Салат из одуванчиков

Глава первая

Запах сдобы наполняет дом теплом и уютом. Вот только летом, когда и без того жарко, дополнительное тепло не просто раздражает. Оно бесит.

— Мама, ты что, духовку включила? — Бросив сумочку на полку, не разуваясь, женщина фурией влетела в кухню и бросилась к плите.

— Я уже выключила, — сконфузилась Агата Тихоновна.

— Выключила? Выключила! О, Господи! За что мне это? — Женщина обхватила голову длинными тонкими пальцами с безупречным маникюром. Лиловый оттенок лака на тёмно-фиолетовом фоне волос смотрелся невероятно красиво.

— Какой чудесный маникюр тебе сделали, — попыталась отвлечь дочь старушка, но та упала на стул, ещё глубже вонзив пальцы в причёску.

— Мама, на дворе 35 градусов. В тени! Слышишь? В тени! А у нас квартира на южной стороне, где целый день солнце, от рассвета и до заката. Я уже с ума схожу от жары. Бегу скорей домой, чтоб спастись от неё, так тут ещё ты со своими пирожками. Я кондиционер для чего поставила? Зачем ты его выключаешь?

— Я боюсь, Оленька. От него ведь заболевают.

— Чем? — Тонкие руки шлёпнулись на клеёнку. — Подагрой твоей.

— Простудиться можно.

— Простудиться?! У тебя от всего простудиться можно. От открытых форточек, от холодной воды, а теперь и от кондиционера. Ты, вообще, соображаешь, что ты делаешь? Закупорила все окна и включила духовку. С ума сойти!

— Так тебя же не было, а я сквозняков боюсь.

— А от остановки сердца умереть ты не боишься? — Карие, точно такие, как у самой Агаты Тихоновны, только не опущенные под дряблыми веками глаза смотрели испепеляюще.

— Зато вон какие пирожки получились, — не оставляла попытку помириться с дочерью Агата Тихоновна.

— Ммм… — простонала Ольга. — Видеть их не могу! И тебя! — Устало поднялась и уже в дверях презрительно бросила: — Можешь выбросить. Даже не притронусь. — Хлопнув дверью, процокала в свою комнату.

— Ну вот. — Агата Тихоновна грустно посмотрела на противень, где ещё минуту назад сдоба глянцевой стороной радовала глаз. Теперь пирожки не казались такими уж аппетитными. Весь труд насмарку. Кто теперь их есть будет? Внуки в лагере. Зять предпочитает пиццу из кафешки, что на первом этаже их дома открыли. А одной ей столько не съесть.

«Иван Петрович», — осенило старушку. Одинокий старик этажом ниже был идеальным соседом. Не докучливым, как её ровесницы, вечно восседающие у входа в подъезд, круг интересов которых замыкался на том, кто, куда и с кем пошёл. Не настырным, как Сашка-коневод, который вёл себя со всеми так, словно и не выходил никогда из конюшни. Остальные соседи были гораздо младше, и потому контакты с ними ограничивались обычно только приветствиями. В её возрасте найти человека для общения в пределах собственного двора — дело непростое. И хотя занятия Агата Тихоновна себе всегда находила, но простого человеческого участия не хватало.

Ивана Петровича она знала давно, лет десять уж как, а то и больше. После смерти жены жил он один, но не пил, как другие мужики, оставшиеся без женской заботы. Иногда его навещала дочь, которая жила отдельно. Дочь наведывалась к отцу нечасто, жила она далеко, в Химках. «Работа, семья, особо не наездишься», — оправдывал дочь Иван Петрович, но Агата Тихоновна видела, как страдает сосед от недостатка любви и заботы родных. Эти чувства были ей близки и понятны, хотя и жила она не одна, но ощущение ненужности было знакомо. Она никогда никого не обвиняла, понимала — время такое. Капитализм. Крутись, как можешь. Им-то повезло, им лучшие времена достались, всё за них было решено: и учёба, и работа. Закончил институт — тебе сразу распределение. Ни о какой безработице и слыхом не слыхивали. Наоборот, на выбор кучу мест предложат в бюро по трудоустройству.

Да. Им было о чём поговорить, если вдруг пути пересекались. А уж как начнут, разговорятся, не остановишь. Иван Петрович человек неординарный, интересный, жизнь прожил долгую, и о чём порассказать всегда было, и над чем посмеяться.

— Вам бы книжки писать, — ухохотавшись как-то над его очередной историей из жизни, посоветовала Агата Тихоновна.

— Да ну, кому это сейчас нужно?

— Как кому? — И сама задумалась. — Не знаю, но вы запишите, на всякий случай. А то мы ведь уже в таком возрасте, что память потихоньку нас покидает. Пусть будет. Может, дочери вашей или внучке пригодится.

— Что вы? Им это неинтересно.

— Да, — вздохнула Агата Тихоновна. — Но всё равно запишите.

— Может быть, — уклончиво пообещал Иван Петрович.

Агата Тихоновна сгребла пирожки в пакет и вышла из дома. В подъезде было значительно прохладней, чем в квартире, и она почувствовала укол совести. Всё-таки дочь права. Духовкой лучше пока не пользоваться.

Агата Тихоновна спустилась этажом ниже и нажала на кнопку звонка. Подождала. Приложилась ухом к двери. Тишина. Спит? Или ушёл? Мало ли. Нажала ещё раз, подержала кнопку подольше. Снова прильнула ухом. Тихо.

«Ладно. Позже приду. Жаль только… Хотелось, пока тёпленькие. Что-то не везёт сегодня. И дались ей эти пирожки».

На лестнице показалась голова Саньки-коневода.

— О! Здорова, хрычовка старая! — поприветствовал в своей манере Сашка, осклабив беззубую пасть.

— Ты младше меня на год. — Ей не хотелось разговаривать с этим неотёсанным мужланом преклонных лет, как сказал бы богатый на красивые эпитеты Иван Петрович, литературный язык которого разительно отличался от грубого и пошловатого набора фраз и выражений коневода.

— На це-е-елый год! — многозначительно поднял вверх палец противный сосед. — А жениха твоего на целых десять.

Решив не связываться с хамом, Агата Тихоновна повернула к лестнице.

— Эт чё у тебя? — Санька перегородил дорогу. — Пирожки?

— Не твоё дело. Дай пройти.

— Может, угостишь?

— В другой раз.

— От и жадная ты, Агата. Куда Ваньке столько-то?

— Ладно, бери, — раскрыла запотевший пакет Агата Тихоновна. Санька тут же запустил в пакет ручищу, стараясь захватить квадратными пальцами сразу три пирожка. Агата Тихоновна сжала по бокам пакет, и Саньку пришлось два из захваченных выпустить, иначе руку было не вынуть.

— Вот, говорю, жадная! Ведь так и пропадёт твоя стряпня. Ваньку-то, небось, дочь забрала, что-то он последнее время хворать начал.

— Хворать? А что с ним?

— Хрен его знает. Сердце вроде. Он на меня рявкал, что я на балконе курю, а к нему в квартиру затягивает. Как будто я виноват. Я же на своём балконе курю, имею право, а раз тебе затягивает, то это твои проблемы, закройся и сиди, дыши своими собственными вонизмами, — заржал Санька, разламывая пирог пополам. — С яблоками? — скривился. — А чё не с картошкой? Я с картохой люблю.

— Ну извини, на тебя-то я как раз и не рассчитывала, — задумчиво произнесла Агата Тихоновна и снова направилась к двери Ивана Петровича. Вдавила палец в кнопку звонка и не отпускала в течение минуты. Прислушалась.

— Сань, у тебя лом есть?

— Нету, — прочавкал бывший коневод.

— Как так? Ты же мужик! Тут лом нужен.

— Ну извини, на тебя я как раз не рассчитывал, — передразнил коневод.

— А какой-нибудь другой инструмент? Надо дверь вскрыть, чует моё сердце, что-то неладное.

— Думаешь, задохнулся-таки? — заржал как конь Санька, но поперхнулся и закашлялся.

— Ты когда с ним говорил?

— Дык больше недели уж.

— А после видел?

— Не-а.

— Можешь замок вскрыть?

— Эээ, ты за кого меня принимаешь, я те чё, взломщик, ёптить? Хочешь, чтоб меня в тюрьму упекли?

