из учеников: «Я ныне со всяким прилежанием учусь еще французскому языку, також фортификации, математике, гистории, на лошадях ездить и на шпагах биться», – докладывал из Парижа И. Арсеньев832.

С 1701 г. русские юноши могли получать военное образование и в Москве; в это время она еще сохраняет позиции военного центра. Именно здесь проводились военные смотры833, здесь формировались многие из новых драгунских полков834. Здесь же проходили первичное обучение новобранцы835. Первой московской школой, где на регулярной основе преподавались военные науки, стала Школа математических и навигацких наук. Она работала с января 1701 г. в замоскворецком Кадашёве, а с июня того же года в «Сретенской по Земляному городу»836 (впоследствии Сухаревой) башне. Курс состоял из трех ступеней: начальной русской школы, цифирной школы и высшей навигацкой школы; это были самостоятельные школы, объединенные территориально837.

Главной целью школы называлось изучение «математических и навигацких» наук; фактически она была универсальной, откуда выпускались «во все роды службы, военной и гражданской, которые требовали некоторых научных сведений или даже одного знания русской грамоты»838. К обучению принимали детей «дворянских, дьяческих и подьяческих, из домов боярских и других чинов»839. Возрастной ценз приема в 1701–1710 гг. был ограничен 12–17 годами (на деле в школе обучались «дети» до 33 лет включительно840), с января 1710 г. предельный возраст поступающих был увеличен до 20 лет. Самому молодому воспитаннику на момент поступления было 11 лет841.

Учебная программа была заимствована у Королевской математической школы при госпитале Церкви Христовой в Лондоне842, а первыми учителями стали английские специалисты, приглашенные Петром I во время Великого посольства. «Воинское обучение с мушкетами» и «на рапирах»843, бывшее обязательной частью программы, судя по всему, преподавали присланные из Преображенского и Семеновского гвардейских полков младшие офицеры844.

К июню 1702 г. в школу были записаны 180 человек «всяких чинов людей», к июлю того же года был достигнут план в 200 человек845, к январю 1703 г. обучалось 300 человек, в 1711 г. – 500 человек846. Время окончания как всей школы, так и ее отдельных курсов для них не было строго определено; обучение завершалось с освоением полного курса наук847. В условиях тяжелой и длительной Северной войны и нехватки на фронтах людей со специальным военным образованием практиковались ускоренные выпуски. Наиболее способные учились чуть более двух лет848. Выпускники привлекались к делу немедленно849 и совершенствовались в воинском искусстве на поле боя. Особенно это касалось выпускающихся в кавалерию, поскольку специально кавалерийским искусством в школе не занимались: лошади и конская сбруя в ее документах упоминаются только как принадлежность учительского быта850.

Такой подход был вынужденным, обусловленным недостаточным финансированием школы. Так, в 1702 и 1705 гг. были значительно сокращены и без того небольшие размеры кормовых денег, положенных школьникам851. «Особливо доношу и прошу указу о математической школе, понеже тоя ученики не толико с себя, за недачею чрез 5 месяцев кормовых денег, проели кафтаны, но истинно босыми ногами ходя, просят милостыни у окон», – докладывал адмиралтейский комиссар А. А. Беляев генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину, надзирающему за школой. Кафтаны «по французской моде» должны были придавать ученикам Навигацкой школы особый статус, отличая их от мастеровых и простых горожан, носивших немецкое платье. Полный комплект школьного обмундирования – кафтан, камзол, штаны, рубашка, чулки, башмаки и шляпа – имел немалую по тем временам стоимость в 15 р. 25 к.852 Школьникам полагалась и специальная зимняя одежда: теплые венгерские кафтаны, сапоги и рукавицы853.

Щедрое содержание, по замыслу, должно было стимулировать юношество к получению образования. На практике безденежье школяров приводило к тому, что «школ математико-навигацких учеников по приказу князя И. Б. Троекурова часто задерживают в градских воротах, у которых нет платья французского, – как сообщал руководитель школы, дьяк Оружейной палаты А. А. Курбатов генерал-адмиралу Ф. А. Головину, – а кому выкупить нечем, у тех лежат на караулах кафтаны многие дни»854. Так или иначе, несмотря на все сложности, к 1715 г. Школа математических и навигацких наук стала крупнейшей в Европе855; здесь было подготовлено около 1200 выпускников, составивших военно-интеллектуальную элиту новой России.

Для другой московской образовательной модели, создававшейся в те же годы, культурным ориентиром были избраны немецкие рыцарские академии, где столетиями гармонично сочетались черты общего и военного образования. В первые годы XVIII в. они уже тяготели не столько к придворной культуре, сколько к военной856, переживая пик популярности. Стандартная схема обучения включала в себя элементарные науки, математику, фортификацию, верховую езду; многое постигалось на практике после выпуска.

Петр I познакомился с этой системой во время Великого посольства857; он интересовался ею и впоследствии: «конницу и пехоту, после цесарской войны, не обучают ли европским обычаем [при дворе салтанова величества] ныне, или намеряются впредь?» – желал знать государь858. Московиты учились у немцев еще с первых лет XVII в., как в лютеранских церковно-приходских школах, так и частным образом. Как уже отмечалось, с началом военных реформ обучением новобранцев занимались саксонские кавалеристы, принятые на русскую службу.

На волне интереса к немецкой образовательной системе в самом начале 1705 г. царским именным указом для «бояр и околничих и думных и ближных и всякого служилого и купецкого чина детей их»859 в доме боярина В. Ф. Нарышкина на Покровке была открыта еще одна немецкая школа «для общия всенародные пользы»860. Руководил школой лифляндский пастор И. Э. Глюк – переводчик, книжник и просветитель, близкий к царю861. Плененный при взятии русскими войсками Мариенбурга в августе 1702 г., первоначально он был направлен в Посольский приказ «для государева дела»862. С января 1703 г. Глюк числился на русской службе и получал жалованье. В феврале того же года ему были переданы ученики немецкой профессиональной языковой школы, существовавшей при Посольском приказе, где обучали «русских детей европским языкам»863 для государственной службы.

С передачей школы Глюку ее концепция была изменена, и учебная программа расширилась за счет общеобразовательных и общеразвивающих дисциплин. Целью стала не узкая прикладная подготовка, а разностороннее светское образование. «Заведены школы разных языков учиться, и просто назвать академия, и кавалерских наук на лошадях, и на шпагах, и бандире864, и музыке, и инженерству»865, – отметил в своем дневнике появление первой отечественной гражданской школы царский сподвижник Б. И. Куракин.

По указу от 7 марта 1705 г. в школу принимали недорослей «всякого состояния» возрастом от 12 лет. Ученики делились по возрастам на 3 группы. Кавалерийское искусство изучали все без исключения; курс верховой езды и дрессировки лошадей «Рыцарская конная езда и берейторское обучение лошадей» преподавал военный инструктор Иоганн Штурмевель (Johann Sturmwell)866. «Конский учитель, охотников от первых детей научает кавалиерским чином ехати, и лошадей во всяких школах и манерах умудрити»867, – гласило «Приглашение к российским юношам аки мягкой и к всяческому изображению угодной глине», рекламный проспект, составленный пастором к открытию школы. «Приглашение» сопровождалось приложением «каталога учителей и наук».

О действительном положении дел мы знаем немного. Не сохранилось документа, который подтверждал бы объявленные программу и преподавательский состав. Сам «конский учитель» не упоминается ни в расписании уроков, ни в школьной платежной ведомости868. Можно только предположить, что учитель-немец преподавал по методам, принятым в рыцарских академиях его отечества869, а качество обучения было достаточным для невысокого по европейским меркам московского уровня. Минимальная программа обучения в первые годы XVIII в. включала в себя подъем в галоп по сигналу трубача, смену аллюра, разворот из походной колонны в шеренгу для атаки, сомкнутый строй «колено в колено», вольтижировку с оружием, искусство рубки и конное фехтование870.

