Рыцари пятого океана

Мальчишка смышленый оказался. Перешили на его рост гимнастерку и брюки, сапоги подобрали. Теперь вот помогает самолеты готовить, - улыбнулся инженер.

- Что вы думаете делать с пареньком? - спросил я Храмченкова.

- В Москву бы надо отправить, в спецшколу, - задумчиво проговорил майор. Рано ему к фронтовой жизни привыкать. Да и небезопасно. Довольно того, что в партизанском отряде побыл.

Спустя несколько недель мы отправили Мишу в Москву. Где-то он теперь, сын авиационного полка?

Из этой же беседы с майором Храмченковым я узнал о драматическом случае с экипажем Хохолина.

При подходе к деревне Молодовое крупный осколок зенитного снаряда оторвал Хохолину ступню по щиколотку. Кровью залило пол кабины. Превозмогая страшную боль, он все же не свернул с курса. Управляя одной педалью, с трудом вывел самолет на скопление танков, а штурман сбросил бомбы.

На обратном пути ничего не подозревавший штурман упрекнул летчика по переговорному устройству:

- Ты ведешь самолет как пьяный. Что случилось?

- Ничего, - коротко ответил Хохолин.

Только на аэродроме, после посадки, штурман узнал, какую нечеловеческую выдержку проявил командир экипажа, и нещадно бранил себя за то, что упрекнул его. От большой потери крови Хохолин был белый, как полотно. Летчика увезли в госпиталь...

У майора Храмченкова было много друзей, и все они, не жалея крови и самой жизни, самоотверженно сражались с врагом. Майора знали летчики всего корпуса, и каждого из них он считал своим другом. Илья Маликов не составлял исключения.

...Четыре раза экипаж Маликова поднимался в воздух. Четырежды за один день подвергал он себя смертельной опасности. Но когда обстановка потребовала лететь и в пятый раз, он без раздумья ответил:

- Готов идти на задание.

В пятом полете боевое счастье изменило Маликову. От прямого попадания зенитного снаряда в левый мотор машину резко качнуло, и она стала терять высоту.

- Командир, - передал по переговорному устройству штурман Николай Баранов, - левый...

- Вижу, - спокойно ответил Маликов. - Бомбы есть, сделаем еще заход на одном моторе. Не бросать же их попусту.

И вот самолет снова разворачивается на цель, и снова фугаски рвут железнодорожные составы. Но один снаряд разорвался под самым днищем кабины. Маликову перебило ногу ниже колена. И все же летчик нашел в себе силы довести машину на одном моторе до аэродрома. После посадки он потерял сознание.

Много отважных, находчивых людей было и среди младших командиров полка, возглавляемого майором Храмченковым.

Однажды самолет, на борту которого стрелком-радистом летал сержант Павленко, пострадал от зенитного огня противника. Поврежденными оказались мотор и плоскость. Летчик кое-как перетянул через линию фронта и посадил машину в поле. Рация была тоже повреждена, и летчик со штурманом отправились пешком в свою часть, чтобы доложить о случившемся.

У самолета остался Павленко. "А ведь на открытом месте немцы легко обнаружат бомбардировщик и постараются его уничтожить", - подумал он. Но что делать? Самолет - не коляска, его за хвост, к тому же без колес, не поволочешь.

Походил стрелок-радист вокруг машины, подумал. Решение пришло очень простое: подкопать землю под колесами и выпустить шасси аварийно.

Не теряя времени, Павленко побежал к видневшемуся невдалеке поселку, попросил в крайней хате лопату и, возвратившись, стал усердно рыть землю. К обеду траншея была готова. Радист поднялся в кабину летчика и выпустил шасси с помощью аварийного крана. Радость переполнила его сердце: машина стояла на колесах!

Теперь оставалось вытащить самолет. Но одному сделать это было невозможно, и сержант направился в ближайшее воинское подразделение. Доложив командиру о случившемся, он попросил у него подмогу. Командир выделил два десятка бойцов. С их помощью Павленко выкатил самолет на ровное место и отбуксировал на лесную поляну, прикрытую густыми кронами могучих дубов.

Теперь он был спокоен: немцам не удастся обнаружить бомбардировщик. Оставалось терпеливо ждать, когда из части прибудет эвакуационная команда, чтобы переправить машину на свой аэродром.

Об этом случае находчивости бойца, верности воинскому долгу я рассказывал в каждом полку нашего корпуса, и он послужил добрым примером не одному экипажу.

Разные люди были у нас среди солдат и сержантов. За некоторыми даже значились в прошлом немалые грехи, но в годину испытаний для Родины они не шли на сделку с совестью, воевали с врагом по-настоящему.

Храмченков рассказал мне об одном любопытном эпизоде. В эскадрилье, где служил стрелок-радист Дуда, летчики и техники справляли чей-то день рождения. Казенных ста граммов водки, что выдавались на каждого военнослужащего, оказалось маловато. Собрали деньги, отдали их Дуде, и тот направился в ближайший поселок.

Через час возвращается. Ставит на стол две бутылки водки, вынимает из кармана пачку денег и говорит:

- А это в фонд обороны.

Все переглянулись.

- Откуда у тебя деньги? Дуда рассмеялся.

- Зашел в магазин, а там толпа баб. Прошу их: пропустите, бабоньки, вне очереди, у меня неотложное дело.

- Какое такое неотложное? - набросились они на меня.

Показываю им руками, что мне надо. А они - ни в какую. Стать в очередь - к утру к прилавку не проберешься. Я одну тихонько плечом, другую, шучу с ними, а сам пробираюсь вперед. И тут какая-то настырная бабенка как хватит меня за воротник и поволокла назад.

- Подожди, - говорю, - гражданка, не рви казенное обмундирование. А она не отступается, норовит еще в бок ткнуть.

Отбился я кое-как от нее, смех поднялся. Закупил свою продукцию, вышел за дверь. И тут во мне старое, воровское, взыграло. Ах, думаю, негодница, на кого руку подняла? Бутылки в карман - и обратно в магазин. Тетка эта еще с кем-то сцепилась. Я приблизился к ней, очаровательно улыбнулся и поблагодарил ее за вежливость. Пока она держала открытым свой хохотальник, я обработал ее карманы...

Кто-то засмеялся, но другие осудили Дуду.

- Пойди сейчас же обратно и верни деньги.

- Но я же не себе, - пробовал отшутиться Дуда.

- Не разговаривай, - оборвали его. - Иди сейчас же в поселок. У нас воров не водится. У кого украл? Может, у той тетки и весь капитал-то при себе был.

А для того чтобы все было исполнено как надо, отправили с Дудой напарника. Больше такого рода "фокусов" за Дудой не замечалось. А воевал этот бывший вор отважно и фашистов ненавидел люто.

Вот что произошло однажды.

Стояла отвратительная погода. Низкая облачность закрыла аэродромы, беспрерывно сыпал мелкий дождь. Ни наши, ни немецкие самолеты в воздух не поднимались. Но вот поступил приказ командующего фронтом:

- Разрушить переправу!

Переправа - не площадная цель. С воздуха она кажется тонкой ниточкой, и с большой высоты в нее не попадешь. Нужно идти на бреющем. А это очень рискованно: противник подвергает самолеты обстрелу из всех видов оружия.

Командир полка выстроил летный состав и сказал:

- Задание чрезвычайно трудное, опасное. Я могу, конечно, приказать. Но возможно, кто-нибудь изъявит желание лететь добровольно?

Дождь моросил, не переставая, затянув серой кисеей самолетную стоянку, скрыв от наблюдения горизонт. Летчики стояли, поеживаясь, натянув шлемофоны на самые глаза. Первым вышел из строя Скосырев, потом рядом с ним стали все остальные семнадцать экипажей полка. Только три экипажа остались на прежнем месте. Остались потому, что их машины были неисправны.

Переправа была разрушена, но полк не обошелся без потерь. В один из самолетов попал зенитный снаряд. Летчика контузило, и он потерял сознание. Молодой штурман экипажа Селезнев снял его с пилотского сиденья и взял штурвал в свои руки. Стрелку-радисту Дуде он крикнул:

- Прыгай!

- А кто под нами: свои или немцы? - переспросил тот.

- Немцы.

- С немцами мне делать нечего. Не моя компания, - категорично заявил Дуда и остался в своем крохотном отсеке. - Лучше умереть в небе, чем на земле попасть в плен.

Позже мне довелось беседовать с Селезневым.

- Страшно было? - спросил я его.

- Страшно, - чистосердечно признался штурман.

Я думал, что он поведет разговор об убийственном зенитном огне, который фашисты сосредоточили по низко летящим самолетам. Его же, оказывается, волновало другое.

- Раньше я никогда не держал в руках штурвал, - продолжал Селезнев. Представляете ситуацию? Будь я один, возможно, вмазал бы самолет прямо в переправу: такое ожесточение овладело мной, какого никогда не испытывал. Но рядом лежал летчик без памяти, да и стрелок отказался прыгать с парашютом. Славный боец, между прочим. Бил по зенитчикам до тех пор, пока я не остановил его: надо было беречь боеприпасы на случай встречи с истребителями противника.

- Но как все-таки вам удалось довести машину и посадить ее на аэродром?

- Жить захочешь - долетишь и сядешь, - повторил штурман популярное в то время изречение.- Я видел прежде, как действует в кабине летчик. Это мне и пригодилось. Попробовал одну педаль, потом другую, штурвалом покрутил, смотрю, что-то получается. Воспрянул духом. Да и стрельба к тому времени поутихла отошли от переправы. Лечу, командир экипажа лежит у ног, в чувство не приходит. Я его и так и сяк тормошу - ни в какую. Здорово, видать, контузило. Ну, думаю, в воздухе кое-как совладаю с машиной. А что буду делать при посадке? Наверняка разобьюсь сам и экипаж погублю. Подлетаю к аэродрому, слышу по радио: "Заходи на прямую". Я зашел. Советуют: "Отожми штурвал чуть-чуть от себя". Отжал. Да так вот и сел. Но самолет дал такого козла, что даже контуженный командир экипажа пришел в себя.

Слушал я этот рассказ, которому штурман пытался придать юмористическую окраску, и думал: какой замечательной силой воли и выдержкой наделила этого человека природа. Не растерялся, спас весь экипаж и машину. А может, "виновата" не одна природа? Может, наше, советское, воспитание сказалось?

Как бы то ни было, а люди проявили настоящее геройство, и мы позаботились, чтобы о Селезневе и Дуде знал не только корпус, но и весь фронт.

По ту сторону подвига

Было бы наивным думать, будто на войне люди только и делают, что рвутся в атаки, бьют врага, поздравляют друг друга с наградами и отдают почести павшим смертью храбрых. Нет. После бомбежки или воздушного боя вернется летчик на свой аэродром, присядет на лесной опушке, прочтет письмо, присланное из дому, а если нет его - взгрустнет под неторопливый перебор баяна, сыграет с друзьями партию-другую в шахматы или домино, побалагурит в кругу весельчаков. Словом, жизнь течет во всех ее проявлениях. А еще наивнее полагать, что за словом "фронтовик" стоят только мужественные, честные воины с кристально чистыми сердцами и высокими помыслами. К сожалению, были и такие, которые оправдывали свои неблаговидные поступки хлесткой фразой: "Война все спишет", или приспособленной для собственного оправдания строчкой из песни: "...а до смерти четыре шага".

Нет, война не все списывала, и на войне шла борьба за человека, за то, чтобы он не поступался моральными принципами, не изменял правилам и нормам, выработанным советским обществом. И в этом огромную роль играли партийные и комсомольские организации, мнение солдатского и офицерского коллектива.

Майор А. (не называю его фамилии, потому что этот офицер впоследствии вел себя достойно) зачастил с выпивками, втянув в свою компанию начальника полевой почты, командира роты связи, его заместителя и военфельдшера. Сначала выпивки устраивались по вечерам в комнате, которую майор занимал в частном доме, потом их стали замечать под хмельком и в служебное время.

Начальник политотдела корпуса старший батальонный комиссар Шибанов пришел по каким-то делам на полевую почту. Постучался в комнату начальника - закрыта.

- Где ваш начальник? - спросил он девушек, сортировавших письма.

Те многозначительно переглянулись, хихикнули, и одна из них молча указала на дверь: там, мол, он, постучите еще раз.

Шибанов постучал. За загородкой послышались шаги, на пол что-то упало и покатилось. Потом дверь открылась, и начальник полевой почты, без ремня, с расстегнутым воротом, изумленно посмотрел на Шибанова и смутился, не зная, что предпринять. Сидевшие за столом поспешно встали.

- Что вы здесь делаете? - спросил начальник политотдела, обводя взглядом маленькую комнатушку.

- Да так, обсуждаем разные вопросы, - растерянно ответил майор. Лицо его залилось краской. Уж слишком очевидна была обстановка, в которой обсуждались "разные вопросы". На разостланной газете стояла банка консервов, горкой лежали нарезанные ломтики хлеба, лук.

- А где водка?

- Какая водка? - наивно переспросил майор. - Никакой водки у нас не было.

- А это что? - Шибанов наклонился и извлек из-за шкафа недопитую бутылку, которую второпях кто-то постарался спрятать.

- Ну, это самая малость, - пытался свести все к шутке начальник почты. Она давно тут стоит. В это время в дверь постучали.

- Входите, - распорядился Шибанов.

На пороге показался красноармеец. От неожиданности он растерялся, хотел было повернуть обратно, но Шибанов задержал его.

- А ну-ка, молодец, показывай, что у тебя в кармане?

Тот поспешно поправил ремень, пытаясь прикрыть выпиравшую из-под подола гимнастерки бутылку.

- Не прячь, не прячь, выставляй. Видишь, гости пришли, - миролюбиво сказал старший батальонный комиссар.

Красноармеец обвел недоуменным взглядом собравшихся в комнате и, видя, что его начальники уныло потупили голову, все понял и поставил бутылку на стол.