— Ты вскрой, а я скажу, что это я.

— Ну да, скажешь… Так я тебе и поверил. И другие не поверят. Да и Ванька ещё потребует денег за замок сломанный. Не, Тихоновна, я на такое не подписывался.

— Забирай все пирожки, и ещё напеку, только помоги. Понимаешь, не мог он к дочери уехать, у них сложные отношения. Ну пожалуйста, Сань.

Коневод заколебался.

— Ладно, так и быть. Только если что, я тут ни при чём, это раз. И пирожками меня будешь неделю кормить, идёт?

— Идёт. Только давай быстрей за инструментами иди, — Агата Тихоновна протянула пакет.

Санька вцепился в пакет, но не двинулся с места.

— Ну чего стоишь? Иди, говорю.

— А пироги, чтоб с картохой.

— Будут тебе с картохой, иди уже. — Толкнула нерасторопного соседа.

— Чё ты толкаешься? Не надо никуда ходить, я эту дверь одной левой вышибу.

Санька повернулся боком к двери и со всей силы пнул ногой. В замке хрустнуло, дверь встревоженно хрякнула, но выдержала. Это Саньку подзадорило.

— На, поддержи, — вернул пакет и, отойдя пару шагов, прицелился. Со стороны всё выглядело комично: коневод прищурился, согнул ноги в коленях, как делают прыгуны на соревнованиях, и, пружиня шаг, скакнул к двери. Выбросив ногу вперёд, он вторично пнул дверь. Дверь ответила тем же, что и в первый раз, правда, теперь «хряк» был более длительным, а хруст — громким и резким.

Санька решил сменить тактику и, развернувшись, ударил дверь плечом. Створка отлетела, и в нос обоим ударил отвратительный запах мочи и кала.

— Фу, — поморщился коневод, — папиросы мои ему воздух портили.

Оттолкнув его, Агата Тихоновна быстро пересекла прихожую и заглянула в комнату. На полу рядом с диваном в луже собственных нечистот лежал Иван Петрович.

В открытую форточку влетела муха. Большая, жирная, переливающаяся синтетическими оттенками зелёного и розового. Облетев комнату, приземлилась на рукав белого халата миниатюрной медсестры. Потопталась. Не понравилось. Перескочила на шапочку врача, высокого немолодого уже мужчины со скульптурными формами Геракла, которые отчётливо выпирали из ткани халата.

— Инсульт, — заключил врач и оторвался от вытянутого в струночку тела Иван Петровича, чем вспугнул потирающую лапки муху.

— Жить будет? — проскулила из угла Агата Тихоновна и отмахнула назойливое насекомое, которое никак не могло определиться с местом своего присутствия.

— Жить будет, но… — Врач скрутил фонендоскоп. — У него параплегия.

— Это что ещё за зверь такой? — испуганно спросил коневод Санька, прижимая к груди пакет с пирожками, к которым подбиралась зелёная муха.

— Проще говоря, паралич. — Немолодой Геракл сложил инструменты в чемоданчик. — Нижних конечностей. — Защёлкнул замки.

— Ёптить, — Санька сполз по стене и замер на корточках.

— Что же делать? — пролепетала Агата Тихоновна.

— Мы его сейчас заберём, отвезём в стационар. А вы свяжитесь с родными.

— Родными? А как? У него дочь… где-то в Химках, но я не знаю ни адреса, ни телефона.

— Ну кто-то же должен знать. — Молоденькая медсестра участливо смотрела на Агату Тихоновну. — Поищите здесь, может, в его телефоне в контактах есть? В наше время найти человека труда не составляет. Всем всё про всех известно.

— Кому известно?

— Ну как? В интернете всё есть.

— Не пользовался он интернетом,

— Он, может, и не пользовался, а дочь наверняка. Вам самый лёгкий способ подсказываю, можно через милицию, конечно, но это такой геморрой.

— Для меня геморрой ваш интернет. — Агата Тихоновна отвернулась к окну.

— Ну как знаете. Только учтите, в больнице его в лучшем случае месяц продержат, а потом домой отправят, и за ним нужен будет постоянный уход. Нужна будет сиделка и всё такое. — Девушка закрыла тетрадку и замахала ею перед лицом. — И здесь не мешало бы хорошенько проветрить и вымыть, иначе в такой жаре тут мухи заведутся. Вам надо как можно быстрее дочь найти. Или каких-нибудь других родственников.

— Вымыть я и сама могу. — Агата Тихоновна проводила взглядом носилки,. А других родственников у него нет.

Когда возглавляемые Гераклом и медсестрой санитары вынесли обездвиженного хозяина из квартиры, Агата Тихоновна дала волю слезам.

— Я тоже пойду. — Давя на пятки, Санька ошкурил спиной побелку, всё так же прижимая пакет к груди. Зажатая пирожками муха возмущенно жужжала и билась в истерике о полиэтилен. — Не люблю я это… Тихоновна… не люблю… Ты сама тут… — Санька перебирал ногами, двигаясь к дверям спиной и кланяясь, как слуга какого-нибудь паши.

— Иди, — отмахнулась от него Агата Тихоновна.

Глава вторая

День клонился к закату, а жара и не думала спадать. Права медсестра, надо срочно навести здесь порядок, полы вымыть, хорошо проветрить, не ждать, когда дочь объявится. Контакты в телефоне… Какие контакты, у него мобильного телефона-то отродясь не было.

«Зачем он мне? У меня домашний есть», — как-то ответил на её вопрос сосед.

Агата Тихоновна покосилась на треснутый, перетянутый синей изолентой аппарат.

«Я ничего в этих мобильниках не понимаю, да и не вижу там ничего, не знаю даже, как „Неотложку“ вызвать. Другое дело мой, пусть и старенький, но верный друг».

Как вызвать скорую по мобильнику, Агата Тихоновна тоже не знала, не могла запомнить, где добавить нужную цифру, в конце или в начале. Не зря Иван Петрович называл свой домашний телефон другом, именно благодаря ему ей удалось сразу, не задумываясь, вызвать «Скорую». Вызвать так, как помнила ещё с детства, — прокрутив на диске всего две цифры «03».

Но сейчас отсутствие мобильного телефона осложнило ей жизнь. Где искать список контактов? Раньше все нужные номера записывали в специальную телефонную книгу. Когда-то и у нее такая была, и лежала она всегда рядом с телефоном. Но у Ивана Петровича на столе, кроме телефона, только маленький сборник стихов Пастернака и толстая зелёная книга с надписью «Избранное. Василий Шукшин».

Агата Тихоновна отодвинула ящик стола. Счета, старые открытки и письма, исписанные листки бумаги. На глаза попалась строчка, выделенная жирными чернилами: «Старик и лёд». Что это? Стала читать. «Я стоял на лестнице, ведущей на верхний уровень, стараясь подсчитать, во сколько по местному времени наш планер приземлится в Шат Роке». Почерк простой, размашистый, понятный. Увлеклась. Интересно. Всё-таки он послушал её и стал писать, а, может, и раньше писал, но стеснялся признаться.

Агата Тихоновна почувствовала лёгкий укол совести. Раз он не говорил ей об этих записях, значит, не хотел, чтобы она знала, и то, что она их читает сейчас без его разрешения, с её стороны некрасиво и в какой-то мере преступно. Агата Тихоновна хотела положить листок обратно, но любопытство взяло верх. Она выгребла листки на стол и аккуратно уложила один на другой. Она заберёт их потом, а сейчас надо вымыть пол, а то плед, который накинули на то место, где лежал разбитый инсультом Иван Петрович, уже не справляется с задержкой зловонных потоков. Агата Тихоновна засучила рукава.

Когда она закончила, в комнате стало сумеречно, и рука потянулась к торшеру. Щелчок выключателя, и серый полумрак стал жёлтым, тут же вытянув из предметов коричневые тени. Агата Тихоновна устало опустилась в скрипучее кресло и потянулась за книгой Шукшина. Настольная книга. Старое издание местами потёрлось, было видно — читано-перечитано.

Раскрыла. Белый листок выпал ей на колени. Закладка, наверное. Агата Тихоновна досадно поморщилась. Вот как теперь Иван Петрович найдёт страницу, на которой закончил читать, когда вернётся. Когда вернётся… Когда… Вернётся? Задумавшись, Агата Тихоновна развернула листок. Длинная цепочка цифр и имя «Наденька». Наденька — это дочь. Нашла. Она нашла.