Достоверно известно, что школа располагала собственной конюшней и в ее бытность на Покровке, и позднее, когда после пожара в сентябре 1707 г. она была переведена на Новгородское подворье на Ильинке. Упоминаний о наличии в школе собственного манежа нет, в том числе и среди подробного описания ее благоустройства871, но известно, что имелся обширный двор, где вполне мог разместиться плац для занятий.

Собственных лошадей «для всяких повозок»872 школа получила в 1706 г., когда ей были выделены из дворцовой канцелярии две лошади. К началу 1706 г. относится прошение школы иметь «шесть лошадей общих» и «конюшню деревянную взамен каменной»873. В марте 1706 г. по царскому указу было велено купить четыре лошади «учителям для их нужд», в том числе две по 10 р. и две по 8 р. (стоимость лошади для рекрута в те годы равнялась 12 р.874), «а также и строение»; но в июле того же года «четырех лошадей велено взять из Дворцовой канцелярии, которые в той канцелярии по вышеписанной цене есть… а буде в той канцелярии и конские кормы, сено и овес, есть, и тех лошадей прислать и с кормами, по скольку иным таким же лошадям тех кормов дают»875.

Если предположить, что дворцовые лошади были задействованы и для хозяйственных нужд, и для обучения школьников (количество которых в 1706–1708 гг. доходило до сотни)876, становится очевидным, что для качественной работы их было явно недостаточно. Но, как уже отмечалось, именно эти годы были для русского государства самыми безлошадными877, и наличие в школе собственных лошадей, пусть не специальных «доброезжих» (спокойных, подходящих для новичков), было много лучшим, чем полное их отсутствие.

Основное место в школьной программе отдавалось языковой подготовке; на все прочие дисциплины суммарно отводилось не более 2–3 часов в день878. Такое распределение учебных часов было еще одной причиной, почему ученики немецкой школы занимались верховой ездой нечасто. В списках их достижений кавалерийское искусство не упоминается; косвенные свидетельства говорят о невысоком качестве верховой подготовки.

Можно предполагать, что именно неудовлетворительное материальное обеспечение школы и характерный для петровского времени интерес к сугубо практическому обучению послужили к тому, что при преемниках Глюка (пастор умер в мае 1705 г.) школа начала утрачивать общеобразовательный профиль, постепенно трансформируясь сначала в четыре, а затем в две отдельные языковые школы, «оставив по себе смутную память как об академии разных языков и кавалерских наук на лошадях, на шпагах»879. Инструктор Штурмевель вернулся к службе в армии880.

Обе школы, и немецкая, и навигацкая, прекратили свою деятельность с развитием новой столицы, куда были переведены учителя-иноземцы881. Вместе с ними отправились и ученики «молодые добрые и умные, которые б могли науку восприять… летами от 15 до 20»882. Некоторые были направлены для продолжения обучения в Европу883. Лучшие выпускники Навигацкой школы по царскому указу направлялись в крупнейшие города России для учительской работы, распространяя европейскую образовательную модель, а вместе с ней – и европейскую культуру. В 1716 г. были открыты аналогичные школы в 12 городах, к 1722 г. – в 42 городах884.

В 1715 г. в Петербург были переведены и старшие (морские) классы Навигацкой школы885, а оставшиеся в Москве элементарные классы получили статус подготовительного отделения. Чуть раньше (в 1712 г.) отделились специальные инженерная (на 100–150 учеников) и артиллерийская (на 20 учеников) школы. Судя по немногим имеющимся документам, обучение в них велось по образцу Навигацкой школы886.

Эти школы продолжали свою деятельность в Москве до 1719–1721 гг., после чего также были переведены в Петербург887. Там обучение продолжилось в формах, сложившихся в Москве: кавалерийское искусство составило часть универсального европейского образования. Можно предполагать, что физическая активность осталась в русле приоритетных направлений. Об этом косвенно свидетельствует «План всенародного обучения» сторонника европейской образовательной системы боярина Ф. С. Салтыкова, представленный в том же 1712 г.: согласно ему, образованные русские юноши должны были уметь «на лошадях ездить, на шпагах биться, танцовать для обороны собственной и изящества»888.

Очевидно, эти первые московские школы не могли дать петровской кавалерии ни стабильной поставки новых кадров, ни их качественной подготовки. Тем не менее их деятельность сложно переоценить: обе они послужили к формированию новой российской военно-придворной элиты и одновременно к усвоению западноевропейской культуры.

2.1.4. ВЕЩНЫЙ МИР РУССКОГО ВСАДНИКА ДО И ПОСЛЕ ПОЛТАВСКОГО ТРИУМФА

К концу Московского царства Россия была страной с весьма неоднородной культурой; вещный мир подчеркивал этнические различия множества населяющих ее народов. Общероссийского костюма как категории еще не существовало: на рубеже XVII–XVIII вв. он не осознавался совсем, либо понимался как совокупность национальных одежд различных этнических русских групп889. Здесь был хорошо известен и европейский, и азиатский костюм. Иноземные путешественники, дипломаты, купцы, военные, врачи и зодчие бывали на Руси с давних времен. Их одежды зачастую становились основой новых форм, которые впоследствии считались русскими.

«Немецкое», т. е. европейское платье было известно в допетровской России как ездовое (выездное, парадное)890 и как неформальное. Юпы, курты, кабаты, гусарские шубы, немецкие шляпы и башмаки были в числе снаряжения придворных потешников, царевичевых стольников, а затем и самих царевичей с 1630‐х гг.891 И. Е. Забелин приходит к выводу, что «малолетние сыновья царя Михаила и почти весь их штат одеты были в немецкое платье»892. Известно пристрастие к европейской одежде, тканям, конскому убору, оружию и другим предметам домашнего обихода боярина Н. И. Романова893. Отдельные предметы европейской одежды имелись у царей, сановного дворянства и придворных низкого ранга, чей костюм представлял причудливое смешение относительно самостоятельных и заимствованных элементов. Во второй половине XVII в. интерес к чужеземной культуре стал настолько велик, что в августе 1675 г. последовал указ царя Алексея Михайловича «О неношении платья и нестрижении волос по иноземскому обычаю чтоб… тако ж и платья, кафтанов и шапок, с иноземских образцов не носили, и людям своим потому ж носить не велели»894. Этот указ, разграничивший разрешенную «русскую» и запрещенную «иноземную» одежду, относился к последним месяцам правления Алексея Михайловича.

Его преемник царь Федор Алексеевич не был сторонником «многодельных» и многослойных, долгополых одежд; им на смену пришли другие, более удобные формы. Образцом послужило современное царю польское платье. Неофициальным дополнением новой моды стало брадобритие895. Эта программа по преобразованию внешнего облика была довольно прогрессивной, но, рассчитанная на узкий круг придворных, не могла послужить основой создания общероссийской моды896.

Ключевым моментом в развитии русского вещного мира как универсальной категории стали петровские реформы – одно из переломных для страны событий. Именно в это время ее население принудительно вовлекается в европейский культурный ареал: европейская мода вводится как императив сначала среди придворных, а затем и в самом широком кругу897.

Радикальные изменения начались с единоличным правлением Петра I (1696). Знаковым стало возвращение царя из Великого посольства в конце августа 1698 г., сразу после чего «на торжественном приеме боярства в Преображенском он начал резать боярские бороды и окорачивать кафтаны»898. Та же сцена повторилась через несколько дней на пиру у генералиссимуса А. С. Шеина899. Новый облик подданных900 стал частью культурных реформ, призванных превратить Россию в европейскую державу.

