Рыцари былого и грядущего. Том II

В 523 году, во время очередной оккупации Йемена эфиопами, правителем здесь стал наместник эфиопского негуса Абраха. Он стал активно распространять христианство и построил в Йемене церковь, названную Йеменской Каабой. Христианство приняли несколько арабских племён и некоторые арабские правители Хиры. Конечно, этот процесс шёл очень сложно, арабы противились религии оккупантов, то есть они противостояли христианству на политическом, но отнюдь не на ментальном уровне.

– Христианство много где было «религией оккупантов», но тем не менее – прижилось.

– Дело в том, что власть эфиопов над частью Аравии никогда не была прочной. То придут, то уйдут. Если бы Эфиопия взяла под себя всю Аравию хотя бы лет на сто – все арабы были бы христианами. А не произошло этого потому, что пустыню с бедуинами завоевать почти невозможно, да и не много кому хочется. Впрочем, христианизация арабов продолжилась и после возникновения ислама и не только через эфиопское, но и через византийское влияние. В 935 году целое арабское бедуинское племя бану-Хабиб в числе 12 тысяч всадников с семьями (всего – более 60 тысяч чел.) одновременно приняло христианство. Решение, сильно напоминающее политическое, но христианство в этом племени укоренилось и уже в эпоху крестоносцев было «верой предков». Арабский историк XIII века ибн Зафир пишет, что бану-Хабиб и в его дни остаются христианами.

В Х веке, после возвращения Антиохии в состав Византийской империи в течении нескольких лет практически всё местное арабо-мусульманское население добровольно приняло христианство. На тюрок-мусульман, позднее захвативших Антиохию, арабы-христиане смотрели уже как на иностранцев-завоевателей, а на франков-крестоносцев – как на освободителей и братьев по вере. Впрочем, вопрос об арабской ментальности увел нас далеко в историю, куда мы пока не будем углубляться. Хотел лишь показать, что Мухаммаду ничто не мешало принять христианство, кроме его космической гордыни.

– А ты говорил, что любишь этого человека.

– Да, люблю. Кто без греха? Люблю человека и его прекрасные качества и скорблю о его грехах. У великих людей и грехи, порою, великие. Мухаммад в нравственном отношении был на голову выше большинства своих соотечественников. Но это его нравственное превосходство носит характер ветхозаветный, нехристианский. Некоторые истории из жизни Мухаммада хорошо это подтверждают.

Однажды земляки-язычники подвергли его издевательствам трижды в течение дня, и только на третий раз он сказал: «О, курайшиты, я принёс вам погибель» и призвал на них проклятие. Заметь, пророк пытается быть долготерпеливым и незлобивым, как христианин. Он стремится прощать личные обиды и смиренно подставляет другую щёку, но слишком долго терпеть он не в состоянии, вскоре уже он изрекает угрозы и проклятия. Из этого примера явно следует, что Мухаммад нравственно выше любого курайшита, но до христианского идеала очевидным образом не дотягивает.

Или ещё случай. Некий Убайй бин Халеф часто угрожал ему убийством. Пророк терпел-терпел, но однажды сказал: «Это я убью тебя, если захочет Аллах!». Можешь представить себе Иисуса, который говорит: «Это я убью тебя»? Вот и спроси себя, что нового принёс Мухаммад в монотеизм по сравнению с христианством. Желание убивать обидчиков?

– Но он всё-таки старался терпеть и прощать обиды.

– Да, старался. Только надо сделать одно уточнение. Приведённые мною примеры относятся к мекканскому периоду деятельности Мухаммада, когда первые мусульмане были одиноки и беззащитны, а вооружённая сила была на стороне их врагов -многобожников. Легко простить обиду, если ты слаб и ничем по-существу ответить не можешь. Когда же в мединский период пророк встал во главе армии, его склонность прощать заметно притупилась. Улбу бин Абу Муайта, который некогда наносил ему обиды, Мухаммад приказал казнить. Когда приговорённый спросил Мухаммада: «Кто позаботится о моих детях?», пророк ответил: «Огонь!». Не правда ли, доброта несказанная: пообещать адский огонь детям за грехи отца? Вряд ли мусульмане стали заботиться о детях казнённого после такого заключения пророка.

Ещё был случай. Некий Каб сочинял стихи о жёнах сподвижников пророка, нанося им тяжкие оскорбления. Подлое, конечно, поведение и за него следовало наказать, вопрос лишь в том, насколько сурово. Пророк сказал своим людям: «Кто возьмётся убить Каба бин аль-Ашрафа? Поистине, он нанёс обиды Аллаху и его посланнику».

– Христиане тоже убивали, и мы убиваем.

– Вопрос о войне за веру – отдельный вопрос. Мы пока сравниваем не христианство и ислам, а Христа и Мухаммада. Христос никого не призывал убивать. Мухаммад постоянно призывал убивать, в том числе – не только во имя веры, но так же из мести, за лично ему нанесённые обиды. Надо признать, что Мухаммад часто сдерживал свой гнев, порою поступал очень человечно, иногда прощал врагов. Я не склонен демонизировать Мухаммада, отнюдь не считаю его исчадием ада или человеком слишком жестоким. Чаще всего он производит впечатление обычного человека, в котором постоянно борются добро и зло. Да, для христиан это был бы обычный человек. Неплохой человек, но весьма далёкий от святости.

– А факты, которые ты привёл, случайно не «клевета на пророка»? Легендарные личности всегда обрастают байками.

– Тут я чист. Эти факты – из книги крупнейшего современного исламского богослова Ар-Рахика аль-Махтума «Жизнь пророка». На конференции Лиги исламского мира был объявлен конкурс на лучшее жизнеописание пророка. Из 170-и представленных работ эта книга признана лучшей. А это значит, что ведущие исламские богословы современности подтвердили достоверность фактов из жизни Мухаммада, изложенных Ар-Рахиком. Значит приказы пророка об убийстве противников они считают образцом религиозного поведения. Не правда ли, очень грустно?

***

Дни ожидания в Харисе подошли к концу. Командор скомандовал: «На посадку». Маленький четырёхместный вертолёт летел сначала над озером, потом над землёй. Вся экспедиция состояла из двух человек, не считая пилота, который откуда-то появился в последний момент перед взлётом.

В Ордене Андрей отвык задавать вопросы, он по-прежнему не знал, куда и зачем они летят. Волнующим и сладостным было ощущение того, что он полностью отдал свою судьбу в Божьи руки, больше ни о чём не любопытствуя, зная только настоящий момент и вполне этим довольствуясь. Даже вниз Сиверцев почти не смотрел, потом и сказать не смог бы, что за страна Джибути, и как она выглядит. Андрей пытался молится, молитва, вроде бы, не шла, но на душе всё же было хорошо и спокойно. Он и сам не сознавал, что непрерывно молится – без слов.

Вскоре он заметил, что летят они уже над водной гладью. «Аденский залив», – подумал Андрей. Начало смеркаться, и постепенно стало темно. Летели они очень низко, под ними была ровная, гладкая, почти чёрная поверхность. Всю дорогу они молчали, казалось, что это молчание длится вечно. Андрей не знал о том, сколько времени они провели в воздухе, наверное, много часов – достаточно, чтобы отвыкнуть от звуков человеческого голоса. Неожиданно он услышал голос Дмитрия – жёсткие, рубленные фразы: «Приближаемся к указанной точке. Уточните координаты. Понял. Корректируем курс». Они спустились ещё ближе к поверхности воды, пилот включил прожектор. Его луч так ярко прочерчивал на чёрной глади изумрудную дорожку, что Сиверцев, до этого, казалось, безразличный ко всему на свете, теперь не мог оторвать глаз от этой световой инкрустации.

И вдруг, словно мираж в пустыне, перед ним выросла неожиданная и величественная картина. Сначала он увидел силуэт небольшой субмарины в надводном положении. Они стремительно приближались, и он уже видел, что в рубке, выдаваясь из неё по пояс, стоит рыцарь-тамплиер в белом плаще с абсолютно седыми волосами и такой же седой редкой бородой. На левом плече рыцаря в луче прожектора пламенел тамплиерский крест.

Это была воистину мистическая картина. Чёрная и почти неразличимая гладь воды напоминала первозданный хаос, в пределах которого изумрудная дорожка знаменовала жизнь. Даже корпус субмарины на этой дорожке смотрелся как-то очень по-человечески. Врезанная в эту картину фигура белого рыцаря с суровым лицом напоминала пришельца из мира иного. Не чувствовалось никакого противоречия между современной субмариной и древним рыцарским плащом, картина выглядела порождением вечности, где все эпохи одновремены, образуя некий органический сплав, который пребудет всегда. Многочасовая молитва во время перелёта, выключив Сиверцева из течения времени, помогла ему духовным зрением увидеть посреди океана то, что принадлежало Океану Иному.

Вертолёт завис над палубой субмарины в паре метров, Дмитрий выбросил небольшую верёвочную лестницу, и они спустились на палубу. Пилот выключил прожектор и вертолёт тут же исчез. Покинувший рубку белый рыцарь уже стоял перед ними на палубе. Дмитрий спокойным, глубоким и тихим голосом сказал:

– Командор Князев и послушник Сиверцев приветствуют великого адмирала.

Дмитрий поклонился адмиралу, Сиверцев точно повторил его движение. Рыцарь-адмирал так же поклонился гостям, его поклон был даже глубже, чем у них, и отличался большой почтительностью, но он не сказал при этом ни слова, сразу же направившись к рубке. Они – за ним.

Внутри субмарины было очень тесно. В коридоре два человека могли разойтись только боком. Все двери и панели – металл, отливающий матовой белизной. Освещение несильное, равномерное. Андрея сразу же охватило ощущение домашнего уюта, чего, казалось бы, трудно было ожидать, оказавшись внутри стального футляра, но здесь металл воспринимался, как нечто одухотворённое. Необычные корабелы строили эту субмарину, и необычные моряки здесь служат. Впрочем, пока они ещё не видели ни одного моряка за исключением великого адмирала.

И тут Сиверцев впервые услышал голос морского рыцаря: «Погружение на стандартную глубину, курс прежний». Адмирал шёл по коридору впереди них и отдал приказ, ни к кому не обращаясь, но было понятно, что вахтенный слышит его. Голос адмирала был суровым и жёстким, но без малейшего оттенка грубости, пожалуй это был голос очень замкнутого и немногословного, но, вместе с тем, доброго человека.

Адмирал открыл одну из дверей и жестом пригласил гостей войти, сразу же поклонившись и давая понять, что у гостей пока не будет в нём необходимости. Прежде, чем отвесить ответный поклон, Андрей посмотрел в глаза адмиралу, и тот тоже посмотрел ему в глаза. Эта встреча длилась бесконечно долгую секунду.

Суровое, мужественное лицо адмирала показывало человека, привыкшего отдавать приказы. Рядом с ним ни у кого не могло возникнуть сомнения в том, что этому человеку надо подчиняться всегда и во всём, не задумываясь, начальник ли он тебе. Он казался живым воплощением власти. И вместе с тем в его облике было нечто от доброго и любвеобильного монастырского старца. К нему хотелось придти на исповедь. Он выслушает тебя с тихой грустью и скажет лишь несколько слов, которые ты потом будешь помнить всю жизнь. Сиверцев не удивился бы, увидев под рыцарским плащом епитрахиль священника. Волосы старца не были коротко подстрижены, как у большинства тамплиеров, а были собраны на затылке пучком, что ещё больше углубляло его сходство со священником. Сиверцев почувствовал этого человека как-то сразу, мгновенно. Адмирал-священник казалось так же фотографически мгновенно вместил всю личность Сиверцева без остатка через один только взгляд. Андрей понял, что этим взглядом адмирал молча его благословил.

Предоставленная им каюта по габаритам и внутреннему убранству мало чем отличалась от купе поезда, разве что отсутствием окон. Когда присели, Дмитрий без затей спросил:

– Силён наш адмирал?

– Да… Таких людей вижу в Ордене… Про каждого хотелось бы написать.

– Задумка любопытная, но про великого адмирала Ордена Христа и Храма ты вряд ли что-то напишешь. Он, знаешь ли… не говорит.

– Но я слышал его речь.

– Вот он только в таком роде и говорит: отдаёт приказы, инструктирует экипажи, даёт отчёты капитулу, делает заключения. А сверх этого – ни одного слова. Да и то, что он говорит по службе – предельно лаконично. Такой у него условный обет молчания.

– Кто он?

– Никто не знает. Великий магистр передо мной, конечно, не отчитывается, но, думаю, что и он не знает. О нём известно только то, что можно узнать от афонцев, а им известно тоже немногое. Когда-то давно на Святой горе Афон появился монах из бывших моряков. Он избегал больших монастырей, жил сначала в пещере, потом купил небольшую келью. Вместе с моряком-монахом в келье поселились ещё два инока. Так и жили. Никто не знал о нём ничего, даже его национальность осталась неизвестной. Он говорил на английском, но не на разговорном, а на литературном. Это позволяло усомниться в том, что он англичанин, да и ничем кроме языка, он англичанина не напоминал. Отличался большой молитвенностью и крайним немногослованием. Потом принял священный сан.

Не знаю, как наши вышли на него. Или он на нас. Короче, как-то он пересёкся с Орденом. Наши предложили ему возглавить орденский флот. Он не заставил себя уламывать, но поставил условие – нигде на базах Ордена никогда не появится, флотом будет управлять в море, не сходя на берег. Решил стать морским отшельником. Действительно, подводное безмолвие субмарины во многом превосходит безмолвие подземных пещер, где селились монахи-отшельники.

– И он вообще никогда не сходит на берег?