- Теперь можете идти, - приказал Шибанов. - Хороший пример подаете, товарищи начальники, - укоризненно заметил Шибанов. - Пей, гуляй среди бела дня. а на все дела наплевать... Над вами даже девушки смеются. Как вы могли докатиться до такого положения?

Компания стояла потупившись. Оправдываться было бесполезно.

Об этом ЧП Шибанов доложил мне. Из ряда вон выходящий случай решили разобрать в партийном порядке. Война войной, а чернить высокое звание коммуниста, разлагать дисциплину никому не позволено.

- Поскольку вы были очевидцем, - сказал я Шибанову, - разберитесь до конца и доложите на собрании.

Выявилась довольно неприглядная картина. Водка стоила дорого. Месячное денежное содержание у любителей выпить расходилось быстро. Где достать дополнительные средства? Тогда пошли с молотка личные и казенные вещи. Майор А. продал деревенской шинкарке меховой комбинезон и шинель. А начальник почты оказался изобретательней. Ему удалось подделать вещевой аттестат, получить по нему комплект нового обмундирования и продать.

На партийном собрании майор вел себя неискренне, пытался отрицать предъявленные обвинения, грубить начальнику политотдела, который занимался партийным расследованием. Поведение майора получило суровое осуждение. На собрании выступил командир корпуса. Говорил он обычно образно, насыщал свою речь афоризмами, поговорками. Вот и на этот раз начал свое выступление несколько необычно:

- Народная мудрость гласит: без гвоздя потеряешь подкову, без подковы испортишь лошадь, а на хромой лошади проиграешь сражение. Находятся в нашей среде добрячки, которые говорят: "Подумаешь, выпил. Подумаешь, продал гимнастерку. Война. Все это мелочи, о которых и говорить-то не стоит". Нет стоит! - возвысил голос генерал Каравацкий. - Потому что именно с мелочей все и начинается. Сегодня вступил в пререкание с командиром, а завтра не выполнил боевое задание.

Потом слово взял начальник штаба полковник Власов, за ним Суханов, Смирнов, Барсуков. Коммунистов возмутил не столько сам факт выпивки, как притворство майора А., его стремление все отрицать, черное представить белым.

В конце концов майор осознал свой поступок, понял, что подает подчиненным недостойный пример.

- Подобного впредь не допущу, - заверил он коммунистов.

И верно. Добросовестной работой, примерным поведением он вновь себе вернул доброе имя, доверие и уважение командиров и товарищей. Выговор с занесением в учетную карточку, вынесенный ему на собрании, сыграл свою воспитательную роль.

На этом же собрании мы обсуждали и проступок начальника почты. Подделка аттестата - дело уголовное, и его следовало отдать под суд. Однако к нему проявили снисхождение, учли прежнюю безупречную службу.

Но разговор на собрании получился крутой. Начальник почты краснел и бледнел, не смея поднять глаз на товарищей. В отличие от майора он честно признал: да, аттестат подделал, вещи получил, деньги пропил.

- Как же вы могли допустить такое? - спросил я офицера. - Вы же имеете высшее образование, работали учителем, а скатываетесь на путь мелкого уголовника.

- Заверяю коммунистов, - глухо сказал он в своем заключительном слове, искуплю вину. Если, конечно, поверите...

И коммунисты поверил и ему. Но взыскание вынесли серьезное - строгий выговор с предупреждением с занесением в учетную карточку.

На войне редко бывало, чтобы часть продолжительное время воевала в одном и том же составе. Одних переводят с повышением, другие убывают по ранению в госпитали, а третьи... Третьи уже никогда не возвращаются. На смену выбывшим приходят новые люди. Этот процесс совершался беспрерывно: жестокие схватки с врагом не обходились без потерь. Бывало, присылают в часть бойца. А что о нем знает командир? По существу, ничего, кроме фамилии, имени и отчества. И тем не менее люди распознавались довольно быстро. Лучшего экзамена на стойкость, преданность общему делу, каким была боевая обстановка, не придумаешь.

В тыловых подразделениях, непосредственно не соприкасавшихся с врагом, люди удерживались дольше. Командирам и политработникам представлялась возможность изучить их гораздо глубже. Но в душу каждого, как говорится, не заглянешь. Среди честных тружеников войны вдруг выявлялись морально нечистоплотные типы, стяжатели, моты. Их были единицы, и тем строже относилась к ним общественность. Законы войны суровы, и никакой жалости к отступникам от нашей морали не допускалось. Некоторых приходилось отдавать под суд военного трибунала. В условиях кровопролитной схватки с недругом мы не могли допустить, чтобы какой-то подленький человек подрывал устои железной воинской дисциплины, разлагал здоровый боевой коллектив.

Вот один из примеров. Известно, что резина для автомашин была на фронте на вес золота. Новые камеры и покрышки мы получали от случая к случаю и нередко обходились латаными-перелатанными комплектами. Каждая машина была на строгом учете, и если она по каким-либо причинам выходила из строя, это расценивалось как ЧП. Боевые полки каждый день требовали огромного количества боеприпасов, горючего, смазочных материалов, продовольствия и другого имущества, без которого часть не могла жить и воевать. И весь этот подвоз осуществлялся автотранспортом. Да и внутренние потребности частей требовали, чтобы автомашины всегда были на ходу.

И вот нашелся в 267-й отдельной роте связи красноармеец Колупаев, водитель автомобиля, уже немолодой по возрасту, который решил погреть руки на нашей нужде. Он похитил из гаража три новые автомобильные камеры и продал их. На вырученные деньги решил погулять, самовольно выехал в деревню и трое суток не являлся в часть. И в мирное время за такие проделки не гладят по головке, а тут война. Разыскали шофера и отдали под суд.

Приговор был суровый: десять лет лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях после окончания войны. Но, учитывая, что в составе преступления Колупаева не усматривалось попытки к дезертирству, ограничились тем, что направили на передовую в штрафной батальон. Колупаеву разъяснили: если он в боях с немецко-фашистскими захватчиками проявит стойкость, то по ходатайству командования может быть освобожден от назначенной ему меры наказания, либо эта мера будет заменена более мягкой.

Суд проходил непосредственно в роте. Присутствовали все водители и ремонтники. Конечно же, из этого факта каждый сделал для себя соответствующие выводы, понял, как сурово карает советский закон тех, кто надеется, что война все спишет.

Однажды нам пришлось отдать под трибунал летчика капитана Н. Приписнова за то, что в боевом вылете он как ведущий самовольно поставил под удар своих подчиненных.

Приписнов был не из трусливых. Наоборот, его решение на первый взгляд отличалось исключительной смелостью. Но смелость и ухарство далеко не одно и то же.

Дело было так. Капитан вылетел во главе девятки. Их должна была сопровождать группа истребителей. Но по ряду причин "ястребки" не могли подняться. Ведущему следовало доложить на КП и вернуться: приказом командира корпуса запрещалось ходить на бомбежку без прикрытия истребителей.

Однако капитан Приписнов не посчитался с приказом. Он довел свою девятку до цели, но сбросить бомбы никому не удалось. Бомбардировщики, не имея прикрытия, подверглись нападению фашистских истребителей. Экипажи отбивались как могли, но силы оказались неравными. На стороне противника был маневр, мощный огонь.

Четыре наших самолета упали на территорию, занятую противником.

Самолет Приписнова "мессершмитты" тоже основательно потрепали. Но ему удалось перелететь через линию фронта и совершить вынужденную посадку в поле. Машина оказалась разбитой.

Мы всегда воспитывали летный состав в духе смелости и дерзания, но не могли поощрять безрассудство, неоправданный риск, тем более когда это не вызывалось необходимостью. Не было оправдания и капитану Приписнову, погубившему ради бравады четыре экипажа. Его разжаловали в рядовые и отправили в штрафную роту.

Было жаль Приписнова как человека, храброго летчика и в общем-то неплохого командира. Но я не мог поддаться личным чувствам. Слишком велика была потеря, вызванная его безрассудством. Он поступился приказом. А требования дисциплины, воля старшего одинаково обязательны как для рядовых, так и для командиров. Тем более в боевой обстановке.

Помню, некоторые товарищи пытались вызвать сочувствие к Приписнову. Не личные, мол, интересы преследовал человек, а общие, одинаково с другими подвергался опасности. В бою же все возможно. Бой - задача со многими неизвестными. А потери - явление естественное: на то и война...

Пришлось убеждать этих товарищей, что они глубоко заблуждаются. Да, бой действительно задача со многими неизвестными, и ее решение без жертв редко обходится. Но на то и командир, чтобы добиться победы малой кровью, свести жертвы к минимуму. У Приписнова же на это разума не хватило. Он бросился в пекло очертя голову, чем нанес невосполнимый урон всей части.

Когда боевое напряжение несколько спало, я решил проверить состояние санитарной службы. Я знал, как трудно приходилось врачам, как внимательно относились они к каждому раненому и заболевшему, следили за качеством приготовления пищи, гигиеной быта. Однако контроль быта нужен всегда и во всем, тем более что в политотдел поступило донесение: в 34-м бомбардировочном полку техник Антонов болен сыпным тифом.

Вызываю корпусного врача Платонова.

- Константин Константинович, вам известно о болезни Антонова?

- Известно, Андрей Герасимович. Меры приняты.

- А сами вы там были?

- Завтра поеду.

- И я туда же собираюсь.

Наутро мы выехали. Антонова и еще одного человека, тоже подозреваемого в заболевании тифом, успели отправить в госпиталь. Жилые помещения продезинфицировали.

- А где спят люди? - спрашиваем командира полка.

- Временно перевели вон в тот сарай, - показал подполковник Парфенюк на окраину аэродрома, где стояло деревянное строение.

Поговорив с командиром, его заместителем Цибульским п врачом части о бытовых нуждах, мы спросили:

- Так что же тут у вас произошло?

- Техник Антонов летал получать запасные части,- начал рассказывать командир. - Вернулся. Его полагалось бы определить вначале в карантин, как положено по приказу командира корпуса, а он пришел в общую землянку, потому что помещения для карантина у нас нет.

- Стало быть, это ваша вина, - заметил Платонов. - Чего же тут искать причину?

- Я ни на кого не пытаюсь переложить ответственность за свою вину, сказал командир.

- Об ответственности потом, - сказал я Парфенюку. - Продолжайте об Антонове.

- Ночью Антонова бросило в жар. Начал метаться, бредить. Пришел врач и определил: сыпняк. Звонит мне: "Как поступить? Надо всех, кто вместе с Антоновым ночевал, перевести в отдельную землянку, а самого Антонова отправить в госпиталь". Я согласился с его решением. А через десять минут он снова позвонил: "Техники не хотят идти в карантинную землянку". Ну, раз начался бунт против медицины, - усмехнулся Парфенюк, - пришлось лично вмешаться. В общем, техники сидят в карантине, а работа стоит, некому самолеты ремонтировать.

- Но вы же понимаете, что это дело серьезное. С тифом не шутят, - вмешался Платонов.

- Понимаю, - согласился Парфенюк. - Только Пут-кип не будет за техников ремонтировать машины. Пришлось вмешаться мне:

- Шутки плохи, товарищ Парфенюк. Вы, видимо, до сих пор не поняли последствий случившегося. В гражданскую войну тиф сильнее пулемета косил людей. Но тогда другое дело. Скученность, грязь, нехватка врачей и медикаментов. Теперь же допускать такую вещь - позор. Нужны крутые меры. А виновников мы накажем. И в первую очередь вас, товарищ Парфепюк.

На другой день пригласили в корпус на совещание начальников политических отделов дивизий и всех врачей. Район, где дислоцировались полки, был небезопасен в санитарном отношении. Немцы в период оккупации занимали лучшие помещения, а местных жителей выгоняли на улицу. Что людям оставалось? Ютиться в землянках, в грязи, тесноте. Отсюда - тиф.

Договорились: разъяснить людям всю опасность антисанитарии, предупредить, чтобы остерегались контактов с гражданским населением, соблюдали все меры предосторожности.

- Нельзя же отгородиться китайской стеной от местного населения, - вставил кто-то из участников совещания. - Люди так ждали нашего прихода, и вдруг мы им говорим: не подходите.

- Надо помочь и в селах провести противотифозную профилактику, - сказал Платонов.

- Правильно. Мы не можем остаться безучастными к местным жителям, одобрил начальник политотдела 241-й бомбардировочной дивизии Шибанов. - Это тоже наши, советские люди, и мы должны оказать им помощь.

Совещание вылилось в большой разговор о насущных нуждах, которые ставила перед нами сама жизнь.

Вскоре после этого я снова поехал в один из полков, чтобы убедиться, какие приняты меры по улучшению быта и медицинского обслуживания личного состава.

Зашел в первую попавшуюся на глаза землянку. На нарах лежала измятая, ничем не прикрытая солома.

- Чья землянка? - спрашиваю одного из техников.

- Первой эскадрильи. - Так и спите?

- А чем ее прикроешь, солому? Обращались в БАО - там говорят: на войне никто гостиниц для вас не приготовил. Солдаты в пехоте хуже живут и то не жалуются.

- И в других землянках так же?

- Есть и похуже.

Я терпеливо обошел все землянки, потом вызвал заместителя командира по политической части и полкового врача.

- Вы были на совещании?

- Были.

- Знаете, как живут ваши техники?

- А как же? Они у нас каждый час на глазах. Если вы о простынях, то ведь для всех простынь не припасено. Батальон не дает.

- Своему начальнику политотдела докладывали?

- Нет.

Из полка сразу же направился в штаб дивизии. Командира на месте не оказалось, и я рассказал начальнику политотдела Горбунову обо всем, что видел и слышал в полку.

Горбунов был старым солдатом и опытным политработником и потому как должное воспринял в свой адрес справедливое нарекание. Он лично пошел в БАО и договорился обо всем, что было необходимо для наведения должной санитарии в полку и предотвращения тифозной эпидемии.

