Сад в Суффолке

8

Спустя час ожидания Майкл наконец услышал урчание двигателя. Этот звук он узнал бы с закрытыми глазами: «Фиеста» Фиби. Она посигналила и высунулась из окна.

– Один тут отдыхаешь, красавчик?

Фиби, по своему обыкновению, была в черном, но выглядела как-то иначе. Волосы убраны в хвост, что само по себе было странно, кожа непривычно блестящая и чистая, как будто долго терли щеткой. Но было и что-то еще, чего он пока не уловил.

– Где тебя носило? – Он закинул рюкзак на плечо.

– Прошу прощения, ваше высочество, я вчера поздно вернулась и забыла зарядить телефон. Повезло, что мама врубает радио на тысячу децибел, иначе хрен бы я за тобой приехала.

Майкл закинул рюкзак на заднее сиденье и обошел машину.

Он ездил в этой машине всего неделю назад, но пассажирское сиденье уже успели подвинуть. Майкл нащупал под креслом рычаг и отодвинулся назад, чтобы колени не упирались в уши. Достал телефон.

– Даже если бы зарядила, связи все равно нет. Ни одного деления!

– Это да, у нас тут не принято. В наших краях телефоны нужны только для того, чтобы в «Змейку» играть.

Майкл засмеялся. В Суффолке ему бывать не приходилось, но даже он слышал, что местный говор она пародирует из рук вон плохо. Фиби в последний раз затянулась, затолкала окурок в переполненную пепельницу и включила передачу.

– Надеюсь, ты готов, Реджис. Цирк в полном составе, даже конферансье обещался быть.

– А, Ричард Робертс, мой самый преданный поклонник.

Она подмигнула и переключила скорость, а Майкл наконец осознал, что его удивило: у Фиби были не накрашены глаза. Она отъехала от станции – шины прошуршали по разбитому асфальту – и вдавила педаль газа в пол.

Майкл еще никогда не забирался так далеко на восток. Он бывал на севере, куда его приглашали ведущим на церемонию вручения наград герцога Эдинбургского, несколько раз ездил с бабушкой на юг, в Брайтон, и участвовал в летней школе в Бристоле, но до сегодняшнего дня никогда не бывал восточнее Кембриджа.

Всю дорогу на поезде он смотрел, как меняется за окном пейзаж. Город быстро закончился, и скоро в окне промелькнуло знакомое название, Колчестер – их возили туда на экскурсию еще в школе, когда они изучали историю Рима. Потом начались топи, а потом, за Ипсвичем, потянулись сельские пейзажи – примерно такие, как он себе и представлял. Сразу за железной дорогой начинались поля – золотисто-зеленый океан, проносящийся за окном.

Майкл предполагал, что они и сейчас едут мимо ферм – запах стоял соответствующий, – но по обе стороны от дороги тянулась живая изгородь, из-за которой ничего не было видно. Фиби, как обычно, гнала, подпевая Эминему и перевирая каждое второе слово. За грязным лобовым стеклом видно было только голубое небо на горизонте, там, где дорога сходилась в точку. Яркие цветы на заросшей изгороди сливались в белые, зеленые и красные всполохи.

Животный запах усилился и начал застревать в горле. Майкл знал, что в деревне пахнет скотом, но не ожидал насколько.

– Что это за запах?

Фиби демонстративно втянула воздух.

– Это, друг мой, запах моего детства. Дыши полной грудью! Так пахнет деревня.

Она вдохнула и начала напевать дрожащим баритоном:

– И знал ли агнец наш святой зеленой Англии луга[4]…

– Ерусалим.

С Маршаллом Мэтерсом Третьим на бэк-вокале.

Когда Фиби затормозила напротив дома, Майкл подумал, что его разыгрывают. Но тут она свернула на посыпанный гравием проезд, ведущий к заасфальтированной площадке в окружении высокой живой изгороди. На парковке уже стояли «Ауди А4» и «Тойота», в которой он узнал машину матери Фиби: как-то раз она подвозила его в Кембридже.

Выходит, это не шутка? Фиби действительно живет в этом доме? Со своей личной парковкой?