– Очень редко, далеко не каждый год, он берёт дней десять отпуска, чтобы побывать на Афоне. Ни на какую другую землю, кроме афонской, его нога не вступает никогда. Где он хоронится на Афоне во время отпусков – никто не знает, не в прежней келье – это точно. Думаю, проводит время в абсолютном одиночестве и безмолвии.

– А как же его священный сан?

– Он не только адмирал, но и духовник флота Ордена. В море служит литургию, исповедует всех моряков.

– Летучий храмовник…

– Да, фигура очень мистическая. Иногда мне кажется, что он ушёл на Афон где-то в XIV веке, а в Орден пришёл… наверное, в XVI-м. Не надо, конечно, понимать это слишком буквально. Хотя… Знаешь, Андрюха, я в Ордене уже второй десяток лет и не первый год принадлежу к высшему руководству тамплиеров, но даже у меня есть некоторые вопросы, на которые я не ищу ответов. Тайны бывают разные. Военные, например, или коммерческие. Тут для меня нет тайн. При моей-то работе. А есть тайны мистические. Перед ними я просто склоняю голову и никогда не пытаюсь узнать больше, чем открывает Господь. Великий адмирал – человек неземной, уже хотя бы потому что – морской. А может и не только поэтому. Всё. Отбой. Спим 5 часов.

***

Завтрак в их каюте появился на маленьком столике раньше, чем они проснулись.

Помолились перед маленькой иконкой Богородицы. Перед иконкой горела лампада. Андрей не сразу даже понял, что это не обычная масляная лампада, а диод, закреплённый внутри красного стаканчика.

Перекусили. Дмитрий покинул каюту. Появился где-то через час и сказал:

– В нашем распоряжении – полдня. Не устаю удивляться великому адмиралу. Дела, которые с другими пришлось бы сутки обсуждать, с ним раскладываем по полочкам за час, да и то лишь из-за моего многословия, а иначе и за 15 минут управились бы. На что потратим сэкономленное время?

– Нас ждёт ислам, мессир. Ислам не любит ждать.

***

Итак, вопрос, который мы уже затрагивали: в чём вероучительная новизна ислама? Какие религиозные истины, до него неведомые, возвестил пророк Мухаммад?

Современный шиитский автор Гейдар Джемаль пишет: «К умме (общине) Авраама принадлежат и «люди Писания» (иудеи и христиане). Эта идентичность противопоставляет единобожников языческому миру и характеризуется исповеданием веры в пророков, вышедших из лона Авраамова. С точки зрения мусульман, религии Моисея и Иисуса – это тоже ислам. Но есть и религия пророка Мухаммада. Мусульмане смотрят на иудеев и христиан, как на людей, которые причастны к откровению, но должны признать превосходство мусульман».

Не правда ли, господин Джемаль – очень добрый? Покровительственно похлопал христиан по плечу и, чтобы мы не сильно расстраивались, возвестил, что христиане, не смотря на своё несовершенство, всё же не полные отбросы – за второй сорт сойдут. Чтобы понравится Джемалю, мы всего-то навсего «должны признать превосходство мусульман». Странно только: если я признаю превосходство мусульман, я приму ислам, потому что абсурдно будет оставаться в менее совершенной вере. Если же, признав превосходство мусульман, я всё же останусь христианином, так очевидно, что я полный идиот. Не в такой ли именно позиции желает видеть христиан Джемаль? Вот только он почему-то не объясняет, в чём же именно состоит превосходство мусульман?

– Ты сказал, что Джемаль – шиит. Это не чисто шиитская идея?

– Нет, отнюдь – идея общеисламская. Джемалю вторят и суннитские авторы, тот же Ар-Рахик: «Христиане – мусульмане своего времени». Дескать, в своё время христианство было лучшей религией, но, когда появился ислам, в христианстве не стало необходимости. Вот и вся их симпатия к нам, которая тебе первоначально так понравилась. По их суждению, христиане – люди отставшие от жизни, от передовых религиозных идей на полторы тысячи лет без малого.

Ещё один исламский автор (к сожалению, анонимный) пишет: «На основании хадисов, Аллах послал 124 тысячи пророков, пятеро из них были наиболее великими, они принесли божественные законы для людей. Это Нух (Ной), Ибрахим (Авраам), Муса (Моисей), Иса (Иисус) и Мухаммад. Мусульмане признают всех пророков и выражают к ним большое уважение. Мы считаем Мухаммада величайшим среди посланников Аллаха, последним пророком для всего человечества, после которого не будет пророков. Ислам, который принёс Мухаммад – религия, дополняющая предыдущие религии».

Как видишь – тоже самое. Ислам выше христианства, Мухаммад пришёл затем, чтобы дополнить «религию Иисуса». При этом ни один из процитированных мною исламских авторов не говорит о том, чем же это таким ценным Мухаммад дополнил христианство?

– Ну ведь что-то же они говорят по этому поводу?

– Напрямую сравнивать ислам и христианство мусульманские богословы избегают, а о том, что принёс в мир Мухаммад, они, конечно, говорят, вот только звучит это подобно детскому лепету. Анонимный мусульманин утверждает: «Посланник Аллаха пришёл не для того, чтобы люди признали Бога, но для того, чтобы они отказались придавать ему сотоварищей». Но ведь уже «религию Мусы», то есть иудаизм, совершенно невозможно заподозрить в том, что она «придаёт Аллаху сотоварищей», то есть в этом отношении мусульмане даже над иудаизмом не поднялись.

– Значит, они полемизируют с христианским учением о Святой Троице?

– Коран ничего не говорит про Святую Троицу и с этой идеей не полемизирует. Понятно, что Мухаммад в силу своей безграмотности был попросту не готов к такой полемике. (Вообще, безграмотность избавила Мухаммада от многих проблем. Как известно, ночью в лесу стрелять легче – деревья не мешают). В Коране есть слова о том, что нельзя «придавать Аллаху сотоварищей», но непонятно, это полемика с христианством или с многобожием.

– Но ведь поклонение Святой Троице – чистейший монотеизм, и нет тут никакого «придавание сотоварищей».

– Да, разумеется! Христианство – чистейший монотеизм. Но это мы понимаем. Учение о Святой Троице – глубочайшее, воистину неисчерпаемое. А попробуй-ка втолковать это учение исламскому богослову, для которого и «Детская Библия» оказалась бы сложновата.

– Так что же всё-таки, но их мнению, принёс в мир Мухаммад?

– Ар-Рахик пишет: «Основными составляющими исламского призыва являются: 1. Единобижие. 2. Вера в Последний день. 3. Очищение собственной души ради того, чтобы она отказалась от всего порицаемого и недостойного, что влечёт за собой дурные последствия, стремилась к самосовершенствованию и совершала благие дела. 4. Упование на Аллаха всевышнего. 5. Предшествовать всему этому должна вера в послание Мухаммада и готовность принять его благородное руководство».

Вот так. Один из самых авторитетных исламских богословов современности неторопливо и чётко по пунктам формулируя содержание «исламского призыва», ничего иного кроме вышесказанного, обнаружить не сумел. Целая комиссия исламских богословов, рассматривая его представленный на конкурс труд, ничего не предложила к этому добавить. Значит, мы имеем дело не с частной точкой зрения конкретного мусульманина, а с безупречно сформулированной позицией ислама. Итак, что же мы видим? Пятый пункт по сути не богословский, он призывает верить в то, что Мухаммад – «самый большой». А первые четыре пункта и есть, собственно, содержание откровения Мухаммада. Но ведь тут же нет совершенно ничего нового по сравнению с христианством. И единобожие, и вера в последний день, и призыв к очищению души, и упование на Бога – всё это есть в христианстве. Так и остаётся непонятным, чем же это таким Мухаммад дополнил «религию Иисуса» и где то самое главное в исламе, на основании чего христиане должны признать его превосходство.

– Да ведь христианство, я полагаю, куда побольше вышесказанного.

– Ещё бы не побольше. Содержание «исламского призыва» составляет весьма незначительную часть от содержания христианства. Да кроме того, в третьем пункте – большое лукавство. На самом деле ислам не призывает к очищению души и вообще никаких требований к душе не предъявляет.

– Но если исламские богословы призывают очищать душу, в каком смысле ты говоришь о том, что они этого не делают?

– В том смысле, что они противоречат сами себе. Вспомни «пять столпов ислама», пять основных требований, которые предъявляет ислам к своим последователям. 1. Исповедовать, что нет Бога, кроме Бога, а Мухаммад – пророк Его. 2. Совершать молитву. 3. Отдавать часть имущества бедным. 4. Совершить паломничество в Мекку. 5. Соблюдать пост в месяц рамадан.

Любой мусульманин, выполняющий эти пять нехитрых предписаний – хороший мусульманин. Никто не вправе требовать от него большего. Но где тут хоть одно слово об очищении души? Конечно, ислам призывает совершать хорошие поступки и не совершать плохих, но это остаётся не требованием, а пожеланием, поскольку никакого богословского обоснования не имеет. Даже сильно примитивизированное христианство и то объясняет, почему человек не должен совершать дурных поступков – потому что за это он попадёт в ад. А вот как богословствуют мусульмане: «В хадисах Али утверждает, что посланник Аллаха говорил: «Всякий, кто умрёт, не совершив в этой жизни многобожия, будет введён Аллахом в рай». И ещё: «Всякий, кто придерживается единобожия, тому рай обещанный»». Отсюда совершенно непонятно, зачем воздерживаться от дурных поступков, зачем заниматься очищением души, если достаточно придерживаться единобожия, и ты попадёшь в рай.

– А ведь получается, что, с мусульманской точки зрения, представители всех направлений иудаизма и всех христианских конфессий так же попадут в рай, поскольку придерживаются единобожия. И тогда не понятно, зачем нужен ислам?

– Вот то-то и оно.

– Но в исламе всё же есть понятие греха?

– Да есть-то оно есть, но мусульмане понимают грех очень упрощенно. Для христиан грех – болезнь человеческой природы. Основное содержание христианства – искусство излечения от этой болезни, то самое очищение души. Мусульмане понимают грех, как юристы, для них это нарушение божественного закона. Ислам предписывает: «Если ты совершил дурной поступок, то соверши вслед за ним хороший, который сотрёт его». Видишь, как всё просто: не надо замаливать грех, не надо бороться с греховными помыслами, не надо никакого покаяния. Просто соверши вслед за дурным поступком хороший и сотрёшь свой грех – больше можешь о нём не вспоминать и грешить дальше. Так можно сегодня убить кого-нибудь, а завтра раздать щедрую милостыню – и никаких проблем. Не говоря уже о том, что для мусульман грех – только поступок. О греховных помыслах или желаниях, за которые, по представлениям христиан, так же приходится расплачиваться, они вообще представления не имеют. В этом смысле ислам нравственно ниже не только «религии Иисуса», но даже «религии Моисея». Ведь одна из десяти заповедей гласит: «Не возжелай жены ближнего своего». А мусульманин вообще не поймёт, как это одно лишь желание может быть грехом? Да и не станет мусульманин морочить себя такими вопросами, потому что для него преодоление последствий греха – вообще не тема.

– Меня ещё поразили мусульманские представления о рае. Я читал, что каждый находящийся в раю должен ежедневно иметь 343 тысячи гурий и поедать 24 миллиона видов разных лакомств.

– Вот как раз к мусульманскому раю и к гуриям я не стал бы цепляться. Мне не нравится, когда ислам критикуют на уровне пошлых анекдотов, превращая сравнение религий в заурядную перебранку. Мы им злорадно припомним гурий, они столь же злорадно начнут хихикать по поводу раскалённых сковородок, на которых, по христианским представлениям, жарят грешников в аду…

– Но ведь в христианском учении адские сковородки нельзя понимать буквально.

– А кто тебе сказал, что гурий надо понимать буквально? Серьёзный исламский богослов, описывая рай, отнюдь не станет соревноваться с «Кама-сутрой», так же как и христианские богословы, говоря про ад, не возьмут за образец застенки гестапо. Всё это представления, бытующие на самом низком уровне религиозного сознания, их крайне некорректно комментировать. Ведь мы же не хотим, чтобы о христианстве судили по тому, что мелют наши бабушки в церквях.

– Ну ладно, не станем цепляться к эротическим фантазиям бесхитростных вояк. Хотя… Если мусульманин день и ночь мечтает только о красивых наложницах, это ведь ни сколько не противоречит требованиям ислама – ни один мулла его ни в чём не упрекнёт. А по христианским представлениям это грешник, одержимый блудной страстью.

– Да, это уже серьёзнее. Ислам предъявляет к верующим очень невысокие нравственные требования. Мусульманином быть легко, потому, очевидно, этот упрощённый примитивный вариант монотеизма получил такое распространение. Это как популярные брошюрки для простых людей, где коротко и доступно излагают сложные теории. Тут всё просто и понятно. В такой религии обывательскому разуму легче успокоится.

– Но в исламе успокаивались не только умственно ленивые обыватели, но и гениальные учёные-мусульмане. Как же ислам удовлетворял интеллектуальные запросы самых передовых учёных своего времени?

– Я же не говорю, что это религия дураков. Ислам утверждает принципиальную непознаваемость Бога, это влечёт за собой отсутствие в исламе сколько-нибудь развитого богословия. Простым воякам это нравилось потому что не надо ничего изучать. Учёным непознаваемость Бога нравилась потому что Бог ислама – максимально абстрактен, алгебраичен. Немецкий писатель Хайне в романе «Ожерелье голубки» вкладывает в уста своего персонажа-мусульманина очень интересные слова: «Восток находится во власти разума, Европа – чуда. Мечеть – не священный дом Бога с алтарём, на котором происходят чудеса. Мечеть – не мистическое место, а место для собраний. Сущность ислама так же отвлеченна, как число. Нет никакого совпадения в том, что сыновья Аллаха развили основы математики. Гениальная новизна арабских цифр состояла в введении нуля, загадочного знака, собственно несуществующего числа. В нуле кроется существо абстрактного Бога из пустыни».