После указа о бритье бород была начата разработка статута первого российского ордена – ордена Св. апостола Андрея Первозванного, который почитался как покровитель России901. Оба начинания были задуманы Петром во время его пребывания в Англии: там был сделан эскиз будущего ордена, там же были наняты два «балбера» (брадобрея)902.

На настоящий момент выявлено более 40 «костюмных» и «околокостюмных» Высочайших указов и постановлений Св. Синода с Высочайшей резолюцией, изданных за время правления Петра I. Их можно условно разделить на несколько блоков:

1) о европейском внешнем виде подданных;

2) о военной и гражданской униформе;

3) о наградной системе и знаках отличия;

4) об ограничении роскоши;

5) о поддержке отечественного производства одежды, аксессуаров и тканей по европейским образцам.

Не осталась в стороне от петровских преобразований и русская армия, основой которой была драгунская кавалерия. Ее вовлечение в пространство европейской культуры проходило весьма динамично.

Первым из царских указов, особо значимых в этом контексте, стал указ от последних дней декабря 1701 г. Он жестко регламентировал вещный мир русского всадника, и гражданского, и военного («О ношении всякого чина людям Немецкого платья и обуви, и об употреблении в верховой езде немецких седел… всяких чинов людям носить платье Немецкое верхнее Саксонския и Французския, а исподнее камзолы и штаны и сапоги и башмаки и шапки Немецкия, и ездить на Немецких седлах; а женскому полу всех чинов… и детям носить платье и шапки и кунтуши, а исподнее бостроги и юпки и башмаки Немецкие же, а Русского платья и Черкесских кафтанов и тулупов и азямов и штанов и сапогов и башмаков и шапок отнюдь никому не носить, и на русских седлах не ездить, и мастеровым людям не делать и в рядах не торговать…»903).

На этом, как известно, реформы не закончились. Учреждая драгунскую кавалерию по европейскому образцу, Петр I создает для нее и европейский мундир, а для драгунских лошадей – европейский конский убор904.

Понятие «мундир» было введено еще в 1700 г.905; он включал в себя «полную дачу»: не только одежду, но и головные уборы, обувь, галантерею и нательное белье и прочее906. С осени 1698 г. и до конца 1702 г. драгунский мундир имел своим образцом так называемое «венгерское платье» (венгерский кафтан)907. В первые годы реформ мундир (в том числе амуниция, снаряжение и вооружение) и конский убор не соответствовали установленной норме, о чем свидетельствуют многочисленные доклады Петру I генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева908. Мундиры были произвольной формы: драгунам первых полков выдали по 4 р. каждому на покупку красных кушака и шапки и темно-зеленого кафтана909. Разница между мундирами разных чинов состояла преимущественно «в превосходстве доброты сукон»910 и в качестве и количестве отделки911. В отсутствие «прогрессивных» немецких седел лошади все еще седлались запрещенными царским указом от 1701 г. седлами старого русского типа – громоздкими, подбитыми войлоком, с высокой крышкой и переметными сумами912.

Попытки выправить положение дел были сделаны почти сразу же: новый «европейский» внешний вид был частью царского замысла по реформированию армии. С 1703 г. отмечены первые централизованные закупки сукна на мундирные кафтаны913; начато изготовление немецких седел и мундштучного оголовья для драгунских полков914. В именном указе от 8 апреля 1704 г. в качестве требуемой амуниции уже указываются «немецкие седла с войлоки и с пахвы, узды с мундштуки и с наперстьми»915; в этом же году драгуны в «уборе немецкой конницы»916 присутствуют на торжественной встрече турецкого посланника в Москве.

1703–1705 гг. представляли переходный период917, когда европейские мундир и конский убор постепенно замещали все более ранние формы (в то время материальное обеспечение было крайне разнообразно даже в одном полку). Именно на этот период приходятся первые победы русской кавалерии.

С 1706 г. как часть драгунского обмундирования упоминаются зеленые кафтаны и штаны из оленьих и лосиных кож. В качестве «образцовых» фигурируют кафтаны с бархатными обшлагами и ворониками» (для выборного драгунского шквадрона князя А. Д. Меншикова)918. Эффектный внешне мундир был призван подчеркнуть престиж военной службы.

В качестве образцовых также могли служить мундиры рейтар Любовицкого, взятых в плен в Калишской операции, после чего присягнувших на службу России. «Доношу вашей милости, что… люди зело изрядные и убраны по-немецки, а особливо мундир на них зело добр: кафтаны темно-зеленые и всем убраны, как Немцы, что ежели велит Бог, сам изволишь увидеть», – докладывал А. Д. Меншиков Петру I 23 сентября 1706 г.919

С того же 1706 г. русской армией использовались преимущественного немецкие седла: «Уже на мой полк немецких седел пять сот в готовности есть отпущено ко мне с Москвы и ныне в пути…» – докладывал А. Д. Меншикову полковник драгун Г. И. Волконский в ожидании выступления из Тулы (30 июля 1706 г.)920. Положение постепенно налаживалось; к 1706 г. полкам были доданы амуничные вещи, не полученные ранее из‐за недостаточного снабжения. Так, Ингерманландскому драгунскому полку наконец-то были даны шпоры, недоуздки и попоны, задержанные при первичном сформировании в 1704 г.921

К этому времени в организации русской регулярной кавалерии были достигнуты более чем серьезные успехи; параллельно оформлялся и структурировался ее вещный мир. В 1708 г. для заготовки мундира и снаряжения была устроена общеармейская Мундирная канцелярия; в скором времени снабжение драгун было передано новосозданной Мундирной канцелярии от кавалерии922. С этого года прекратилось снабжение пехоты новыми камзолами: из‐за нехватки средств на обмундирование их предполагалось изготавливать из старых кафтанов и епанчей. Драгуны, как имевшие более высокий статус, получали кожаные камзолы923.

В 1709 г. были определены цвета драгунского мундира: кафтаны темно-зеленые или белые, а епанчи – красные. В итоге «среднестатистический» драгунский мундир к концу первого десятилетия реформ включал в себя шляпу или, реже, карпуз; черный или красный триповый галстук; зеленый, белый или синий кафтан с красным прикладом и медными пуговицами; камзол козлиной кожи; штаны козлиной кожи; «конные» сапоги со штюльпами, кожаными подвоями или фальшвадами, на высоком каблуке, со съемными (на ремнях) шпорами; чулки; башмаки; портупею, перевязь и лядуночный ремень из яловичной кожи, с медным или железным полуженым прибором924. Конский убор включал в себя немецкое седло (его прототипом было седло европейской рыцарской кавалерии) с паперстью, пахвями и железными стременами, мундштучное оголовье, чепрак и чушки (чехлы на пистолетные ольстры), переметные сумы, попону925.

Так выглядели русские драгуны во время первых крупных боевых успехов – при Лесной осенью 1708 г. и под Полтавой летом 1709 г., когда Россия, по словам В. Г. Белинского, «громами Полтавской битвы возвестила миру о своем приобщении к европейской жизни, о своем вступлении на поприще всемирно-исторического существования»926. Европейский военный мундир стал одним из вещественных символов петровских реформ и петровской эпохи в целом.

Следующий виток реформ пришелся на 1711 г., когда были установлены первые штаты русской армии927 и законодательно закреплено единообразие мундира и конского убора драгун928. В конце 1712 г. кавалерия получила новый мундирный регламент (его исполнение было затруднено, особенно в дальних гарнизонах). Расхождение между проектным и реальным мундиром отчасти объяснялось тем, что вещевые подряды не всегда охватывали все обмундирование разом. На этом этапе требуемое единообразие выдерживалось, по возможности, хотя бы внутри полка.

Единообразие мундира и конского убора достигалось прежде всего централизованным, преимущественно отечественным изготовлением (указ от 18 марта 1718 г. «О делании в Москве на армейские полки мундиров полковыми портными»929 и т. п.); местное производство, кроме того, давало и некоторую экономию средств. В 1720 г. были утверждены новые штаты, табели, а вместе в ними и новые мундирные образцы930. Началась унификация офицерского мундира.