Агата Тихоновна пододвинула телефон, набрала восьмёрку, услышала гудок и набрала остальные цифры. С другого конца отвечать не торопились.

«Наверное, с домашнего на мобильный позвонить нельзя. Как же он ей дозванивался?»

Только подумала, как трубка снисходительно ответила:

— Алла.

Агата Тихоновна растерялась. Она не готовила речь заранее и теперь совершенно не знает, с чего начать. Нельзя же, как обухом по голове рубануть: «У вашего отца инсульт и паралич». Так и самого абонента можно до инсульта довести. Лучше начать с формальностей.

— Кхе-кхе… — прочистила горло старушка и приятным голосом произнесла: — Здравствуйте, Наденька!

Трубка помолчала, потом с подозрением спросила, делая между словами паузы.

— Вы… кто?

— Только не пугайтесь, — залепетала, сбитая с толку, Агата Тихоновна, которой почему-то стало страшно. Ей ещё не приходилось быть вестницей плохих новостей. — Я соседка вашего папы. Меня Агата Тихоновна зовут. Вы меня знаете… Видели… Моя квартира этажом выше.

— Что вы делаете в моей квартире? — резко спросила Наденька, чем ещё больше напугала участливую соседку.

— Я… Я… Полы мыла, — совсем растерялась женщина от такого допроса. Она не готова была продолжать в подобном тоне и отвечать в протокольном ключе. В конце концов, почему в «её» квартире, а не в квартире отца, и почему дочь даже не поинтересовалась, что с ним, где он и как он? Эти мысли утомили и без того измученную событиями дня Агату Тихоновну. Захотелось бросить трубку и больше ничего не объяснять, но чувство такта не позволило.

В это время с другого конца сыпались обвинительные вопросы.

— Какие полы? Вы кто? Уборщица? Что вы там делаете? Где отец?

Ну, наконец-то. Наконец-то дочь вспомнила про отца.

— Он в больнице, — обиженно выдавила из себя Агата Тихоновна. — У него инсульт. И его парализовало. Так что ему будет нужна ваша помощь. — И положила трубку.

Тень от торшера бил озноб. Агата Тихоновна сложила листок с номером, вставила его между страницами книги наугад. Взяла со стола стопку исписанных листов, выключила свет и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой сломанную дверь.

Глава третья

Как только на дорожке показалась подталкиваемая сутулой грузной женщиной инвалидная коляска, всевидящее, ко всему приученное солнце стыдливо прикрылось облачным тюлем. Семь вечера, а температура и не думает падать. Даже по ночам +27. И ни капли дождя уже месяц. Непонятно, что больше источает жар — пылающий в небе диск или раскалённый асфальт.

Даже здесь, на лавочке, в куцем тенёчке остролистого клёна, Агата Тихоновна чувствовала себя как в печке. Но что делать? После восьми сюда не пускают. Разглядев недовольное лицо санитарки (или как их тут называют?), старушка поднялась и пошла навстречу Ивану Петровичу.

— Можете покатать по дорожкам парка, в восемь заберу, — без предисловий буркнула санитарка и покосилась на оставленную на лавочке торбу. — Только ничего ему сами не давайте, если чего принесли, я заберу, в холодильник положу, потом ему выдам. А то потравите, а нам потом отвечать.

— Да-да, — Агата Тихоновна почти бегом вернулась к сумке, подхватила заботливо собранную провизию и передала её в руки санитарке. — Там всё свеженькое.

Санитарка растянула пакет, покопалась в нём, проверяя наличие запрещённых продуктов, свернула, сунула торбу под мышку, освободившейся рукой подтолкнула коляску к посетительнице.

— Только на газон не выезжайте, там полив включен.

— Нет-нет, мы здесь на лавочке, в тенёчке посидим, поболтаем…

— Ну болтайте, — усмехнулась санитарка и пошла обратно.

Вытянутой овалом тени на двоих не хватало. Агата Тихоновна пододвинула инвалидное кресло вплотную к скамейке, развернула так, чтобы неприкрытая, облысевшая голова старика была защищена лиственной кроной, сама притулилась рядом. Она-то без ажурной соломенной шляпки из дома в последнее время не выходила.

— Ну здравствуй, Иван Петрович! Вот и свиделись наконец. — Агата Тихоновна заглянула в молочно-голубые, наполовину прикрытые складками век глаза. Они улыбались. Это совершенно точно. После инсульта была обездвижена нижняя часть туловища и частично мышцы лица. Он мог двигать руками, кивать головой, а после проведённой реабилитации даже открывать рот и произносить какие-то слова. Правда, разобрать, что означают издаваемые звуки, было сложно, практически невозможно.

— Речь можно со временем вернуть. Но с ним надо заниматься…

— Речь? — оборвала врача Наденька. — Вы серьёзно, доктор? Речь? Зачем мне его речь? Чтобы он сообщал, что обделался?

Врач не ответил.

— Когда мне с ним заниматься? А главное — зачем? Зачем овощу говорить?

— Вы можете нанять человека…

— Человека? Какого человека? Кто на такое согласится?

— Есть люди…

— Люди? Вы знаете, что это за люди? Как я пущу в свой дом к немощному старику чужого человека? Чтоб он обнёс квартиру?

— Вы можете договориться с кем-нибудь из наших работниц, все они люди проверенные, я знаю нескольких, кто ухаживал за больными после выписки. За деньги, конечно.

— За деньги. Вот именно, за деньги. А вы знаете, сколько это стоит? Откуда у меня деньги?

— Тогда сдайте его в дом инвалида и живите спокойно, — врач хлопнул рукой по столу, громыхнул, отодвигая стул, и вышел из кабинета.

— Как тебе тут? — Агата Тихоновна подвинулась ближе.

— Эээ… ууу… ооо… — попытался ответить Иван Петрович и сконфуженно замолчал. Улыбка в глазах сменилась грустью.

— Ничего, ничего, ты не стесняйся, пробуй, говори, тренируйся. Я разговаривала с врачом, он сказал: организм у тебя сильный, и есть надежда… — Агата Тихоновна замолчала. Она заметила как при слове «надежда» быстро, всего на долю секунды, дрогнули широкие седые брови старика, дрогнули и опали. Как покрылась сизой мутью молочная голубизна глаз, а на щеке отчётливей проступил след от застарелого шрама. Поправилась: — Есть шанс восстановить некоторые функции.

Эх, какая же она неуклюжая.

— Ты только не ругайся на меня, Иван Петрович, но я должна тебе кое в чём признаться, — поспешила сменить тему Агата Тихоновна. — Я, когда у тебя дома прибиралась, нашла твои рукописи.

Она с удовлетворением заметила перемены в мимике глаз. Что это было? Недовольство или негодование — разбираться не стала. Всё что угодно, только пусть он хоть на минуту забудет про «Наденьку». — И я их прочла. Ты не обижаешься?

Иван Петрович отрицательно помотал головой.

Вот. Она поняла. С ним можно общаться. Надо только правильно задавать вопросы.

— Хочешь знать, что я думаю по поводу твоей повести «Старик и лёд»?

Кивнул.

— Это гениально! И не отрицай. Ты талант, Иван Петрович. Особенно мне нравится та лёгкая ирония, с которой ты всё преподносишь. А название «Старик и лёд»? Я поняла, что ты хотел сказать. Так вот, я поговорила со Светланой Анатольевной, ты, может, её знаешь, она в соседнем доме живёт, красивая такая, приятная женщина, она в школьной библиотеке работает. Ты только не сердись, но я показала ей твои рассказы. И знаешь, что она мне предложила?

В глазах старика теплился интерес, Агата Тихоновна сочла это за одобрение и продолжила:

— Она проводит для учеников открытые чтения и предложила мне почитать твоё произведение у неё на занятии. А?

Агата Тихоновна заметила, как дрогнули губы старика. Дрогнули. Он улыбнулся. Попытался улыбнуться. От радости Агата Тихоновна схватила руку Иван Петровича, сжала пальцами его пальцы и в ответ почувствовала их шевеление.

— Значит, одобряешь?