Я подробно говорю об этом потому, что забота о здоровом быте военнослужащих была важнейшей обязанностью политработников, она способствовала повышению морально-политического состояния и боеспособности личного состава подразделений и частей.

Рассуждения о неизбежности тягот войны и связанных с нею лишений вызывали порой апатию, безразличие, порождали безответственность. Вот один из примеров бездушного отношения к людям.

Однажды штурман Терехов выбросился с парашютом из подбитого самолета. Экипажи видели, что приземлился он на своей территории, доложили об этом в полку. Однако никто не позаботился о том, чтобы немедленно организовать поиск.

- Ваш же человек, - сказал я тогда начальнику санитарной службы 301-й бомбардировочной дивизии Фрейдесу. - Неужели у вас сердце не болит? Может, он ранен, не в силах передвигаться. Немедленно примите меры к поискам штурмана.

Этот случай заставил нас издать специальный приказ по корпусу. Командирам частей, их заместителям по политической части, врачебному персоналу вменялось в обязанность производить поиски подбитых в бою экипажей, принимать все меры к тому, чтобы люди быстро возвращались в свои части.

В каждом батальоне аэродромного обслуживания создали поисковые команды, обеспечили их необходимыми средствами передвижения. Летный состав предупредили:

в случае попадания в госпиталь сразу же ставить командиров в известность и после выздоровления непременно возвращаться в свой полк.

Политработники навещали больных и раненых в лазаретах, рассказывали им полковые новости, приносили газеты, письма, подарки от товарищей.

Конец зимы 1942/43 года и начало весны прошли в сколачивании частей и подразделений, в напряженной боевой учебе. Среди летчиков и штурманов было немало молодых, необстрелянных людей, которые еще не успели познать искусство борьбы с противником и на первых порах допускали немало тактических ошибок. Учеба чередовалась с боевыми вылетами на разведку и бомбометание.

Помню, командир корпуса поставил 241-й бомбардировочной авиационной дивизии задачу нанести удар по скоплению войск противника, а также по колонне машин и танков, двигавшихся по одной из дорог. На задание ушли девять самолетов. Опасаясь огня зенитной артиллерии, ведущий поднял экипажи на высоту три тысячи пятьсот метров. Никаких тактических приемов, обеспечивавших внезапность удара, не применялось. Сделав один заход, экипажи сбросили бомбы с горизонтального полета и вернулись домой. Эффект получился никудышный: большинство бомб взорвалось в стороне от цели.

В боевых вылетах других групп также допускалась элементарная тактическая неграмотность. Экипажи ходили на задания по одним и тем же маршрутам, и противнику не составляло особого труда перехватывать наши бомбардировщики. Редко кто из летчиков отваживался производить бомбометание с пикирования, а обстрел целей пулеметным огнем поначалу вообще не практиковался.

Приезжает как-то из этой дивизии главный инженер корпуса Иван Степанович Гудков и возмущается:

- Безобразие. Так все моторы можно вывести из строя.

- Что случилось? - спрашиваю его.

- Судите сами, - продолжает Гудков, - где это видано, чтобы за час полета бомбардировщик сжигал пятьсот семьдесят килограммов горючего? А у Токарева это отнюдь не исключение. Экипажи летают на максимальном режиме. Никто не думает о том, что надо беречь горючее и моторесурс.

Выслушав Гудкова, генерал Каравацкий снял телефонную трубку и вызвал командира дивизии Токарева.

Комдив не заставил себя ждать. Это был молодой, невысокого роста, стройный и симпатичный авиатор.

- Вы что это цирк там устраиваете, вперегонки друг за другом гоняетесь? меряя шагами свой маленький кабинет, спросил Каравацкий.

- Какой цирк, товарищ генерал? Не понимаю, - пожал плечами Токарев.

- А такой, что ваши летчики включают форсаж, чтобы быстрее проскочить цель и на максимальном режиме вернуться домой. Трусят, что ли?

- В трусости вы зря их обвиняете, - обиделся Токарев.

- А как же прикажете понимать, что они на цель приходят чуть ли не на стратосферной высоте и предельной скорости и бросают бомбы куда попало? Может, вы так распорядились?

Токарев замялся:

- Это в интересах безопасности.

- Ах вот оно что! - вспылил Каравацкий. - О безопасности думаете, а чтобы точнее поразить цель - вам до этого дела нет?

- Ну почему же, - оправдывался Токарев. - Стараемся.

- Что-то не видно в вашем старании проку. С одного захода бомбите, лишь бы побыстрее сбросить груз... Что это за работа? - Каравацкий остановился перед командиром дивизии. - Самолеты готовятся в полет безобразно. Из двенадцати вылетевших на задание четыре сели на вынужденную. У одного мотор отказал, у второго приборы, у третьего еще что-то.

Токарев молчал. Слишком уж очевидны были промахи, чтобы пытаться искать какие-то оправдания.

- За слабую тактическую подготовку частей и промахи в боевой работе объявляю вам выговор, - Каравацкий рубанул рукой воздух и отошел к окну.

Немного успокоившись, он снова обернулся к Токареву и сказал примирительно:

- Вы же боевой командир, сами знаете, почем фунт лиха. Неужели не видите, что такими послаблениями делаете экипажам плохую услугу?

После этой беседы мы решили основательно проверить боевую и воспитательную работу в частях дивизии, помочь командирам и политработникам устранить недочеты.

Прежде всего выяснилось, что многие недостатки в боевой работе являются следствием слабого воспитания личного состава. Политотдельцы дивизии целыми днями корпели над составлением всякого рода сводок и донесений, в частях же бывали редко и положение дел на местах знали плохо.

В комиссию мы включили летчика-инспектора штаба корпуса. Он побеседовал с некоторыми политработниками по вопросам боевого применения самолетов, потом приходит ко мне и со смехом рассказывает:

- Хорошие они ребята, но технику не знают. Попросил одного из них рассказать, как устроена авиационная пушка, объяснить, отчего бывают задержки в стрельбе и как они устраняются, тот замялся, смутился, а потом и говорит: "Давайте лучше о текущем моменте потолкуем".

Было ясно, что надо по-настоящему обучать политработников военному делу. Договорились с начальником штаба дивизии, что он составит план учебы и в самое ближайшее время организует занятия.

Проверили состояние агитационно-пропагандистской работы. На бумаге все выглядело как и должно быть, а спросили одного из агитаторов, когда он последний раз беседовал с механиками, и тот ответил:

- Почему именно я должен беседовать?

- Но вы же числитесь агитатором звена.

- Я? - удивился сержант. - Первый раз слышу.

Оказалось, что секретарь комсомольской организации эскадрильи включил этого парня в список агитаторов, даже не посчитав нужным предупредить его об этом. Политработники давно уже не собирали агитаторов, не ставили перед ними задач. Многие из них очень часто не видели газет и вообще не имели представления, как вести агитационную работу.

Поинтересовались стенной печатью. Висят кое-где старые, успевшие выцвести боевые листки.

- А стенные газеты выпускаются? - спросили мы заместителя командира эскадрильи по политчасти.

- Нет. Руки до них не доходят. Народ занят боевой работой.

Странно было слышать такое объяснение.

- Боевая работа не исключает, а, наоборот, предполагает усиление политического воспитания личного состава, - говорим ему.

- Правильно. Но ведь люди с утра до ночи заняты на стоянках, обслуживают старт.

Особенно серьезно пришлось заняться проверкой 24-го бомбардировочного Краснознаменного полка. Эта часть участвовала в боях с финнами, в освобождении Западной Украины и Западной Белоруссии. Половина личного состава имела хороший боевой опыт. Отечественная война застала полк на западных рубежах. Он, как и многие другие части, пережил горечь отступления, понес немалые потери, но сохранил боевой дух, потому что в строю остались старые, опытные кадры. Многие летчики, штурманы и техники с гордостью носили награды.

Но вот за последнее время, когда не стало интенсивной боевой работы, кое-кто начал увлекаться выпивками, проводить свободное время в ближайших деревнях. Иногда люди приходили в часть навеселе, а однажды не успели подготовить самолет, и полк был отстранен от вылета. Все это мотивировалось тем, что никто не занимался организацией досуга личного состава, самодеятельности не было, кинокартины демонстрировались от случая к случаю.

В довершение всего в полку произошло из ряда вон выходящее событие. С разрешения командира дивизии после торжественного митинга, посвященного вручению боевого Знамени части, был устроен товарищеский ужин.

Наутро объявили тревогу. Командир полка подполковник Соколов метался по стоянке, торопил летчиков к вылету, и все-таки бомбардировщики поднялись в небо с опозданием, и задание было выполнено без должной инициативы и боевого эффекта.

Пришлось наказать и командира полка и его заместителя по политчасти майора П. И. Алимова.

Работали мы в дивизии около недели. В заключение собрали совещание политотдельцев, заместителей командиров по политической части, секретарей партийных организаций. Потом провели семинар агитаторов, рассказали людям об обстановке на фронтах, дали ряд практических советов и рекомендаций. Для летчиков, штурманов и техников прочитали лекции и доклады, обстоятельно поговорили с ними о боевых делах, о причинах, мешающих более эффективно использовать самолеты и их вооружение в бою.

Особый разговор состоялся с начальником политотдела дивизии. Он немало ездил по частям, но его визиты носили сугубо хозяйственный характер: там вовремя не подвезли горючее - помог наладить дело, в другом месте выявились неполадки с питанием - принял неотложные меры.

- Поймите, что вы прежде всего политический работник, - сказал я ему. - Не гоняйтесь за каждой мелочью сами, мобилизуйте на устранение недостатков свой аппарат, коммунистов.

В дальнейшем мы не выпускали из поля зрения это соединение, часто навещали его, оказывали практическую помощь, и положение стало выправляться.

Перед решающей битвой

В штаб корпуса по телеграфу сообщили: Указом Президиума Верховного Совета СССР летчикам 128-го бомбардировочного полка старшему лейтенанту Пивнюку Николаю Владимировичу и лейтенанту Мизинову Михаилу Петровичу присвоено звание Героя Советского Союза.

На их счету был не один десяток успешных боевых вылетов, большое количество уничтоженной живой силы и техники противника. Бесстрашных бойцов все хорошо знали. Они сочетали в себе скромность с большой храбростью, товарищескую верность к друзьям по оружию со жгучей ненавистью к врагам.

Мы решили провести митинги во всех частях корпуса и товарищеский вечер в дивизии. Собрались летчики, командиры, начальники штабов, политработники. За центральным столом - Пивнюк и Мизинов.

- В вашем лице, - обращаясь к Героям, сказал генерал Каравацкий, - мы прежде всего чествуем летную гвардию, людей, которые не жалеют ни сил, ни самой жизни в борьбе с врагом.

Вечер прошел тепло, задушевно. Были тосты за партию, за Родину, за Героев, за нашу победу. Эта встреча еще больше укрепила боевую дружбу авиаторов.

Вскоре Пивнюку и Мизинову присвоили очередные воинские звания, назначили командирами звеньев. Своим примером они увлекали молодежь на подвиги.

В моем фронтовом блокноте сохранилась краткая запись об одном из этих летчиков: "М. П. Мизинов совершил 230 боевых вылетов, сбил 3 самолета, сбросил 132 660 кг бомб, уничтожил более 100 вражеских солдат и офицеров. В групповых налетах поджег 60 самолетов, 15 подвод, 6 складов с боеприпасами, 25 железнодорожных вагонов".

Наряду с воспитанием личного состава на примерах героизма мы прививали бойцам ненависть к фашистским захватчикам, используя для этого статьи в газетах и журналах, рассказы очевидцев, местных жителей, свидетелей зверств гитлеровской армии. В частности, один из митингов был проведен в связи с возвращением в свою часть техник-лейтенанта Пошестюка, побывавшего в родных краях - Ростове и Миллерово, недавно освобожденных от гитлеровских захватчиков.

Его рассказы о бесчинствах фашистов производили неизгладимое впечатление.

- На всем пути от Воронежа до Ростова, - говорил он, - я видел множество виселиц. В огромных ямах, вырытых на окраине Ростова самими обреченными, лежали тысячи трупов. Дети, женщины, старики...

Рассказ Пошестюка дополнили другие авиаторы.

- А я видел, как фашистские летчики расстреливали поезд с ранеными советскими бойцами, - сказал механик самолета сержант Самойлов. - На вагонах были отчетливо видны знаки с изображением Красного Креста, но это не остановило врагов. Гитлеровцы - звери, а не люди, для них может быть только один приговор - смерть.

Из строя вышел техник звена Трубочистов.

- Моя семья только один месяц была в фашистском плену, но вынесла столько страданий, что трудно передать... Меньшому братишке фашисты размозжили голову - схватили за ноги и ударили об угол дома. Сестренку изнасиловали и закололи штыками.

Горе моей матери, - закончил свое выступление Трубочистов, - это мое горе, наше с вами общее горе. Месть, и только месть фашистским душегубам. Я заверяю: летчики первого звена, где я работаю, могут быть уверены, что самолеты, подготовленные моими руками, в бою не подведут.

Командир эскадрильи 779-го бомбардировочного полка капитан Анпилов, ставший впоследствии генералом, заявил на митинге:

- Моя родина - Старый Оскол - семь месяцев находилась во власти гитлеровцев. Родные сообщили, что город разрушен, многие жители расстреляны, повешены, угнаны на каторгу в Германию. Я буду люто мстить фашистским извергам.

На второй день он подал секретарю партийной организации заявление. В нем говорилось: "Хочу идти в бой коммунистом".

На митингах не принималось резолюций, не устраивалось голосований. Клятва авиаторов драться с немецкими захватчиками до последнего дыхания была лучшей резолюцией.

Стремление воинов в трудную пору вступить в ряды Коммунистической партии, навсегда связать свою судьбу с ее героической судьбой было очень большим. С именем партии советские люди связывали свои лучшие помыслы и надежды, беззаветно верили ей.