Итогом преобразований стало распространение во всей Российской империи общероссийского мундира, полностью соответствовавшего требованиям современной европейской культуры. Разрыв с традициями и переход от «венгерского» кафтана к мундиру по европейской моде стал еще одним «шагом в комплексе мероприятий по созданию армии как социального института, оторванного от населения и служащего опорой престолу <…> где солдат становился нижним звеном в управляющей вертикали»931.

Результат реформ был изложен в январе 1722 г. в «Табели о рангах…» в следующей формулировке: «Понеже такожде знатность и достоинство чина какой особы часто тем умаляется, когда убор и прочий поступок тем не сходствует… того ради напоминаем мы милостиво, чтоб каждый такой наряд… имел, как чин и характер его требует»932. Нарушители новых порядков наказывались штрафами и ссылкой на каторгу933. Побочным эффектом жесткой регламентации стало почти полное вытеснение традиционного костюма из ареала имперской культуры934.

Одним из последних петровских нововведений стал указ 4 декабря 1724 г., прямо запрещающий изготовление партикулярной одежды, схожей с военным мундиром («О неношении форменных цветов и обшлагов, с какими делаются драгунские и солдатские мундиры, людям неслужащим в сих командах… и чтоб неведением кто не отговаривался, того ради объявляется, что в армию строятся кафтаны из сукон разных цветов, а именно: из зеленых с красными, да из синих с белыми обшлагами»935).

Очевидно, что в системе реформ Петр Великий отводил европейскому мундиру роль конкретно понимаемого современниками визуального кода, указывающего на положение личности в новой имперской иерархии. Петровский военный мундир стал определенным социальным цензом, маркером принадлежности к новому миру силы и власти. Благодаря громкой победе петровские начинания получили легитимное измерение936; успех развития милитаристского сценария открывал пути для дальнейшего оформления новой национально-государственной культуры.

2.1.5. ИТОГИ РЕФОРМИРОВАНИЯ. НЕЗАВЕРШЕННОСТЬ РЕФОРМ

Еще в Полтавском сражении Петр I обратил внимание на то, что шведы сидели на лошадях «заводской крови»937. Сравнение шведских и русских лошадей оказалось не в пользу последних. Часть этих эффектных лошадей была захвачена938 и отправлена в качестве племенного материала на Коломенскую государеву конюшню как «образец для русской конницы»939. С этого момента началось восстановление упраздненного в первые годы столетия отечественного коневодства, конечной целью которого было названо полное обеспечение не нужд дворца, как ранее, а русской армии940.

Одними из наиболее подходящих для кавалерии в то время признавались шлезвиг-голштинские лошади, быстрые, выносливые, крепкие, но при том гармоничные. В январе 1712 г. была сделана попытка завести эту породу и в России: издается указ «завести конские заводы, а именно: в Казанской, Азовской и Киевской губерниях; а для заводу кобыл и жеребцов купить в Шлезии и в Пруссах»941. В ожидании результатов по обеспечению армии конским составом были приняты меры по поддержке торговли лошадьми942.

Продолжались «лошадиные наборы» и наборы конных рекрут943. К 1711 г., согласно первым Штатам русской армии, регулярная кавалерия была представлена 33 драгунскими полками на 33 тысячи лошадей944. На армейские нужды был изъят почти весь племенной состав дворцовых конских заводов и конюшен945. Прекратило существование большинство частных конных заводов, не получив освобождения от наборов946. В военных переходах 1710 г. своих любимых лошадей потерял вельможа, военачальник и коннозаводчик Б. П. Шереметев, после чего изливал свое горе Я. В. Брюсу: «Где мои цуги, где мои лучшие лошади: чубарые и чалые и гнедые цуги? Всех марш истратил: лучший мерин, светло-серый, пал»947.

Промежуточные результаты преобразований были закреплены в Воинском уставе от 30 марта 1716 г., составленном при непосредственном участии Петра I на основе шведского военного законодательства948. Устав включал в себя нескольких частей: «Устав воинский», «Артикул воинский с кратким толкованием», «Краткое изображение процессов» и «Экзерциции»949. Он имел систематическое построение; много внимания – уже традиционно – уделялось приемам обучения. «Каждый полк по списку пересмотреть и при том гораздо примечать каждого офицера и драгуна, в совершенном ли они порядке обретаются… как их должность по воинским регламентам требует, и имеет ли надлежащую чистоту… в воинской арматуре, ружье и во всякой амуниции и в мундире, також лошади драгунские и подъемные, и конская сбруя… в добром ли присмотрении и чистоте обретается, и во всем ли такой порядок содержится как Воинский Устав повелевает и должность офицерская требует… Не меньше всего того вышепомянутого надлежит стараться, дабы добрая и благо искусная экзерциция была… как храброй и благообученной кавалерии принадлежит», – предписывалось инструкцией «Об осмотре кавалерийских полков и о принятии оных в команду», созданной на основе Устава950.

В 1720 г. вышла «Инструкция» А. Д. Меншикова, в которой отмечалась необходимость дважды в неделю обучать кавалеристов экзерцициям на лошадях и давались подробные указания по конному обучению951.

Все сохранившиеся конные заводы были собраны в ведении Большого Приказа. В 1721–1723 гг. в дворцовых заводах насчитывалось 2578 «всяких статей лошадей»952 улучшенного качества. Астраханский губернатор А. П. Волынский получил распоряжение «завесть в Астрахане чистых лошадей от Персидских жеребцов и Черкесских кобыл»953. Этот указ, как и указ по коннозаводству от 1712 г., не был выполнен (один – из‐за неудачного окончания Русско-турецкой войны 1710–1713 гг., другой – из‐за начавшейся вскоре войны с Персией). Незавершенность реформы конского хозяйства затрудняла и замедляла ход военных реформ.

Таким образом, к образованию империи 22 октября 1721 г. реорганизация русской конницы была в целом завершена954. Главным источником и импульсом (внутренней пружиной) преобразований явились итоги «жестокой трехвременной школы» Северной войны (1700–1721). Война, завершившаяся 30 августа 1721 г. Ништадтским миром, показала качественное изменение русской конницы, подготовленной в боевых условиях. Оставаясь численно близкой к дореформенной955, архаичная конница была преобразована в боеспособную регулярную кавалерию, чей уровень не только отвечал тактическим требованиям западноевропейского военного искусства рубежа XVII–XVIII вв., но и превосходил их. При этом накопленный поколениями опыт и национальные черты, свойственные русской коннице в допетровское время, – смелость и решительность атаки на быстрых аллюрах – не были забыты956; напротив, они были положены в основу обучения, и, развитые на более высоком уровне, составили специфику русской кавалерийской школы. Результатом петровских преобразований стал качественный прорыв, который заложил основы военного могущества Российской империи. Русская культура была выведена из Средневековья в парадигму Нового времени. С этого времени образ всадника в русской культуре неразрывно связан с имперской идеей.

2.2.1. ВЕК ЖЕНСКИХ ПРАВЛЕНИЙ: НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА ТРАДИЦИИ

Петровские реформы вывели женщин русского двора из культурной изоляции, и они, наравне с мужчинами, стали воплощением европеизированного дворянства957, где женщины в случае необходимости958 пользовались не только отдельными деталями мужского костюма, но и полным мужским гардеробом – прежде всего военной формой. Такие примеры хорошо известны959. Уже в Азовском походе 1694–1695 гг. и в Белоруссии в 1705 г. красавица Дарья Арсеньева, будущая супруга А. Д. Меншикова, «гарцевала верхом на европейский лад, к соблазну знатных боярынь»960. Характерно, что Арсеньева при этом находилась в составе свиты царевны Натальи Алексеевны, сестры Петра I, которая разделяла увлечение брата западной культурой.