Он кивнул.

В дверях показалась санитарка. Агата Тихоновна испугалась, что время вышло, но женщина, мельком взглянув на парочку под клёном, прошлёпала резиновыми тапками в соседний корпус здания.

— Красиво тут, — Агата Тихоновна поправила Иван Петровичу завернувшийся ворот рубашки. — Газоны везде, цветочки, деревья. Чистенько и тихо. — Вздохнула. — А мне тебя не хватает, Иван Петрович. И поговорить-то не с кем. А в квартире твоей теперь молодая супружеская пара живёт. — Сказала и испугалась. Да что с ней такое? Вот только отвлекла старика и снова… — Хорошие люди… Очень… Наверное.

Старик опустил голову. Уж не плачет ли он? Она погладила его руку.

— Ну что ты? Расстроился? Не надо. Главное, что жив остался, а то, что… Знаешь, от детей тошнит ещё в утробе! — вдруг выпалила наболевшее. — Я ведь тоже своей мешаю…

Снова появилась санитарка, и на этот раз она направлялась в их сторону.

— Вот что, Иван Петрович, — быстро заговорила Агата Тихоновна и полезла в ридикюль. — Я тебе телефон принесла… мобильный. Он простенький, ты всё-таки человек с высшим образованием, разберёшься. Вот, видишь, зелёный квадрат со значком? Это специальная связь — там можно писать сообщения. У тебя же пальцы двигаются? — Агата Тихоновна засунула телефон Иван Петровичу в карман брюк. — Смотри только, чтоб никто не видел, а то отберут. Не разрешается здесь почему-то телефоны. Я его оплатила и буду дальше оплачивать, и писать тебе буду, только ты мне, дорогой человек, отвечай иногда, как сможешь. Хорошо?

Иван Петрович кивнул.

Глава четвёртая

Конец недели, конец выходного дня. На улице плывёт жара. Но, открывая двери дома, ощущаешь спасение, ибо там прохлада, там родные стены и люди. Заходишь в квартиру, проходишь комнату, выходишь на балкон, поднимаешь глаза на то, что видишь каждый день, и появляется чувство, что ты очень мимолетен в этом мире, что вчера, позавчера был такой же день, и он прошел, пролетел, как пролетит и этот, и следующий. И вот от этого чувства почему-то начинаешь завидовать. Завидовать небу, которое было до тебя и будет после. Замку, что на горе, которому куча веков и который открывал двери для графьёв, а теперь вот и тебя порадовал преломлённым сквозь витражи солнечным светом. Завидуешь горе, деревьям, речке… аж дух захватывает. И это чувство перерождается в зависть к самому себе. Ведь именно тебе повезло прийти в этот прекрасный мир. Пусть гостем, пусть в космическом понятии ненадолго. И тебе дана возможность оставить след. Свой человеческий след.

— Ну что, понравилось? — Евгения Анатольевна протянула дочери запотевший стакан бесцветной жидкости, в котором плавали размякшие крошки лимонной цедры и бархатный листик перечной мяты.

— Что это?

— Домашний лимонад, — мать улыбнулась, — по-вашему, мохито.

Лена схватила стакан и с жадностью прильнула к нему пересохшими губами. Проглотила напиток мгновенно, взахлёб, и зажмурилась в блаженстве.

— Это просто прелесть что такое!

— Ты про лимонад или про замок?

— Про всё! Вот только жара портит впечатление. В автобусе, конечно, кондиционер, но хотелось больше по окрестностям походить.

— Да, места там красивые. А замок! Измайлов не поскупился на лучших зодчих.

— В замок не пускают.

— Может, и хорошо, там ведь одно время был туберкулёзный санаторий.

— Вот. — Лена стянула через голову футболку. — Надо принять душ и переодеться. А то мало ли чего, — хихикнула.

Кожа кипела. Колючие струйки вонзались в разгорячённое тело остроконечными кристаллами. Приятно. Оказывается, боль может быть приятной, когда она разбита на сотни точек-иголочек. Лена покрутила диск массажёра. Струи стали шире. Они ложились на кожу мягче. Уже не бодрили, а, наоборот, расслабляли.

Сквозь шум воды услышала звук телефона. Эта мелодия рингтона принадлежала только одному абоненту. Лена закрутила кран, стянула с крючка полотенце, обвернулась и выскочила в коридор.

«Я в городе. Жду», — это всё, что она услышала. Тряхнула рыжей головой, разбрасывая капли воды по комнате, натянула на влажное тело платье и понеслась сломя голову. На ходу выскочила из автобуса и бежала два квартала, обращая на себя всеобщее внимание, в магазин белья, чтобы выбрать там кружева его любимого цвета. Купила. Зашла в туалет и облачилась в них.

Зачем? Всё сорвалось и разбросалось потом по пути к подоконнику и так и осталось лежать на полу даже после того, как они переместились на стол, а затем на кровать.

Ночь. Суета спит. Просыпаются подсознательные мысли, пороки и мечты, взлелеянные детской непосредственностью взрослого организма и гомоном птиц с Чистых Прудов.

Отбросив простыни, они бесстыдно раскинулись на огромной кровати, подставив разгорячённые сексом тела остужающей прохладе кондиционера. Молчали. Улыбались.

Так бывает после длительной разлуки. Чувство такое, будто стоишь на вершине горы и руки в разные стороны, а ты улыбаешься чему-то своему…

— Я так скучала, что почти зачахла…

— Ага. Я видел твои увядающие сообщения. Не больно-то ты и скучала, развлекалась с умными джентльменами. У меня уже целый список, кого я должен закопать. Они воспользовались моей отлучкой. И первым в списке — Себастьян.

— Я больше не хожу на танцы. Я их бросила. Ради тебя.

— Да ты просто лиса! Врёшь, знаю, лениво стало. Но пусть будет, что ради меня. Опиши мне, что ты чувствовала, пока я был далеко?

Ни фига себе. Она прикрыла глаза.

Где-то на периферии сознания включились звуки беримбау, и она начинает описывать. Слова падают, стучат, как капли кондиционера о горячий асфальт. Первые капли редки: шлёп-шлёп, потом чаще, чаще, чаще…

Ей кажется, что всё уже было.

Он почему-то молчит. Как будто и не слышит. Но вдруг резко разворачивается.

— Может, возьмёшь на завтра отгул?

— Отгул? Я никогда не брала отгул.

— Много работы?

— Ну так, обычной, рутинной. В такую жару даже преступникам лень совершать свои преступления. — Луна в окне прищурила кратерный глаз. — Но, пожалуй, ты прав. Возьму отгул и посвящу его тебе.

— Ух ты! Отгул имени меня? Ты щедра сегодня. Теперь верю, что скучала. — Прижимает к себе. — И желала.

— Желания — это волшебный фонарь. Часто говорят, что надо делать то, что хочется. И я уже не знаю, обязательно ли делать то, что идет вразрез твоих желаний?

— Ну, есть обязанности, есть присяга. В детстве отец требовал, чтоб я составлял распорядок дня, в надежде, что именно это сделает меня человеком.

— Зря старался, не помогло, — Лена щелкнула Вадима по носу.

— Ах, так?! — Он выдернул из-под головы подушку и, размахнувшись, стукнул.

— Всё-таки ты ребёнок. Зачем я только с тобой, малолеткой, связалась.

— Не путай путанное. Я и без этого тебя люблю.

— А чем мы будем завтра заниматься?

— Любовью, — чмокнул в лоб, как маленькую. — Давай спать.

Глава пятая

Отгул. Господи, как же хорошо! Захотелось открыть футлярчик с китайскими кистями и баночку туши, что он привёз ей в подарок. И пока любимый спит, мурлыкать под нос хокку от Басе, едва прикасаясь волосками кисти к его телу. И размышлять о том, что жизнь человека струится извне вовнутрь, хотя, возможно, что и изнутри вовне.

— Мм… — Вадим поморщился и почесал грудь. Приоткрыл один глаз. — Что ты делаешь?

— Рисую.

— Ты мешаешь мне спать. Сколько времени?

— Уже очень, очень поздно, шесть утра.

— Ммм, — он потёр глаза, — ты что, вообще не спала?

— Спала. Часика два.

— Почему не спишь, у тебя же отгул?