– А знаешь, Дмитрий, в таком понимании есть своё величие. Мусульмане в почтительном безмолвии склоняют головы перед непознаваемостью Бога, испытывая священный трепет. Может быть, в безмолвии перед лицом Тайны гораздо больше мудрости, чем в многословии? Все наши слова слишком грубы и несовершенны, они не достойны Бога. В таком священном безмолвии есть что-то глубоко мистическое.

– Вот это продукт русского мозга, – Дмитрий весело улыбнулся. – Даже абсолютное отсутствие мистики, построенное на крайнем рационализме, мы готовы понимать, как нечто «глубоко мистическое». В русском преломлении не только ислам, но и атеизм становится мистичным. Впрочем, твой подход мне симпатичен, тут что-то такое есть. Главное, с чем я согласен – нельзя оглуплять взгляды оппонентов. Если мы хотим не просто разругать, а понять ислам, мы должны попытаться представить, чем может быть ислам в высшей точке своего развития, что он может дать человеку по максимуму.

– Впрочем, стоит задуматься, каковы нравственные последствия этого «священного безмолвия»? Люди молчат, Бог молчит, а что в итоге? Не ровно ли нулю участие в делах людских того Бога, сущность которого лучше всего выразима нулём?

– И вот тут мы подходим к самому главному. В исламе связь между Богом и человеком максимально ослаблена именно потому что Бог – абстрактен. Ислам не только отрицает, но и осуждает идею любви к Богу. Мусульманский богослов XIII века ибн Талийя писал, что любовь предполагает прежде всего соотнесённость, пропорциональность, которых нет и не может быть между Творцом и творением. С точки зрения ислама это в высшей степени логично. Бог не может любить людей, и люди не могут любить Бога. Слишком несопоставимые величины. Любому математику это понятно. А вот христианство выше логики и математики. В основе нашей веры – чудо Боговоплощения. Сын Божий, Богочеловек жил среди нас, поэтому Его можно любить, и мы знаем, что Он нас любит. В исламе же непознаваемость Бога приводит к его бесконечной удалённости от человека. Бог так далёк, что людям остаётся одно – здесь, на земле, заниматься своими земными делами. В итоге ислам стал религией очень земной, очень человеческой, реализующей связь с высшем духовным миром на очень формальном уровне – без участия сердца, без чувства.

– А ведь религия – это связь человека с Богом. Значит в исламе не так уж много религии?

– Вот именно! Я долго не мог понять, что принёс ислам, в чём его суть. Ведь на уровне богословия ислам – тот самый ноль. Наконец до меня дошло, что ислам – вообще не религия в собственном смысле слова. Это религиозно-политический сплав. Именно в этом уникальность ислама. Новое слово, с которым Мухаммад пришёл в мир, это не новые религиозные идеи, это превращение религии в политику. Потом я нашёл у мусульманских мыслителей множественные подтверждения этой догадки. Как пишет один автор: «Ислам или политика, или вообще ничто».

– В христианстве тоже много политики.

– Ошибаешься. Христианство, как религиозная система, политических идей не содержит вообще. Господь призвал отдавать «Богу Богово, а кесарю кесарево», то есть Богово и кесарево смешивать не надо. Для христиан религия и политика – две параллельные реальности, которые влияют друг на друга, но никогда не пересекаются. Могут существовать политические системы, основанные на христианской идеологии. Есть христианский взгляд на власть. Иные церковные структуры чрезвычайно политизированы. Но ислам не политизирован. Ислам это и есть политика. Ислам не вырабатывает взгляд на власть, как на что-то внешнее по отношению к себе. Ислам сам по себе – теория власти. А практическая цель ислама – захват власти.

Христос сказал: «Царство Моё не от мира сего». Мухаммад мог бы сказать: «Царство моё – в этом мире».

– Корректно ли моделировать то, что мог бы сказать Мухаммад?

– Хорошо, оставим слова, посмотрим на действия. С самого начала Мухаммад – военно-политический лидер, создающий своё государство, где ему принадлежит верховная власть. Это было весьма успешно продолжено его сподвижниками. Шиитский автор делает утверждение, которое относится не только к шиизму, но и к исламу вообще: «Шиизм не позиционирует себя в качестве религии в традиционном для европейца понимании. Он не сводится исключительно к ритуальной практике и комплексу этических норм, а является прежде всего универсальной духовно-политической идеологией. Шиизм не политизирован, а изначально неразрывно связан с политикой. В шиитском вероучении вопрос о власти является самым главным, основополагающим». Обрати внимание на то, что думает исламский автор о религии «в традиционном для неё понимании». Он полагает, что для нас религия это «ритуальная практика и комплекс этических норм». О том, что религия может содержать некую богословскую систему, он даже не догадывается. А в том, что основной вопрос ислама – вопрос о власти, он безусловно прав.

Отсюда понятно, что европейцы попадают в откровенно нелепую ситуацию, полагая, что христианство и ислам – две сопоставимых религии, которые отличаются разными богословскими идеями. Если мы будем искать богословские различия двух религий, мы их не найдём, просто потому что не найдём в исламе богословия.

***

– Когда мы прибудем в Персию? – спросил Андрей командора.

– А я разве не говорил, что мы пока идём не в Персию?

Андрей молча, с едва заметной напряжённой улыбкой помотал головой, сам на себя удивившись, что задал вопрос. В Ордене его уже почти отучили от праздного любопытства, да, видно не совсем. Дмитрий видел, что Андрей, можно сказать, созерцает бездну собственного несовершенства, и остался доволен, не собираясь ничего объяснять. Задающего вопросы в Ордене отнюдь не считали нарушающим субординацию, но тот, кто спрашивает нечто без прямой необходимости, показывает, что он неспокоен, а неспокойный тамплиер – не тамплиер.

Они лежали на койках. Оба молча смотрели в потолок, казалось, забыв друг о друге. Потом Дмитрий сказал, ни к кому не обращаясь:

– Мы идём в сторону Индии. Прежде, чем повернём к Персии, у меня будет встреча на бескрайних просторах Индийского океана, в нейтральных водах.

Андрей теперь уже молчал, ведь не похоже было, что командор к нему обращается. Дмитрий продолжил:

– Скоро всплывём.

– Можно будет мне выйти на воздух?

– Можно, но учти, что это будет не больше пяти минут. Меня оставят на поверхности, субмарина уйдёт под воду, а я буду ждать катер наших друзей. Не всем друзьям мы показываем свои игрушки, особенно – самые любимые.

Субмарина всплыла. Андрей почувствовал себя счастливым, увидев солнце и вздохнув океанский воздух. На палубе матрос накачивал небольшую надувную лодку. Он был в чёрной робе и тельняшке. Принадлежность к Ордену выдавал только шеврон на рукаве – красный тамплиерский крест на белом поле. Сверху белого поля была, кажется, чёрная полоса, но её трудно было различить на чёрной робе. Командор Князев был одет так же, только без шеврона на рукаве. Странно было видеть Дмитрия в тельняшке. Впрочем, ему шло.

Дмитрий сел в надувную лодку, стоящую на палубе субмарины. Скомандовали погружение. Андрей почувствовал, что в воду они ушли неглубоко, на несколько метров. Через пару часов скомандовали всплытие. Андрей опять не поленился высунуться на воздух. Надувная лодка болталась теперь метров за двести от субмарины. Командор, приближаясь к ним, энергично работал маленькими вёслами.

В каюту Дмитрий вернулся мрачнее тучи. Не говоря ни слова, встал перед иконой и начал молча молится, время от времени крестясь и отвешивая поясные поклоны. Андрей не решился к нему присоединится, сейчас совместная молитва не объединила бы их. Впрочем, сидя на койке, Андрей тоже молился без слов, не обращаясь к Богу ни с какими просьбами, просто стараясь обратить ко Всевышнему всю свою душу. Ему удалось уберечь свой разум от размышлений о неведомых и, похоже, страшных событиях. Наконец Дмитрий присел на свою койку напротив Андрея и, поставив локти на колени, закрыл лицо ладонями. Так продолжалось ещё некоторое время, Андрей по-прежнему старался уйти в себя, точнее – в Бога, чтобы предоставить командору полную автономность и обеспечить невмешательство а его внутреннее состояние. Через некоторое время Дмитрий убрал ладони от лица и посмотрел на Андрея, с тихой печалью улыбнувшись, впрочем, его голос прозвучал довольно бодро:

– Ислам зовёт?

***

– Ислам зовёт и манит, мессир.

– Хотел поговорить о сунитах и шиитах. Я позаглядывал уже в некоторые книги, но так и не смог понять различия между ними.

– Не удивительно. Ты искал богословских различий, а их нет. Христианин привык к тому, что различия между христианскими конфессиями носят богословских характер: католики, протестанты, православные, монофизиты имеют разные мысли о Боге, о спасении души и так далее. А между суннитами и шиитами почти нет богословских различий, они имеют разные мысли о власти. Это вообще не понять, если не уяснить предварительно, что ислам есть политика.

– А что означают сами термины?

– Ты ведь наверняка об этом читал, но не запомнил. И не запомнил потому, что значение слов «суннизм» и «шиизм» никак не объяснило тебе разницу между понятиями. Напомню: суннизм от «сунна», дословно – пример, обычай. В широком смысле – руководство для мусульманской общины. Шиизм от «шиа» – соглашение и единогласие двух людей или двух групп в убеждении или в деле. Второе, вытекающее из первого, значение термина «шиа» – последователи, приверженцы кого-либо.

– Шииты, кажется, последователи Али?

– Так точно. Али бин Абу Талиб – двоюродный брат Мухаммада и муж его дочери – Фатимы. Али был, можно сказать, первым мусульманином, поскольку первым откликнулся на «исламский призыв» Мухаммада. Али – ключевая фигура шиизма. Шахристани говорит: «Тех, кто следует Али и признаёт его руководство, называют шиитами». Вот тебе, собственно говоря, и весь шиизм.

– А кто такие имамы, которым принадлежит власть, по представлениям шиитов?

– Это потомки Али и Фатимы, то есть прямые потомки Мухаммада, члены его семьи – Ахл аль Байт. Только им, Ахл аль Байт, по представлениям шиитов, может принадлежать абсолютная и универсальная власть над исламским миром.

– А у суннитов есть какие-то основания не любить Али?

– Отнюдь, сунниты весьма чтят Али. Тут надо вспомнить историю. После Мухаммада мусульмане избрали своим религиозно-политическим лидером Абу Бакра. Он стал первым из четырёх «праведных халифов». Халиф – лидер всех мусульман, в руках которого сосредоточена религиозная, военная и государственная власть. Халифа, заметь, избирали путём демократической процедуры, и претендентом на этот пост мог быть любой из сподвижников Мухаммада. Следующим после Абу Бакра халифом стал Омар, потом – Осман, а потом – Али. То есть для суннитов Али – четвёртый праведный халиф – фигура высокочтимая. То, что он был зятем пророка, конечно, имело для суннитов большое, но отнюдь не решающее значение. Ведь власть он получил только в четвёртую очередь и не в силу своей принадлежности к Ахл аль Байт, семье пророка, а в силу демократического избрания исламской уммой (общиной).

Для шиитов же три первых праведных халифа – узурпаторы. Али, по их представлению, должен был наследовать непосредственно Мухаммаду, и дальше власть должна была принадлежать только потомков Али – имамам. Вторым после Али шиитским имамом стал Хасан инб Али, внук пророка, третьим – Хусейн, второй сын Али и внук пророка и так далее. Всего, по представлениям штатов, было 12 имамов. Последний имам, Махди, не умер, а находится в сокрытии и наступит время, когда он вернётся.

– Какая красивая идея! Загадочный таинственный Махди… Ожидание его второго пришествия…

– О, идея сокрытого имама безусловно обладает величайшим мистическим очарованием. Гейдар Джемаль пишет: «Последний, 12-й имам является живым, находится среди нас всё это время в сокрытии, чтобы явиться в последний момент истории». А вот другой шиитский автор: «Только Аллах знает, когда придёт время пришествия Махди. С приходом имама Махди Аллах посредством его наполнит мир справедливостью и уничтожит ложь и угнетение».

– А ведь эти две трактовки заметно отличаются. Джемаль пишет, что Махди придёт в последний момент истории, а другой шиит полагает, что Махди наведёт в этом мире порядок.

– Верно подметил, но так глубоко мы с тобой не полезем. Пусть шииты меж собой разберутся, чего они ждут от Махди: конца света или социальной справедливости.

– Но в любом случае, идея Махди – мистическая, а не политическая. Она хоть и выросла из вопроса о власти, но на настоящий момент к власти отношения уже не имеет. Ведь в современном исламском мире нет больше ни халифов, ни имамов, следовательно, суннитам и шиитам было бы уже не о чём спорить, если бы они всего лишь делили власть.

– Да, действительно, со временем между шиитами и суннитами наметились расхождения, которые с известной степенью условности можно назвать богословскими. Для шиитов вопрос о власти стал вопросом об истине. Власть семьи пророка получила мистическое обоснование. Джемаль пишет: «Пророк попросил Бога очистить людей его дома – это Али, Фатима и их дети – Хасан и Хусейн. Эта милость распространяется на 12 имамов». Для шиитов это означает, что 12 имамов непорочны и защищены от грехов. В силу этого, только имам является гарантом от искажений религии и нововведений, поскольку имам не может ошибаться.

По утверждению шиитов, мусульмане не имеют права сами решать религиозные вопросы, но должны беспрекословно следовать решениям, которые вынесет авторитетный руководитель. Это учение о талиме – авторитетном учении, причём учителем может быть только имам. «Люди не способны судить о Божьих делах, иначе, зачем вообще нужен пророк?» – вопрошают шииты.

– Это похоже на догмат о непогрешимости римского папы.

