Салат из одуванчиков

Глава первая

Буклеты с объявлениями кладутся на обеденные столы. Вчера можно было выбрать кино или хоровое пение. Сегодня — вечер «Для тех, кому за тридцать». Юмор местного аниматора. На самом деле весь присутствующий контингент из категории «шестьдесят плюс».

А вот и он — Акопчик. Так он сам себя представляет, хочет выглядеть на фоне стариков молодым и бойким, хотя самому уже пятый десяток. Вполне безопасный. Желчный только.

Здание пансионата хоть и старое, но ремонт неплохой, и дело поставлено, если не на широкую ногу, то вполне сносно. Номер не люкс, но сойдет. Чистенько. Холодильник «Саратов». Матрас в меру жесткий. Туалет намыт до блеска. Окно выходит в старый парк. Деревья нависают над главным корпусом. Двухэтажный сталинский ампир. Над входом барельеф — две колхозницы с циклопическим снопом пшеницы. Плиточные дорожки.

Здание пансионата хоть и старое, но ремонт неплохой, и дело поставлено, если не на широкую ногу, то вполне сносно. Номер не люкс, но сойдет. Чистенько. Холодильник «Саратов». Матрас в меру жесткий. Туалет намыт до блеска. Окно выходит в старый парк. Деревья нависают над главным корпусом. Двухэтажный сталинский ампир. Над входом барельеф — две колхозницы с циклопическим снопом пшеницы. Плиточные дорожки.

В круглом зальчике с выходом в сад, где собрались «шестьдесят плюс», ряд кадушек с астеничными фикусами и искусственными пальмами. В центре, рядом со стареньким магнитофоном, сидит Акопчик в растянутых спортивных штанах и мятой футболке. Явно подогрет.

— Ну что, контингэнт, включаю патэфон. Сегодня в рэпэртуаре «Чёрные глаза», — с неярко выраженным акцентом говорит диджей и щёлкает кнопкой.

К ней подсаживается баба Нюра — безумно патриотичная старушка с амбициями.

— Надоел со своими «глазами», — шепчет на ухо. — Понаехали, теперь навязывают свои вкусы.

Агата Тихоновна молчит, наблюдает за присутствующими, ей всё равно какая музыка, она сюда не танцевать пришла.

Музыка призывно орёт, но все скромно сидят на стульях. Но вот на танцпол выходит сухонькая, с провалившейся в плечи головой дама, начинает жеманно подпрыгивать и призывно махать руками, приглашая всех к ней присоседиться.

— «Малавита» Ивановна — бывшая чиновница. Тупа, как пробка. Но милая. — Тут же вводит в курс дела баба Нюра. Порядок. Есть осведомитель. Агата Тихоновна склоняется к уху новой подруги.

— А эта, в синем кардигане?

— О! Это фрау с немецкой фамилией. На кривой козе не подъедешь. Любительница психологии и гороскопов. Скандальная. Слышала, как она собачилась со своей соседкой из-за булки, которую та притащила с ужина.

Баба Нюра с удовольствием сплетничает. У неё больные ноги, танцевать она не может, поэтому рада поделиться с «новенькой» имеющейся информацией.

— Вон там, за дальним столиком, седой старичок. Евгений. Душка. Любитель джемперов. Вечно мёрзнет.

Евгений машет всем входящим в зал. Никто не подсаживается.

— А там в углу — Мариам Авессаломовна. Сумасшедшая тетка — еврейка. Сидит, будто проглотила деревянный метр. Учительница пения. Сейчас занимается каббалой. Может раскинуть карты Таро. Играем с ней в дурака по вечерам. Справа от входа — две подруги. Неразлучны, как сиамские близнецы. Никогда не видела их раздельно.

— А этот? — Агата Тихоновна кивает на мужчину в инвалидном кресле.

— А это наш Бенджамин Батлер, мы так его зовём после фильма, который нам здесь показывали. Человек без возраста. Красавец. Ходить может, но предпочитает кресло. Здесь во второй раз. Вообще-то тут практически одни и те же. Вот ты впервые, я вижу.

— Да, впервые, потому и интересуюсь…

— Ну, я тебя быстро введу в курс дела, я тут завсегдатай, можно сказать.

В зал входит щуплый старичок в затасканных джинсах и сланцах, прямиком направляется к танцующей в центре одиночке. Музыка смолкает. Старичок хлопает себя по бокам.

— А ну, Акопчик, «Белые розы» для моей дамы.

Баба Нюра презрительно хмыкает:

— Разошёлся. Садовник местный, Геннадий. Спившийся до ручки алкаш, но добрый.

— А как тут персонал? Вообще… хороший? — цепляет нужную ей тему Агата Тихоновна.

— Нормальный персонал. Да их тут из постоянных всего-то четыре человека. Вот эти двое, ещё директор, да заведующая пищеблоком.

— Как же они управляются со всем хозяйством, тут же целых два корпуса.

— Да вот как-то справляются. А чего тут такого? В этом корпусе человек десять. И в инвалидном приблизительно столько же. С теми так вообще никаких проблем, там в основном лежачие.

— Так лежачим уход нужен.