Фиби сдала задом, припарковалась на свободном пятачке между машинами и, заглушив мотор, обвела рукой дом.

– Милости прошу!

Дом был внушительный. Большой и серый, вроде тех, в которых инспектор Морс арестовывал кровожадных оксфордских донов.

– Ты чего, Реджис? Как будто сбежать хочешь.

Фиби уже высунула одну ногу в открытую дверь и теперь сидела полубоком, поглядывая на него поверх сдвинутых на нос солнечных очков.

– Фибс, ты говорила «средний класс с натяжечкой».

Она сморщила нос.

– Ты… э-э… выросла в особняке?

– Ну что ты несешь, Реджис.

Она сделала страшные глаза и покачала головой, но Майкл заметил, как у нее покраснела шея.

– Изнутри он не такой уж большой. Даже гостей положить негде: была раньше гостевая спальня, но мама ее оприходовала и устроила там «мастерскую». Так что будешь спать на диване. И вообще, это дом родителей, а не мой, и они его купили еще в восьмидесятые, так что, наверное, отдали примерно столько же, сколько я за этот драндулет.

Она вылезла, хлопнула дверцей и протиснулась мимо машины к дому.

– Мы вернулись! – Она зашагала вдоль стены, раскручивая ключи на пальце. Остановилась, оглянулась на него. – Давай живей, Реджис, двадцать четыре часа до парома.

Вслед за Фиби он вошел в боковую дверь с облупившейся краской и кошачьей дверцей таких размеров, что протиснулся бы ребенок.

Они оказались в маленькой комнатке – по-видимому, прачечной, – в которой грохотала стиральная машина. Работала сушилка, и влажный воздух мигом вызвал у Майкла приступ клаустрофобии: внутри было слишком тесно для двоих, к тому же рюкзак мешал ему развернуться. Он стоял так близко к Фиби, что поверх едкого запаха стирального порошка до него доносились нотки «Голден Вирджинии» и «Хербал Эссенса» – аромата, который в его голове стойко ассоциировался с Фиби.

Фиби уселась на низенькую пластиковую табуретку и принялась расшнуровывать свои «мартенсы», а расшнуровав, закинула поверх сваленной в кучу стоптанной обуви перед шкафчиком, который когда-то предназначался для хранения бумаг, а теперь, по всей видимости, служил чем-то вроде обувницы.

– Вещи тут бросай, – заорала она, перекрикивая рев стиральной машинки, которая переключилась на отжим. Потом отвернулась от него и направилась вглубь дома, не прекращая кричать: – Мам? Эмма? Алё? Мам, ты где?

Майкл снял рюкзак и прислонил его к подпрыгивающей стиральной машинке. Разулся, аккуратно поставил обувь рядом с горой сандалий и кроссовок. Потом повернулся, чтобы закрыть за ними дверь, и обнаружил причину, по которой она не открывалась до конца: куртки. Множество курток, на вид не меньше сотни, висели за дверью одна поверх другой, отрицая законы физики и здравого смысла.

На кухне Фиби не оказалось.

Чайник на плите засвистел; Майкл схватил висящее рядом полотенце и снял его с огня. Несколько секунд он искал ручку, чтобы выключить плиту, пока не сообразил, что это какая-то старомодная модель, в которой конфорки просто закрывались крышкой.

Кухня была очень уютная. Длинная, со шкафчиками для посуды вдоль одной стены и рабочей поверхностью напротив. В ней пахло пряностями, и едой, и немного чистящим средством с запахом лимона – точно таким же пользовалась бабушка Майкла в своей скромной кухоньке, не в пример меньше этой. В тазу для посуды пучилась шапка пены, а из радио на подоконнике поверх гула посудомоечной машины, скрытой за дверцами шкафа, громыхала какая-то драма.

Он заглянул в двустворчатую дверь по левую руку – там оказалась столовая с большим обеденным столом, заваленным газетами и книгами, – потом прошел кухню насквозь и оказался в солнечной оранжерее. Как и в столовой, стеклянный столик был завален газетами, а на подоконнике среди флаконов с солнцезащитным кремом и высохших мушиных трупиков громоздилось еще несколько стопок.