– Не совсем, но это попытка решить тот же самый вопрос: что является критерием религиозной истины, через какие инструменты и механизмы Бог открывает истины веры? Католики утверждают, что римский папа «экс катедра»7 непогрешим в вопросах веры и нравственности, то есть голос папы – голос самого Бога. Шиитский имам – нечто в этом же роде и даже более того, поскольку шииты полагают его не только непогрешимым в вопросах веры, но и свободным от личных грехов. Так много римские папы на себя не берут, тут они вполне согласны с утверждением всех остальных христиан о том, что без греха один Бог. Но если римский папа и по сей день может изрекать непогрешимые суждения, то голос шиитских имамов не звучит уже более тысячи лет. Следовательно, для шиитов единственным критерием истины является изучение речений и деяний 12-и древних имамов.

– Похоже, шииты куда мистичнее суннитов: глубже лезут, о таинственном вопрошают.

– Вот-вот. Ещё у ранних шиитов принято было размышлять над вопросами весьма таинственными. Какова природа загробной жизни? Что есть Божественное откровение? Возникла целая тенденция, получившая от её противников название «гуллув» («преувеличение») – склонность заходить в этих мистических копаниях глубже, чем позволяют религиозные приличия. Между тем, сунниты склонны ограничивать религиозную сферу формальным исполнением шариата, то есть норм и правил. Когда мы говорим о рационализме или юридизме ислама – это относится прежде всего к суннитам, каковых большинство в исламском мире.

– Юридизм суннитов так же заставляет вспомнить про каталицизм.

– Ну да. А есть и ещё сходство. Шииты, критикуя идею халифата, говорят, что халиф – это «жрец-император». Разве это не заставляет вспомнить про римского папу, претендующего одновременно и на религиозную, и на политическую власть? Шиитам не нравится идея такого совмещения.

– А ты говорил, что расхождения между суннитами и шиитами идут только по политическим, но не по богословским вопросам. Но и «талима» и «гуллув» – богословские понятия, никакого отношения к политике не имеющие. И различное отношение к идее скрытого имама показывает богословские, а не политические расхождения.

– Тут, пожалуй, ты меня урыл. Соглашусь: между двумя основными направлениями ислама есть богословские отличия и, отрицая это, я несколько погорячился. В своё оправдание могу сказать, что сами же шииты настаивают: «Основной вопрос шиизма – вопрос о власти». Они вообще большие путаники, у них нет такого же чётко сформулированного учения, как у нас, а потому трудно бывает разобраться, что у них есть, а чего нет. И ещё раз подчеркну, что разошлись сунниты и шииты по вопросу чисто политическому: кто должен наследовать власть Мухаммада, богословские различия появились гораздо позже. К тому же богословские понятия, которые ты вспомнил – чисто шиитские, в суннизме нет аналогичных. Это шииты мучили себя вопросами о том, какие пути ведут к постижению религиозных истин. Суннизм отнюдь не имел другого взгляда на эту тему, он этой темой просто не интересовался.

– Мне кажется, мы не должны зацикливаться на истории. Нам, конечно, важно понять характер первоначальных противоречий и причины их возникновения, но важнее, чем сейчас отличаются сунниты и шииты.

– Сунниты мечтают о создании всемирного халифата. Шииты ждут скрытого имама. Впрочем, первые не только мечтают, но и действуют, да и вторые не только ждут. Современный шиитский лозунг: «Мы должны брать власть и организовывать политическое пространство под скрытого имама».

– Красиво звучит. Завораживает.

– Не увлекайся шиизмом, а то католиком станешь. Говорю же – и у тех, и у других в конечном итоге всё сводится к политике, то есть к обустройству земных дел, а не к заботе о посмертной участи души. Им важно, кто и на каком основании будет править, так что богословские различия между ними, мягко говоря, не актуальны. Впрочем, разница в суннитском и шиитском взгляде на власть носит до некоторой степени богословский характер. Сунниты, как всегда, не сильно морочили себя этой темой: главу мусульманской уммы избирают все мусульмане. Очень обычный, в высшей степени человеческий подход. Шиитский подход другой: «Только Бог выбирает для людей лидера, обладающего абсолютным правом распоряжаться мусульманами и их делами. Подобно тому, как пророка выбирает сам Аллах, так и имама непосредственно назначает Всевышний. Сами люди не в состоянии правильно выбрать имама или правителя на том основании, что только Аллах прекрасно знает, что необходимо людям и что в их сердцах».

– Мне кажется, шиитский взгляд на власть гораздо ближе к христианским представлениях о сакральной природе власти по сравнению с демократическим подходом суннитов.

– Ближе, но не идентичен. На практике в современном мире эти шиитские представления неизбежно приводят к заключению: ни один правитель исламского государства не имеет религиозной власти, никто не имеет права «распоряжаться мусульманами и их делами», пока не пришёл Махди.

Сиверцев обессилено упал на койку и, глядя в потолок, прошептал:

– Теперь мне известна главная причина религиозных войн: легче их всех перебить, чем во всём этом разобраться.

Дмитрий зашёлся в беззвучном смехе:

– Из твоего черезчур радикального суждения можно извлечь некоторую логику. Действительно, для того, чтобы не появилось желания «их всех перебить», необходимо «во всём этом разобраться». Другого пути нет.

***

– Как тебе наша субмарина?

– А разве я её видел?

– Ты видел гораздо больше, чем любой из послушников Ордена.

– Не думал, что подводные лодки бывают такими маленькими.

– Конечно, большинство субмарин, не только атомных, но и дизельных – гиганты по сравнению с нашей малюткой. Здесь экипаж – всего 9 человек – три вахты.

– Зато этим кораблём командует сам великий адмирал.

– Нет, великий адмирал не командует этим кораблём, ему подчиняется весь флот Ордена. Адмирал не имеет нашу субмарину постоянным местом пребывания, так что командир здесь есть помимо него. Наш адмирал носится по разным морям на разных кораблях. Сейчас он здесь, потому что ему надо было встретиться со мной, а мне надо было вплотную подойти к территориальным водам Индии. Эта субмарина практически бесшумна и на радарах не отражается. Она хоть и маленькая, но гораздо более современна и совершенна по сравнению с типовыми субмаринами флотов мира. В известном смысле – это спецназовская подлодка. При максимальном уплотнении может взять на борт десант до 20-и человек – несколько боевых групп. Когда речь идёт о боевых подразделениях Ордена – это страшная сила, большего количества бойцов нам никогда не требуется.

– Ума не приложу, куда тут можно запехать 20 человек?

– Мы с тобой в этом случае не занимали бы вдвоём целую каюту. Впрочем, скоро ты на себе узнаешь великие возможности местного уплотнения. Сейчас идём в Персию, там пробудем совсем недолго. Возьмём людей и… Думаю, предстоит большая бойня. Ты впервые примешь участие в боевых действиях на стороне Ордена.

На Андрея эта ошеломляющая новость, кажется, не произвела никакого впечатления. Не то чтобы совсем никакого, но ни бурной радости, ни нервного возбуждения в его душе не возникло. Человек, который идёт, не слишком удивляется тому, что сделал ещё один шаг. Конечно, это был судьбоносный шаг, сражаясь вместе с тамплиерами, он фактически становился тамплиером, но он уже понял, что главное – не в плаще и не в посвящении. Главное происходит в его душе, и оно, это главное, уже произошло. Он был спокоен. Теперь – если бой, значит бой. Сиверцев лишь несколько иронично спросил командора:

– Надеюсь, мессир, не шиитов придётся резать? А то я их уже немножко полюбил.

– О, нет. Шииты – ангелы по сравнению с тем зверьём.

***

– Мы ничем не отличались тогда. Крестоносцы во имя Христа заливали Палестину кровью. Воины джихада резали крестоносцев, стремясь всех до единого столкнуть в море. Христиане весьма успешно соревновались с мусульманами в жестокости, имея такую же склонность снимать религиозные противоречия при помощи меча. Какие у нас основания утверждать, что ислам – религия войны, а христианство исключительно миролюбиво? – Сиверцев говорил это без внутренней убеждённости, он просто моделировал некую идеологему, пока не зная, что ей противопоставить.

Дмитрий с пониманием кивнул и тихо начал:

– Может быть, мы найдём эти основания в священных книгах наших религий? Коран содержит на сей счёт многочисленные и вполне однозначные указания: «Если же они станут сражаться с вами – убивайте их – таково воздаяние неверных». «Сражайтесь на пути Аллаха». «Аллах любит тех, кто сражается на его пути». «А когда встретите тех, которые не уверовали, то – удар мечём по шее». Это только примеры. Весь Коран – призывает к священной войне. Теперь вспомним Евангелие. Разве Христос хоть где-то хоть раз призывал к войне за веру? «Все взявшие меч, мечём погибнут», – вот пожалуй единственная фраза, выражающая отношение Христа к войне. Чувствуешь разницу с Кораном?

– Спору нет, разница разительная. Коран призывает к священной войне, Евангелие – не призывает. Но вы, мессир, сами говорили, что содержание любой религии никогда не равно содержанию её священной книги. Религия основана на традиции понимания священной книги. И в конечном итоге, и в исламе, и в христианстве всё свелось к одному – режем друг друга, каждый – во имя своих религиозных убеждений.

– Это недопустимая подмена. То, о чём ты говоришь – действия определённых людей, которые не обязательно должны быть равны содержанию религии. Скажем, христиане, убивавшие ради веры – очень плохие христиане, извратившие содержание своей религии. Упрёк этим христианам – не упрек христианству, потому что как раз с точки зрения христианства они заслуживают упрёка. А вот мусульмане, убивавшие за веру, это как раз очень хорошие мусульмане. Они чётко следовали предписаниям своей религии и с точки зрения ислама заслужили только похвалу.

– Значит, Ричард Львиное Сердце, убивая за веру, был плохим христианином, а Саладин, убивая за веру, был хорошим мусульманином? При этом папа римский так же благословил короля, как и халиф благословил султана.

Дмитрий тяжело вздохнул и молчал несколько секунд. Потом продолжил:

– Ты очень красиво и эффектно заостряешь вопросы. Так и надо. Однако, не думай, что на кроткие острые вопросы можно получить такие же короткие острые ответы. Желание получить простой и однозначный ответ оглупляет и примитивизирует духовную реальность, что в конечном итоге и приводит к тупым и грубым столкновениям. Так что наберись терпения. Ответы есть, но они не так просты, как это бывает в исламе.

По поводу твоего сравнения. Действия короля, с христианской точки зрения, очень неднозначны. Не абсолютно отрицательны, но и не бесспорно положительны. Если римский папа благословил его однозначно, так не забывай, что это был глава не какой-нибудь, а именно католической церкви – христианской конфессии максимально близкой к исламу по своему рационализму и юридизму. Представители других христианских конфессий (например, православные) в другие эпохи (например, сейчас) могут совершенно иначе смотреть на действия короля. А вот действия султана, с исламской точки зрения, есть абсолютное, бесспорное и непререкаемое благо. Представители всех направлений ислама, в том числе и шииты, в любую эпоху, в том числе и сейчас, одобряют войну, которую вёл герой джихада.

– Да, вот я уже подумал, мессир, что мы на самих себя бритву точим. Если христианство абсолютно миролюбиво и отрицает войну за веру, значит Орден Христа и Храма – сборище отщепенцев, не имеющих права именовать себя христианами.

– Позднее я докажу тебе, что христианский пацифизм, полностью отрицающий священную войну, это столь же плохое христианство, как и кровожадно-извращённый вариант нашей религии. Пока пойми главное: христиане относятся к священной войне неоднозначно, мусульмане – однозначно. Самым нелепым тут было бы цепляться к одним только крестовым походам, как это делают либералы. Христианству – почти 2 тысячи лет, исламу – без малого полторы. Наверное, стоило бы на всю историю посмотреть. Вспомним первые века христианства. Эта была эпоха почти непрерывного мученичества. Христиан убивали, убивали и убивали, но их ни разу даже мысль не посетила объединиться, вооружиться и вдарить по язычникам. Всем очень хорошо известно, что христиане не проявляли ни малейшей склонности распространять свою веру силой оружия.

Теперь вспомним первые века ислама. Ислам родился из войны. Сам Мухаммад непрерывно вёл войну, отдавал приказы о казнях, делил военную добычу. Однажды один из сподвижников Мухаммада сказал ему, как он решил судьбу пленных иудеев: «Их мужчин я приговариваю к смерти, женщин и детей следует взять в плен, а имущество разделить». Мухаммад на это ответил: «Ты рассудил согласно велению, ниспосланному Аллахом». Вот так всё просто: обезглавили 700 человек, и это им, оказывается, сам Бог велел.

– Это известно из исламского источника?

– Не переживай, из исламского. Автор, оправдывая массовую казнь пленных, одобренную самим пророком, говорит, что те иудеи «совершили военные преступления». Допустим совершили, но что это по существу меняет? Если уж сам создатель ислама не только вёл войну за веру, но и одобрял резню безоружных пленных, так после этого все мусульмане на все времена могли считать вопрос о праве на религиозную войну раз и навсегда решённым.

– Но ты сам говорил, что Мухаммад вовсе не отличался жестокостью и часто проявлял умение прощать и миловать.

– Это так и есть. По меркам того времени, он был довольно гуманным полководцем, иногда он видел смысл в том, чтобы свести до минимума неизбежную жестокость войны. Когда в сентябре 629 года предстояло сражение с византийцами, Мухаммад сказал воинам: «Не убивайте детей, женщин, стриков и уединяющихся в кельях (монахов), не вырубайте пальм и не разрушайте дома». Да, Мухаммад явно не хотел воевать с христианами, не ради этого он поднял знамя ислама. Но если всё же был вынужден к этому, повелел, насколько возможно, ограничить жестокость войны. Но мы говорим не о степени жестокости исламских войн, а о том, что ислам – это война и только война.