— Не знаю, — она пожала плечами, простыня соскользнула, обнажив грудь. — Самодисциплина, наверное.

— Во, так лучше. — Вадим открыл второй глаз.

— А почему кисти и тушь? Я же не художник.

— Тебе не нравится?

— Наоборот. Всегда мечтала рисовать. Но ты ведь не знал о таком моём желании.

— Мне Ирина посоветовала?

— Ирина? Что ещё за Ирина? — Она провела кисточкой вдоль его бровей, мысленно рисуя недовольство.

— Она художник, я помог ей. Случайно получилось, её ребёнок в пруд упал, ну я его вытащил, и она меня отблагодарила.

— Как? Кисточками и тушью. — Она ещё шутила, но червячок ревности уже прогрызал в душе туннель подозрений.

— Нет. Картиной. Я тебе потом покажу.

— Ничего не понимаю, ты зачем в Воронеж ездил, за картинами?

— Да нет же, я по делу ездил.

— Спасать детей.

— Ленка, ну что ты меня допрашиваешь?

— Привычка. Я же следователь. Пытаюсь выстроить логическую цепочку твоего преступления.

— Какого преступления? Алло, расслабься, ты не на работе, у тебя отгул. — Он дёрнул простыню. — Кажется, я готов совершить преступление. Ну-ка, снимай этот кокон, я тебя сейчас изнасилую. — Он сделал страшное лицо, зарычал, толкнул её на подушки и накинулся, изображая безудержную ярость.

В сумочке, брошенной впопыхах на входе в номер, послышался звук вибрации.

— Это ещё кто? — недовольно пробурчал Вадим сквозь поцелуй.

— Не знаю, в этот час «айфоня» ещё спит. А по вибрации я определять не умею. Может, с работы? — Лена попыталась высвободиться из любовных объятий, но Вадим придавил её рукой к кровати.

— Не бери. У тебя отгул имени меня. Ты обещала.

— Обещала, да. Но на работе же об этом никто не знает. Я не успела мир оповестить. — Лена отодвинула его руку и встала. — Вот сейчас и узнают.

Она прошла в коридор и подобрала опрометчиво брошенную на пол сумочку. На дисплее светилось имя, которое она меньше всего ожидала увидеть. Телефон смолк.

— Ничего не понимаю. — Лена вернулась в комнату и присела на кровать. — Агата Тихоновна. В такой час?

— Может, перепутала номер?

— В шесть утра?

— Старушки рано встают. Им обычно не спится. — Хохотнул Вадим и уткнулся носом ей в шею.

— Что за намёки, молокосос? — Лена попыталась не обидеться, но глупая шутка её задела. — Надо перезвонить, вдруг что-то случилось.

— Не понимаю, что может понадобиться старушке от тебя в шесть утра.

— Подрастёшь — поймёшь. — Лена подгребла к себе простынь, закрутила вокруг груди и набрала номер старой знакомой.

Телефон дважды прогудел и откликнулся знакомым меццо-сопрано:

— Леночка, простите, что разбудила.

Утро, особенно раннее — как чистый лист, на котором день нарисует то, что ты переживешь в течение последующих нескольких часов. То, что сварится в густом бульоне насыщенного движения, приправится соусом чужих мнений, разыграется мизансценами разных режиссёров и в конце концов будет подано на блюде того развития событий, о котором и подумать бывает страшно.

Лена нажала «отбой», встала и распахнула настежь окно. Горячий воздух бесцеремонно вломился в холодную комнату, мгновенно заполнив собой все уголки.

— Соскучилась по жаре?

— Просто свежего воздуха не хватает.

— Какой же он свежий? Ниже 27 даже ночью не опускалось. Да ещё и воняет. Что тут у вас происходит вообще?

Лёгкий смог уже несколько дней висел над городом.

— Говорят, торфяники горят. Из-за жары, вроде. — Лена высунула голову в окно и потянула воздух носом. — Сегодня что-то и правда сильно. — Я вчера в Быково ездила, на экскурсию, совсем чуть-чуть пахло.

Лена вздохнула и закрыла окно.

— Надо ехать.

— Ехать? Куда?

— Ты разве не слышал? Я договорилась о встрече с Агатой Тихоновной.

— Сейчас? Я думал…

— Сейчас. Пока не жарко. И не делай такое лицо. У неё что-то случилось, ей нужна помощь.

— Этим старикам всегда нужна помощь, может всё-таки это подождёт до вечера?

— Не подождёт. Или ты только молодым мамочкам помогаешь «краски наводить»? — Лена свернула отросшие до плеч волосы в жгут. Надо постричься. Но в такую жару ходить с шапкой из волос на голове хуже, чем с собранным на затылке пучком. И она откладывала поход в парикмахерскую до похолодания.

— Это что, ревность? Ты меня ревнуешь? — Вадим расплылся в самодовольной улыбке.

— Я тебя предупреждаю, если ты сейчас не встанешь, я поеду одна на «метре».

— Ладно, — самодовольство перестроилось в недовольство.

— Вот и отлично, тогда я в душ, а ты закажи завтрак в номер.

— Отлично, — подскочил Вадим, и Лена непроизвольно залюбовалась его мускулистым телом. — Я с тобой в душ.

— Ещё чего, я и так уже комплексую, — сильнее затянула на груди простыню.

— Да ладно, ты ещё ничего.

Лена скривилась.

— Давай, давай, расскажи мне, что женщины в моём возрасте ещё вполне стройны и подтянуты. Кстати, а сколько этой Ирине?

— Не знаю, на вид лет 25.

— Ну понятно. Замужем?

— В разводе.

— Поинтересовался, значит.

— Не специально, она сама сказала, как-то само собой получилось.

— Само собой… Какие-то вялые у тебя оправдания получаются. А что ещё само собой у вас получилось?

— Ничего. Я ребёнка из пруда вытащил, она захотела меня отблагодарить, пригласила к себе…

— Так, так, так… — Она старалась сохранить полушутливый тон беседы, но внутри снова зашерудил червячок ревности. — К себе, значит?

— На чай…

— На чай.

— Нет, правда, просто на чай.

— И там, за чаем, она тебе сказала, что разведена?

— Не помню там или в другой раз.

— Ага, значит, другой раз тоже был?

— Блин, ну ты всё не так… — мямлил совсем потерявшийся Сергеев.

— Продолжай, продолжай. Значит, чай вы попили и семейное положение выяснили, самое время отблагодарить. Да?

— Ну да.

Она больше не могла делать вид, что этот разговор её забавляет. Уголки губ опустились и сжались в гневные запятые. Она обернулась, схватила со стола баночку с тушью и запустила ею в мускулистую грудь. Незавинченная крышка в головокружительном полёте покинула место своей дислокации и летающей тарелкой приземлилась на подушку. Из отверстия баночки кильватерной волной выбросилась наружу фиолетово-серая жидкость и живописной кляксой плюхнулась на белую простынь. Баночка ударилась о грудь жертвы, расплескав остатки краски по телу.

— Ай! Ты чего делаешь? Картину она мне подарила и всё. Ничего не было. И быть не могло.

— А кисточки и тушь тоже она тебе подарила?

— Нет, она сказала, что я могу выбрать любую понравившуюся мне картину, я сказал, что ничего не понимаю в живописи, но вот моя девушка разбирается.

— Спасибо, что не забыл меня упомянуть. Наверное, это её очень расстроило, и она всучила тебе какое-нибудь дерьмо, а чтобы мне было особенно приятно… — Лена сложила средний и указательный пальцы и дважды согнула их, имитируя кавычки, — подсунула эту баночку и кисточки. Офигеть!

Она подобрала с пола чёрные кружевные трусики, пошарила глазами в поисках бюстгальтера. Кажется, в прихожей.

Вадим хлопал глазами и выглядел побитой собакой. На секунду ей даже стало жаль его.

— Я думал, тебе понравится. У меня была мысль тебе ювелирку какую-нибудь купить, но ты же сама говорила, что терпеть не можешь банальные подарки, а у меня с фантазией, сама знаешь…

Она действительно терпеть не могла все эти колечки и бриллианты, что принято дарить девушкам, и не раз говорила об этом Вадиму, но именно сейчас ей ужасно захотелось банального колечка с бриллиантом.