Екатерина I, находясь со своим царственным супругом в действующей армии во время Персидского (Каспийского) похода 1722–1723 гг., носила мужской головной убор на налысо обритой голове. Войсковые смотры первая русская императрица встречала в мужских военных мундирах961.

Известна склонность к мужскому платью Елизаветы Петровны, которое она носила на полковых праздниках, на балах-маскарадах и на охоте. Екатерина Алексеевна в первые годы замужества также отправлялась на охоту «с ног до головы в мужском платье»962. Чаще прочих мест великокняжеская охота проходила в Ораниенбауме963, где «каждый Божий день бывали на охоте и иногда проводили по тринадцати часов на лошади»964. Среди прочих и Екатерина «была целый день на лошади и, за исключением воскресений, не носила другого костюма, кроме мужского»965.

На охотах и прогулках мужская одежда логичным образом дополнялась верховой ездой по-мужски, что было понято не всеми современниками. «Придрались, – вспоминала Екатерина II впоследствии, – особенно к тому, что я всегда была одета в костюм для верховой езды и что я езжу по-мужски. Когда мы однажды приехали в Петергоф на куртаг, императрица сказала Чоглоковой, что моя манера ездить верхом… и что мой костюм совсем неприличен; что когда она сама ездила верхом в мужском костюме, то, как только сходила с лошади, тотчас же меняла платье»966.

Этот период истории женского придворного костюма может быть проиллюстрирован конными портретами Екатерины I967 и Елизаветы Петровны с арапчонком968, где обе императрицы представлены в офицерских мундирах Лейб-гвардии Преображенского полка. Не менее известен портрет Екатерины II, где императрица изображена в мундире подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка А. Ф. Талызина: в него она была одета во время событий 28 июня 1762 г.969 «…Государыня предложила двинуться в голове войска в Петергоф и пригласила меня сопутствовать ей. С этой целью, желая переодеться в гвардейский мундир, она взяла его у капитана Талызина, а я, следуя примеру ее, достала себе от лейтенанта Пушкина, – двух молодых офицеров нашего роста <…> Таким образом я была затянута в мундир, с алой лентой через плечо, без звезды, со шпорой на одном сапоге, и с видом пятнадцатилетнего мальчика», – впоследствии вспоминала сподвижница императрицы Е. Р. Дашкова970.

Очевидно, что монархине требовался корректный и при этом удобный придворно-представительский костюм, визуально выражающий силу ее власти. Неудивительно, что первоначально такой одеждой стала амазонка – платье, название которого восходит к сказаниям о женщинах-воительницах, не уступающих мужчинам в искусстве верховой езды и проводящих дни в конных битвах971. Это платье, специально предназначенное для верховой езды, было первым из множества женских «спортивных» костюмов. Поскольку амазонка не только была одеждой более удобной, чем обычное модное платье, но и придавала своей обладательнице респектабельность и элегантность, она надевалась не только для конной прогулки или охоты, но также и в других случаях, когда требовалась одежда достойная.

Так, именно в амазонке выезжала первая русская императрица в тех случаях, когда партикулярное женское платье не соответствовало значительности исполняемой ею роли: «14‐го [апреля]. Ее императорское величество [Екатерина I]… изволила поехать из Двора Своего в коляске, в амазонском платье, имея в руке жезл правления, на Адмиралтейский луг, где поставлен был в строю Преображенский полк… вышед из коляски, изволила идти к знаменам; и пришед ко оным, изволила надеть на Его Королевское высочество Герцога Голштейно-Готторпского подполковничий знак и шарф и дать ему протазан, и объявила его Подполковником от гвардии»972. Царствование женщины без мужа было для России «новым, необычным делом»973; необычным был и наряд самодержицы.

Екатерина надевала амазонку также по случаю Московского маскарада 1722 г., устроенного на масленицу по случаю победы в Северной войне (подписания Ништадтского мира). Во время маскарадного шествия «императрица… несколько раз меняла свой костюм, являясь то голландкой, то амазонкой, то в красном бархатном платье, то в голубом, с разными камзолами и другими принадлежностями»974. Дополнениями амазонки были вещественные выражения высокого статуса ее обладательницы: «[Екатерина] имела на боку осыпанную брильянтами шпагу, а через плечо екатерининскую ленту с прекрасною брильянтовою звездою; в руках у нея было копье, а на голове белокурый парик и шляпа с белым пером»975.

Поначалу амазонки представляли собой комбинацию женского модного платья, мужского военного мундира и мужского костюма для верховой езды; эти формы сложились уже к началу XVIII в.976 С началом петровских реформ русский военный мундир вступил в свой первый звездный час. Как известно, в русской культуре всякая униформа исторически имела приоритет перед партикулярной одеждой, а военный мундир, имевший репутацию «единственной возможности для русского щеголя проявить себя, не уронив в общественном мнении»977, был наиболее привлекательной ее разновидностью. Символические коды, используемые при оформлении мундира, – прежде всего золото и серебро металлического прибора – ясно указывали на силу и власть978. Мундир выступал определенным социальным цензом, маркером принадлежности к элитарной культуре, отделяющим «своих» от «чужих». Широко известный феномен мундира в русской культуре закладывается именно в XVIII столетии, когда он стал модным ориентиром не только для мужчин, но и для женщин.

Факт присутствия женщин в русском «мире мундира» впервые был зафиксирован петровским Воинским уставом 1716 г.979 Мундирные документы, т. е. форменные регламенты (описания образцовых вещей, правила ношения и пригонки обмундирования и амуниции) появились только во второй половине 1720‐х гг., однако они никак не затрагивали вопросы женского внешнего облика980. Амазонки, как первые женские мундиры, еще не получили какой-либо официальной или неофициальной регламентации и поэтому выполнялись в произвольных материях и покроях.

Так, на Богоявленском параде 6 января 1727 г. Екатерина I предстала в коляске о восьми лошадях «в амазонском тканом из серебра платье, в белом парике и в шляпе… при пребогато украшенной бриллиантами шпаге, имея в правой руке повелительный жезл»981. Эта парчовая амазонка императрицы представляла собой уникальный пример сочетания двух принципиально различных видов женской придворной униформы: амазонки как квазимужской одежды, основная характеристика которой – подражание мужскому костюму, и феминизированной – в данном случае придворного платья Robe de Cour, которое только начало свое оформление при русском дворе. Основные характеристики такого платья были даны еще в 1728 г. при описании церемониала погребения цесаревны Анны Петровны: «…серебряное глазетовое платье с длинным шлейфом, вокруг обшитое золотым флером»982. Такие Robe de Cour, выполненные из парчовой (глазетовой) ткани были приняты для придворных официальных торжеств: коронаций, венчаний и погребений женщин императорской семьи.

При русском дворе амазонки задействовались очень широко, что позволило им стать привычным атрибутом дворцовой повседневности. Это следует в том числе и из дневника Берхгольца, где в описании годовщины свадьбы Петра I в феврале 1723 г. сказано: «На ее величестве был великолепный амазонский костюм, и все ее дамы имели также амазонские платья одинакового цвета и из одинаковой материи»983. На это указывает и августовская заметка в «Санктпетербургских ведомостях» за август 1734 г., где отмечалось, что за Анной Иоанновной следовал «весь придворный стат… в равноцветном богатом платье, в котором поныне на куртаги в Петергоф ездили… а Дамское платье зделано Амазонским обыкновением»984.