Помнится, 34-й бомбардировочный полк в полном составе совершил боевой вылет. Результаты оказались высокими. Успех окрылил воинов, создал общий подъем. Вечером только и говорили о том, как экипажи прорвались через зенитный заслон и метко сбросили бомбы. Командир полка поздравил авиаторов с боевым крещением, пожелал им дальнейших ратных успехов. Молодые летчики младший лейтенант Григорьев и сержант Никифоров подошли к нему и заявили:

- После сегодняшнею вылета мы твердо верим в свои силы. Просим дать нам возможность летать как можно больше.

А комсомольцы Романов и Никифоров обратились к парторгу эскадрильи:

- Мы сделали по три боевых вылета. В четвертый хотим идти коммунистами.

В интересах улучшения политической работы в армии и на флоте Центральный Комитет партии принял 24 мая 1943 года постановление об изменении структуры армейских партийных организаций. В полку учреждалось бюро во главе с парторгом, в эскадрилье - первичная, а в звене - низовая парторганизации. Парторги, члены партийных бюро не избирались, как ранее, а назначались. К середине 1943 года такие же изменения произошли и в структуре комсомольских организаций.

Вызывалось это условиями войны, когда часто не представлялось возможным проводить выборные партийные и комсомольские собрания, а ослаблять работу среди коммунистов и членов ВЛКСМ ни на один день было нельзя.

Май 1943 года явился для нашего корпуса как бы прелюдией к грандиозному сражению, которое вскоре развернулось на полях Орловщины, Курска, Белгорода. По заданию командования наземных войск экипажи летали на разведку, бомбили штабы противника, железнодорожные узлы, склады. Но это были частные операции. А вскоре корпус передали в оперативное подчинение 16-й воздушной армии, и ее командующий генерал-лейтенант авиации С. И. Руденко отдал приказание: нанести массированный удар по вражеским штабам и войскам, расквартированным в городе Локоть, и железнодорожной станции Брасово.

Генерал Каравацкий и я собрали руководящий состав 301-й бомбардировочной дивизии во главе с полковником Федоренко и начальником политотдела Горбуновым и разъяснили боевую задачу. Вслед за тем состоялись партийные и комсомольские собрания, на которых активисты призвали летчиков и техников отлично подготовить материальную часть к предстоящему вылету, показывать пример храбрости и отваги.

Воздушные разведчики подтвердили, что на станции Брасово противник сосредоточил немалые силы. По схемам и фотопланшетам экипажи изучили наиболее важные объекты, подходы к ним, оценили противодействие, которое может оказать противник.

И вот в воздух поднялись сорок два бомбардировщика. Над аэродромом 283-й истребительной авиационной дивизии к ним присоединилась группа сопровождения.

Удар был настолько неожиданным, что враг не сумел оказать серьезного противодействия ни с земли, ни в воздухе. С высоты тысяча шестьсот - тысяча восемьсот метров по сигналу ведущих девяток дивизия сбросила весь бомбовый груз.

На другой день из штаба 16-й воздушной армии нам сообщили о результатах бомбометания. В городе Локоть взрывы и пожары продолжались в течение нескольких часов. Разрушен бывший дворец князя Михаила, в котором размещался один из немецких штабов. Разбушевавшийся огонь проник в подвал, где хранились боеприпасы. Все это взлетело на воздух. Прямым попаданием бомбы разбило здание немецкой комендатуры, уничтожило помещения, в которых размещались гитлеровская воинская часть, подразделения власовцев из бригады Каминского и группа мадьяр, готовившихся к отправке на фронт.

Не меньший урон противник понес и на станции Брасово. Уничтожен был воинский эшелон, подбито и сожжено несколько бронемашин и танков, убито более пятисот солдат и офицеров. Железнодорожный узел на несколько дней вышел из строя.

С боевого задания не вернулись два наших экипажа. Ко мне зашел расстроенный командир 96-го бомбардировочного полка Александр Юрьевич Якобсон:

- Майора Елагина потеряли - нашего парторга и начальника воздушно-стрелковой службы...

Елагин был честным, принципиальным коммунистом и авторитетным партийным вожаком. Люди доверяли ему, как своей совести, шли к нему и с радостью и с печалью. Он был несколько старше других, опытнее в житейских делах и всегда мог дать добрый совет.

- Как это произошло? - с горечью переспросил я Якобсона.

- Шел он у меня правым ведомым. На подходе к городу Локоть немцы открыли заградительный огонь. Нам ничего не оставалось, как пробиваться. Один из снарядов попал в самолет Елагина, и он но отлогой кривой потянул к земле. Кто-то выпрыгнул из самолета, но проследить до конца я не смог: группа подходила к цели.

- А кто еще был в экипаже?

- Командир звена Репин и стрелок-радист Говоров.

- Возможно, вернутся, - пытался я успокоить Якобсона.

- Вряд ли, - сказал он. - Самолет упал в районе, где немцев как в муравейнике.

Никто из экипажа Елагина не вернулся, и мы считали его погибшим. А двадцать три года спустя я получил письмо от Якобсона.

"Помните Елагина, парторга нашего полка? - писал он. - Оказывается, жив. Работает в городе Каменске-Шахтинском. Пересылаю вам его записки, адресованные мне".

Я тут же развернул густо исписанные тетрадочные листки и прочитал исповедь человека, до конца испившего чашу страданий, которые выпали на его долю.

"Памятный майский день 1943 года, - писал Елагин, - был моим последним днем в родном полку. Прямым попаданием вражеского снаряда разбило хвостовое оперение самолета и левый мотор. Машина стала неуправляемой и начала беспорядочно падать. Саша Репин выбросился с парашютом на высоте примерно 1200 метров, а я почти у самой земли. Радист старшина Говоров, вероятно, был убит в воздухе. Сколько я ни запрашивал его - ответа не получил.

Территория была занята врагом, и нас в конце концов выследили и схватили. Меня посадили в легковую машину и повезли в Локоть, где показали результаты боевой работы нашего полка. Лежали убитые фашисты, догорали склады с горючим и автомашины, дымилось разрушенное здание бывшего горсовета, в котором располагался вражеский штаб.

"Смотри на дело своих рук, - зло сказал мрачный майор в гестаповской форме. - За это не щадят..."

На той же машине меня отвезли на станцию Комаричи, откуда переправили в орловскую тюрьму. Потом - Смоленск, Лодзь, Мосбург, местечко Оттобрун километрах в шестидесяти от Мюнхена. В так называемом "рабочем лагере" были невыносимо тяжелые условия: голод, каторжный труд, издевательства надсмотрщиков. Но больше всего угнетала тоска по Родине.

Меня и моих товарищей ни на минуту не покидала мысль о побеге из фашистского плена. 29 августа 1943 года я, летчик Карабанов, с которым встретился в Лодзи, и еще два советских парня совершили побег. Добрались до Вены. Там на наш след напала полиция. Пришлось разъединиться. Я остался один и ушел километров на тридцать за Вену. Гестаповцы настигли меня и посадили в венскую тюрьму, в которой я пробыл полтора месяца.

И вот я снова в том же лагере. За побег меня зверски избили и бросили на семь суток в одиночный карцер. Потом перевели в барак политически неблагонадежных. Мы убили нескольких предателей. Меня и двенадцать других узников концлагеря снова посадили в одиночные карцеры и перед праздником Октября обещали казнить через повешение.

Что помешало фашистам привести приговор в исполнение - не знаю, но 11 ноября нас вывели из лагеря, посадили в вагон и отправили в штрафную команду в Южную Баварию. Там, в местечке Барных, мы очищали русло реки Фильс. Полураздетые, разутые, голодные и мокрые, военнопленные были на положении каторжников до 1 мая 1945 года. Описывать все - значит заново пережить ужасы фашистского рабства...

1 мая в лагерь пришли американцы, а два дня спустя мы услышали выступление по радио из Люксембурга советского генерал-майора. Он призывал всех пленных и проживающих в Германии русских организоваться в отряды и оказывать всяческое сопротивление фашистам. Мы воспрянули духом. Наша штрафная команда в количестве восьмидесяти шести человек стала центром и штабом организации отряда сопротивления.

22 мая нас отправили в советскую зону оккупации в Берлин, откуда я попал на Родину...

Потом снова служба в армии. Сначала адъютантом эскадрильи в гвардейском авиационном полку, затем начальником воздушно-стрелковой службы этой же части.

В конце 1948 года демобилизовался. Живу в Каменске-Шахтинском".

Прочитав это письмо, полное трагизма и мужества, я мысленно вернулся к давним событиям войны.

На следующий день после гибели самолета Елагина один из полков 241-й авиадивизии нанес по гитлеровцам новый удар. Две девятки бомбили аэродромы в окрестностях Орла, третья совершила налет на аэродром Хмелевая. Фотоснимки подтвердили: уничтожено до пятнадцати самолетов, взорвано пять штабелей боеприпасов, разрушены бетонированные дорожки, выведены из строя взлетно-посадочные полосы.

- Мы отомстили фашистам за Елагина, Репина и Говорова, - заявили экипажи, вернувшиеся с боевого задания.

В мае части корпуса около ста раз летали на предельный радиус действия, нанося бомбардировочные удары по городам Локоть, Красная Слобода, Путивль, по хутору Михайловский и другим тыловым объектам противника. 5, 6 и 17 мая одиночные экипажи бомбили участок железной дороги между Орлом и Брянском, по которому шла переброска вражеских войск.

Эти активные боевые действия явились хорошим экзаменом для наших частей. Мы реально ощутили собственные силы и выявили многие недостатки, которые нельзя было допускать в будущем. Срочно провели партийное собрание управления корпуса. Доклад сделал генерал Каравацкий.

- Сегодня наши бомбардировщики, - начал он без всяких предисловий, держа в руках оперативную сводку, - одиночными экипажами с утра до вечера бомбили железнодорожную станцию Сомарково, перегон Шахово - Хотынец, эшелоны противника западнее Нарышкино, колонну войск на дороге Гнездилово - Львово, скопление живой силы и техники противника в пункте Дмитрий-Орловский.

По всему видно, враг готовится к наступлению. Своими ударами мы дезорганизуем переброску его резервов, наносим ему немалый ущерб. Мы сделали многое, но могли сделать еще больше.

Командир корпуса отметил, что слабая эффективность отдельных бомбометаний объясняется неподготовленностью экипажей. Некоторые ведущие групп, намечая маршрут к цели, не учитывают расположение зенитных средств противника. Это неизбежно приводит к потерям. Так, дня за два до собрания группа самолетов ходила на боевое задание. Ведущий не выдержал намеченного курса, уклонился и вместе с другими экипажами оказался вблизи населенного пункта Комаричи, сильно защищенного зенитным огнем. Один самолет не вернулся с задания, другие получили повреждения.

- А возьмите вчерашний случай, - продолжал командир. - Группа во главе с капитаном Анпиловым вылетела на бомбежку войск противника в район Коровково. За линией фронта ведущий уклонился и вышел к станции Змиевка. Самолеты встретили сильное зенитное противодействие, командир вынужден был отдать приказ повернуть домой. Задача осталась невыполненной.

О пренебрежении тактикой свидетельствовал и случай с командиром 128-го полка подполковником Воронковым. Дело в том, что было дано распоряжение действовать одиночными экипажами в течение всего светлого времени суток. Воронков же решил форсировать вылеты и за полтора часа выпустил в воздух семнадцать экипажей. Маршруты между тем не были продуманы. Все самолеты летали одним и тем же курсом. В результате полк не досчитался трех машин.

Выступил главный инженер корпуса Гудков. Он был человек с высоким чувством ответственности за состояние авиационной техники, дни и ночи проводил на полковых аэродромах. На собрание тоже приехал из какой-то части, не успев даже стряхнуть пыль с комбинезона.

- Вот свежий пример, - начал он свое выступление. - Сегодня скомплектовали в полет группу самолетов, на которых установлены моторы с разными ресурсами выработки. Одни тянут хорошо, другие хуже. И что же? Получился большой перерасход горючего.

Коммунисты говорили о дисциплине и исполнительности, об ответственности за выполнение приказов командования.

- Боевая обстановка требует от каждого из нас быстроты и оперативности в работе, - заявил Романычев. - А что порой наблюдается в штабе? Медлительность или бестолковая суета. Командиру срочно нужны данные для принятия решения, а тут начинаются всякие согласования, перепроверки, звонки. Нельзя мириться с этими неполадками.

Выявили недостатки в работе штурманской службы, тыла и связистов, в распространении среди личного состава боевого опыта передовых авиаторов и другие недочеты командиров и политработников.

Разговор на собрании оказался весьма полезным. Командир корпуса подкрепил его своим приказом, в котором всесторонне анализировались недостатки в организации и тактике действий частей за последнее время.

В самом начале июня многие авиаторы корпуса получили очередные воинские звания, были награждены орденами и медалями за успешную боевую работу п отличную подготовку техники. Майору Якобсону было присвоено звание полковника.

- Александр Юрьевич, с вас причитается, - поздравляли его сослуживцы. Придется раскошеливаться на банкет. Не каждого производят с майора сразу в полковники.

- Братцы, наверно, произошла ошибка, - отбивался Якобсон. Он не надевал новой формы до тех пор, пока в полк не приехал командарм Руденко и не сказал, что никакой ошибки в приказе нет.

Перед вечером часть построили для торжественного вручения Знамени. Посередине квадрата, образованного строем летчиков, штурманов, стрелков-радистов, техников и механиков, стоял стол, накрытый красной материей. Рядом замерли по команде "Смирно" знаменосец и его ассистенты.

Генерал Руденко зачитал приказ. В нем были такие слова: "Боевое Красное знамя есть символ воинской чести, доблести и славы в борьбе за Родину. Оно является напоминанием каждому из бойцов и командиров об их священном долге преданно служить Советской Родине, защищать ее мужественно и умело, отстаивать от врага каждую пядь родной земли, не щадя крови и своей жизни".