Майкл прошел в распахнутые двери и выглянул в сад. Мощенный камнем дворик, деревянные ящики с какими-то лиловыми цветами. За двориком начиналась просторная лужайка, а еще дальше – поле с ровными рядами небольших зеленых кустиков, сходившихся на горизонте. А над полем простиралось бескрайнее голубое небо.

Майкл вздохнул полной грудью. Запах навоза пропал – пахло лавандой и свежескошенной травой. В точности так, как он представлял.

Его внимание привлекло движение в тени под деревом. Солнце отражалось от поверхности прудика и слепило глаза, так что Майкл приставил ладонь козырьком и прищурился. Это была девушка. Блондинка. И к тому же почти голая.

– Одолжить тебе бинокль?

От голоса Фиби Майкл вздрогнул, но не подал виду. Он крутанулся на месте и уставился на нее широко распахнутыми глазами.

– Красивый вид, Робертс.

– Да, наверное. На любителя. Я не только про георгины.

Он почувствовал, как заливается краской.

– Майкл!

Мама Фиби, Мэри, замерла на пороге оранжереи с распростертыми руками. На ее губах, накрашенных глянцевой розовой помадой в тон платью, сияла улыбка. Когда Мэри стиснула его в объятиях, он заметил у нее на зубах пятнышко того же цвета. Мэри немного отстранилась, чтобы получше его разглядеть, и затарахтела:

– Я так рада, что ты приехал. Все очень хотят с тобой познакомиться, прежде чем вы с Фиби отчалите на поиски приключений.

Она снова его обняла.

Фиби, улыбаясь за материнской спиной, возвела глаза к небу.

– Ты его сейчас запугаешь окончательно, мам. Это же не торжественный прием, а просто маленький праздничный ужин. В честь моего дня рождения. Мама считает, что дни рождения надо отмечать с размахом.

– Девятнадцать исполняется всего один раз в жизни, Фиби.

Мэри обняла Фиби за шею и, притянув к себе, чмокнула в ухо. Фиби скривилась и вывалила язык, но из захвата, заметил Майкл, высвобождаться не стала.

– Я поставила чайник. Подумала, вдруг вы захотите по чашечке с дороги. Или для чая слишком жарко? Эми намешала какой-то прохладительный напиток. Но лично я предпочитаю чай. В Глазго чай пьют даже в сауне.

– Чаю я бы выпил, миссис Робертс. Спасибо.

– Ну что ты! Просто Мэри. Я не любила, чтобы меня называли миссис Робертс, даже когда еще была замужем за отцом Фиби.

– Простите. Не сообразил, что вы сменили…

– Она не меняла. – Фиби махнула рукой, прогоняя его смущение.

– Это был тонкий намек, что я свободна, Майкл. – Мэри подмигнула и пихнула Фиби локтем.

– Совсем уже, мам.

– Знаешь, Фиби, у нас тоже есть глаза. Не ты одна считаешь Майкла красавчиком.

Фиби замахнулась на мать, и Мэри заклекотала от смеха – неожиданно было услышать от нее этот звук, так похожий на смех Фиби.

– Так, значит, три чашки, – подытожила она, спиной вперед отступая на кухню.

– Уф, мне уже хочется курить. Не желаешь ли прогуляться?

Фиби вышла из оранжереи во двор.

– Постой! Мои ботинки!

– Ты со своими идиотскими ботинками… – Она осеклась, улыбнулась и указала на пару резиновых тапочек, напоминающих галоши без задника. – Возьми папины садовые тапки, мы ненадолго.

Он сунул ноги в галоши. Пятки свисали через край.

– Они мне малы, Фибс.

– Ой, не нуди!

Она отщипнула с живой изгороди фиолетовый цветок и, прикрыв глаза, поднесла к носу. Майкл быстро обнаружил, что галоши на редкость неудобная обувь. Воздух прорезал радостный визг Фиби:

– Необязательно ходить на цыпочках! Ты как будто «Лебединое озеро» собираешься танцевать!

Он воздел руки над головой, поднялся на носочки и описал замечательный пируэт.

Птичье повизгивание Фиби сменилось тем безголосым смехом, который он особенно любил: она беззвучно содрогалась с перекошенным от неконтролируемого веселья лицом, и Майкл рассмеялся вслед за ней, а потом она взяла его под руку и повела вглубь сада.