Не были забыты амазонки и в правление Елизаветы Петровны: доказательствами служат «Реестр платью старинной казенной», где среди прочего указаны «амазонских шубок с юпками на булочки985 – 6 пар; амазонских карсетов с юпками – 2 пары… 1747 года»986 и две «Надписи на конное литое из меди изображение ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Петровны в амазонском уборе», сделанные М. В. Ломоносовым между 1751 и 1757 гг.987

К этому же периоду относится и роспись предметов женских нарядов для разных случаев жизни, образцы которых прислал из Англии в Петербург русский посол в Лондоне П. Г. Чернышев в сентябре 1751 г. Роспись имеет раздел «В каком ездят верхом и бывают в дорогах», включающий в себя следующий перечень: «Кафтан камлотовой с камзолом, надевающейся на ординарное шнурованье. Юпка такова ж цвету камлотовая. Рубашка муская с манжетами, которая надевается сверх шнурованья. Парик круглой. Карпус988 черной бархатной. Башмаки кожаные черные с сталными пряжками. Рукавицы муские. Хлыстик. Сюртук красной ратиновой. Шляпа черная гродетуровая, носящая вместо карпуза во время холоду и дождя»989. В середине – начале второй половины XVIII в. именно амазонка и ее производные были основной женской придворной одеждой для активного образа жизни, и портные «едва поспевали их шить»990. Однако применение одежд такого типа до мундирных реформ Екатерины II еще не имело характера императива.

Появление в России мундирного платья – униформы, адаптированной к нуждам монархини, – сегодня связывают с правлением Елизаветы Петровны, а точнее – с возрастными изменениями ее тела за время правления991. Известно, что Елизавета Петровна «была заядлой охотницей, хорошо держалась в седле, неплохо стреляла992 и в сороковые годы любила гоняться за дичью в мужском костюме: фигура это еще позволяла»993.

По свидетельству современников, «до 1754 г. Елисавета Петровна являлась за стол лб.-компанцев, яко той роты капитан… в гренадерском офицерском уборе, но с этого года – в дамском униформе, как в полковые праздники»994. Доподлинно известно о существовании в ее гардеробе еще как минимум одного предшественника мундирного платья – по форме Лейб-гвардии Конного полка: «дамский кафтан, который цветом на подобие Конной Гвардии мундира» отмечен в камер-фурьерском журнале за март 1755 г.995

«Дамский униформ», который также назывался «длинным мундиром»996 и «длинным кафтаном», изготавливался по подобию мужского мундира: кафтана либо пары «кафтан + камзол». Во времена Елизаветы Петровны и молодой Екатерины Алексеевны он обыкновенно надевался с подходящей по цвету и смыслу юбкой. Такой принцип формирования женского костюма в России второй половины 1750‐х гг. считался вполне допустимым, и к концу правления Елизаветы Петровны в «дамский униформ» облачилась не только она сама, но и женская часть ее свиты997.

«Дамский униформ» Елизаветы Петровны и ее придворных дам не сохранился (по смерти императрицы осталось около 15 000 платьев998, которые при ее преемниках послужили материалом для изготовления церковных облачений и маскарадных костюмов). Тем более интересен документ из собрания РГИВИА, который позволяет чуть более подробно представить прототипы известных сегодня мундирных платьев. Это рапорт Д. А. Мерлина в Военную коллегию об изготовлении образцовых мундиров «большого, среднего и меньшего ростов» (т. е. на мужчину ростом в 2 аршина 8,5 вершка, 2 аршина 6 вершков и 2 аршина 5 вершков – 180, 169 и 164,5 см соответственно)999. Приведенное в нем детальное описание кавалерийского кафтана для Лейб-гвардии Кирасирского полка с некоторыми оговорками может послужить и для описания конногвардейского мундирного платья императрицы: исходя, во-первых, из того положения, что «дамский мундир» этого времени в целом повторял мужской мундирный кафтан, во-вторых, из‐за известной схожести кирасирского и конногвардейского мундира и, в-третьих, из того, что реформа мундира 1756 г. не затронула покроя кавалерийского кафтана.

Самое раннее из дошедших до нас мундирных платьев датируется не ранее 1763 г. Это платье Екатерины II по форме Лейб-гвардии Преображенского полка из ГЭ1000. Позже в гардеробе императрицы появляются мундирные платья по форме Кавалергардии (1766) Лейб-гвардии Конного полка (несколько экземпляров от 1773 г., 1770‐е, 1776, 1770–1780 гг.), армейской (1772, 1784) и гвардейской пехоты – Лейб-гвардии Измайловского полка (1766), Лейб-гвардии Семеновского (1770–1780‐е) и Лейб-гвардии Преображенского полка (1782) и др. Последнее мундирное платье Екатерины II, сшитое в 1796 г., – по форме Морского флота. Кирасирское платье, упомянутое в «Реестре мундирам государыни императрицы Екатерины II», составленном при передаче мундирных платьев в 1826 г. из Эрмитажа в Арсенал, утрачено1001.

На настоящий момент выявлено более десятка принадлежащих ей полнокомплектных мундирных платьев разных полков1002. Все они относятся к одному из трех типов: первый представляет собой комплект из пышной юбки на фижмах и верхнего платья с длинными рукавами, полочки которого имитировали камзол. Второй тип – цельнокроеное платье с длинными рукавами или лиф и юбка и верхнее распашное платье с небольшим шлейфом, открытыми проймами и откидными рукавами, так называемый «казакин». Третий тип аналогичен второму, но казакин притален и имеет баску1003.

Основой для создания екатерининского мундирного платья вновь послужила амазонка. «В день нашего полкового праздника, 25 марта, все гг. офицеры собирались в Зимний дворец к обедне, у которой присутствовала императрица [Екатерина II], будучи одета в полковой мундир, отороченный золотым кружевом и сшитый на фасон амазонки, т. е. женского платья для верховой езды», – отмечали современники сходство новой униформы и ее прототипа1004. От мужского мундира его отличала прежде всего тонкая шелковая материя, что позволяло сделать мундирное платье более «женским», Т. е. легким и изящным; это было скорее вольное переложение официального военного мундира, пока еще не подверженное регламентам1005.

Известно, что Екатерина II отдавала мундирным платьям явное предпочтение, надевая их не только в дни полковых праздников. В «дамском униформе» ее видели и в высокоторжественные дни, празднование которых проходило в Георгиевском зале, названном в честь высшей военной награды Российской империи. Об этом свидетельствуют воспоминания Н. Брусилова, состоявшего в Пажеском корпусе: «В высокоторжественные дни и кавалерские праздники столы бывали в Георгиевской зале, тогда государыня кушала на троне, в малой короне, ей прислуживали первые чины двора. Иногда государыня имела на себе платье гвардейского полка, то есть дамское платье светло-зеленого сукна, обложенное золотым галуном»1006.

Мундирные платья сопутствовали императрице и на военных маневрах, где она принимала самое деятельное участие. «Летом 1765 г. в первый раз были собраны войска лагерем в Красном селе. Все три дивизии, назначенные в лагерь, расположились у подошвы Дудергофской горы, причем палатка императрицы стояла впереди всего лагеря, – сообщает очевидец. – Конная гвардия была расположена около ставки Ее Величества. Лагерь и маневры продолжались две недели, причем наш полк составлял конвой императрицы, которая все эти дни была в конногвардейском мундире»1007.

Удобство покроя такого платья, допускавшего большую, чем обычно, свободу движения, позволяло использовать его весьма широко1008. «Нет одеяния почетнее и дороже мундира», – заключала императрица1009.

Стоит отметить, что царствование Екатерины II было отмечено появлением первого в русской истории официально утвержденного женского военного мундира. Этой чести удостоилось единственное женское военное формирование того времени – сотенная рота амазонок Балаклавского греческого на русской службе полка, действовавшая в марте и апреле 1787 г.1010 Их мундир состоял из широких колокольных юбок малинового бархата и коротких изумрудных курток-спенсеров; юбки и куртки были оторочены золотым галуном и бахромой. Головным убором был белый тюрбан с золотыми блестками и со страусовым пером. Вооружение крымских «амазонок» составляли небольшие сабли и ружья, к которым было выдано по три патрона1011. Амазонки были обучены не только стрельбе, но также фехтованию и верховой езде: рота умела держать конный строй и перестраиваться.