Взоры авиаторов прикованы к священной реликвии - развевающемуся на ветру алому полотнищу. Немало славных боевых дел совершил полк, многие воины отдали свою жизнь в борьбе за свободу родной земли. Боевым крещением для воинов части явились грозовые дни и ночи легендарного Сталинграда. Наименование Сталинградский знаменовало всенародное признание боевых заслуг корпуса. И люди с гордостью принимали Красное знамя как награду за отвагу и самоотверженность.

Полковник Якобсон опустился на колено и поцеловал алое полотнище. Потом поднялся и сказал:

- Сегодня нам вручили боевое Красное знамя. Мы пронесем эту святыню сквозь огонь всех сражений и завоюем светлую победу. Смерть немецким захватчикам!

А вечером, после торжеств, на имя генерал-лейтенанта авиации С. И. Руденко пришла телеграмма. Он внимательно прочитал ее, потом показал командиру корпуса и мне. Командующий Центральным фронтом генерал Рокоссовский предупреждал, что в период с 5 по 7 июля немцы под Курском готовятся перейти в наступление. Надо быть готовыми к упреждению удара.

Утром все части корпуса были в полной боевой готовности.

Небо становится нашим

На курском направлении немецко-фашистское командование сосредоточило огромные силы: общее количество его войск здесь достигало 50 дивизий. Оно намеревалось этой наступательной операцией взять реванш за поражение под Сталинградом, снова овладеть стратегической инициативой и изменить ход войны в свою пользу.

Для прикрытия своих наземных войск гитлеровцы перебросили с других фронтов и из резерва много новых авиационных частей. Они были объединены в 4-й и 6-й воздушные флоты, насчитывавшие около двух тысяч самолетов. Фашисты рассчитывали вновь стать безраздельными хозяевами в воздухе, как в начальный период войны.

Но и на этот раз гитлеровским захватчикам не удалось осуществить свои планы. Не помогли им ни отборные эскадры самолетов, ни новейшие танки и самоходки, такие, как "тигр", "пантера" и "фердинанд". Заранее подготовив глубоко эшелонированную оборону, советские войска оборонялись исключительно стойко. Они не только сдержали бешеный натиск противника, но, обескровив его, сами перешли в наступление.

В 1943 году возросшая мощь нашей армии проявлялась во всем. Ощущали ее и мы, авиаторы. Войска, оборонявшиеся под Курском, прикрывались тремя воздушными армиями (2, 6 и 17-й), насчитывавшими около трех тысяч самолетов. Причем и машины были уже далеко не такими, как в первый период войны.

Но самое главное - к началу боев под Курском наши летчики уже имели солидный боевой опыт. Ошибки прошлого многому научили и командный состав. Все это, вместе взятое, и позволило нам удержать господство в воздухе, завоеванное в тяжелейших боях.

В период боевых действий мне чаще всего приходилось бывать в полку, которым командовал Якобсон. Тянуло меня к этому замечательному командиру, умному и душевному человеку. Поговорить с ним в часы затишья доставляло большое удовольствие. Мы не только обсуждали военные и политические вопросы, но иногда просто вспоминали о родных местах, о прежней мирной жизни. Он рассказывал мне о Латвии, я ему - о своей Рязанщине.

Авиационный коллектив, возглавляемый Якобсоном, отличался большой сплоченностью. Люди жили дружно, дорожили честью полка, всячески стремились приумножить его добрые традиции.

Здесь выросло немало Героев Советского Союза. Среди них летчики Алексей Пантелеевич Смирнов, Алексей Митрофанович Туриков, Александр Ильич Фадеев, штурманы Петр Андреевич Драпчук, Анатолий Николаевич Кочанов, стрелки-радисты Натан Борисович Стратиевский и Яков Игнатьевич Гончаров.

О мужестве экипажа Героя Советского Союза старшего лейтенанта Б. С. Быстрых хочется рассказать подробнее.

3 июня девятке бомбардировщиков была поставлена задача нанести удар по гитлеровскому карательному отряду, окруженному нашими партизанами в Брянских лесах. Разыскать эту цель, даже зная по карте, где она находится, было нелегко. Летчикам пришлось снизиться и уменьшить скорость полета: иначе ничего не разглядишь.

Но вот справа впереди показалась небольшая поляна оригинальной конфигурации. По этому характерному ориентиру ведущий группы и определил нужный квадрат. Бомбардировщики встали в круг и начали бросать бомбы. И тотчас же на земле замелькали вспышки - открыли огонь вражеские крупнокалиберные пулеметы. Одна из очередей хлестнула по машине Быстрых. Видимо, летчик был сразу же убит. Неуправляемый самолет клюнул носом и упал в лес.

Из экипажа чудом остался невредимым лишь стрелок-радист Шевелев. Выбравшись из-под обломков, он бросился к командирской кабине. Бездыханный Борис Быстрых полусидел, придавив грудью штурвал. Штурман лейтенант Фунаев лежал на боку и стонал. У него оказались перебиты обе ноги и рука. Шевелев осторожно вытащил его из кабины и положил на землю.

- Отнеси меня в лес, подальше от самолета, - еле слышно попросил Фупаев. Он знал, что каратели непременно бросятся разыскивать упавшую машину.

- Хорошо, хорошо, товарищ лейтенант, - успокаивал штурмана стрелок-радист. Он взвалил Фунаева на спину, отнес в густые заросли кустарника и решил вернуться за телом командира.

Когда он приблизился к месту падения самолета, оттуда послышались голоса. К немецкой речи примешивалась русская. Значит, с карателями пришли несколько полицаев.

Шевелев вернулся назад.

- Плохо дело, - вполголоса сказал он Фунаеву. - Нас разыскивают.

Фунаев открыл глаза и потянулся здоровой рукой к планшету.

- Возьми, тут карта...

Шевелев перетащил штурмана в более укромное место и замаскировал его еловыми ветками.

- Вы лежите, а я пойду искать своих, - сказал он. - Здесь где-то недалеко должны быть партизаны.

Сориентировавшись по карте, стрелок-радист направился на восток. Когда он прошел километра два, его окликнули. Из-за кустов выскочили двое мужчин в штатском с автоматами наперевес.

- Я с самолета, - ответил Шевелев, не усомнившись в том, что перед ним партизаны.

- Идем с нами.

Разговор с командиром партизанского отряда был коротким. Выслушав Шевелева, тот распорядился:

- Возьмите в помощь пятерых наших товарищей и доставьте штурмана сюда.

Фунаева они застали без сознания. Он тяжело дышал, на лбу выступила испарина.

Партизаны быстро сделали из ветвей и палок носилки. Спросив, где находится самолет, старший группы приказал Шевелеву и двум партизанам нести штурмана в отряд, а с остальными направился к машине.

Немцы и полицаи не тронули тело летчика, но документы забрали. Партизаны вытащили его из кабины, вырыли могилу, похоронили. И тут же спохватились: как же его фамилия? Не догадались спросить у радиста.

Кто-то из партизан полез в штурманскую кабину и нашел там случайно уцелевший бортовой журнал.

- Его фамилия Фунаев, - сказал он. - вот смотрите!

- Что ж, так и запишем, - решил старший группы.

Партизаны вбили в могильный холм обтесанный с одной стороны колышек и написали на нем: "Фунаев".

Лишь много позже они выяснили, что ошиблись, что похоронили не штурмана, а летчика Героя Советского Союза Бориса Быстрых.

А что стало с Шевелевым и Фунаевым? Штурмана спасти не удалось. Он потерял много крови, к тому же у партизан не оказалось нужных медикаментов. Промучившись несколько дней, Фунаев умер.

Шевелева партизанам удалось перебросить на Большую землю. Месяца через два он вернулся в полк. Из беседы с ним я и узнал все, что произошло с экипажем,

А через три месяца не стало и Шевелева. Он погиб от руки предателя.

В первых числах июля 1943 года я побывал в 96-м полку. Инженеры, техники, механики готовили к полетам самолеты. Летчики, усевшись в тени под деревом, слушали наставления командира. День был жаркий, солнце пекло немилосердно.

- Может случиться, что завтра поступит боевой приказ, - предупредил командир. - Поэтому сразу после ужина всем спать. Набирайтесь сил. Работа предстоит напряженная.

Но какой там сон, если густой, пряный запах трав дурманит голову. Молодые, здоровые парни не чувствовали никакой усталости. То в одной, то в другой землянке слышался смех: видимо, ребята рассказывали друг другу смешные истории и анекдоты. Завтра эти молодцы пойдут в бой, смерть будет витать над их головой. Но сейчас никто и думать не хотел о предстоящей опасности.

Чуть забрезжил рассвет - вдалеке послышалась канонада. То нарастая, то затихая, она напоминала раскаты грома. Началось великое сражение на Курской дуге.

Аэродром сразу ожил. Забегали люди, полетели команды, на стоянку, урча моторами, начали выезжать автомобили. Все пришло в движение. Экипажи уже находились возле своих машин. Техники в последний раз проверяли свои самолеты. Из землянки выбежал начальник штаба и, подняв руку, крикнул: "По машинам!"

Члены экипажей быстро занимают свои места в кабинах самолетов. Воздух оглашается оглушительным ревом моторов. Бомбардировщики один за другим величественно идут на взлет. Потом они собираются в девятки и в строю "клин" берут курс на запад. Полк на задание ведет сам командир. Он знает, как важен его личный пример в начале такого большого сражения.

Канонада на западе гремит не утихая. Там разгорается жестокий поединок.

Мы ждали, что с началом наступления гитлеровцы обязательно произведут налет на наши аэродромы. Но, как ни странно, кроме одиночных разведчиков, их самолетов в небе не появлялось. Видимо, они решили использовать всю бомбардировочную авиацию для поддержки своей пехоты и танков.

Прошло не менее двух часов с тех пор, как полк улетел на задание. Пора бы ему уже вернуться. И вот на горизонте показались черные точки.

- Наши идут! Наши! - послышались радостные возгласы.

С задания возвратились все самолеты. Но каждый из них получил по нескольку десятков пробоин. На одной машине их оказалось более сотни.

- Ну, доложу я вам, - сказал командир полка, вытирая вспотевшее лицо, такой горячей встречи, как сегодня, не помню.

На участке прорыва гитлеровцы сосредоточили большое количество зенитных средств. И все-таки наши бомбардировщики прорвались через мощную огневую завесу. Выполнили боевую задачу без потерь. Серьезно пострадали лишь два самолета, но экипажи их остались невредимыми.

На следующий день полк не летал. Ему дали возможность привести в порядок авиационную технику, изучить объекты, по которым предстояло нанести очередной удар.

- Поеду к пехотинцам,-сказал мне после обеда командир полка. - Надо узнать, как поработали паши экипажи.

Здесь, под Курском, авиационные командиры частенько бывали в наземных частях, соприкасавшихся с противником, лично изучали с наблюдательных пунктов наиболее важные цели. Ровная степная местность позволяла просматривать вражескую оборону на большую глубину.

5 июля наш корпус как бы пробовал свои силы, многие части на задания не летали. Зато уж 7 июля он по-настоящему включился в боевую работу. Рано утром в воздух поднялись пять бомбардировочных групп по девять самолетов в каждой. Под прикрытием истребителей 6-го авиационного корпуса они нанесли мощные удары по скоплениям танков и живой силы противника в районах Подоляни, Саворовки, Ржавца и на северо-восточной окраине Понырей. Враг понес большие потери. На дорогах повсюду пылали танки и автомашины. Экипажам удалось сбить два фашистских истребителя.

Но и мы не досчитались четырех бомбардировщиков. От прямого попадания зенитного снаряда самолет старшего лейтенанта Уса загорелся и упал в районе Лиманного. Летчик и штурман Гостев погибли. Оставшегося в живых стрелка-радиста сержанта Личака с тяжелыми ожогами отправили в госпиталь. Из экипажа младшего лейтенанта Николаева тоже уцелел только стрелок-радист Новиков. Он был подобран пехотинцами в бессознательном состоянии. Штурман Блинов и летчик погибли.

Особенно много зенитных средств гитлеровцы сосредоточили на направлении главного удара - в районах Понырей, Битюга, Комары, Саворовки, Подсаворовки. На одном из участков шириной в пятнадцать - двадцать километров наши воздушные разведчики выявили около пятидесяти батарей артиллерии крупного и среднего калибра.

9 июля в уничтожении вражеских объектов, расположенных в районах Саворовки и Подсаворовки, участвовали сто шесть наших бомбардировщиков. Четыре из них были сбиты. 10 июля на задание летало уже сто восемь самолетов. Они бомбили танковые колонны и пехоту противника. Домой не вернулись семь экипажей.

Этот перечень цифр говорит об исключительной напряженности боев.

11 июля из штаба 16-й воздушной армии сообщили по телефону:

- Ваш экипаж в составе младшего лейтенанта Сайданова, штурмана Владимирова и радиста Одшюкова находится у пехотинцев. Самолет сгорел. Другой бомбардировщик сел на вынужденную возле деревни Новоселки. Летчик Саржин и штурман Колчанов невредимы, стрелок-радист Кулемич ранен. Младший лейтенант Очаков посадил подбитую машину около Фатежа. Вместе со штурманом Ореховым и стрелком-радистом Рекуновым он заканчивает ремонт самолета. К вечеру рассчитывает перелететь на свой аэродром.

Речь шла об экипажах, не вернувшихся с задания в предшествующие дни. Эта информация была немедленно передана в полки.

12 июля мне позвонил политработник одной из частей:

- Младший лейтенант Гусаров пришел.

- Какой Гусаров? - спрашиваю.

- Да я же позавчера вам докладывал. Видимо, вы забыли. Самолет Гусарова подбили зенитки. Мы считали, что экипаж погиб или попал в плен. И вдруг радость: Гусаров жив.