– Это, как видишь, моя сестра. – Фиби указала на лежащую под деревом девушку в розовом купальнике. – Эммелин. Эмма. Эми.

– Привет, Эммелин-Эмма-Эми. Я Майкл. – Он заслонил глаза от солнца, чтобы рассмотреть ее лицо.

– Привет.

Девушка поднялась на локте и сдвинула солнечные очки на лоб. Внешне – копия Фиби. Только волосы светлые и – Майкл старательно отводил глаза, но не мог не заметить – фигура, какую ему доводилось видеть разве что на обложке мужских журналов.

– Вот и познакомились. Пошли, покажу тебе пути отступления.

Фиби потянула его за собой, и Майкл, с извиняющимся видом приподняв брови, позволил увлечь себя к калитке, за которой начиналась тропинка, ведущая вдоль кромки поля.

Фиби провела ему экскурсию по деревне.

– Здесь я выкурила первую сигарету.

– Здесь я впервые целовалась с девочкой.

– Здесь мы с местным мачо Питером Фолленом занимались петтингом.

– Фиби!

– Не будь ханжой, Реджис.

– Здесь я лишилась девственности.

– На кладбище?

– Да.

Они раскурили косяк, лежа в траве у качелей, а потом Фиби без предупреждения сорвала с него галоши и закинула за забор в чей-то сад. Ему пришлось возвращаться босиком, и всю дорогу они оба давились от смеха безо всякой причины.

То ли дело было в косяке, то ли в количестве людей и захламленности комнат, но дом больше не казался Майклу таким уж огромным.

Они вернулись в кухню, и Фиби показала ему пробковую доску, где из-под газетных вырезок и почтовых открыток выглядывали края старых детских рисунков – творчества Фиби и ее сестер. Творения Майкла никогда не задерживались на бабушкином холодильнике дольше чем на неделю.

Еще он познакомился с котятами. Крошечный рыжий комочек по имени Гарфилд и крапчатая с белыми носочками Лазанья вились вокруг лодыжек Фиби, выпрашивая еду.

– Брысь. – Фиби ногой отодвинула пищащих котят. – Мама говорит, что взяла их, потому что ей надоело, что лисы душат кур. А по-моему, ей просто нужно о ком-нибудь заботиться, Рози-то скоро уедет.

Из кухни они двинулись в столовую – теперь стены украшали разноцветные флажки, а красивая девушка с копной кудряшек надувала воздушные шарики.

– Фиби! Тебе сюда нельзя!

– Я сделаю вид, что удивилась. Рози, это Майкл.

Рози обняла его так крепко, что он снова покраснел.

– Майкл! Я про тебя столько слышала! Я младшая сестра Фиби.

– Мы не родные.

– Не родная младшая сестра Фиби.

Рози откашлялась, широко улыбнулась и, коснувшись его руки, извинилась, что не пришла на премьеру.

– Из-за экзаменов вообще из дома не выходила.

– Зубрила.

– Может, тебе достаточно спать по три часа и получать максимальные баллы, Фибс, но простым смертным к экзаменам приходится готовиться. Я так расстроилась, обожаю «Гамлета». Слышала, ты живешь в Клапеме?

Рози устроила ему настоящий допрос, но Майкл отвечал не без удовольствия: вопросы были довольно конкретные, и скоро стало ясно, что Фиби действительно много про него рассказывала.

Фиби показала ему гостиную с рисунками в рамочках на стенах – вероятно, очередными шедеврами младшего поколения Робертсов. Еще там был книжный шкаф, проигрыватель и целый стеллаж виниловых пластинок, но, оглядевшись, Майкл нигде не увидел телевизора.

– А где телик?

– После ужина мы играем в бридж или поём, а матушка аккомпанирует на фортепиано, – сообщила она чопорно, и Майкл до последнего сомневался, шутит она или нет, но тут Фиби ткнула пультом повыше камина, и на стене ожил огромный жидкокристаллический экран.

– Папа купил, чтобы смотреть крикет, когда он тут гостит.