Очевидно, что серьезные трансформации, происходившие в русском придворном обществе XVIII столетия в череду «женских правлений»1012, закономерно нашли отражение не только в ее событийной истории, но также в военно-придворной и в придворно-представительской моде.

В женском костюме наблюдалась постепенная, но уверенная легитимизация элементов мужского костюма: это явление, без сомнения, можно назвать одним из главных событий в истории русской придворно-представительской культуры XVIII в. Платье для верховой езды «амазонка», став первой разновидностью такой униформы, открыло возможности для формирования целого ряда модификаций внутри нового направления – квазимужской одежды. Этот вид одежды обладал необычными для своего времени гендерными характеристиками и более прочих указывал на принадлежность к институту власти, и поэтому был доступен только немногим избранным.

2.2.2. ГАЛАНТЫ И ВОИНЫ: КРОССГЕНДЕРНЫЙ ПРИДВОРНЫЙ КОСТЮМ. АЛЕКСАНДР МЕНШИКОВ И ПЕТР II. ЭПИГОНЫ И ПЛЕННИКИ МОДЫ

Одна из известных теорий элиты связывает изменение взглядов на нормативную маскулинность с развитием придворной культуры Франции в период галантного века1013, когда феминизация содержания и, в обязательном порядке, формы, составляла особую примету времени1014. Действительно, во французской культуре времен правления Людовика XIV (1643–1715) и Людовика XV (1715–1774) наблюдается пик активности гендерно-перевернутых образов и коннотаций, имеющих отношение к истории костюма. В это время Франция была в авангарде моды, особенно мужской; желанным ориентиром для всей Европы стал версальский костюм1015.

В первый период господства версальских мод (1643–1660) мужская мода расцвела особенно ярко. Из-за специфического покроя верхней одежды, максимально укороченной, а позднее и/или зауженной, центром композиции и важнейшей частью мужского костюма стала рубашка. Спереди такая мужская рубашка почти вся открыта; широкие рукава, собранные на кружевные манжеты, видны почти полностью. Верх рубашки покрывался объемным воротником или густыми оборками жабо, которые в придворном костюме также выполнялись из кружева.

Во второй период версальских мод (1661–1685) такие кружевные рубашки дополнялись изысканными галстуками или шейными платками1016.

Пик великолепия мужского костюма версальского типа в европейской моде пришелся на третий период версальских мод (1685–1715). Эскалация роскоши в это время достигла максимума; щегольство в мужском костюме, в том числе страсть к изысканному белью, приобрело характер мании. Так, в июле 1711 г. один из обозревателей модного журнала подчеркивал, что несколько пуговиц верхней одежды непременно должны оставаться расстегнутыми: это позволит щегольнуть белоснежным плоеным бельем1017.

В европейском мужском костюме все больше ценилась утонченность. Говорили, что «модельеры и модистки сбивались с ног, выдумывая каждый день новые туалеты»1018, каждая новая мода была роскошнее предыдущей, «потому что те, кто создает моды при дворе, бросают их тотчас же, чтобы следовать другим»1019. На одежду тратились огромные суммы, и «часто гардероб составлял почти равный капитал с прочим достатком какого-нибудь придворного и щеголя»1020. «Дворянство носит свои доходы на плечах»1021, – говорили современники. Большинство новых нарядов были исключительно декоративны, отображая богатство и статус владельца.

Основным потребителем модных новинок стал мужчина, о достоинстве которого теперь «…судят по ширине… кружев на его белье, и уважение к нему возрастает в зависимости от их ценности, по ступеням – от понтиньяка до генуэзских»1022. Современники отмечали версальские моды как «странную пору, когда мужчины внешне стремились походить на женщин»1023. В это время цари и царедворцы – сановники, вельможи и военачальники – носили «длинные завитые волосы, посыпанные пудрой и надушенные духами, пряжки и на башмаках и коленях заменены для удобства шелковыми бантами. Шпага надевается как можно реже. На руки надевают перчатки, зубы не только чистят, но и белят, лицо румянят. Не желая ни в чем отставать от женщин…[модник] употребляет тонкое полотно и кружева, обвешивает себя часами, надевает на пальцы перстни, а карманы наполняет безделушками»1024. Эти детали кардинально изменили облик «идеального» мужчины конца XVII – начала XVIII в., вполне легитимно придавая ему феминный кукольно-неестественный вид.

Новый вид был частью образа «политичного кавалера»1025, занесенного в Россию с Запада. Кружевная версальская мода была известна уже в допетровской Москве: так, царь Алексей Михайлович заказывал англичанину Ивану Гебдону, через которого в середине XVII в. в Россию поступали «королевские… узорочные товары» на суммы в десятки тысяч рублей1026, купить «кружев, в каких ходят шпанской и францейской король и цесар»1027.

Его преемник царь Федор, как уже отмечалось, был приверженцем не русской традиционной, но польской одежды; неофициальным дополнением новой моды стало брадобритие и ношение париков1028, что укладывалось в общеевропейский модный контекст последней четверти XVII в. Но в допетровской России мода на изящную французскую галантерею не получила массового подражателя, ограничившись только ближайшим окружением царя.

Российский двор максимально близко познакомился с актуальной западноевропейской модой в последние годы XVII в., когда участникам Великого посольства была приготовлена специальная одежда, в том числе «накладные волосы кавалерские», т. е. парики1029. Широкую популярность одежда такого типа получила с 1700 г., как известно, сперва принудительно, по приказу Петра I, а затем из подражания: известно, что русская аристократия, несмотря на личное пристрастие монарха к голландской и немецкой культуре, ориентировалась именно на французский образец.

Вопреки последовательной политике против роскоши, Петр не препятствовал щегольству царедворцев: сам он открыто пренебрегал внешними атрибутами статуса, но любил блестящее окружение «для славы и красоты государства»1030. «Чтоб каждый такой наряд, экипаж и ливрею имел, как чин и характер его требует», – прямо указывалось в петровской «Табели о рангах…»1031. В новой государственной системе костюм стал определенным кодом, визуально обозначающим принадлежность его носителя к «большому свету» и указывающим на положение личности в социальной иерархии1032.

Значимость «чужевластья мод» для царедворца испытал на себе брауншвейгский резидент Ф. Вебер, посетивший Петербург в 1714 г. «Сейчас по приезде [я] получил приглашение на пир от адмирала Апраксина и явился туда в скромном платье без всяких украшений и знаков своего посольского достоинства. Когда я подошел к офицеру, стоявшему на страже у входа в залу, с просьбою пропустить меня, то он отказал мне в грубых выражениях и погрозил бердышем; когда же я сослался на мое право и на приглашение, то меня пренагло вытолкали вниз по лестнице. Злополучный резидент успел попасть в дом Апраксина только при посредстве одного из своих друзей-дипломатов, который при этом в виде наставления сказал ему, что он в своем простом хотя и опрятном кафтане может подвергнуться еще большим неприятностям и даже опасностям, если не прикажет обшить его по всем швам серебром или золотом»1033.

В авангарде моды в петровское правление выступали Ф. Я. Лефорт, А. М. Черкасский, Ф. М. Апраксин, братья Трубецкие. Целое состояние стоили роскошные парчовые костюмы коменданта Москвы и сибирского губернатора М. П. Гагарина, украшенные крупными алмазными и золотыми пуговицами и кружевами. Поражали воображение интерьерные вещи, дополняющие образ придворного галанта – кружевные простыни «адмиралтейца» А. В. Кикина1034.