- Расскажите об этом подробнее, - попросил я.

И вот что узнал. Когда самолет Гусарова загорелся, все члены экипажа выпрыгнули с парашютом. Гусарова отнесло к лесу, а штурман Шелек и стрелок-радист Никонов приземлились на ржаном поле. Фашисты сразу же устремились к ним. Летчик видел это, но помочь товарищам ничем не мог.

Что с ними сталось, он не знал. Перебравшись ночью через линию фронта, Гусаров явился в свою часть.

Вечером снова раздался звонок:

- Явились младшие лейтенанты Ровинский и Буджерок и стрелок-радист Петров.

- А с ними что произошло?

- 7 июля их подбили над целью зенитки, на самолете отказали оба мотора. Ровинский посадил "пешку" на живот около деревни Бутырки. Машина разбита. Все члены экипажа ранены, сейчас находятся в санчасти.

Я дал указание проявить особую заботу о возвратившихся людях. Выяснилось, что, вылетая на задания, экипажи почему-то не берут с собой не только бортпайки, по даже индивидуальные санитарные пакеты. Вот и получилось, что Ровинский, Буджерок и Петров почти четыре дня голодали.

Виноваты в этом были в первую очередь медики. Их прямая обязанность следить за экипировкой экипажей. Не снималась ответственность также с командиров и политработников. Куда они смотрят? В тот же день мы передали в части распоряжение не выпускать экипажи в воздух без бортпайков и индивидуальных пакетов. Переговорив с начальниками политотделов дивизии, я попросил их взять это дело под свой контроль, а с экипажами провести беседы.

Боевое напряжение нарастало с каждым днем. К середине июля наши войска остановили гитлеровцев и сами перешли в наступление.

14 июля штаб корпуса получил обращение Военного совета Центрального фронта. Мы тотчас размножили этот документ и разослали в части. А вечером в полках были проведены митинги. На них личный состав 241-й бомбардировочной дивизии обсудил и принял ответное письмо Военному совету фронта. В нем говорилось:

"Мы, летчики, штурманы, стрелки-радисты, инженерно-технический состав, накануне решающих боев даем клятву Родине, партии, Верховному Главнокомандованию драться с врагом до последней капли крови. Мы уверены в своей технике... Обрушим всю смертоносную силу бомбовых ударов на голову проклятых фашистов, будем бомбить только в цель, на "отлично".

Клянемся, что не посрамим нашу землю русскую и боевые Красные знамена. Очистим священную советскую землю от гитлеровских бандитов!.."

Клятву свою авиаторы сдержали. 241-я бомбардировочная дивизия, как и другие соединения корпуса, воевала с беззаветной храбростью. И в том, что наземные войска так стремительно гнали врага с родной земли, немалая заслуга принадлежит авиации.

Вот выдержка из оперативной сводки за 16 июля 1943 года: "Части 3 бак в течение дня, действуя группами по 18-26 самолетов Пе-2, под прикрытием истребителей 6 иак одновременными массированными ударами уничтожали скопления танков, автомашин и живую силу противника в районах Александровка, Глазунове, Хитрово, Согласный, Широкое Болото, 1-е Поныри (северный), на поле между пунктами и в самих пунктах Сеньково, Озерки, Верх. Тагино, Архангельское, Новый Хутор.

Всего летало 115 самолетов Пе-2. Произведено 328 самолето-вылетов. Общий боевой налет 449 часов 05 минут".

Далее указывались расход боеприпасов и результаты бомбардировок, подтвержденные аэрофотосъемкой. Было уничтожено и повреждено: 55 танков, 229 автомашин, 11 зенитных орудий и 3 полевых, 12 пулеметных и минометных точек. Взорвано семь складов с горючим и боеприпасами.

Всего за июль 3-й бомбардировочный авиационный корпус произвел 1896 самолето-вылетов. Его боевой налет составил 3050 часов 40 минут, расход горючего - 1140571 килограмм. За это время было уничтожено 96 танков, 492 автомашины, 14 полевых и 8 зенитных орудий, 17 пулеметных точек, 5 складов с горючим и 6 с боеприпасами, 3 дзота и немало живой силы противника. Бомбардировщики сбили 4 вражеских истребителя.

Наши потери составили 86 человек летного состава. Поистине дорогой ценой досталась нам победа.

Особенно напряженно нашему летному и техническому составу пришлось поработать 15, 16 и 19 июля, то есть в первые дни наступления советских войск. В воздух поднимались все самолеты авиакорпуса для нанесения массированных ударов. Это была чрезвычайно трудная задача, требовавшая высокой организованности и идеальных расчетов. Но наши товарищи во главе с начальником штаба полковником Власовым справились с нею блестяще.

Истребительная авиация противника оказывала нам относительно слабое противодействие. Хозяевами неба стали наши "ястребки". Они не только надежно обеспечивали сопровождение бомбардировщиков, но и непрерывно барражировали над районом боевых действий, очищая небо от вражеских самолетов.

В первый период войны, когда наш корпус находился на Брянском фронте, между бомбардировщиками и истребителями порой не было согласованности в действиях: ввязавшись в бой, "ястребки" оставляли своих подопечных, и те оказывались в довольно тяжелом положении.

Мы с начальником оперативно-разведывательного отделения корпуса подполковником В. В. Голутвиным специально ездили в истребительную авиадивизию договариваться о более тесном взаимодействии. Затем оттуда группа командиров и летчиков приезжала к нам. В деловой обстановке мы выслушали претензии друг к другу, выработали несколько вариантов совместных действий.

После этого недоразумений уже не случалось. Сразу после взлета бомбардировщики сообщали истребителям свой курс, и те встречали их в заданном районе. В воздухе они также действовали согласованно. Только один раз это взаимопонимание было нарушено. 17 июля девятка наших пикировщиков, возглавляемая капитаном Лабиным, встретилась в районе цели с восьмеркой "фокке-вульфов". Четыре наших истребителя, прикрывавшие группу, вступили с ними в бой.

Когда "пешки", сбросив бомбы, развернулись на обратный курс, на них напала другая восьмерка "фоккеров". Бомбардировщики дружно отбивались. Штурману младшему лейтенанту Тимофееву и стрелку-радисту Чуркину удалось сбить одного фашиста. Самолет загорелся ч упал около деревни Озерки.

Но противник не унимался. А боеприпасы у наших "петляковых" подходили к концу. Их огонь становился все слабее, а потом прекратился совсем. Создалось критическое положение.

Преследуемые противником, бомбардировщики пролетели над несколькими аэродромами, где базировалась наша истребительная авиация, но ни один самолет не поднялся им на выручку. Фашистам удалось поджечь машины лейтенанта Бучавого и младшего лейтенанта Фадеева.

Старший лейтенант Дельцов, "пешка" которого тоже была основательно покалечена, после посадки начал ругать истребителей:

- Видели же, как клюет нас немчура, а даже не попытались нам помочь.

Меня тоже возмутил этот случай, и я сразу же позвонил начальнику политотдела 16-й воздушной армии Вихрову. Тот обещал немедленно доложить обо всем командующему.

Вечером Вихров сообщил мне по телефону:

- Руденко предупредил командира истребительного авиакорпуса, чтобы таких вещей больше не повторялось. И верно: промах, допущенный истребителями, оказался последним. Чувствуя свою вину, они с особым усердием стали оберегать наши экипажи.

Самолет Пе-2, на котором летали наши авиаторы, обладал замечательными летно-тактическими данными, был на редкость выносливым. Иван Семенович Полбин маневрировал на нем, как на истребителе. Летчики авиачасти, которой командовал подполковник Афанасий Викторович Храмченков, увеличили бомбовую нагрузку "пешки" почти на полтонны. И все равно она сохраняла прекрасную маневренность.

Бомбардировщик отличался и удивительной живучестью. При выполнении боевого задания экипаж младшего лейтенанта Гусарина попал под ураганный огонь вражеских зениток. Машина получила серьезные повреждения: был пробит лонжерон, сорвана обшивка стабилизатора. отрублена половина руля глубины. И все-таки летчик сумел дотянуть до своего аэродрома. Правда, Гусарин был виртуозом в технике пилотирования.

Таких примеров можно привести сотни. Детище талантливого конструктора Петлякова прекрасно выдерживало суровые испытания войны. Не зря летчики любили эту машину.

В июле 1943 года наш авиакорпус всеми своими силами нанес шесть массированных ударов по врагу. Такие крупные налеты были сделаны впервые. Успех их свидетельствовал о возросшем организаторском мастерстве и тактической зрелости командиров, о высокой выучке летного и технического состава. Нельзя сбрасывать со счета и политическую работу, которая проводилась в частях непрерывно. Политработники и партийные активисты много сделали для того, чтобы поднять активность людей, мобилизовать их волю и мастерство, вдохновить на подвиги.

Особенно запомнился мне мощный бомбовый удар, нанесенный 10 июля по танкам противника, прорвавшимся в районах Саворовки, Подсаворовки, Кашары (в шестнадцати километрах западнее Понырей). В конце дня командующий 16-й воздушной армией передал, что наземные части выражают нам сердечную благодарность за оказанную помощь.

В связи с этим мы провели митинги во всех полках.

После нашего массированного удара с воздуха наступление противника захлебнулось. Он потерял двадцать танков, пятьдесят автомашин и немало другой техники, сотни убитых и раненых.

Однажды мне позвонил по телефону начальник политотдела 241-й дивизии. Спросил:

- Вы Маликова помните?

- Илью Антоновича? Как же, хорошо помню. Это тот, что в бою ногу потерял?

- Он самый, - подтвердил начальник политотдела.

- Что он, письмо прислал?

- Нет, сам приехал.

- Молодец, если решил проведать боевых друзей.

- Да он совсем, служить приехал.

- Что же он без ноги будет делать?

- Летать собирается...

Вначале мне показалось, что начальник политотдела шутит: как может безногий человек управлять тяжелым бомбардировщиком? Но тот говорил вполне серьезно:

- Андрюшин и Воронков поддерживают его.

- А ты с ними разговаривал?

- Ну как же?! Они хотят Маликова сначала на По-2 потренировать, а потом пересадить на "пешку"...

Случай был столь необычным, что я тут же решил посоветоваться с командиром корпуса. Выслушав меня, генерал А. 3. Каравацкий хлопнул ладонью по столу и воскликнул:

- Молодчина! Вернулся-таки... - Он встал, прошелся по кабинету и тем же восторженным тоном продолжал: - Какая сила воли у человека! Какой патриотизм! На протезе на фронт пришел. - И, рубанув ладонью воздух, заключил: - Пусть летает!

Заглянув через несколько дней в полк Воронкова, я встретился с Ильёй Маликовым. За долгие месяцы пребывания в тыловом госпитале он заметно похудел, даже побледнел. Но глаза его по-прежнему светились боевым азартом.

- Как же ты нашел нас? - поинтересовался я.

- В Москве узнал, где вы находитесь, - ответил он.

- Кто тебя сюда направил?

- О, - хитро подмигнул Маликов, - сам командующий ВВС. После госпиталя меня послали на комиссию. Разгуливаю перед врачами и доказываю, что протез освоил не хуже, чем "пешку". А они снисходительно улыбаются и ничего определенного не говорят. Только под вечер объявили свой приговор: к строевой службе не годен. Пошел снова к председателю комиссии. Но никакие уговоры на него не действовали. Тогда я махнул в Москву, к самому командующему ВВС. И результат, как говорится, налицо, - заключил он с улыбкой.

- А может, мы тебе другую должность подберем, - предложил я.

- Что вы, что вы, - замахал руками Маликов. - Не за тем я сюда ехал, чтобы на земле отсиживаться.

Но меня все же не покидало сомнение: сумеет ли парень с одной ногой управлять такой строгой машиной?

Когда я высказал эту мысль командиру полка, тот с усмешкой ответил:

- А чего в жизни не бывает? Попробуем.

Вначале Маликову доверили старенький По-2. Он доставлял на нем из дивизии и корпуса почту и различные мелкие грузы. Но эта однообразная работа скоро наскучила бывалому летчику. Он рвался в бой. И наконец Воронков разрешил ему сесть в кабину "пешки". Он сам проверял его в воздухе. Маликов действовал хорошо, уверенно, и командир допустил его до самостоятельных полетов. И он не ошибся в своем питомце. Илья Маликов совершил свыше ста боевых вылетов. Он закончил войну в Берлине, став Героем Советского Союза. На его примере мы воспитывали авиационную молодежь, учили ее так же верно любить Родину, так же мужественно выполнять свой воинский долг.

В начале Курской битвы с задания не вернулся экипаж младшего лейтенанта Семенова. Шло время, но никаких вестей о нем не поступало. Командование 128-го Калининского бомбардировочного полка решило, что он или погиб, или попал в плен. Родителям воинов были посланы письма со скорбной вестью.

И вдруг 14 июля Семенов объявился. Щупленький вихрастый паренек похудел до неузнаваемости за время скитаний по вражеским тылам. Только глаза искрились радостью.

На следующий день я пригласил Семенова к себе. Вначале он держался скованно, видимо, чувствовал себя виноватым. Но, убедившись, что никто не собирается упрекать его за случившееся, осмелел и подробно рассказал, как все было.

...Группа наших бомбардировщиков шла на выполнение задания. Когда она появилась над танковой колонной противника, по ней открыли огонь зенитки. Прямым попаданием снаряда самолет ведущего был сильно поврежден. Однако капитан Шишлянников не покинул строя и продолжал руководить группой.

На обратном пути бомбардировщиков атаковали пятнадцать вражеских истребителей. И опять под удар попал Шишлянников. Его самолет загорелся, пошел к земле.

Летевший справа Семенов не видел, удалось ли экипажу выброситься с парашютом. В этот момент и его машину подожгли. Крутым скольжением он попытался сбить пламя, но не сумел. Вскоре огонь проник в кабину. Управлять самолетом стало невозможно, и летчик подал команду:

- Оставить самолет!