Фиби плюхнулась на диван и съехала вниз по спинке. Футболка задралась, обнажив полоску живота. Майкл повернулся к работающему в беззвучном режиме телевизору – на экране Роман Абрамович пожимал руки каким-то типам в костюмах.

– Тебя мы, скорее всего, положим здесь. Зависит от того, будет ли папа пить. Если нет, то он, скорее всего, вернется в Лондон, так что сможешь занять раскладушку в кабинете. – Она кивнула на остекленную дверь в дальней части гостиной.

Потом она показала ему туалет на первом этаже.

– Зал почета.

Это была крошечная комнатушка с зелеными стенами, плотно увешанными дипломами и похвальными грамотами за различные достижения, от победы на соревнованиях по плаванию до безупречной посещаемости.

– Все началось с того, что папина газета получила премию Британской прессы. Ну а мама решила продолжить традицию после его ухода из журналистики. Большинство принадлежит Эмме – ее хлебом не корми, только дай показать, что она лучше всех. Кто знает, может, если я возьмусь за ум, тоже заведу себе чулан с трофейными пылесборниками.

Она остановилась у подножия лестницы и, уставив палец в потолок, описала над головой круг.

– Мама, Эми, Рози, я, мамина мастерская, она же хламовник, там даже дверь до конца не открывается, ванная, – перечислила она и посмотрела на часы. – Выпьем чего-нибудь во дворе? Все равно переодеваться к ужину еще рано.

Майкла в очередной раз посетило ощущение, что он каким-то образом очутился в пьесе Ноэла Кауарда.

К тому времени, как кто-то наконец упомянул ужин, солнце уже клонилось к закату; Майкл зверски проголодался и начал нервничать. Вдобавок ко всему, он довольно много выпил.

После косяка они с Фиби перешли на джин с тоником и, нежась в лучах вечернего солнца, хохотали над ее детскими воспоминаниями. Как однажды, когда ее заперли в комнате, она попыталась спуститься по глицинии и сорвала со стены всю лозу. Как Эмма чуть не утонула в пруду («как Офелия»), когда пыталась достать запутавшуюся в водорослях туфельку. Эмма, которая в этот момент как раз проходила мимо в своем купальнике, обняла Фиби за плечи и сообщила Майклу, что это Фиби зашвырнула ее туфельку в пруд, после чего закатила истерику, и Эмме пришлось лезть в воду.

– Так ты, выходит, рецидивистка?

Фиби показала ему язык, а Эмма чмокнула сестру в макушку и скрылась в оранжерее.

Потом к ним присоединилась Мэри. Она приготовила коктейли – какое-то отвратительное красное пойло из Италии, смешанное со льдом и газированной водой. Напиток был горький, с фруктовыми нотками, и живо напомнил Майклу о том случае, когда он попытался выпить целую бутылочку концентрированного лимонного сока, чтобы впечатлить приятелей сестры. Скоро подоспели Лиззи с Иэном, о которых он столько слышал. У нее – ярко-красное каре и невероятная улыбка, у него – сильный шотландский акцент и крепкое рукопожатие. Оба на днях вернулись с Амальфийского побережья и привезли с собой густой загар и пару бутылок игристого вина. Когда Лиззи и Иэн расцеловались со всеми и суета немного улеглась, они уселись рядом с Майклом и засыпали его вопросами.

Мэри скрылась в доме, и вместо радио – только теперь Майкл осознал, что с его приезда оно не замолкало ни на секунду, – заиграла музыка, в которой он узнал раннего Принса. Мэри вернулась с бокалами для шампанского на подносе в сопровождении Рози, которая несла несколько вазочек с орешками, оливками и хлебными палочками.

– Чтобы настроиться на праздничный лад.

В этот момент за живой изгородью заурчал мотор и зашуршал гравий, и они дружно повернули головы.

Фиби и Эмма заговорили одновременно:

– Класс.

– Класс.

– Смотрите у меня. – Мэри грозно покачала им бокалом просекко.

Из-за изгороди появился отец Фиби в сдвинутых на лоб «рэйбенах» и с позвякивающим пакетом из «Уэйтроуза»[5] в руке.

– С днем рождения, пуговка!

С этого момента нить разговора от Майкла начала ускользать.