– Да тут и о жестокости можно сказать. Если Мухаммаду приходилось специально предостерегать: «Не убивайте женщин, стариков и детей», значит, во всех остальных случаях его бравые парни обязательно вырезали бы всех под корень. И пальмы вырубили бы. И дома разрушили бы. Значит, по отношению к многобожникам не просто велась война, а применялась тактика выжженной земли.

– Действительно. Я и сам об этом не задумывался. Стараюсь быть честным и объективным как по отношению к Мухаммаду, так и по отношению к исламу. Не стоит на них лишнее наговаривать. Но что было, то было.

– Тогда, конечно, можно было сказать, что молодой ислам оборонялся от многократно превосходящего противника, поэтому мусульмане вынуждены были вести войну.

– При Мухаммаде – да. Но первый же его преемник Абу Бакр провозгласил: «Если люди откажутся от джихада на пути Аллаха, Он непременно оставит их без помощи».

– Я, кстати, где-то читал, что слово «джихад» означает всего лишь «усердие», а священная война – «газават».

– Это так. Джихад – старание, усердие на пути Аллаха. Но как-то уж так получилось, что мусульмане с самого начала предпочитали проявлять усердие именно в форме войны, так что термин «газават» не сильно требовался. Не случайно современные исламские источники отражают второе значение слова «джихад» – священная война. Для мусульманина понятия «усердие» и «война» сразу же слились воедино. Не много времени прошло, и преемники Мухаммада завоевали во славу Аллаха Ближний Восток, Персию, всю Северную Африку, большую часть Испании.

– Христианские императоры тоже вели захватнические войны.

– Вели, но никогда не считали это священной войной за веру. Они воевали именно как императоры, а не как распространители христианства.

– Это их оправдывает?

– Это оправдывает христианство. Если византийские императоры из политических соображений захватывали новые территории, Православная Церковь никогда это не благословляла, никогда не объявляла имперскую войну войной за веру. А мусульмане захватили огромные территории, считая, что ведут священную войну ради распространения ислама.

– А когда окрепший ислам стал реальным врагом Византии, православные не пытались объявить крестовый поход против мусульман?

– Да императоры-то были бы не против. Если война всё равно неизбежна, плохо ли подключить к ней ещё и религиозную мотивацию. Но против была Церковь. Православная Церковь решительно выступила против использования христианства для обслуживания военно-коммерческих целей. В X веке император Никифор Фока потребовал от Константинопольского патриарха Полиевкта причислять к лику святых всех без различия воинов, павших в войне с арабами. Патриарх не только отказал, но ещё и ответил императору, что оставшиеся в живых воины только по снисхождению допускаются к принятию Святых Тайн, от которых их надо бы отлучать на 5 лет, как проливших кровь. Не знаю, правда, почему патриарх сказал про 5 лет. Тринадцатое правило свт. Василия Великого предлагает отлучать от причастия воинов, убивавших на войне, на 3 года.

Сиверцев осторожно посмотрел на командора, казалось, вообще ничего не понимая. Он только и смог выдавить из себя:

– Это правило применялось?

– Если оно существовало, значит применялось. Хотя, конечно, со временем его почти перестали применять. Но никогда не отменяли и не отменят. Разумеется, было бы странно, призывая воинов защищать Родину, потом наказывать их за то, что они честно выполнили свой долг. Но если воины, привыкшие и полюбившие убивать, вдруг возомнят себя великими «столпами веры», призывая распространять Свет Христов силою меча, их могут и от причастия отлучить, чтобы помнили – они выполняют очень нужную, но чрезвычайно грязную работу, после которой надо несколько лет отмываться, прежде чем вместе с другими христианами к Чаше подойти. Таково противоядие от объявления чисто имперских войн войнами за веру.

– А как быть с теми, кто убивал, защищая других?

– В XII веке собор в Константинополе постановил, что убивающие разбойников, как при защите, так и ради общей пользы по призыву других, должны подвергаться такой же епитимии, какой подлежат убивавшие на войне.

– Дмитрий, но мы же на свою голову горячие угли собираем. Получается, что тамплиерское служение – сплошной и непрерывный грех. За то, что тамплиеры вынуждены убивать, защищая христиан, Церковь, оказывается, должна наказывать.

– Так и есть. Наше служение греховно. Но мы никогда не сложим оружия. Мы продолжим сражаться, защищая веру Христову.

– Поясни, а то я совсем запутался.

– А это тебе не ислам, где всё просто. В каноническом праве есть такое понятие, как «икономия» – снисхождение. Из икономии некоторые правила в конкретных случаях дозволено не применять. Так же и с этими правилами. Разрешая убивать разбойников или вести войну ради защиты христиан, Церковь из икономии разрешает то, что вообще-то запрещено.

– Совершенно не могу этого понять. Или уж разрешено, или уж запрещено.

– Да разрешено, разрешено, не переживай. Вот, скажем, ты – врач, который ухаживал за больными в чумном госпитале и сам заразился. А тебе разрешают не лечится. Ведь ты же подвиг совершил, за что же тебя теперь истязать мучительными процедурами? Ты обрадуешься такому разрешению? Так же и грех, в том числе убийство, не столько преступление, сколько болезнь, а епитимия – не столько наказание, сколько лекарство. Тебя не столько наказывают, на 3 года оставляя без причастия, сколько предлагают за это время хорошенько подлечиться, очистить душу молитвами, прежде чем приступить к Святым Тайнам. И если из икономии всё же допускают, так это значит, что все будут дружно умолять Бога как можно быстрее очистить твою душу от того ущерба, который ты ей нанёс, когда был вынужден убивать в бою. Христианский воин именно так должен это понимать. Ему не полагается рай за то, что он убивал неверных. Он, убивая, нанёс своей душе ущерб, то есть как раз удалился от рая, и теперь непрерывной молитвой он должен загладить этот грех и всю Церковь просить о молитвах, чтобы его душа быстрее очистилась, и можно было причащаться.

– А вот, почитав блаженного Августина, я думал, что всё проще. В своём труде «О граде Божием» он утверждает: «Не тот убивает, кто обязан служить повелевающему, как меч служит орудием тому, кто им пользуется. И потому заповеди «не убий» отнюдь не переступают те, которые ведут войны по полномочию от Бога».

– При всём моём уважении к блаженному Августину… Разрешение на грех всегда казалось мне разрешением заболеть и не лечиться. Если твоя душа после самого святого боя терзается и болит, если ты чувствуешь, что душа изранена, поможет ли тебе разрешение не чувствовать эту боль? Блаженный Августин – мощный богослов, но порою в его построениях очень много латинского, юридического. Он склонен понимать грех, как нарушение закона, а освобождение от греха, как амнистию. Это очень похоже на ислам.

– Как же тогда понимать служение тамплиеров?

– Как чрезвычайно трагическое. Мы знаем, что убивая в бою за веру, мы грешим, то есть удаляем себя от Бога, от Царствия Небесного. Но, принимая на себя добровольные страдания за Христа, мы, напротив, приближаем себя к Богу, восстанавливаем свой внутренний мир. Греховностью своего служения мы постоянно калечим свои души, молитвою – стараемся исцелить. Но молитва наша может быть слабой, нечистой. Да и можем ли мы поручится, что, принимая на себя страдания, мы делаем это ради Христа, а не ради собственного тщеславия? Служение тамплиеров – воистину страшное. Мы понимаем это. На службе в Ордене мы можем погубить свои души. Но мы уповаем на милосердие Божие, на молитвы всех наших небесных заступников. Мы не можем иначе. Там, где мы с тобою скоро будем, беззащитных христиан истязают и убивают только за то, что они – христиане. Андрюха, я много видел в этой жизни, но у меня волосы дыбом встали, когда я узнал, что там творится. Так, может быть, оставим тех христиан на растерзание? Побережём свои души от греха? Не замараем себя кровью? Нет, мы вступим в бой. Но не думай, что это приблизит нас к Богу. Мы лишь уповаем на то, что Бог простит нас, поможет нам исцелить души, добровольно искалеченные грехом убийства.

Друзья долго молчали. Андрей был потрясен, его душа содрогалась. Он и не думал, что всё вот так. Теперь ему открылась правда. Он в ужасе стоял перед бездной, которая столь неожиданно разверзлась и готова была его поглотить. Он испытывал страх, но растерянность не тронула его душу. Решимость не ослабла. Теперь он окончательно понял, что станет тамплиером.

Когда они отмолчались, Андрей интуитивно ощутил, что надо выруливать обратно, в теоретическую плоскость:

– Как же всё-таки оценить крестовые походы? Из твоих слов можно сделать вывод, что это чисто католическое изобретение, в основе своей – антихристианское.

– Не соглашусь с этим выводом. Точнее – не приму его однозначность. Когда папа римский обещал отпущение грехов всем, кто погибнет во время крестового похода, истребляя мусульман, это была мысль антихристианская, как и вообще индульгенции – кошмарная, совершенно не христианская идея. Уверен, что далеко не все крестоносцы удостоились Царствия Небесного. Иные, может быть, спасли бы свою душу, оставшись дома, а, отправившись в крестовый поход, погубили душу. Если иной крестоносец был уверен, что убивая мусульман, он тем самым прокладывает себе дорогу в рай, то думаю, что всё наоборот – таковые приближались к аду. Однако были и другие крестоносцы, решившие претерпеть ради Христа любые страдания и отдать за Него жизнь. Они тоже убивали мусульман, но цель свою видели не в этом, а именно в том, чтобы пострадать за Христа. Они искренне стремились защищать восточных христиан, уберечь христианские святыни от осквернения и поругания. Уверен, что тысячи таких крестоносцев – чистых, искренних, возвышенных удостоились Царствия Небесного. Возможно, многие из них, оставшись дома, могли погубить свои души, потому что вели бы ничтожную, низменную жизнь, а в крестовом походе – спасли свои души, потому что отдали их «за други своя».

В крестовых походах перемешалось всё – высшие духовные порывы к Небесам и чудовищные греховные бездны, стремление к Богу и стремление к грабежам, самое чистое человеколюбие и самое грязное человеконенавистничество. А в целом, с нравственно-христианской точки зрения, я склонен оценивать крестовые походы скорее положительно. Они подарили Церкви огромный сонм святых мучеников, какого не было с первых веков христианства. В том числе и святых тамплиеров. Мы можем поручиться: те кто в плену выбрал смерть, но не принял ислам, не отрекся от Христа – ныне в Царстве Небесном. Таковые вели войну воистину святую и засвидетельствовали это своей мученической кончиной.

– Зачем же сейчас католики лебезят перед мусульманами, расшаркиваясь в извинениях за крестовые походы? Католическая церковь Германии устроила в музее епископства города Майнц выставку под названием «Святых войн не бывает», предлагая посетителям критически взглянуть на «бесславные деяния» крестоносцев. На открытии выставки кардинал Карл Леман утверждал, что на нечеловеческие мучения в Святой Земле рыцарей толкала не вера, а жажда власти и обогащения. Кардинал сказал, что экспозиция выставки станет началом новых контактов между исламом и Европой.

– Его высокопреосвященство, похоже, судит по себе. Во время крестовых походов в Святой Земле такие как кардинал Леман ради благ земных готовы были ползать на брюхе перед мусульманами. Ведь именно это и делает Леман, заискивая перед влиятельными мусульманскими диаспорами Европы. В его бескорыстии легко усомниться. Кто дал право этому ничтожеству плевать на гробы мучеников-крестоносцев?

– Но, может быть, он действительно хочет мира между мусульманами и христианами?

– Если бы он действительно хотел мира, он мог бы предложить мусульманам организовать аналогичную выставку. Например: «Сражений на пути Аллаха не бывает». Пусть бы на этой выставке муфтий сказал, что воины джихада не за ислам сражались, а воевали ради власти и обогащения. Пусть бы этот муфтий попросил у всего мира прощения за грабительские кровавые завоевания на Ближнем Востоке, в Северной Африке и в Испании. Предложил бы полюбоваться на «бесславные деяния» воинов джихада. Вот тогда всё было бы честно, тогда это, может быть, и способствовало бы миру между нами. Но пока мы просим прощения за крестовые походы, мусульмане продолжают джихад, и даже мирные мусульмане никогда не осудят тех, кто вёл или ведёт джихад. А «кардиналы леманы» заискивают перед воинами Аллаха, выпрашивая себе право на комфортное существование.

– Значит, современные мусульмане не осуждают войну за веру?

– Да что ты… Вот что пишет уже известный нам Сафи Ар-Рахман: «В исламе война стала средством осуществления благородных и похвальных целей, средством освобождения от притеснения и насилия, средством очищения земли Аллаха от вероломства, предательства, греха, враждебности». И это пишет, заметь, не отморозок-террорист, а один их крупнейших суннитских богословов современности.

– Но он, кажется, перечислил достаточно благородные цели войны.

– Ещё бы. Но за трескучим пафосом надо увидеть главную мысль этой сентенции: «В исламе война стала…». Они сами подчёркивают: война – неотъемлемая, органичная часть ислама. Нельзя сказать: «В христианстве война стала…». У нас нет «богословия войны» просто потому что христианство – это религия и не отвечает на политические и военные вопросы. Во всём «Новом завете» мы почти не встретим никаких оценок войны. Обычно ссылаются на два момента. Первый, когда св. Иоанн Предтеча говорит воинам, как надлежит себя вести и при этом отнюдь не призывает их оставить военное ремесло. Ни одобрения, ни осуждения войны из уст Предтечи Христова не прозвучало, потому что он пришёл возвестить истины совершенно иного порядка. Второй фрагмент: Христос не велит апостолу Петру оказывать вооружённое сопротивление. Забывают, правда: дальше Христос говорит о том, что Отец Небесный мог бы послать легионы ангелов, если бы было надо. Господь подчёркивает, что в случае необходимости в военной силе (ангельской!) не было бы недостатка. «Легионы ангелов» существуют! Но сейчас решается вопрос иного порядка. Вопрос отношений между Богом и людьми – не военный, не политический. А ислам – это политика. Политики же без войны не бывает. Соответственно, не может быть ислама без войны.