— Твоя художница за ребёнком бы лучше приглядывала. — Лена сдёрнула простыню и уверенной походкой пошла в душ.

Глава шестая

Сладкая внутренность свежего круассана таяла от шоколадной начинки, благоухала пряным плодом какао, выращенным заботливыми руками кенийской девушки, которая мечтала о поездке в края, где ледяные торосы усеяны гордыми королевскими пингвинами.

Рядом с круассаном в маленькой чашке сводит с ума обонятельные рецепторы, источая аромат арабики, свежесваренный кофе. Кому, как не ему, знать, что колумбийская деревня, где он вырос и поспел, где налился терпким, бодрящим вкусом, — может, и хороша, но уступает столику этого кафе, с которого открывается прекрасный вид на обозримое людское бытие.

Как повезло… Как повезло чайной ложечке, умудрившейся выпасть из рук и тем самым на несколько мгновений успеть насладиться видом прекрасных, стройных ножек, пока подбежавший молодой официант, метнувшийся в стремительном прыжке, не поднял её и не унёс с собой во чрево внутренностей кафе.

Всё в этом мире относительно не зря: и упавшая так удачно ложечка, и королевские пингвины на ледяных торосах, мечтающие о сладкой внутренности свежего круассана.

— Но почему вы решили, что с ним что-то случилось? — Лена прильнула губами к чашке капучино. В этом кафе он божественен. Перебивать вкус круассаном передумала, пододвинула его к Сергееву. — То, что он перестал вам отвечать на смс, может означать что угодно, например, что телефон нашли и отобрали. Конечно, правила довольно странные, но, насколько я поняла это не санаторий, там содержатся тяжелобольные люди, им нужен покой и…

— Он мог его куда-нибудь положить и забыть, — добавил Сергеев. Он пил эспрессо. — В таком возрасте, тем более после инсульта, такое вполне возможно. Лена пнула беспардонного друга. Он вопросительно посмотрел, но продолжил: — Или не то нажал и заблокировал, старики плохо разбираются в гаджетах. — Получил второй пинок и замолчал.

— Я не знаю, я просто чувствую, что-то не так. Вот почитайте последнее сообщение. — Агата Тихоновна потыкала пальцем в телефон и передала его Лене.

«Здесь что-то происходит, я пока не понял что, но пытаюсь разобраться», — на этом переписка обрывалась.

— Это ещё не основание переживать, — Лена посмотрела на чашку зелёного чая, к которой так и не прикоснулась Агата Тихоновна. — Вы звонили туда?

— Звонила, мне сказали, что всё хорошо. Про телефон я сказать не могла, попросила свидание, но мне отказали.

— Почему?

— Сказали карантин, и никого не пускают, даже родственников.

— Ну вот, это всё объясняет. — Сергеев захрустел халявным круассаном.

— Нет. — Старушка отодвинула чашку с чаем. — Нет. Я не успокоюсь, пока не увижу, пока не узнаю, что с ним всё в порядке. Сент-Экзюпери сказал, что мы в ответе за тех, кого приручили. А я Ивану, можно сказать, жизнь спасла и теперь несу за это ответственность до конца жизни.

— Чьей? — ляпнул Сергеев и поперхнулся, получив очередной пинок под столом.

— Своей и его, — совершенно не смутившись, ответила старушка. — Леночка, помогите мне. Вы представитель органов, вас они обязаны пустить.

— Но… — Лена накрыла ладошкой руку Агаты Тихоновны. — Я… Я не могу вот так взять и… У меня нет на то оснований. В жизни я такой же человек, как и вы, и они вправе мне отказать… Что будет справедливо… Нарушить карантин без соответствующего разрешения я не могу, а такое разрешение мне никто не даст без особых на то оснований.

— Но человек пропал, не выходит на связь, разве это не основание?

— Нет.

Агата Тихоновна сгребла телефон и раскрыла ридикюль. Застыла. По расстроенному лицу пробежал лучик надежды.

— А если я напишу заявление, дадут разрешение?

Лена отрицательно покачала головой.

— Но почему?

— Потому что Сент-Экзюпери для милицейских чинов не авторитет, — очередная глупая шутка закончилась очередным пинком.

— Что же делать? — всхлипнула Агата Тихоновна и швырнула телефон в открытую пасть сумочки.

— Для начала свяжитесь с его дочерью, поделитесь с ней своими подозрениями, обсудите, что вам предпринять. Сотрудники интерната обязаны отреагировать на её беспокойства.

— Беспокойства? — Агата Тихоновна щёлкнула замком. — Не буду я ей звонить. Она живого отца в дом инвалида сдала, чтоб его квартиру продать. Я предлагала помощь, говорила, что буду ухаживать безвозмездно, только чтоб он дома остался. Так она меня обозвала последними словами. Ей отец не нужен. Она за всё время его ни разу не навестила. А теперь вдруг тревогу бить начнёт?

— Агата Тихоновна, я уверена, что ваше беспокойство напрасно. Всё-таки дом инвалида — государственная организация, она проверяется соответствующими органами. Если предположить самый худший вариант, что Иван Петрович умер, то зачем им скрывать? В таких случаях сразу ставят в известность близких. Никто не станет скрывать смерть, нужно ведь похоронить человека, а это стоит сейчас больших денег, оформляются бумаги, заключение врачей. В общем, смысла от кого-то что-то скрывать нет. Даже от вас.

Агата Тихоновна грустно посмотрела на Лену.

— Может, вы и правы, нет смысла скрывать смерть. Только если смерть не насильственная.

Почему-то проснулось и жутко захотелось чая. С сахаром. Не удивило. Так бывало и не раз. И каждый раз связано это было с внутренней неудовлетворенностью. А ещё страстно захотелось услышать, как «стригут на полных оборотах» ночную тишину сверчки. Убив проснувшуюся на лампе, залетевшую с вечера бабочку, она вышла на балкон.

Небо прекрасно даже ночью, или ночью особенно. Удивительно, сколько разных оттенков цвета на нём. Из всех созвездий она знала только Малую Медведицу. Но и её было достаточно для раздумий, для тишины, для покоя, для созерцания своих мыслей. Ночью здесь, на балконе девятого этажа, даже время идёт иначе. Медленнее. Тягучее сознание работает чётко, не отвлекаясь на шум города.

Ей не давал покоя утренний разговор. Весь день мысли крутились вокруг их встречи, несмотря на то, что Вадим всячески старался её отвлечь, мучая любовными домоганиями, шутками, пустой болтовнёй и фильмами. Но даже во время секса она не могла до конца расслабиться, перед глазами всплывало расстроенное лицо Агаты Тихоновны и последняя брошенная с упрёком фраза: «Если только смерть не насильственная».

Лена понимала, что в своих подозрениях старушка перебарщивает, и это вызванное фразой волнение беспокоит её саму, скорей всего, из-за специфики работы. Когда ты всё время имеешь дело с убийствами и трупами, поневоле начинаешь видеть во всём преступление и в каждом — маньяка. Понимая это, она старалась отогнать от себя навязчивые мысли. Старалась понять смысл фильма, который они смотрели, смеяться над глупыми шутками, отвечать на бессмысленные вопросы. Всё это она делала на автомате, только чтобы поддержать друга, а на самом деле не смотрела, не слушала, не понимала. Но и подумать над тем, что её беспокоит, тоже не получалось. Внешняя жизнь мешала внутренней. И вот только сейчас, в одиночестве, в ночи, попытка разобраться в происходящем, в том, что беспокоит, наконец, имела шанс увенчаться успехом. Она понимала, с чем связаны её переживания. В их утреннем разговоре осталась незавершенность. Не была поставлена точка. И ещё… Её просили о помощи, а она вроде как отмахнулась. Отмахнулась от человека, пожилого, нуждающегося в ней.

Она представила себя старенькой и сразу почувствовала, как жизнь давит прессом уходящего времени, давит ежесекундно. Старость — время, когда ты отчётливо осознаёшь, что каждый новый день сокращает твой срок на сутки. Когда каждая минутка, использованная в молодости без толку, теперь оборачивается упущенной возможностью. Когда страшно спать, страшно что-то упустить, страшно смотреть на часы, потому что времени всё меньше и меньше. Жизнь убегает сквозь воронку песочных часов.