Штурману младшему Лейтенанту Ряхову осколок пробил грудь. Но он, обливаясь кровью, продолжал отстреливаться от наседавших фашистов. Семенов видел, как мучается товарищ, но помочь ему ничем не мог.

- Прыгай! - повелительно крикнул он Ряхову. Тот молча, как бы прощаясь, посмотрел на командира, собрал остаток сил и прыгнул за борт.

- Рыбалко! - окликнул Семенов стрелка-радиста по переговорному устройству. Не получив ответа, решил, что тот уже выпрыгнул. Потом посмотрел вниз и увидел в воздухе два раскрывшихся парашюта. Теперь надо было прыгать самому.

Приземлился Семенов недалеко от упавшего самолета на неубранном ржаном поле. Навстречу ему катилась огненная волна - горела рожь. Нужно было спешить, но летчик при падении подвернул ногу и быстро идти не мог. Шел он в полный рост, уверенный, что находится на своей территории. Вдруг ветер донес немецкую речь. Семенов инстинктивно наклонился и на четвереньках пополз в сторону.

Выбравшись на поросший кустарником пригорок, летчик видел, как фашисты скрутили стрелку-радисту руки и втолкнули в автомашину. А штурман был уже мертв. Они обшарили его карманы и уехали.

Солнце клонилось к западу. По тропинке, проложенной через ржаное поле, неторопливо шел старик с косой на плече. Семенов выпрямился. Заметив, что крестьянин от неожиданности растерялся, прошептал потрескавшимися губами:

- Не бойся, дедушка, я свой.

- Это не с того ли? - кивнул головой старик в сторону догорающего бомбардировщика.

- С того самого. Сам-то ты местный?

- Из Маховцев мы. Вон деревушка наша виднеется, - протянул он руку в направлении нескольких избушек с соломенной крышей.

- Немцы у вас есть?

- Нет, бог смилостивился.

Вечером дед принес Семенову лопату, кринку молока и небольшой узел.

- Насчет лопаты хорошо догадался, - сказал летчик. - Как только начнет темнеть, похороню своего штурмана. Убили его, хороший был парень...

- А вот тут, сынок, - протянул узел старик, - хлеб с солью да одежонка. Не обессудь, что маленько рваная. Другой нет. - И, помолчав, добавил: - Ну пойду. Если понадобится, заходи - третья хата справа.

Первая попытка перейти линию фронта Семенову не удалась. Фашисты обстреляли его. Пуля пробила мякоть ноги ниже колена. Пришлось вернуться и зайти в деревню.

У старика за иконой сохранился пузырек с йодом. Жена его быстро нагрела воды и достала чистое полотенце.

Когда летчик обрабатывал и перевязывал рану, на востоке громыхнуло.

- Никак, гроза собирается, - высказал предположение старик.

- Нет, дед. Это наши наступают.

- Помоги им бог германца выгнать, - перекрестился старик.

Канонада становилась все сильнее. Вал войны с востока катился на запад. А через три дня в деревню вошли наши. Семенов представился командиру стрелкового подразделения.

- Может, с нами останетесь? - спросил тот,

- Нет, хочу найти свою часть.

- Что ж, не неволю. Через час пойдет в Кромы машина. Поезжайте.

От Кром до авиаполка было рукой подать. Вечером Семенов уже сидел среди друзей и взволнованно рассказывал о своих приключениях.

Из того полета, в котором участвовал Семенов, не вернулся и экипаж младшего лейтенанта Сунского. Из горящего самолета удалось выпрыгнуть лишь стрелку-радисту Владимиру Стукачу.

Приземление оказалось неудачным. От сильного удара стрелок-радист потерял сознание. Очнулся он в автомашине. Рядом сидел немецкий офицер, впереди за баранкой - солдат. Вдруг над головой пронесся гул моторов, затем послышался завывающий свист бомбы. Впереди машины взметнулся сноп дыма, по ветровому стеклу хлестнули комья земли. Заметив растерянность конвоиров, Стукач выхватил торчавший за сиденьем шофера тесак и с размаху рубанул опешившего офицера по шее. Обернувшийся на крик шофер тоже получил сильнейший удар по голове и замертво свалился на сиденье. Неуправляемая машина соскользнула в кювет и перевернулась набок.

К дороге подступало конопляное поле. Стукач выпрыгнул из машины и бросился туда. Немецкий кинжал он на всякий случай прихватил с собой. Другого оружия у него не было.

За конопляным полем начинался лес. Здесь стрелок-радист почувствовал себя в безопасности. Не разбирая дороги, он шел на восток. Но вот лес начал редеть, а затем перед взором Стукача открылась степь. На горизонте виднелась деревушка. Есть там немцы или нет?

Справа на дороге показались мужчина и женщина. Стукач подождал, пока они подойдут, положил на землю свое оружие, чтобы не напугать людей, и пошел им па-встречу. Незнакомцы не удивились появлению советского воина. Они знали, что недалеко идут жестокие бои.

- Мы учителя. Идем из Павловского, - отрекомендовался мужчина. - Зовут меня Николай Степанович. Фамилия Орехов.

- А я со сбитого самолета, - сказал Стукач. - В живых остался один. Подскажите, как лучше пройти к линии фронта?

- Дорогой товарищ, - ответил Орехов. - Кругом степь. Где ты схоронишься? Идем с нами. Найдем укромное местечко. Подождешь до прихода Красной Армии.

Супруги Ореховы скрывали стрелка-радиста с 5 до 13 августа 1943 года. Когда в деревню вошли наши войска, Стукач распрощался с друзьями, сердечно поблагодарив их за помощь и заботу.

Он вернулся в свою часть. Но летать ему пришлось недолго. Во время налета на сильно защищенный вражеский объект Стукач был убит осколком зенитного снаряда.

Не знаю случая, чтобы кто-либо из авиаторов, оказавшись по воле судьбы на территории, занятой противником, изменил Родине и стал служить врагу. Люди шли на все, чтобы вернуться в свою часть и продолжать борьбу с гитлеровскими захватчиками.

Многих товарищей в начале войны мы считали пропавшими без вести: заместителя командира эскадрильи старшего лейтенанта Калугина, командира звена младшего лейтенанта Бардынова, штурмана звена младшего лейтенанта Пиядина, штурмана экипажа младшего лейтенанта Фомина, стрелка-радиста старшего сержанта Фролова. Однако в конце 1943 года все они вернулись в свои части и до победы сражались с врагом.

Обратный путь у некоторых авиаторов был очень нелегким. Вот какая судьба постигла, например, летчика младшего лейтенанта Агафонова. Вражеский зенитный снаряд угодил в левый мотор его самолета. Винт остановился. С трудом развернув машину, летчик попытался довести ее до своей территории. В этот момент на него набросились два вражеских истребителя. Кормовая установка молчала.

- Мальцев, что с тобой? - окликнул Агафонов стрелка-радиста.

Но тот не отвечал. Он был убит. Отражая атаки фашистов, штурман младший лейтенант Обидин сбил одного из них. Но второй истребитель продолжал наседать. Умолк пулемет и сраженного пулей штурмана. А через минуту бомбардировщик загорелся. Пламя подбиралось к центральному бензобаку. Потом отказало управление рулями высоты. Самолет потянуло к земле. Летчик попытался сбросить фонарь, но его заклинило. Что делать? Самолет вот-вот взорвется. Огромным усилием Агафонов выровнял машину у самой земли, и она плюхнулась на "живот". Летчик выбил головой фонарь, перевалился через борт кабины и отбежал в сторону. И тут сознание покинуло его. Он уже не слышал, как взорвался самолет.

Очнулся Агафонов от боли во всем теле. Он лежал связанный в тряской коляске мотоцикла.

- В местечке Семеновка, - рассказывал потом летчик, - меня бросили в сарай, где находились другие пленные, а 14 сентября нас перегнали в гомельский лагерь. Однажды ночью я впервые услышал, как рвутся наши бомбы. Бомбили станцию. Кто-то из пленных мечтательно сказал:

- Эх, ударили бы по немецкой комендатуре. Мы, узники, мечтали о побеге. Удобный случай вскоре представился. Боясь окружения, немцы начали срочно эвакуироваться из города. Запылали дома, многих жителей расстреливали прямо на улицах.

Погнали и нас куда-то. Возможно, на расстрел. В лагере я подружился с одним из летчиков. Мы перелезли с ним через забор, когда колонна проходила по глухому переулку. Фашисты открыли стрельбу, но в нас не попали. Где-то мы с дружком разминулись. Я оказался во дворе какого-то дома. Постучался в дверь. На мое счастье, там проживали две добрые женщины - Новикова и Харикова. У них я и прятался до прихода наших.

За рекой Березиной

Наступление советских войск продолжалось, и нашему авиационному корпусу работы хватало. Мы бомбили оборонительные укрепления, возводимые противником на промежуточных рубежах, скопления танков и пехоты, переправы, вели воздушную разведку.

На станции Новозыбков наши разведчики обнаружили одиннадцать вражеских эшелонов с войсками и техникой. Четыре из них находились под разгрузкой. Мы с командиром корпуса приняли решение немедленно нанести по ним удар. Каравацкий позвонил в дивизию и отдал предварительное распоряжение. Затем он связался со штабом 16-й воздушной армии и попросил выделить истребителей для прикрытия девятки бомбардировщиков.

- Когда летите? - спросили его.

- Через час, - ответил командир корпуса.

- Хорошо. Истребители будут.

Новый звонок. На этот раз из штаба истребителей.

- Кто летит ведущим?

- Командир эскадрильи майор Павел Субботин.

- А штурманом?

- Андрей Крупин.

Девятка пикировщиков подошла к станции со стороны солнца. Этот тактический прием обеспечил внезапность удара. Зенитные батареи противника открыли огонь с запозданием. Два звена с первого же захода сбросили бомбовый груз точно по эшелонам. Штурман же третьего звена допустил небольшую ошибку, и бомбы упали с недолетом, в расположенный рядом со станцией лес. Каково же было удивление членов экипажей, когда под ними взметнулся огромный взрыв. Там у гитлеровцев находился крупный склад боеприпасов, о котором мы ничего не знали.

Позже партизаны сообщили: взрывы продолжались в течение двух суток, все одиннадцать эшелонов сгорели.

Вторая группа бомбардировщиков полка Якобсона в тот же день произвела налет на вражеский аэродром. Там стояло около тридцати "фокке-вульфов", только что совершивших посадку. Гитлеровцы не успели их даже рассредоточить. Все самолеты были уничтожены. Нашим бомбардировщикам повезло. Фашистский аэродром на этот раз оказался без зенитного прикрытия. Мы с Каравацким съездили в полк и поздравили летчиков с успешным выполнением боевого задания. Все ведущие групп были представлены к награде. И они вскоре получили ордена Красного Знамени.

...Проиграв битву под Курском, немецко-фашистские захватчики продолжали судорожно цепляться за каждый выгодный рубеж. Особенно большие надежды возлагали они на реки Сож, Днепр и Березину. Мощные оборонительные узлы были созданы в районах Гомеля и Речицы.

Наши наземные войска очень тщательно готовились к новой наступательной операции. Усиленную подготовку вели и авиаторы. Над полигонами, оборудованными с учетом основных особенностей вражеской обороны, экипажи отрабатывали навыки бомбометания с пикирования точечных и линейных целей, изучали по картам и фотопланшетам разветвленную сеть оборонительных сооружений гитлеровцев.

В августе активность нашей бомбардировочной авиации по ряду причин несколько снизилась. Тем не менее мы продолжали держать противника в постоянном напряжении, уничтожали его живую силу и технику в районах Кромы и Шаблыкино. Почти каждую ночь бомбардировщики появлялись над железнодорожными станциями Михайловское и Брасово, где нередко скапливалось большое число вражеских эшелонов.

В пункте Игрицкое экипажам удалось с пикирования разбомбить мост через реку Усожа. На дорогах образовались пробки. Командование корпуса не замедлило этим воспользоваться. По колоннам гитлеровцев было нанесено несколько массированных ударов.

Наступление советских войск продолжало развиваться.

Войска 1-го Белорусского фронта правым флангом продвигались к Гомелю, а на центральном участке - к Речице. Овладев этими опорными пунктами, они должны были развить успех на бобруйском и жлобинском направлениях.

В боях за Речицу особенно отличились авиаторы 241-й бомбардировочной авиационной дивизии. Приказом Верховного Главнокомандующего от 17 ноября 1943 года ей было присвоено наименование Речицкой, а всему личному составу объявлена благодарность. 5 декабря 1943 года командир дивизии полковник Куриленко получил от правительства Белорусской ССР приветственное письмо. Во всех частях оно было зачитано перед строем. Сразу же обсудили и одобрили ответное послание. В нем авиаторы поклялись: "...Пока наши руки держат штурвал, а глаза видят землю, будем беспощадно уничтожать гитлеровцев и заверяем, что не пожалеем ни сил, ни самой жизни для освобождения белорусского народа и всей священной советской земли".

В боях за Гомель хорошо проявила себя 301-я бомбардировочная дивизия. Приказом Верховного Главнокомандующего от 26 ноября 1943 года ей было присвоено имя этого города, а всему личному составу объявлена благодарность. Экипажи летали в любую погоду, произвели 616 самолето-вылетов.

Снова отличился полк подполковника А. В. Храмченкова. Он уничтожил несколько артиллерийских и минометных батарей противника, три воинских эшелона на станции Костюково.

6 декабря мы получили обращение правительства БССР и ЦК КПБ "К воинам Красной Армии, вступившим на территорию Белоруссии" и "Обращение Военного совета Белорусского фронта к летчикам".

В этих документах отмечалась доблесть, проявленная советскими воинами при разгроме отступавших немецко-фашистских войск, выражалась твердая уверенность в том, что Красная Армия скоро вышвырнет гитлеровцев со священной советской земли и доконает фашистского зверя в его собственном логове.