– У шиитов такое же отношение к войне?

– Тут шииты и сунниты полностью едины. Посмотри изданную в Иране книгу разъяснений и толкований «Свет Священного Корана». Там говорится: «Исламские войны ведутся во имя Аллаха, повелевающего распространять истину, единобожие, бороться с беззаконием, моральным разложением и ересью». Здесь всё ещё радикальнее: во имя распространения истинной религии можно и должно вести войну. Это уже прямой призыв к религиозной агрессии. Опять же обратим внимание на словосочетание «исламские войны». Христиане тоже непрерывно вели войны, но никогда не было «христианских войн», то есть вытекающих из природы христианства. А из природы ислама война вытекает непосредственно и неизбежно, поэтому понятие «исламская война» вполне оправдано.

Единственный раз за всю свою историю христиане позволили себе поднять оружие для защиты единоверцев и религиозных святынь во время крестовых походов. И вот мы уже скоро тысячу лет перед всем миром извиняемся, все дружно осуждают «грабительские крестовые походы», хотя они были чисто оборонительным предприятием с целью остановить агрессию ислама. А мусульмане открыто призывают «во имя Аллаха» к нападению на соседей с целью «распространять истину, единобожие» – и ничего, всё нормально. Они и не думают в этом каяться, да никто почему-то и не призывает их к покаянию, никакие «кардиналы леманы».

– А что творили тевтоны в Прибалтике? Поймают язычника и говорят: «Крещение или смерть».

– Тевтонские отморозки после этого теряли всякое право называть себя христианами. Церковь всегда осуждала практику насильственного насаждения христианства. Тевтоны так поступали, потому что были очень плохими христианами. А мусульмане, насильственно распространяющие ислам, как раз очень хорошие мусульмане. Подобные эксцессы в христианском мире случались только тогда, когда правители прикрывали свои имперские задачи именем Христа, на что совершенно не имели права, либо когда церковные иерархи лезли в политику, что им по сану совсем не надлежало, либо это были простодушные и безграмотные христиане, имеющие очень смутное представление о христианстве. И всё это было давным-давно, новейшая история совершенно не знает подобных эксцессов со стороны христиан.

Но вот что пишет Гейдар Джемаль – не средневековый, а современный исламский автор. Надо ещё сказать, что Джемаль – прекрасно образованный интеллектуал, а не тупой полевой командир. При этом он не относится ни к духовенству, ни к правящим кругам исламского мира, то есть не имеет необходимости оправдывать чью-либо политику. Джемаль лучше других знает, что такое ислам. И вот что он пишет: «Существует 3 мира: дар уль куфр (мир неверия), дар уль харб (мир войны) и дар уль ислам (мир веры). Мир войны – это зона, в которой происходит столкновение с куфром». Неужели ещё нужно что-то объяснять? Ислам не просто одобряет или приветствует войну за веру. Ислам – это и есть война. Они не станут, как мы, засорять себе голову вопросами о том, когда можно, а когда нельзя обнажать меч во славу Божию, когда это грех, а когда – не очень. Во славу Аллаха они всегда готовы убивать, без проблем и без систем.

– И мы скоро вступим в бой ради Христа. И покроем себя грехом.

– Вступим. Покроем. И будем замаливать свой грех, который удалит нас от Царства Небесного. И будем уповать на то, что Господь из великого милосердия своего очистит от крови души грешных своих слуг.

***

Горы дарят небо. В горах небо другое – огромное и близкое. Горы дарят воздух. Здесь человек начинает понимать, что живёт не в пустоте. Горы дарят цветы. Как нежны эти маленькие Божии создания, растущие на камне. В горах мужчина начинает понимать, что значит быть мужчиной. Здесь совершается встреча с самим собой.

Никогда в жизни Сиверцев так не уставал, как во время изнурительного перехода по горам Ирана. И всё-таки он чувствовал себя счастливым, потому что всё было просто – надо выдержать, надо дойти. А больше ничего не надо.

Покинув субмарину и без проблем вступив на персидскую землю, они сначала долго ехали куда-то на машине, которая ждала их в условном месте, потом опять ехали и вот теперь снова шли козьими тропами.

Впервые они с Дмитрием работали группой. Андрей научился понимать своего командора без слов. Князев был старше его не более, чем на полтора десятка лет, но Андрей уже начинал чувствовать в нём отца – внимательного и заботливого, очень простого и близкого, всегда говорившего с ним на равных, но иногда вдруг удалявшегося на недосягаемые высоты орденской иерархии. Без надменности, без холода, он просто становился психологически недоступным. Андрей хорошо чувствовал, когда к командору можно обращаться просто по имени, а когда его надлежит называть «мессир» и никак иначе.

Они развели костёр на берегу горной речки. Дмитрий пошёл с котелком к воде. Как хорошо на нём смотрелись просторные персидские одежды, словно он всю жизнь их носил. И эта шапочка, сначала казавшаяся странной, а теперь уже ставшая вполне привычной. Так же одеваются моджахеды в Афганистане, тот же народ – фарси. После Афгана Князев мог возненавидеть эту одежду, а он носит её, как природный перс – с элегантным достоинством и простотой. Он явно любит эту одежду. Так же, наверное, он относится к исламу. Отвергает его, но любит. Любит в исламе верность Богу до последнего вздоха, любит суровость и простоту, любит приверженность добрым и древним традициям.

Как не хотелось бы Андрею когда-либо скрестить своё оружие с мусульманами. До того ли, когда мир вокруг них бьется в истерике воинствующего безбожия? Пусть противоречия между исламом и христианством принципиальны и непреодолимы, но перед лицом безбожного мира они отступают на второй план. А Дмитрий-таки вылитый моджахед. Не только по одежде, у него и лицо стало какое-то… душманское.

К окрестностям Аламута они подходили когда уже смеркалось. Как и всегда в конце дневного перехода Сиверцев едва держался на ногах. Голову застилал туман, ещё больше усугублявшийся сумерками. Двух персов, которые встретили их на тропе, Андрей почти не воспринял, словно они выплыли из сна и сейчас должны исчезнуть, а потому не надо обращать на них много внимания. Потом появился горный аул, мазанки, показавшиеся такими же иллюзорными. Его завели в какое-то помещение, жестом указали на кровать и исчезли. И вообще всё исчезло.

***

Андрей проснулся ранним утром. Глянул на часы – начало пятого. Спать совершенно не хотелось, голова была ясной, во всём теле – бодрость, несмотря на то, что мышцы болели от вчерашней перегрузки. Хотелось двигаться. В душе стояло замечательное ощущение радости жизни. Спал он, как выяснилось, в одежде. Присел на кровати. Хотелось вот так просто посидеть в безмолвной молитве.

Через некоторое время в комнате появился… Шах. Никем иным этот человек не мог быть. Дмитрий описывал Шаха, как бродягу-оборванца, а стоящий перед Сиверцевым человек был одет в шелка и парчу, голову его венчал тюрбан с крупным рубином, на груди – крест, усыпанный изумрудами. Он напоминал исламского вельможу среднего калибра, даже крест не разрушал этого образа. Но царственная осанка, исполненная величавой простоты, изумительно благородное лицо – они могли принадлежать только тому нищему бродяге-дервишу. Чёрные маслянистые глаза были очень добрыми, без намёка на высокомерие, такие вряд ли могли быть у вельможи. Сиверцев встал и, сдержанно улыбнувшись, отвесил полупоклон. Шах ответил тем же.

– Вы – Шах? – по-мальчишески спросил Андрей.

– Так называют меня. Я отзываюсь, чтобы никого не смущать. Но я не шах, конечно. Слуга своих людей, – Шах говорил мягко и добродушно, но совершенно без елейности.

– А меня зовут Андрей.

– Мистер Князев уже успел рассказать мне о вас. Не хотите ли, Андрей, присутствовать на богослужении в Каабе Христа?

Андрей растерялся лишь на секунду:

– Если это будет угодно Богу,… господин.

***

Аул, по которому они шли, был самым обычным – мазанки, суровые бородатые мужчины, женщины в паранжах, шустрые босоногие ребятишки. Храма нигде не наблюдалось. Шах завёл Андрея в самую обычную мазанку с нищим убранством. Ничто здесь не напоминало храм, но растеряться Андрей не успел. За ободранной неприметной дверью, которая могла бы вести в заурядную кладовку, открылась каменная лестница, ведущая вниз. Пока они спускались, Шах пояснил: «Когда-то на месте нашего аула был замок ассассинов. Нет, не Аламут, конечно. Аламут стоял в нескольких милях отсюда, а этот замок, так же подчинявшийся Хасану ас-Саббаху и его преемникам, был куда меньше главной ассассинской твердыни. Но ассасины даже небольшие свои замки обустраивали весьма основательно, а в результате, хотя наш замок давно исчез, но подземные помещения очень хорошо сохранились, чему мы, конечно, рады. Здесь наш храм. Христианская Кааба».

Они уже спустились. Сиверцев осмотрелся. Не многое здесь напоминало ему храм. Стены древней, но очень аккуратной каменной кладки. Массивные колонны из того же серого камня подпирали своды. Нигде ни одной иконы. Вдоль стен в массивных медных подсвечниках горели свечи потолще наших церковных. Они явно играли роль не ритуальную, а изначально им присущую, то есть просто освещали помещение. Кое-где можно было увидеть подвешенные на цепочках небольшие масляные светильники вроде наших лампад. Андрей сразу понял, зачем нужны эти лампады – когда после богослужения гасят свечи (дорогое удовольствие) куда более экономичные масляные светильники не позволяют помещению погрузиться в полный мрак.

Прихожане стояли ровными рядами. Последняя группа зашла уже после них с Шахом. Потом Андрей узнал, что два воина остались наверху и замерли у входа с обнажёнными саблями. Все держали в руках обычные мусульманские молитвенные коврики. Кто-то сунул в руку Андрею такой же. Шах показал гостю, где ему надлежит встать и исчез за парчовой завесой, расшитой крестами. Похоже, эта завеса играла роль нашей алтарной перегородки. Вскоре из-за неё раздались плавные звуки фарси. Все расстелили коврика и встали на колени. Андрей последовал общему примеру. Богослужение началось.

«Мечеть мечетью», – с некоторой внутренней неловкостью подумал Сиверцев. Он, безусловно, доверял Дмитрию и Шаху, понимая, что те не втянули бы его в еретическое и уж тем более мусульманское богослужение, а всё-таки было как-то не по себе. Впрочем, искоса поглядывая на молящихся, он испытывал к ним искреннюю симпатию. Какие хорошие восточные лица! Он любил Восток. Как настоящий тамплиер, он не видел в этом противоречия со своей любовью к Западу. Восток и Запад очень разные, но почему же им нельзя любить друг друга? Мужчина и женщина тоже очень разные, но именно поэтому они друг к другу тянутся. Последняя мысль показалась Андрею очень правильной, но несколько фривольной. Твёрдо решив встать на путь монашества, он, наверное, должен избегать таких… метафор. Хорошо, что у них тут женщины в паранджах. Не отвлекают своими личиками.

Андрей не знал фарси и плавных слов молитвы не разбирал, но чувствовал, что их последовательность очень точно повторяет строй православной литургии. Сейчас должны открыться Царские Врата. Действительно, парчовая завеса словно сама собой раздвинулась посередине, и он увидел Шаха. Теперь это был величественный тайносовершитель с лицом, словно нездешним. Андрей понял, что шёлково-парчовые одежды Шаха – не повседневные. Это богослужебное облачение. И похожее и непохожее на облачение православных священников.

Мистические токи полностью захватили душу Андрея. Теперь он не только понял, но и почувствовал, что участвует в христианском, более того – православном богослужении. Не просто присутствует, а именно участвует. Его нисколько не смутило то, что на месте престола он увидел чёрный каменный монолит – кубический, каким и должен быть престол. Обсидиановый глянец «Каабы Христа» отражал огоньки свечей и лампад

Некоторые мужчины и женщины причащались, некоторые просто целовали чашу. Они сразу же спокойно и дисциплинированно расходились, исчезая через дверь, ведущую наверх. Всё – совершенно молча, да и во время всего богослужения никто из верующих не проронил ни единого слова. Когда уже почти все разошлись, подросток, так же как и Шах одетый в парчу, но поскромнее, стал задувать свечи, оставив горящими только лампады. Видимо, этот мальчик был чем-то вроде нашего алтарника. Сиверцев назвал его про себя: «маленький Мук»

Храм погрузился в мягкий полумрак. Все разошлись, «маленький Мук» так же исчез. Они остались вдвоём с Шахом.

– Вам понравилось наше богослужение? – ласково спросил Шах.

– Оно прекрасно. Восхищение и растерянность – вот мои чувства.

– Не удивительно, друг мой. Такого вы нигде в мире не увидите.

– Может быть, нигде в мире не знают, зачем ортодоксальным христианам рядится в мусульманские одежды?

– А если бы знали, тогда, может быть, мусульман было бы не больше, чем нас сейчас. Весь Восток поклонился бы Христу.

– А это было бы честно? Вы как будто бы вводите мусульман в заблуждение, подсовывая им христианство в исламской упаковке.

– О, нет, мы никого не обманываем. Все члены нашего братства достаточно развиты, чтобы понимать: разница между исламом и христианством существенно превосходит разницу в обрядах.

– Тогда зачем?