Сейчас она ещё молода, у неё ещё столько песка. Тонна. И она не обращает внимания на струящееся в колбе жизни время. Она ещё столько успеет сделать перед тем, как исчезнуть навсегда.

Глава седьмая

Обычно к лету привыкаешь быстро. Стабильно ясное небо и жара… Жарюнь, Жарюль и Жаравгуст… Привыкаешь к такому ритму солнцестояния. Но в этом году что-то особенное. Пекло. Ад. Смог. Привыкнуть к такому невозможно. Определённо, 2010 войдёт в историю метеонаблюдений как апокалиптический.

Ей не хотелось вовлекать Вадима в своё расследование. Тем более что это и не расследование как таковое, а просто сбор информации для успокоения собственной совести. Но трястись в автобусе в такой зной и смрад — подобно самоубийству. Теперь, сидя в машине, она благодарила себя за верно принятое решение.

Солнце уже не казалось таким изнуряюще-садистским. Подумалось даже: «Раз солнце — значит, всё в порядке. Живём дальше». Фильтры кондиционера очищают воздух от смога. Внутри салона прохладно, комфортно, приятно. И да… автомобиль — всё-таки роскошь, а не средство передвижения. Когда-нибудь она сдаст на права и тоже купит себе машину. Пусть даже подержанную, но обязательно с автоматической коробкой передач.

Они ползли в пробке уже минут двадцать, Сергеев психовал, перестраивался из ряда в ряд, пытался просунуть автомобиль во внезапно образовавшиеся между рядами пространства. Водители, не успевшие занять более выгодное положение, возмущённо сигналили ему, махали руками и ругались сквозь плотно закрытые окна. По их губам отчётливо читалось: «Куда лезешь, козёл?». Вадим не обращал внимания, хотя было заметно, как нервно перемещались желваки на его лице.

— Не пойму, чего так нервничать? — Рядом в пассажирском автобусе люди, как шпроты в банке, стояли, плотно прижимаясь друг к другу. Вытирая со лба пот, пожилой мужчина завистливо смотрел на неё с высоты своего положения. Лене стало стыдно, и она опустила глаза. — Мы сидим в комфортабельном прохладном салоне, слушаем приятную музыку и ещё чем-то недовольны. А люди мучаются в душном автобусе. Посмотри, мне кажется, у того мужчины в любую минуту может случиться инфаркт. Давай пропустим автобус вперёд.

— В таком возрасте в автобусах ездят только неудачники. — Сергеев даже не посмотрел в сторону несчастного. — Если мужик после тридцати всё ещё не заработал себе на тачку, он лох, и я не стану переживать по этому поводу.

— Ты серьёзно? Не думала, что ты такой циник.

— Просто я злюсь. Эти пробки сводят меня с ума. А когда я злюсь, меня несёт.

— Ещё и псих. — Лена отвернулась.

Пробка дёрнулась, освобождая пространство перед их автомобилем. Вадим покосился на автобус, нагнулся к Лене и впился губами в её губы. Автобус, воспользовавшись заминкой, скользнул в свободное пространство и фыркнул на прощание чёрным облаком выхлопного газа.

— Теперь ты довольна? — Вадим нажал на газ.

— Ты не безнадёжен. — Лена удовлетворённо заёрзала в кресле.

— А то!

Её лицо было лицом сказочного персонажа — правильный овал, острый носик, аккуратные ушки… Именно ушки привлекли внимание. У неё была полностью приросшая мочка. Совсем недавно Лена прочитала, что мочка — исключительно человеческая часть тела, ни у кого из животных мочек нет. Полностью приросшая мочка уха встречается примерно у 10% мальчиков и 21% девочек. Тогда ещё она подумала, что ни разу не встречала человека с приросшей мочкой, и вот. Чудной А. К., как было написано на табличке, повезло, она попала в эти проценты.

Посещать органы социальной защиты Рязанцевой ни разу в жизни не приходилось. Но всё когда-нибудь случается в первый раз, и ей очень хотелось, чтобы этот первый раз стал и последним тоже. Маленькая женщина с хвостиком на затылке совсем не соответствовала тому образу соцработника, полногрудой дамы средних лет с булкой из волос на макушке, который представлялся Рязанцевой. Вид изящной, молодой и привлекательной «мышки-норушки» сбил с толку.

— Я не совсем понимаю цель вашего визита. Что-то случилось? — «Мышка» вежливо указала на стул напротив себя.

— Не совсем, просто… — Лена замялась. — Родственники одного моего знакомого беспокоятся о его состоянии. Он не выходит на связь. И к нему не пускают.

— Дом инвалида, о котором вы говорите, сейчас на карантине. Один из пациентов заболел корью. Это опасное инфекционное заболевание, и действие администрации оправдано. — Взгляд «Мышки» был холодным и пристальным. — А почему пришли вы, а не родственники инвалида? Вы кто вообще?

Ей очень не хотелось этого делать, но пришлось.

— Я работаю в Следственном отделе. — Лена вынула и развернула удостоверение.

Глаза «Мышки» остались такими же холодными.

— Так вы ко мне с проверкой?

— Нет. Я в частном порядке интересуюсь. Пока.

— Ах, в частном! Ну так я вот что вам скажу. Эти так называемые родственники выбрасывают своих родных из дома, переваливая ответственность с себя на государство. А потом еще и чем-то недовольны. Наш дом инвалида — прекрасное учреждение, образец, можно сказать, там работают добрые, порядочные люди. Мы проверяем их с пристрастием, но там не к чему придраться. Везде чистота и порядок, замечательный парк, уход на высшем уровне.

— И всё за государственные деньги? Как им это удаётся? Мне представлялось, что финансирование таких учреждений всегда было, мягко говоря, недостаточным.

— Очень мягко говоря, — закивала головой Мышка. — Но Глафира Сергеевна Болунова — человек с предпринимательской жилкой, она не стала ждать милости от нашего государства. Она всё организовала так, что дом инвалида начал содержать себя сам.

— Как это? — Лена была ошарашена.

— Ну, это давно было, на стыке тысячелетий. Ей дом достался в конце девяностых, заброшенный, полуразвалившийся, никому не нужный. И за десять лет она превратила его в конфетку.

— Каким образом?

— Он только наполовину государственный. Строение состоит из двух корпусов. Один корпус принадлежит инвалидам, так сказать, от государства, а второй сдаётся в частном порядке.

— Что значит в частном порядке? За деньги?

— Да. Знаете, сколько желающих хоть на время отправить своих стариков куда-нибудь подальше, чтоб жить не мешали? Вот туда они их и отправляют. Глафира Сергеевна организовала там что-то типа пансионата. Условия содержания очень даже неплохие. И поверьте, «государственники» от этого только выигрывают, так как разницы в условиях содержания практически нет. Я лично проверяла. У нас всё под контролем. Таких образцовых мест днём с огнём… Вот закончится карантин, приглашу вас составить мне компанию, убедитесь сами. И успокойте своих знакомых, всё с их дедушкой в порядке.

«Мышка» махнула хвостиком и мило улыбнулась.

Глава восьмая

«Спешу сообщить, что влияние „эффекта плацебо“ на многие мыслительные процессы не следует недооценивать. Довольно яркой иллюстрацией этому стала опубликованная работа израильских специалистов из Института Вейцмана. Они продемонстрировали, что самовнушение может влиять даже на такую „неуловимую“ характеристику человека, как креативность. В ходе эксперимента добровольцам давали понюхать жидкость с запахом корицы, и те, кому сказали, что этот запах благотворно влияет на творческое мышление, действительно справлялись с творческими заданиями лучше. Впоследствии похожие результаты были получены в эксперименте, во время которого запах кофе помогал добровольцам эффективнее решать алгебраические задачи». — Умный дядечка в толстых роговых очках мусолил пальцами подбородок.

Агата Тихоновна отложила в сторону крючок. То, что ей сказала сегодня Лена, должно было подействовать на неё успокоительно. Всё подтвердилось. Карантин. Информация проверенная. Но не было ли это той самой ложкой корицы, тем самым плацебо, избавляющим её от сомнений и подозрений? Да, на какое-то время это сработало, но сейчас, глядя на ученого в телевизоре, Агата Тихоновна ощутила беспокойство. Сколько продлится карантин? Месяц? Два? И всё это время она будет находиться в неведении?