Обращения обсуждались во всех частях и подразделениях. Командир эскадрильи майор Карабутов сказал на митинге:

- Центральный Комитет Коммунистической партии и правительство Белоруссии обращаются к нам, воинам, с призывом ускорить разгром врага. Военный совет Белорусского фронта призывает нас лучше помогать наземным войскам в уничтожении противника, сильнее бить по его коммуникациям, не давать ему возможности уходить живым. Задачи эти нам по плечу, и мы их выполним.

Вскоре личный состав 301-й бомбардировочной авиационной Гомельской дивизии и 779-го бомбардировочного авиационного полка обсудил и направил на имя правительства и ЦК КП Белоруссии ответное письмо. В нем говорилось, что, обсуждая обращение, авиаторы еще больше прониклись сознанием своего долга перед Родиной, что этот документ воодушевляет их на новые боевые подвиги во имя освобождения Белоруссии и всей советской земли.

Письмо заканчивалось словами: "...Мы слышим голоса родных братьев белорусов, еще томящихся под игом немецких захватчиков. Мы слышим дыхание белорусских городов: Витебска, Минска, Рогачева, Жлобина. Мы идем на помощь, мы спешим сполна отомстить врагу..."

В начале 1944 года погода несколько улучшилась. Войскам Белорусского фронта предстояло провести наступательную операцию, вошедшую в историю под названием Калинковичско-Мозырской. Пробивать брешь во вражеской обороне должны были части 61-й армии, затем в прорыв вводились два конных корпуса и танковая бригада.

Накануне наступления командующий 16-й воздушной армией поставил нашему корпусу боевые задачи: разрушать коммуникации противника, и в первую очередь вывести из строя железнодорожный узел Калинковичи, отрезать врагу пути отхода на запад, подавлять его очаги сопротивления. Штаб незамедлительно разработал план боевых действий и отдал боевой приказ частям. Полки получили карты целей, штурманские указания и таблицы сигналов взаимодействия. Летчики и штурманы хорошо изучили район предстоящих боев.

Наш воздушный противник располагал довольно значительными силами. На его аэродромах было сосредоточено около четырехсот пятидесяти самолетов, в том числе двести двадцать бомбардировщиков.

Однако превосходство в воздухе оставалось за нами. Только наш корпус к началу боев имел сто четырнадцать хорошо подготовленных экипажей. А ведь в распоряжении Белорусского фронта находились и другие авиационные соединения.

Труженики авиационного тыла заблаговременно подвезли на аэродромы все необходимое для напряженной боевой работы. Горюче-смазочных материалов они доставили на семнадцать полковых вылетов, а боеприпасов - на сорок три.

Примерно за месяц до наступления рационализатор инженер-майор Кутенко предложил новый способ подвески небольших осколочных бомб. Они укладывались подобно поленьям дров в вязанку, стягивались тросом и укреплялись на замки.

Новую "упаковку" первым опробовал на полигоне командир эскадрильи Герой Советского Союза Пивнюк. Полоса сплошного поражения оказалась равной пятидесяти квадратным метрам. Стало ясно, что предложение Кутенко позволит резко повысить эффективность бомбовых ударов по врагу, особенно при штурмовке автоколонн и скоплений пехоты. Решено было широко использовать новинку во всех частях.

Днем 6 января десять наших эскадрилий нанесли удар по железнодорожному узлу Калинковичи. Они налетали, последовательно сбрасывая связки бомб. Ни одному из семи находившихся на станции эшелонов уйти не удалось. Покореженные и сгоревшие вагоны так и остались на путях. Под развалинами вокзала были заживо погребены семьдесят фашистских солдат и офицеров. Но самое главное прекратилось снабжение вражеских войск в наиболее напряженный для них период боев.

Особенно сильный налет на железнодорожный узел Калинковичи был осуществлен 12 января. Семнадцать групп, по шесть - девять самолетов в каждой, прикрываемые истребителями, нанесли противнику такой урон, от которого он долго не мог опомниться. Наши пикировщики уничтожили пятьдесят два вагона с военным имуществом, пятнадцать автомашин с войсками и грузами, разрушили около двадцати различных станционных построек, подавили огонь нескольких зенитных батарей.

Общий итог вражеских потерь от налетов авиации корпуса выглядел так: пять танков, один паровоз, сто восемьдесят четыре вагона, сто сорок девять автоцистерн, пятнадцать автомашин, тридцать четыре повозки, двадцать восемь пулеметов, двенадцать складов с боеприпасами, двести семьдесят строений. Подавлено восемнадцать артиллерийских батарей, разрушено восемь складов. Во время бомбежек возникло сорок восемь очагов пожаров. Урон, нанесенный противнику в живой силе, превысил тысячу человек.

Наш корпус за время Калинковичско-Мозырской операции потерял девять самолетов, в том числе пять в воздушных боях. Это не идет ни в какое сравнение с потерями противника. Сказалось и количественное превосходство в технике, и то, что весь летный состав имел уже хорошую боевую выучку и высокий моральный дух.

779-му полку, особенно активно действовавшему в этой операции, было присвоено наименование Калинковичский. Экипажи этой части, выступившие инициаторами увеличения бомбовой нагрузки, оставались верными своему правилу. Они сбросили на голову врага сотни тонн "внеплановых" бомб.

Радость, вызванная успешным налетом на Калинковичи, была омрачена трагической гибелью командира 54-го бомбардировочного полка подполковника Кривцова и его экипажа. Эту печальную весть нам в тот же день, 12 января, сообщил командир 301-й бомбардировочной дивизии полковник Федоренко. Генерала Каравацкого в штабе не оказалось, и разговаривать с комдивом довелось мне.

- Нет больше Михаила Антоновича, - печально доложил Федоренко. - Погиб наш Миша.

- Не должно быть! - вырвалось у меня. Сознание никак не могло примириться с тяжелой утратой. - Может быть, ему удалось выпрыгнуть с парашютом и он еще вернется? - старался успокоить я Федоренко.

- Если бы было так, - со вздохом отозвался Федоренко. - Мне бы тоже хотелось надеяться на лучшее. Но чудес на свете не бывает.

К горлу подступил горький комок. Трудно стало дышать. Еще вчера я видел Михаила Антоновича, бодрого, энергичного, разговаривал с ним. И вот его нет.

- Я отговаривал его лететь сегодня, - продолжал Федоренко. - Он неважно себя чувствовал. Но вы же знаете характер Кривцова - настоял.

Положив трубку, я долго сидел в горестной задумчивости. Сколько замечательных людей уже сгорело в ненасытном пламени войны! Горбко, Бецис... И вот теперь - командир 54-го полка. И все за очень короткий отрезок времени.

"От прямого попадания зенитного снаряда в левый мотор, - вспомнились мне только что слышанные слова Федоренко, - самолет Кривцова загорелся и штопором пошел к земле. Ни штурману Сомову, ни стрелку-радисту Павлову, ни самому командиру экипажа выпрыгнуть с парашютом не удалось. Пылающий пикировщик врезался в" скопление вражеских эшелонов".

Советские войска освободили Калинковичи 14 января. В тот же день мы послали туда команду на розыски останков погибших. Среди искореженных вагонов и тлеющих досок нашли наконец останки их обгоревших тел и привезли на аэродром Песочная Буда, где стоял тогда 54-й бомбардировочный полк.

Я был на похоронах, видел, как плачут люди, и сам смахивал непрошеную слезу. Состоялся траурный митинг. В братскую могилу, вырытую рядом с бывшей церковью, опустили несколько гробов. Прозвучал троекратный ружейный салют. Послышались удары комьев мерзлой земли о гробовые крышки. И вскоре все стихло.

На свежей могиле был установлен наскоро сколоченный из досок обелиск с надписью: "Здесь похоронены командир полка подполковник Кривцов, штурман полка майор Сомов, стрелок-радист старшина Павлов и другие воины, геройски погибшие в Великой Отечественной войне".

Женщины поселка изготовили венок из бумажных цветов и положили его на могильный холмик.

О подполковнике Кривцове и членах его экипажа хочется рассказать подробнее. Михаил Антонович родился в 1904 году в Николаевской области, в бедной крестьянской семье. В шестнадцать лет он добровольно вступил в Красную Армию, дрался против Деникина, участвовал в ликвидации банд Кваши.

После гражданской войны Кривцов работал откатчиком на руднике. В 1926 году снова был призван в армию. В том же году вступил в ряды ВКП(б). В 1939 году воевал с маннергеймовцами.

В автобиографии Михаил Антонович писал: "Всегда ненавидел и вел борьбу с теми паразитами, какие шли против большевизма, против партийности, кривили душой".

В личном деле М. А. Кривцова сохранилась его характеристика, написанная бывшим командиром 301-й бомбардировочной авиадивизии гвардии полковником И. С. Полбиным. Иван Семенович был скуп на похвалу, но Кривцова он аттестовал как отличного, волевого командира, искусного и храброго летчика.

О Михаиле Антоновиче мне приходилось слышать много хорошего еще в начале войны. 9-й скоростной бомбардировочный полк, в котором он служил командиром эскадрильи, стоял на аэродроме в Паневежисе. В первый же день войны Кривцов в составе полка летал на бомбежку немецкого города Тильзит.

Потом, получив назначение в 57-ю армию, я на время потерял Михаила Антоновича из виду. Но товарищи с прежнего места службы писали мне, что Кривцов жив-здоров и воюет отлично.

Один из полетов чуть не стал для него роковым. Это случилось глубокой осенью 1941 года. Эскадрилья капитана Кривцова бомбила скопление вражеских танков. У фашистов тогда истребителей было много, и они гонялись за каждым нашим бомбардировщиком.

Самолет Михаила Антоновича атаковала пара "мессеров". Стрелок-радист сбил одного, но второму удалось зайти в хвост нашему бомбардировщику и дать прицельную очередь. Машина Кривцова загорелась. Пришлось посадить ее в поле, на территории, занятой противником. Штурман и стрелок оказались убитыми. Кривцов взял их оружие, документы и пошел к линии фронта. Неделю он добирался до своих. Идти было тяжело: раненая нога опухла. Но все же он дошел. Положили его в госпиталь. В строй летчик вернулся лишь через три месяца.

Миша Кривцов... Вот и сейчас он словно живой стоит перед моими глазами: крупные черты лица, черные волосы, строгий взгляд из-под густых бровей. Но он только с виду казался суровым. На самом деле у него была большая душа и доброе сердце, не знавшее покоя в борьбе за справедливость.

Под стать командиру были и члены его экипажа. Много хорошего рассказывали мне о майоре Иване Ивановиче Сомове, замечательном русском парне со Смоленщины. Потомственный хлебороб, он мечтал о преображении бедных сел своего родного края, выучился на агронома. Но война изменила планы юноши. Агроном стал боевым авиационным штурманом. За время войны Сомов совершил двести сорок боевых вылетов, сто пятнадцать из них ночью. Он был награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени и орденом Отечественной войны I степени.

Не раз этот исключительно смелый и находчивый человек спасал экипаж от верной гибели. Однажды во время бомбометания осколки вражеского снаряда ранили Кривцова в грудь и левую руку. Летчик выпустил штурвал. Самолет потянуло к земле. Катастрофа казалась неизбежной. Тогда штурман взял управление боевой машиной и привел ее на аэродром. О том, как он сажал самолет, очевидцы рассказывали потом с дрожью в голосе. Но отсутствие летных навыков компенсировалось волей. Боевая машина и все члены экипажа остались невредимыми.

Три боевых ордена сияли и на груди стрелка-радиста Николая Александровича Павлова. Как и Сомов, он был потомственным хлебопашцем. И теперь вот земля, которую он любил, навсегда приняла его прах.

Пока наши бомбардировщики помогали пехоте громить врага в районе Калинковичи, Мозырь, вышестоящие штабы разработали план новой наступательной операции, получившей название Жлобинско-Рогачевская. Он выглядел так: утром 19 февраля 3-я армия 1-го Белорусского фронта внезапно без артиллерийской подготовки форсирует Днепр на участке Папчицы, Гадиловичи. Затем овладевает городом Рогачевом, перерезает главные транспортные коммуникации противника, связывающие Бобруйск, Рогачев, Жлобин, и выходит на оперативный простор.

Наступление развивалось так, как и было задумано. К девяти часам утра 22 февраля 3-я армия штурмом овладела Рогачевом и вышла на восточный берег реки Друть.

Советские наземные войска действовали в тесном контакте с военно-воздушными силами. Наш авиакорпус наносил штурмовые и бомбовые удары по мостам и временным переправам через Днепр южнее Рогачева и восточное Жлобина, подавлял огонь артиллерии противника.

Снайперами бомбометания показали себя многие экипажи. Девятка Пе-2, ведомая капитаном Паршиным, получила задачу разрушить мост через Днепр юго-восточнее Рогачева. Погода стояла плохая, низкая облачность затрудняла поиск цели.

Бомбометание с пикированием считается наиболее эффективным при атаке точечных и линейных объектов. Но в данном случае оно исключалось. Экипажам пришлось бросать бомбы с горизонтального полета, с небольшой высоты.

Для разрушения моста даже опытным экипажам дается не менее шестидесяти самолето-вылетов. Девятка капитана Паршина намного сократила эту норму. Прямым попаданием бомбы ФАБ-250 с горизонтального полета мост был выведен из строя. Прижатые к берегу, гитлеровцы потерпели жестокое поражение. Наша пехота захватила тысячи пленных и богатые трофеи.

Перед 1-м Белорусским фронтом противник сосредоточил около семисот самолетов. В их число входило и большое количество истребителей. Поэтому в воздухе часто завязывались жаркие схватки. В этих боях хорошо показали себя летчики из 6-го смешанного авиационного корпуса и 234-й истребительной авиационной дивизии. Они надежно прикрывали свои наземные войска, а также сопровождали на задания штурмовиков и бомбардировщиков.