– Чтобы не ломать людей без необходимости. Обычно мусульманин, принимая христианство, вынужден принимать чуждый ему тип национальной культуры, отрекаясь от множества с детства дорогих ему обычаев и некоторых представлений, впитанных с молоком матери. Это проходит обычно через серьёзный психологический слом, в котором решительно нет необходимости. У нас, мой друг, вы не увидите ничего специфически исламского, вы всего лишь оказались в мире традиций Востока. А разве это плохо, если человек, принимая веру истинную, сохраняет верность обычаям предков? Мы избавляем мусульман от ощущения, что, приняв Христа, они больше не принадлежат к собственному народу. Например, женщины у нас ходят в паранджах – что в этом нехристианского? Это просто следование национальному обычаю.

– А я думал, на Востоке женщины давно уже отказались от паранджи.

– В городах – конечно. Там большинство наших женщин одеваются и ведут себя по-европейски. Ты понимаешь, что они отказались от паранджи отнюдь не потому, что стали христианками. Хотят вкусить благ цивилизации, весьма сомнительных, по нашему суждению. В традиционном исламском мире таких женщин считали вероотступницами и ещё догадываешься, кем их считали. Для перса женщина без паранджи – всё равно что для европейца женщина в нижнем белье. Бесстыдница. А если женщина приняла христианство, значит, она может ходить без паранджи. Но и для неё, и для её мужа это очень болезненно психологически. Зачем мучить людей?

– Да, тут вы, пожалуй… мудры. Я живу в закрытом мужском коллективе, готовлюсь принять монашество. Благодарен вам за то, что ваши женщины в паранджах. Мне так… спокойнее.

– Вот видишь! А мои одежды? Чем плох мой тюрбан? Что в нём исламского или нехристианского?

– Вы напоминаете великого визиря.

– Вот именно, дорогой. Были же визири – христиане. Почему, став христианским священником, я должен менять свои персидские одежды на греческие? Не было бы греха и сменить, но и оставить, как есть – не грех. А моим прихожанам как есть – роднее, ближе, привычнее.

– Но есть тут у вас кое-что не просто от Востока, но именно от ислама. Отсутствие икон, например.

– Мо-ло-дец, – голос Шаха, исполненный тихой радости, журчал и переливался. – Правильно заметил. Но тебе, наверное, трудно понять этнического мусульманина. Он переживает очень тяжёлый и глубокий стресс, увидев в храме изображение человеческого лица. Хорошего в этом мало, но такова реальность. Переубедить человека можно, но есть такие глубины души, которые лучше не трогать. Это, порою, приводит к слому. А зачем? Ведь христианам не предписано молится только перед иконами, и христианское богослужение не становится недействительным в помещении, где нет икон.

– Но ведь Церковь догматизировала иконопочитание.

– Совершенно верно. Я своим чётко разъяснил: икона – не идол. У нас запрещено считать икону идолом. Но мы не принуждаем использовать иконы во время молитвы. И в храме поэтому нет икон. Дома некоторые держат иконы. Их за это не осуждают, другие не хотят иметь икон – их тоже не осуждают.

– А ваш престол явно символизирует чёрный камень Каабы. Это ведь исламский символ.

– Заметил, глазастый ты мой, – Шах весело и добродушно рассмеялся. – Тут уж ты нас прости, прояви снисходительность. Тебе трудно представить, какое место в сердце каждого правоверного мусульманина занимает Кааба и её чёрный камень. Туда всегда устремлены сердца всех мусульман, и каждый мусульманин, где бы он не находился, молится в сторону Каабы. Надо ли усердствовать, вытравляя из их сердец этот священный порыв? Наши люди так же молятся, направив свои взоры и души в сторону чёрного камня Каабы, только для нас это имеет другое значение. Наш чёрный камень – престол, на котором совершается бескровная жертва. Здесь сам Христос. И, глядя на чёрный камень, мы молимся Христу. А ведь когда-то, до Мухаммада, Кааба была символом язычества, но Мухаммад сделал её символом единобожия. А про «Йеменскую Каабу» слышал? (Андрей кивнул). Первые христиане-арабы в Йемене так же называли свой храм Каабой. И мы называем свой храм Каабой Христа. Так же нет ничего антихристианского в молитвенных ковриках и в том, чтобы всю литургию провести на коленях.

– Если я правильно вас понял, есть обычаи не чисто национальные, не восточные вообще, а исламские, но не содержащие в себе ничего антихристианского, ничего плохого.

– Мудрость нашего юного друга услаждает мою душу. Всё так, воистину. Что, к примеру, антихристианского в запрете на вино? Мы сохранили у себя этот исламский запрет. Знаешь, как горько бывает слышать, когда мусульмане говорят меж собой про бывшего единоверца: «Он принял христианство, теперь будет пить вино». Пьянство превращается в первый признак принятия Христа. Конечно же, умеренное употребление вина не несёт в себе ничего плохого, но, чтобы не создавать соблазна, мы запрещаем нашим христианам мусульманского обряда пить вино. И свинину не едим. Грехом это не считаем, однако, воздерживаемся. Зачем соблазнять простецов, оставшихся в исламе? Мы хотим показать им, что не ради вина и свинины приняли Христа в своё сердце.

– Но как же вы относитесь к пророку Мухаммаду?

– Стараемся никак не относится, чтобы не смущать ни себя, ни окружающих нас мусульман. У нас существует негласный, но весьма аккуратно соблюдаемый запрет на обсуждение миссии Мухаммада. Ты, наш добрый друг, очевидно, полон суждениями на сей счёт, но для нас существуют вопросы, по которым мы предпочитаем воздерживаться от окончательных выводов.

– Но легко ли мусульманину, впитавшему ислам с молоком матери, признать, что Иисус – выше Мухаммада? Ведь Мухаммад, как бы к нему не относиться – простой человек, а Христос – Сын Божий.

– Легко, мой друг! Легко и радостно! Мы доказываем, что Иса – Сын Аллаха с опорой на исламское богословие и на речения самого Мухаммада.

– Невероятно. Ведь мусульмане считают, что пророк Мухаммад пришёл после пророка Исы, чтобы возвестить более высокие истины.

– Есть такое утверждение в исламе. Но есть и другие. Мусульмане называют Христа «Рух Аллах», то есть Дух Божий. С точки зрения ортодоксии это, конечно, неверно, но для нас тут важно утверждение о том, что Христос – больше, чем человек. И это утверждение не носит случайный характер, его не раз развивал сам Мухаммад. Обратимся к словам пророка, подлинность которых мусульмане не подвергают сомнению. Вот что писал Мухаммад негусу, правителю Эфиопии: «Свидетельствую, что Иса, Сын Мариам – Дух Аллаха и Его Слово, с которым он обратился к благой и целомудренной деве Мариам, которая зачала Ису от Его Духа и Его дыхания, подобно тому, как Он создал Адама Своей рукой».

– Но ведь это же утверждение догмата о непорочном зачатии! Мухаммад утверждает, что Иисус был рождён не от земного отца, а от Духа Святого.

– Вот именно! Мухаммад по сути утверждает, что Иисус был больше, чем человек, значит Иисус больше, чем любой из пророков, поскольку все пророки были людьми. Значит Мухаммад свидетельствует, что Иисус Христос выше его, поскольку он – не более, чем человек, и никогда он сам не утверждал ничего сверх этого.

– После этого мне совершенно непонятно, на чём строится ислам, как отдельная от христианства религия.

– Ислам, не имея разработанного богословия, в силу этого очень противоречив. Ни сам Мухаммад, ни его последователи, включая наших современников, не потратили достаточных усилий на то, чтобы эти противоречия устранить. Внутрисламские противоречия порою больше, чем противоречия между исламом и христианством. Вот послушай какая полемика состоялась однажды между Мухаммадом и христианами, о чём гласит предание.

Мухаммад сказал:

– Иисус – раб Аллаха и Его творение. Он, как и все люди, ел пищу, пил воду, говорил с людьми.

Христиане парировали:

– Если он действительно был творением Аллаха, то кто был Его отцом?

– Мухаммад не растерялся:

– Что вы говорите об Адаме? Разве он не был творением Аллаха?

– Да, он был рабом и творением Аллаха, – согласились христиане.

– Если Адам был творением Аллаха, то кто же был его отцом?

Христиане не нашли, что ответить Мухаммаду, последний торжествовал победу в диспуте.

Сиверцев помолчал, подумал, а потом тихо хохотнул:

– А ведь это, по сути, полемика между различными направлениями христианства, причём богословие Мухаммада, кажется, ближе к православию, чем арианство, например. Ведь Мухаммад здесь вполне соглашается с тем, что у Христа не было земного отца. Кроме того, похоже, что Мухаммад полемизирует отнюдь не с православными, а с монофизитами. Иначе зачем бы Мухаммаду делать такой акцент на человеческой природе Христа: «Он, как и все люди, ел пищу, пил воду». Православные никогда этого и не отрицали. Мы ещё и добавить могли бы к этому, что Христос, по человеческой своей природе, страдал, испытывал страх. Почти отрицали человеческую природу Христа именно монофизиты, поэтому Мухаммад на ней так настаивает. А! Ведь Йеменскую Каабу построили именно монофизиты! Наверное, Мухаммад и православные гораздо быстрее поняли бы друг друга, им было бы легче договориться о человеческой природе Христа.

– Я восхищён глубиной богословских познаний храброго русского воина, – Шах развёл руками и улыбнулся несколько озадаченно, пожалуй, даже испуганно.

Андрей этого не заметил и с воодушевлением продолжил:

– Мне кажется, этот диспут возник из-за путаницы между двумя понятиями. Сын Божий, как второе лицо Святой Троицы и Богочеловек Иисус, который есть Сын Божий, но Он так же и Сын человеческий. Второе Лицо Святой Троицы не может быть сотворено, потому что это и есть Бог, а человеческая природа Богочеловека разве не была творением?

– А разве не следует моему прекрасному другу немного поумерить свой богословский пыл и остановиться перед вопросами, доступными лишь богопросвещённому разуму? – улыбка Шаха была всё такой же доброй, но теперь уже немного грустной.

Андрей сразу же сник и молча кивнул головой. На мгновение ему показалось, что перед ним – отец Августин. А ведь и правда, Шах и Августин в чём-то очень похожи. Господь не оставляет его без мудрого наставника.

– Простите, господин. Бывает – увлекаюсь.

– Но и смиряться умеешь, – совсем уже по отцовски улыбнулся Шах. – Дадим же слово разуму воистину богопросвещённому. Великий православный богослов, преподобный Иоанн Дамаскин, советовал христианам во время диспутов с мусульманами применять следующее рассуждение: Иисус и по Корану, как по Евангелию – Слово Божие. Слово Божие, и по мнению мусульман, вечно, а не сотворено. Следовательно, Иисус не сотворён. Что в этом рассуждении для нас самое важное? Христианство логически вытекает из собственно исламского богословия.

– Да, никуда не попрёшь. Мусульманское понимание Христа – значительно больше, чем просто почтительное отношение к одному из пяти великих пророков.

– А я ещё нечто к этому добавлю. Согласно мусульманским представлениям, Христос не умер. Весьма уважаемый нами Гейдар Джемаль пишет, сравнивая Христа с Махди: «С нашей точки зрения Иисус Христос тоже жив, Он находится у Бога, взят им вверх и тоже явится во время великой битвы с Антихристом – будет Его (Христа) второе пришествие».

– Получается, что для шиитов даже Махди больше, чем Мухаммад, не говоря уже о Христе. Мухаммад умер, а Махди не умер. И в последний час для великой битвы придёт не Мухаммад, а Махди. Получается, Христос и Махди – фигуры мистические и сверхъестественные, а Мухаммад рядом с ними – обычный, земной, даже если и великий человек.

– Это так, но не станем углубляться в собственно шиитское богословие и обобщим то, что мыслит о Христе ислам как таковой. Христос рождён не от земного отца, а от Духа Святого. Христос есть Дух Божий и Слово Божие. Христос не умер, а взят Богом на Небо. В последние времена грядёт второе пришествие Христа. Это вполне исламское богословие есть собственно христианство, если простить богословскую некорректность некоторых формулировок. Это, конечно, не ортодоксальное христианство, но всё же христианство.

– Но как примирить это вполне исламское понимание Христа со столь же исламским утверждением, что «пророк Иса» – не более чем четвёртый из пяти великих пророков?

– Ни как не примирить. Это неустранимое противоречие ислама. Все пророки (Ной, Авраам, Моисей, Мухаммад) по исламу рождены от земных отцов, а Иисус, по исламу же, от Духа Святого. Все пророки по исламу умерли, а Иисус, по исламу же, не умер. Как же он может быть всего лишь одним из пророков? Из стремления устранить это противоречие и возник наш Орден дервишей-христиан.

– А как это всё начиналось?

– Мы искали истину в исламе. И мы нашли истину в исламе. Этой истиной оказалось христианство. Иса – Сын Аллаха.

– Значит, была группа мусульман-богоискателей?

– Сначала группы не было. Был я один. Я был исламским суфием. Можно сказать, христианствующим суфием. Постепенно поиск истины привёл меня к ортодоксальному христианству, к вере Святой Соборной Апостольской Церкви. Затем Аллах даровал мне единомышленников. Так возник наш Орден.

– А то, что вы живёте в окрестностях Аламута не связано каким-либо образом с ассассинами – последователями Хасана ас-Саббаха?

– Мы не принадлежим к низаритам, которых так же именуют ассассинами. Но вот уже много веков здешние края, можно сказать – территория религиозного свободомыслия. Здесь привыкли к неортодоксальным формам ислама, они не вызывают возмущения в этом краю исламских богоискателей. Поэтому я и обратил свою проповедь в первую очередь именно сюда, хотя сам я родом из Исфахана.

– Мне бы очень хотелось побольше узнать о вашей судьбе, господин.