Роскошью гардероба среди прочих выделялся фаворит царя А. Д. Меншиков – самый могущественный среди некоронованных персон в Европе1035 – красавец в яркой и богатой одежде1036, бриллиантах и белом объемном парике «львиная грива»1037. Талантливый управленец и полководец-универсал, знавший пехотное, кавалерийское, артиллерийское дело1038, совместно с Петром Великим создавший новую Россию, он отдавал щедрую дань внешним проявлениям галантной культуры. Так, по описи 1728 г., светлейшему князю принадлежали 147 рубах без манжет и с кружевными манжетами и около 50 кружевных галстуков, 55 пар кружевных и шелковых чулок, 25 париков, парчовые домашняя одежда и туфли1039, по менее известной описи 1732 г. – еще и соболья муфта1040.

Среди имущества Никона Волкова, свояка княжны Марьи Вяземской, близкой к кругу Натальи Алексеевны (сестры Петра I, умершей в 1716 г.), отмечены книжка о брадобритии, а также «бумашки с мушками»1041, косметическими средствами, которые по праву можно назвать аксессуаром – «лицом эпохи».

Буквально утопал в пене кружев князь С. П. Долгоруков, в гардеробе которого отмечены многочисленные кружевные домашние уборы, а также тонкие полотняные сорочки с кружевными манжетами и кружевные галстуки, в числе которых «один с кистьми жемчужными»1042. Согласно моде, жемчужные концы таких галстуков намеренно выпускали поверх камзола на всеобщее обозрение. По новой моде камзол даже военного мундира застегивался минимально, чтобы продемонстрировать изысканную рубашку из тонкого полотна; случалось, что и камзол, и кафтан носили нараспашку. Любовь к мужскому красивому белью перешла все разумные границы.

Именно в петровское правление влияние мундира на становление форм партикулярного костюма максимально велико. Появляются первые форменные регламенты – описания образцовых вещей, правила ношения и пригонки обмундирования и амуниции. Мундир получает значение актуальной мужской одежды, эстетика которой наилучшим образом соответствует как военным регламентам, так и придворному этикету.

Придворный в мундире сочетал в себе две самые эффектные ипостаси столетия – галанта и воина. В результате главным потребителем товаров, которые прежде предназначались для усиления женской привлекательности, – тонких тканей нежных и ярких оттенков, кружева, накладных волос и других специфических аксессуаров – становится военная знать.

Феминная манера одеваться, смесь любви к изысканному с «обыденной реакцией на грубую реальность войны»1043 стала образцом для мужской моды XVIII в., времени, насыщенного «войнами в кружевах», как никакое другое. Говорили, что согласно этикету периода «Великих войн», обыденными были «кружевные перемирия» – с тем, чтобы воюющие стороны могли привести в порядок свой гардероб: «постирать свои кружевные воротники и манжеты, а потом просушить их, развесив на прикладах мушкетов»1044.

Оформление нового типа придворного наблюдается уже при дворе Екатерины I. Характерная фигура этого времени – галант императрицы В. И. Монс – брат фаворитки Петра I, «генеральс-адъютант от кавалерии», герой Северной войны (сражения при Лесной, Полтавская битва), бывший с двадцати лет на военной службе. Военные успехи не препятствовали карьере галанта; в этом качестве Монс владел обширным изящным и весьма оригинальным гардеробом, уделял много внимания своему внешнему виду и светским манерам. Этот «бело-розовый… женственно-красивый камергер… знаменовал собой появление в России нового культурно-исторического типа военного-придворного, – отмечал исследователь русской куртуазной культуры XVIII в. Л. И. Бердников. – Его повышенный интерес к дамам, внимание к собственной внешности, изысканные манеры и куртуазное поведение… станут характерными чертами щеголя-петиметра, укоренившегося у нас к середине XVIII века»1045.

Весьма красноречива опись имущества В. И. Монса от 1723–1724 гг. Согласно этому документу, ему принадлежали разнообразные, но всякий раз изысканные камзолы и кафтаны (штучные, т. е. отдельные предметы, а также пары «кафтан + камзол» и полные комплекты, включающие штаны), в том числе роскошный «кафтан кофейный галанской фондишпании»1046.

Интересно внимание, которое отдавал Монс той традиционно мужской сфере деятельности, где дорогие породистые кони и их драгоценное убранство выступали как атрибуты власти, а «в умении управлять конем видели способность властвовать»1047. Судя по описи имущества, одежда этого «бело-розового херувима»1048 в лучших традициях русской всаднической культуры составляла комплект с конским убранством: конское убранство соответствовало убранству и достоинству ездока1049, подчеркивая их единство.

Так, составляют идеальную пару «кафтан красный насыпной, камзол и на кафтане обшлага штофные серебряные по зеленой земле» из гардероба Монса и «чепрак и чушки красные с серебряным позументом и с кистями»; текстильное конское убранство, расшитое серебром, дополнялось серебряными же снастями «мундштук да уздечка с набором серебряным… цепочка серебряная под персидский мундштук»1050. Кроме того, отмечены:

– гарусные и шелковые чулки разных цветов (2 дюжины), преимущественно красные (6 пар) и пунцовые (8 пар), украшенные серебряной и золотой расшивкой и отдельные нашивки, приготовленные для отделки таких чулок;

– золотые и серебряные пряжки и подвязки с такими пряжками для чулок;

– белые волосы для париков;

– несколько десятков алмазных (50 шт.) и золотых (4 портища) пуговиц;

– шелковые рубашки и кружевные манжеты к ним;

– кружево, предназначенное для отделки шляп1051.

Здесь также числились туфли с изображением Христа, жемчуга, синий и фиалковый парики1052.

Идеи Монса относительно актуальных направлений в мужской придворной моде были поддержаны другими фаворитами императрицы – П. И. Сапегой и А. М. Девиером.

В правление Петра II вектор развития моды оставался прежним. Тональность задавал император, который сам имел сильную склонность к франтовству: в его гардеробе находились многочисленные парчовые и бархатные расшитые золотом кафтаны, роскошная домашняя одежда, шелковые чулки с золотыми и серебряными стрелками и неизменный Point d’ Espagne1053. «Визитной карточкой» императора Петра II называли «французские» обшлага1054. Другим его «достижением» в этой области можно считать введение моды на мужские косы и пудру, что определило направление развития мужской куафюры вплоть до конца столетия.

При Анне Иоанновне придворная мода приняла несколько новый вид: теперь щегольство насаждалось сверху, порой принимая чудовищные формы. Так, известно настойчивое желание императрицы видеть своих придворных всякий раз в новом платье1055. Именно в это время западноевропейская мода оформилась как самоценное явление1056 и феномен русской культуры, впервые зафиксированный в русском языке и печатном слове в словаре Э. Вейсмана (1731)1057.

Известными модниками аннинского двора считались Э. И. Бирон, Б. К. Миних и Р. Г. Левенвольде; последний «настаивал на том, что одежда мужчины должна быть обшита чистым золотом»1058; одежда дополнялась шляпой с золотым кружевом, едва покрывавшей высокий напудренный тупей, и башмаками на высоких красных каблуках. Другую точку зрения на моду представлял Бирон: согласно ему, костюм вельможи выполнялся в нежных пастельных тонах. Сам Бирон «пять или шесть лет сряду ходил в испещренных женских штофах»1059, желая утонченности и изысканности, в чем ему помогал не только особый гардероб, но и «многочисленные туалетные принадлежности: изысканные столики, наборы ножниц, щеточек, гребенок, зеркал; герцогские зубочистки были из чистого золота»1060.

В итоге именно Левенвольде пользовался репутацией законодателя мод; остальные пытались подражать первым щеголям двора, присоединяясь к той или иной позиции. Среди эпигонов Левенвольде прежде всего нужно назвать сына полководца П. Б. Шереметева, чьи одежды, по словам современников, «наносили ему тягость от злата и серебра, и ослепляли блистанием очи»1061