– Совсем отказаться от тестирования на животных невозможно.

– С Блэром вот какое дело…

– Это варварство.

– Фиби говорила, ты живешь с бабушкой?

– В основном на мышах и крысах.

– Мы с сестрой живем у бабушки с двухлетнего возраста.

– Пересадка в Париже – сорок минут. То есть либо со всех ног бежать в метро, либо папа раскошелится на двадцать фунтов, чтобы мы заказали такси.

– Подлить тебе?

– Почему-то всех беспокоят исключительно собаки и обезьяны.

– А ты что, против?

– Почему всегда я? Вон, маму попроси!

– Да. Только бабушка.

– Такова цена науки.

– Выходит, ты уже определился? Пойдешь в актеры?

– Если бы мне пришлось выбирать между Лиз и собакой, я бы выбрал собаку.

– Она, наверное, очень тобой гордится.

– Ты так загорела, зайка. Тебе идет.

– За это я тебя и люблю.

– Хочешь играть в «Жителях Ист-Энда»?

Казалось, каждый из них одновременно поддерживает два разных разговора.

Потом все переругались, вспоминая, где Эмма заснула на солнце и угодила в больницу, во Франции или в Италии; перебранка перетекла в ожесточенный спор о коммерческом успехе «Кода да Винчи». Дело шло к драке, но тут, на счастье, подоспела бабушка Фиби, Ирэн. Ярко накрашенная, она явилась под руку с мужчиной вдвое младше нее, которого Фиби и Эмма, по-видимому, заранее условились называть «дедушкой», чем быстро вогнали его в краску.

– А ну перестаньте, – донесся до Майкла, зажатого между сестрами, сердитый шепот Мэри.

Беседа снова рассыпалась на множество бессвязных ручейков. Иэн жаловался на коммерциализацию Гластонберийского фестиваля последнему человеку, которого можно было заподозрить в любви к современной музыке.

– Душ, Ирэн! Они установили душевые кабинки!

Рози рассказывала Лиз о своих планах на будущий учебный год.

– Хотелось бы в Глазго, если наберу достаточно баллов.

Кавалер Ирэн рассказывал, как старый животноводческий рынок постепенно уступает место магазинам.

– Каждый сможет подобрать что-нибудь на свой вкус. Вас, юные леди, возможно, заинтересует, что «Топшоп» уже приобрел торговую площадь.

Этот невинный комментарий почему-то вызвал особенно громкий взрыв хохота.

Ричард делился с Эммой впечатлениями о первом сольном альбоме Бейонсе.

– Я просто не хочу, чтобы из-за этого распалась «Дэстиниз Чайлд», вот и все!

Это был хаос. Великолепный, шумный, дезориентирующий хаос.

Наверное, отчасти дело было в голоде – помимо выпитого в поезде шоколадного коктейля, нескольких хлебных палочек и горстки оливок, у него во рту за весь день не было ни крошки, – но, слушая весь этот галдеж, Майкл не мог вспомнить, когда ему в последний раз было так хорошо и спокойно.

После ужина сели пить кофе – черный кофе из френч-пресса с колотыми кусочками коричневого сахара прямо из коробки, – пока Фиби разбирала открытки и открывала подарки. Бабушка обычно дарила Майклу одежду, которую он сам же и просил, или деньги, чтобы эту одежду купить. Теперь он с удовольствием наблюдал за происходящим. Вся церемония напоминала театральное действо, что ему очень импонировало: то, как присутствующие вручали Фиби красиво завернутые подарки, и как она вскрывала их под ожидающими взглядами, и как ее лицо и лица гостей озарялись изумлением и восторгом при виде сборника пьес Гарольда Пинтера, помады «Мак», трехлитровой бутыли просекко и стопки CD-дисков, какой-то походной складной утвари, платья, рубашки, брюк – разумеется, черных, кулона – такого же, какой Майкл заметил у Эммы, только в виде «Ф» вместо «Э» – и даже, подумать только, новенького ноутбука. Наконец Фиби продемонстрировала им две хрустящие десятифунтовые банкноты, вложенные в одну из открыток.

Если бы Майкла спросили, когда атмосфера за столом переменилась, пожалуй, он назвал бы этот момент.