– Секретов у меня нет, но, боюсь – не о чем будет рассказывать. Родился, учился, думал. Жил как все. Может быть, моя внутренняя, духовная биография не вполне стандартна, но она в общем-то тебе уже известна. Точнее – понятна.

– Но я почти ничего не знаю о суфиях, о дервишах.

– Я подберу тебе книги. Сам почитаешь.

***

Сиверцев не видел командора с тех пор, как они прибыли сюда. Едва проснулся, Шах пригласил его на богослужение, потом беседовали. Как сокровище, Андрей принёс в отведённую ему комнату несколько книг, которые дал ему Шах, но сомневался, что у него будет время на чтение. Андрей помнил, что они прибыли сюда не на курорт и не хотел садиться за чтение, пока не прояснится ближайшая перспектива.

Он вышел во двор, хотел просто посидеть здесь пока в тенёчке. Командор появился, как джин из бутылки.

– С Шахом познакомился? В местной Каабе побывал?

– Не только познакомился, но и очень хорошо поговорил. Не только побывал, но и участвовал в богослужении.

– Всё хорошо. А я смотрел бойцов Шаха. Вот это тигры! По боевой подготовке почти не уступают храмовникам. Владеют всеми видами стрелкового оружия, фехтование – отличное. Не наше, конечно, фехтование, восточное, но тем лучше на сей раз. Отобрал десять бойцов, отправятся с нами. Радуют они меня. Настоящие тамплиерские туркополы.

– Когда выступаем?

– Завтра на рассвете.

– Значит, сегодня полдня у меня есть?

– А… Шах книжками нагрузил… Почитай, почитай, библиофил. Скоро будет не до этого.

***

А был ли суфизм? Может быть, это всего лишь мираж пустыни? В пустыне у каждого свой мираж. И вот теперь люди спорят: здесь был прекрасный замок, нет, здесь скакала могучая конница, вы оба не правы – тут росли высокие пальмы. Таков суфизм – кому что показалось.

Даже само слово «суфи» – слово мираж – никто не знает, что оно значит, и каждый волен видеть в нём всё, что пожелает. Одни говорят, что суфиев назвали так по их шерстяной одежде (суф – шерсть). Другие утверждают: от «соффа» – скамья. Или от арабского «саф» – чистый. Или от греческого «софос» – мудрый. Так же и с персидским словом «дервиш». Что оно означает? Может быть «порог двери». А может быть «находящийся в глубоком размышлении». А в каких отношениях находятся понятия «суфи» и «дервиш»? Дервиш – бродяга, а суфи – мудрец. Конечно, мудрец может быть бродягой, а бродяга может быть мудрецом. В призрачном мире всё может быть.

Само появление суфизма… сказать бы «окутано мраком», но это не так. Оно зримо, но иллюзорно. Вот один современный суфий пишет: «Суфизм представляет собой древнее духовное братство, происхождение которого никогда не было установлено или датировано… Несмотря на то, что суфиев ошибочно считают мусульманской сектой, их можно встретить в любой религии. Они называют ислам оболочкой суфизма и считают суфизм тайным учением всех религий».

Ознакомившись с эти суждением, вы теперь, может быть, думаете, будто узнали, что такое суфизм? Не обольщайтесь. Автор этих строк – либерал-экуменист. Не удивительно, если – масон. Во всяком случае, его суждение вполне вписывается в масонскую идеологию. Ясно одно: он считает себя суфием, но при этом не считает себя мусульманином. Так что же – суфии не мусульмане? Это не ложь. Но и не правда. Это мираж. Мираж ведь не обманывает. Это вполне реально существующий образ. Вопрос лишь в том, сколько ещё образов может существовать на том самом месте. Но чтобы поставить вопрос об отношениях ислама и суфизма, надо вернуться к происхождению этого причудливого явления.

Говорят, что дервишество и суфийство существовали в Аравии и Персии задолго до Мухаммада, только под иными названиями. Значит суфизм – не ислам? Но попытка привязаться к предшествовавшим религиозным традициям – это как раз и есть ислам. Некоторые дервиши считают так: «Семена суфийства были посеяны во времена Адама, дали зародыш во времена Ноя, стали распускаться при Аврааме, плод их появился при Моисее, созрел же он при Христе, а при Мухаммаде произвёл чистое вино». Красиво-то как! А ведь это чистый ислам. С этой точки зрения суфизм – вполне законное учреждение в исламе. И одновременно – это чистое масонство. Значит, ислам – масонство? Острая мысль. Мозги бы не поранить.

Всё бы в этой красивой схеме было замечательно, да только вот ведь беда – не все религиозные традиции до Мухаммада были монотеистическими, а даже скорее напротив. Так не язычники ли «существовали в Аравии и Персии под иными названиями»? Не язычество ли они протащили в ислам под видом суфизма? Вопрос.

Есть, например, такая оценка: «Представления суфиев о Божестве и средствах сближения с Ним более всего напоминают учение последних представителей античной философии, неоплатоников и неопифагорейцев. Замечают так же следы сходства с каббалой, буддизмом, индийским отшельничеством… Формально оставаясь на почве Корана и довольствуясь аллегорическим пониманием его слов, суфии в действительности стояли гораздо ближе к домусульманским учениям».

Вот тебе и «законное учреждение в исламе». Да это же нечто откровенно антиисламское. Буддизм, к примеру, отрицает существование Бога-Творца, а ведь именно вера в единого Бога – основной догмат ислама. К тому же, приведённая точка зрения не единична. Значительная группа исследователей считает главными источниками, из которых суфии черпали своё учение, неоплатонизм, магизм и буддизм. Многие исследователи называют суфийское учение пантеизмом. А это уже на грани безбожия, как, впрочем, и буддизм. Тогда получается, что суфии не имеют ничего общего не только с исламом, но и с монотеизмом как таковым?

Вот такое, к примеру, весьма категорическое утверждение. «Дервиши отрицают нравственное зло. Человек, как эманация Божества, должен стремиться к совершенному погружению в Его лоно. Начало религиозной жизни они переносят из области волевой деятельности в сферу чувства. Это естественное и необходимое следствие всякого пантеизма вообще».

Значит, суфизм – это всё-таки пантеизм – отрицание личности Бога, стремление к «слиянию с Абсолютом» – нечто откровенно антиисламское, как, впрочем, и антихристианское. Ошибки нет, вот ещё характеристика: «Последняя цель дервиша в этом мире – халь – абсолютное погружение в божество и постижение сущности как божества, так и всего существующего во вселенной».

Мрак индуистских культов, традиция совершено оторванная от классического Востока. Вот суфизм. Где тут сближение с христианством? Что тут могло привести ко Христу? Но не торопитесь. Не позволяйте ввести себя в заблуждение категорическими оценками исследователей: «дервиши проповедуют», «конечная цель дервиша», как если бы не вызывало сомнения, что все дервиши проповедуют именно так, и такова именно цель любого дервиша. То что мы поняли и узнали о суфизме – правда. Но это правда миража. Это некий образ, который реально существует и действует на нас и делает дервишей такими, какие они есть. Однако, пустыня – большая. Вы думаете, пустыня – пуста? О, нет. Пусты мегаполисы. А пустыня переполнена ничем не ограниченным количеством невероятных мистических возможностей.

Представьте себе: бредут по пустыне два усталых странника. И вдруг оба они видят на горизонте… нечто. Один из них, опасаясь, что это обман зрения, восклицает:

– Ты видишь?!

– Да, конечно! Это суфизм!

Первый с облегчением вздохнул:

– Значит, глаза не обманули меня. Я тоже вижу суфизм.

И они устремились навстречу суфизму, полагая, что пребывают в согласии. Но они видели разное. Один – опьянение и экстаз. Другой – трезвость и свет разума. Угодно ли вам считать их жертвами миража? Не торопитесь с ответом.

Когда же всё-таки и как возник суфизм? Хотел сказать: не иллюзорный, а реальный. Но лучше бы нам от такого противопоставления воздержаться. Ведь мы по-прежнему в пустыне.

Древнейшие известия о суфиях приводят в христианскую Хиру на Ефрате и построенную рядом арабами Куфу. Из Куфы происходил живший в VIII Абу Хашим, по преданию, первый, кого стали называть суфием. Что же послужило толчком к возникновению суфизма? Ибн Хальдун писал: «Когда во втором и в последующих веках ислама страсть к мирским благам распространилась и большинство мусульман вовлечено было в круговорот мирской жизни, явились лица, которые посвятили себя благочестию под именем суфи».

Ибн Хальдун говорит про тенденцию, которая свойственна любой религии: импульс первоначально заявленного идеала жизни постепенно ослабевает, и тогда появляется личность, дающая новый импульс благочестия, желая восстановить торжество забытых идеалов и вновь поднимая планку религиозных требований. Вокруг такой личности быстро возникает союз единомышленников. Отчасти так было и тут: постепенно выдыхающийся ислам породил суфизм, чтобы мусульмане не забыли о Боге окончательно. Но были и чисто исламские причины возникновения суфизма, не имеющие отношения к понижению уровня благочестия.

Ислам изначально был системой политической, а политика, как известно, направлена на обустройство чисто земных дел. Ислам по самой своей природе очень много думает о земле и очень мало о Небе. Ислам сам по себе на две трети состоит из «круговорота мирских дел». В недрах этой военно-политической системы неизбежно должны были появиться люди, склонные больше внимания уделять «делам небесным», думающие не о вопросах наследования власти, а о вопросах «наследования рая», не о джихаде, а о душе, не о разделе военной добычи, а о приближении к Богу. Слишком политичный ислам порождал духовную неудовлетворённость, а потому суфии неизбежно должны были появиться.

Ислам был беден содержанием. Сподвижники Мухаммада умирали со словом «один», имея ввиду, что Бог – один. В этом слове всё исламское богословие. Маловато. А ведь богословски одарённые люди в исламе были. Они-то под именем суфиев и начали создавать разработанные богословские системы.

Ислам совершенно не удовлетворял мистические потребности религиозно настроенной души. Ислам – рациональная религия без сверхъестественного. А душа просит чуда. Душа, ещё находясь в теле, уже хочет приближаться к Богу, а ислам этого совершенно не даёт. Ислам – это политика плюс рационализм и чуть-чуть религии на уровне букваря. А суфии предлагают мистику.

Итак, суфизм в исламе не мог не появится. Суфизм – попытка развить и дополнить собственно религиозный, изначально неразвитый компонент этой военно-политической системы. Да вот ведь беда – ислам был напрочь лишён дисциплины духовных поисков. В исламе совершенно отсутствуют критерии определения того, какие религиозные идеи – вполне исламские, а какие выходят за рамки ислама.

Христианство нашло способ выяснения богословских истин – соборы. Собственно вся Церковь решала, что есть христианство, а что таковым не является и представляет собой плод субъективно суемудрия конкретного человека. Собирались вместе богословы со всего христианского мира и молили Бога, чтобы Дух Святой прояснил их разум, дабы им решить – вот эта идея является христианской или нет. Так постепенно удалось довольно чётко прочертить границы христианского богословия.

Тем временем исламские мыслители изощрялись в оттачивании аргументов на тему о том, кому должна принадлежать власть в исламе, не сильно интересуясь собственно религиозными вопросами. И когда появился суфизм, просто некому было определять – это ещё ислам, или уже нет. И никто не знал, как это можно определить. И никто не думал о том, надо ли это вообще определять. Невозможно представить себе, чтобы со всего исламского мира съехались мудрецы, дабы решить, соответствует ли Корану и Сунне учение, например, Баязида Бистамского с тем, чтобы довести до сведения всей уммы – Баязид исповедует чистый ислам, или наоборот – учение Баязида – неисламское и правоверным мусульманам, если они хотят остаться таковыми, следовать за Баязедом не надлежит. Никто себя этим не морочил.

И вот начались миражи суфизма. Каждый суфий от собственной головы богословствовал, как хотел, поскольку не было критериев, исходя из которых вся умма могла бы сказать суфию, что он с таким своим богословием уже перестал быть мусульманином. Суфии могли сколько угодно спорить и меж собой, и с шиитами, и с суннитами, но это были споры конкретных мудрецов, каждый из которых мудрил от своей головы, а простой мусульманин мог следовать за любым из них, руководствуясь личными симпатиями, и никто его на этом основании не мог упрекнуть, что он «покинул умму».

Суфизм мог быть чем угодно. И он стал чем угодно. Что-то вроде Святого Грааля. Все его ищут, но никто не знает, что это такое: то ли чаша, то ли камень, то ли группа людей, то ли абстрактная идея. Но если Грааль принадлежал литературе, то есть миру воображаемого, то суфизм, казалось бы, принадлежал реальности? Да в том-то всё и дело, что не совсем. Суфизм так же принадлежал миру воображаемого, обладая лишь реальностью миража. Ты хочешь опьянения? Суфизм – это опьянение. Ты хочешь трезвости? Суфизм – это трезвость. Ты можешь, как последний сумасшедший лизать раскалённый клинок, и это суфизм. Ты можешь, как великий мудрец, писать возвышенные стихи, и это суфизм.

Так вот, Баязид из персидского города Бистама. Он был самым ярким сторонником мистического опьянения. А сторонником трезвого направления был Джунейд Багдадский. Два разных направления в рамках одной системы – казалось бы, что тут удивительного? Но парадокс в том, что «трезвый» Джунейд говорил про «пьяного» Баязида, что он занимает такое же место среди суфиев, как Гавриил среди ангелов. Вот это уже совершенно невозможно понять.

Баязид говорил о полном исчезновении личности человека, стремящегося к единению с Богом. Его целью был мистический экстаз, при котором человек перестаёт ощущать своё тело и своё существование отдельно от Бога. Это может быть движение к индуистскому «слиянию с Абсолютом» или буддистской нирване, но это не ислам. Это полное отрицание исламских представлений о рае.