Дверь распахнулась, взлохмаченная дочь в белой ночной рубашке была похожа на привидение.

— Мама! — Оленька, не касаясь пола, пролетела расстояние от двери до телевизора и вжала кнопку. Комнату оглушила тишина. — Ты на время смотришь? Два часа ночи, а у тебя телевизор орёт на весь дом. Ты совесть имеешь? Это ты завтра будешь дрыхнуть полдня, а мне в шесть утра на работу вставать. И без того от жары уснуть невозможно, так ещё и ты!

— Ой, прости, дорогая, — пролепетала старушка. — Я задумалась.

— Задумалась?! Она задумалась! О чём тебе думать?

Агата Тихоновна пристыжено опустила глаза и принялась сматывать нитку в клубок. Её искореженные подагрой пальцы дрожали, нитка соскальзывала, клубок разваливался.

— Ну ладно, — смилостивилась дочь, — не спится тебе, скучно, хочется телевизор посмотреть, смотри, но почему надо, чтоб он орал, объясни мне. Так же оглохнуть можно. — Оленька устало опустилась на диван. — Или… Мама, может, у тебя возрастная тугоухость развилась?

— Может быть, — обиженно пробурчала Агата Тихоновна. — Ты же всё время на меня орёшь, мои барабанные перепонки тоже не железные.

— Ах, я ещё и виновата? Молодец, умеешь ты стрелки перевести.

Обе замолчали, и это молчание куда более красноречиво выражало назревшую, как гнойник, проблему.

Наконец дочь вздохнула и приобняла мать.

— Тяжело тебе, конечно, я понимаю, мы тут суетимся, дети галдят, ещё жара эта. Все мы на взводе. Нервничаем, психуем. Тебе надо отдохнуть. От нас отдохнуть. Давай я тебе путёвку возьму в пансионат. Хочешь, в тот, где ты весной отдыхала? Тебе же вроде понравилось. Или в санаторий какой-нибудь, а?

— Хочу, — не раздумывая, откликнулась Агата Тихоновна. — Только я сама выберу, хорошо?

— Хорошо, — обрадовалась Оленька. — Куда скажешь, туда и куплю.

— Есть один пансионат, он в черте города, на выезде. Вообще-то это дом инвалида, но они там сдают один корпус под отдыхающих. Таких, как я. Там прекрасный сад. Я бы туда хотела.

— Дом инвалида? — Оленька покосилась на мать. — Ты серьёзно? По-моему, это уже перебор.

— В другой не поеду, — насупилась Агата Тихоновна и схватила пульт телевизора.

— Ну ладно, ладно, хочешь туда — езжай. Завтра попробую узнать.

— Правда, там сейчас карантин.

— Карантин? Тогда они вряд ли принимают.

— Но… Если… Может, договориться?

— Мама, если карантин, значит, там зараза, ты что, хочешь гадость какую-нибудь подхватить? Ещё и нас перезаразишь? Нет уж, давай что-нибудь другое. Сейчас столько мест хороших.

— В другой не поеду, — отрезала старушка.

— С тобой невозможно договориться! Если не принимают, что я сделаю?

— А ты попробуй. Ты ещё не пробовала. Сейчас всё деньги решают. — Агата Тихоновна ткнула в пульт пальцем. Умный мужик всё также сосредоточенно мусолил подбородок.

— Ох, мать, подведёшь ты меня под монастырь. Хорошо. Попробую, только сделай, пожалуйста, потише.

Глава девятая

В её кабинете всегда светло. Огромные панорамные окна во всю стену открывают великолепный вид из окна на дивный сад. Они выходят на юг, но в кабинете всегда прохладно, к мощности кондиционера прибавляется внешняя холодность хозяйки. Она родилась зимой, и нет в ней тепла, лёгкости бабочек на лугу, веселья певчих птиц, резвости речных стрекоз. Нет, и не надо. Зато она наделена прекрасными организаторскими способностями, по-деловому умна, сообразительна, активна. Хозяйка. Своей и чужих жизней.

Она поправила жемчужное ожерелье на груди. Контраст синего платья с розовым перламутром — свидетельство безупречного вкуса. Прибитая лёгкой ранней сединой прядь изящной волной спускается с бокового пробора. Леди совершенство.

«Мышку» пробил озноб.

— Вы же понимаете, я просто так не пришла бы. Но когда Следственный отдел…

— Вы всё правильно сделали, — голос хозяйки стальной.

— Как мы договаривались.

— Вы знаете, нам скрывать нечего, — хозяйка выразительно посмотрела на «Мышку», — регулярные проверки с вашей стороны тому гарантия.

— Конечно, конечно, вы делаете большое и нужное дело. Я так и сказала. И если доступ к пациентам ограничен, то только с целью их же безопасности. Но мне пришлось пообещать, что, когда закончится карантин, я смогу её привести и всё показать. Я сказала, что через месяц…

— Месяц… Месяц можно растянуть на два, а там, глядишь, и забудут. Это же не официальная проверка, насколько я поняла.

— Нет, нет, она сказала: в частном порядке.

— Вот и отлично, — хозяйка открыла ящик стола, вынула белый почтовый конверт и подтолкнула его к Мышке. — А это небольшая благодарность вам от нас.

— Ну что вы, — не отводя от конверта жадного взгляда, стала отнекиваться «Мышка», — зачем? — потянулась, сгребла конверт и утопила его в сумочке.

— Пойдёмте, я вас провожу.

Из административного корпуса две дорожки, одна ведёт в парковую зону, другая — к выходу. «Мышка» с завистью смотрит на утопающий в растительности сад. Среди кустарников сгорбленная фигура садовника. Тощий мужичок тянет свёрнутый кольцами шланг, бросает на землю, устало вытирает пот, поворачивает к дамам сморщенное годами и алкоголем лицо.

— Что-то поздновато сегодня, Геннадий, — хозяйка не кричит, но голос громкий и строгий, Геннадий под ним съёживается, шмыгает носом.

— Приболел малость, не взыщи, хозяйка.

— Знаю я твою болезнь, — отмахивается от него дама и мягко подталкивает представительницу органов соцзащиты к выходу. — Уволила бы давно, да вот жалко.

— Щедрой вы души человек, Глафира Сергеевна. Я вами восхищаюсь, — лебезит «Мышка», прижимая к бедру сумочку с конвертом.

На площадке перед выходом, словно шахматные фигурки: ослепительно белая «Мазда» и чёрная, видавшая виды «Волга». Рядом с «Волгой» согнутая фигура грузной женщины. Заслышав шаги на дорожке, её затылок выныривает из багажного отсека.

— Здравствуйте, Дориана Фёдоровна! — приветствует «Мышка». Женщина угрюмо смотрит сквозь неё.

— До свидания, Алиса Константиновна. — Хозяйка отворачивается от гостьи и бросает в сторону угрюмой женщины: — Анечка, пойдём ко мне.

Они такие разные. Одна высокая, элегантная, другая грузная и приземистая. Резкий внешний контраст особенно заметен, когда они рядом. Идут не спеша по дорожке, разговаривая полушёпотом. Лица без эмоций. Голос без чувств.

— Может, она всё придумала, чтоб ещё деньжат отжать?

— Может, и так. Но от этого не легче.

— Да пусть приводит, кого хочет. У нас всё чисто.

— Чисто? Ты уверена? Я сегодня проходила мимо, от ям несёт.

— Ну и что? Гумус. Вот и несёт.

— И мухи роятся.

— Лето, вот и мухи, где им ещё быть.

— А если и правда начнут деда этого искать? Срочно надо оформлять его кончину. Придётся отстегнуть кругленькую сумму. Задним числом уже не получится. Придумай что-нибудь с захоронением на кладбище. Пусть Акопчик подсуетится. Чтоб было что предъявить родственникам, если что.

— Да там делов-то, только табличку сменить, но смотрителю тоже отвалить надо, сама понимаешь, в документах придётся кое-что подправить.

— Надо, всем надо, всем дай. Где на всё денег взять?

— Ладно, не горюй, потом наверстаем. Отлаженный механизм временного простоя не боится.

— Да уж, — хозяйка заметила фигуру садовника. — Ты всё-таки скажи Генке, пусть чем-нибудь обработает кучи. На всякий случай.