– Ого! Теперь ты можешь купить мне новые галоши!

– Ну тебя, папа. Спасибо, бабушка.

– Твоя мать предлагала подарить тебе евро, в дорогу. Но на почте собралась жуткая очередь, так что я решила не тратить время.

– Простите за галоши, мистер Робертс. Я вам куплю новые.

– Не вздумай, Майк. – Он почувствовал, как на спину легла теплая ладонь Фиби. – Забудь ты эти галоши, пап.

Майкл знал, что Ричард Робертс недолюбливает его с того дня, как они все вместе пошли отмечать премьеру «Гамлета» и Майкл настоял на том, чтобы самому за себя заплатить, но теперь ему угрожала новая опасность: несмываемое клеймо похитителя галош.

– Папа имеет полное право обижаться за то, что вы потеряли его галоши, Фиби.

– Мы их не теряли, Эмма. Я забросила их в чей-то сад.

Несмываемый позор.

– Слушай, бабуль… – Обдав Майкла стойким ароматом духов, Эмма перегнулась через него и взяла открытку. – А которая у тебя любимая?

На открытке золотым курсивом было отпечатано: «Любимой внучке».

– Да это я в комоде нашла, других не было. По-моему, еще тебе покупала, Эммелин, на двадцать один год.

– Так. – Мэри поспешно встала из-за стола. – Торт предлагаю резать в гостиной.

Слово «Ирак» впервые прозвучало где-то между столовой и гостиной. Кто конкретно поднял эту тему, Майкл не знал: он помогал Мэри и Лиз загружать посудомойку и за их смехом толком ничего не слышал. Но когда он вслед за Мэри прошел в гостиную, то понял, что громкие голоса, которые долетали до кухни поверх грохочущей музыки, звучали не весело, а сердито.

За десять месяцев знакомства Майкл несколько раз видел, как Фиби злится. Видел, как она спорит в пабе, как рявкает на пьяных мужиков, распускающих руки на концерте, а после того как в феврале прошел вместе с ней по Пиккадилли в толпе протестующих, знал о ее непримиримом отношении к войне. Но он впервые видел ее в таком бешенстве.

Фиби словно обезумела. Схватившись за голову, она рыдала, размазывая по щекам черную тушь.

– Да ты шутишь, что ли? – Майкл никогда не слышал, чтобы голос Фиби звучал так высоко. На фоне продолжали петь Пит Доэрти и Карл Барат. – По-твоему, надо просто закрыть глаза и спустить ему все с рук?

Эмма, в полную противоположность Фиби, не теряла хладнокровия.

– Это всего лишь мое личное мнение, Фибс. Не понимаю, как тебя это вообще касается.

– Политика касается каждого!

Она размахивала руками, и вино из бокала выплескивалось на огромный пестрый ковер во всю гостиную.

– Ты должна уметь доказывать свою точку зрения, не впадая в истерику. Чему тебя учат в Кембридже?

Фиби испустила вопль негодования.

– Все, хватит! Хватит! – Мэри с размаху опустила поднос с тортом на журнальный столик и жестом попросила Лиз выключить музыку. «Либертинс» замолкли, и в ту же секунду крики возобновились, но тут Мэри, сунув два пальца в рот, оглушительно свистнула, и воцарилась тишина.

– Все. Никакой политики. По крайней мере, пока я не уйду спать.

И, что удивительно, скандал немедленно затух.

Майкл никак не мог решить, стоит ли спрашивать у Фиби, как она себя чувствует, но к тому времени, когда она задула свечи на шоколадном торте и Майкл раздал всем тарелки с нарезанными Мэри кусочками, Фиби будто бы пришла в себя и даже посмеялась над отцовской историей из тех времен, когда они с Лиззи учились в одной школе. Эмма сидела рядом с ней и тоже смеялась. Лицо Фиби еще хранило напоминания о недавней ссоре – покрасневшие глаза со стеклянным блеском, потеки туши на щеках, – и все-таки они с Эммой сидели вместе на диване, переплетя пальцы, а в свободных руках держали по кусочку торта, и на шеях у них поблескивали парные золотые кулоны.