— Да какой уход? Покормить да памперс сменить, или что там сейчас, простыни вроде специальные.

— А вы там были?

— Где?

— В том корпусе, где инвалиды.

— Нет. Нас туда не пускают. Да и зачем мне? Чего там делать?

— Говорят, карантин там по кори.

— Да? Не знаю, может быть. Но мы с ними не пересекаемся, думаю, для нас угрозы нет.

Шатунов допел про розы, и заиграла медленная.

— Дамы приглашают кавалеров, — выкрикнул садовник и приосанился. Бывшая чиновница презрительно измерила его взглядом и направилась в сторону Бенджамина Батлера. Обиженный кавалер выпятил нижнюю губу и оглядел зал в поисках новой пассии.

Агата Тихоновна взбила остриженные волосы, встала и направилась в центр зала.

— Позвольте, — опустилась в книксене.

— Веселье обещает быть фееричным. — Растянутая в довольстве улыбка вскрыла глубокие стоматологические проблемы Геннадия. Недостачу нескольких боковых зубов компенсировали чудесного небесно-голубого цвета глаза, какие бывают только у алкоголиков, и закопченный цвет лица, совсем похоронивший некогда дерзкие конопушки.

Откособочив в сторону мизинец, Геннадий обхватил костлявой рукой Агату Тихоновну и заколыхался в медленном ритме. Акопчик, услужливо нажав на выключатель, погасил один ряд ламп, создавая интимный полумрак.

Каждый раз, наступая партнёрше на ногу, садовник вздрагивал, лепетал вежливое «пардоньте» и ещё крепче сжимал пальцами её руку. Когда музыка кончилась, он остановился, вытянулся в струночку и по-гусарски взбрыкнул головой, забрасывая назад сальные рыжие волосы.

— Мадам, вы великолепны.

— Вы тоже, — кокетливо повела глазками Агата Тихоновна.

— Геннадий, художник, — представился партнёр, пытаясь произвести впечатление на даму.

— Мне сказали, что вы садовник.

Геннадий оглянулся на бабу Нюру.

— Ууу, уже настучала, карга старая. Ну садовник, и что? Зато моложе её на десять лет. А садовник, между прочим, тот же художник.

— Так я не против, даже наоборот. Я очень люблю цветы, — попыталась исправить положение Агата Тихоновна. Но не успела. Заиграла музыка, ритмичная, весёлая. Агата Тихоновна, подмигнув кавалеру, завихляла бёдрами, но тот обижено махнул рукой и пошёл к выходу.

Обида придала садовнику ускорение. Нагнать его оказалось непросто. Когда Агата Тихоновна вышла из зала, она успела заметить лишь мелькнувшую за угол инвалидного корпуса спину. Весь корпус и прилегающая к нему территория были погружены во тьму. Несмотря на пугающее безмолвие и мрак, женщина всё-таки решилась проследовать в том же направлении. Смелости хватило только до места, где минутой ранее ещё виднелась спина садовника. Остановившись на углу, Агата Тихоновна на всякий случай перекрестилась и шагнула в неизвестность.

— Ты куда? — гаркнуло из темноты голосом Геннадия.

— Ой! — вскрикнула Агата Тихоновна и схватилась за сердце.

В чернильной темноте виднелся лишь точечный свет раскуриваемой сигареты. Воздух с примесью сигаретного дыма, дешёвого одеколона и ещё чего-то отталкивающе неприятного вызвал приступ тошноты.

— Сюда нельзя! — строго, но без нажима предупредил садовник.

— А что здесь? — Агата Тихоновна почувствовала прикосновение к коже на руке. В испуге резко стряхнула прильнувшее насекомое.

— Говно.

— Что?!

— Ах, пардоньте, компост.

— А вы зачем сюда?

— А где ещё быть садовнику? — Геннадий смачно затянулся, подержал никотиновую смесь во рту и, вытянув губы трубочкой, выпустил струйку дыма. — Каждому своё.

— Не стоит употреблять эту фразу, тем более здесь.

— А почему нет?

— Эта фраза была написана над входом в Бухенвальд и другие концлагеря.

— А разве здесь не концлагерь? — Геннадий посмотрел на остаток сигареты, зажатой между большим и указательным пальцами. Прицельно бросил в сторону земляных холмиков, чьи очертания стали заметны уже привыкшим к темноте глазам.

— Не кощунствуйте.

— Йедем даз аене, — произнёс садовник на чистом немецком. — Немцы были не первыми, кто использовал эту фразу. Первым, кажется, был Платон. И смысл был несколько другой. Первоначальный смысл: каждый должен делать своё дело в объёме своих знаний, возможностей и условий. Именно это я и имел в виду.

— Вы интересный человек, Геннадий, вам не следует так самоунижать себя.

— Интересный! Что же все нос воротят от такого интересного человека?

— Может, из-за вашего пристрастия к алкоголю?

— Алкоголь — лекарство, а не болезнь. Болезнь интеллигенции называется СХУ.

— Только не надо материться, я этого не выношу, — поморщилась недовольно Агата Тихоновна.

— А я и не матерюсь, — хмыкнул Геннадий. — По мату у нас Акопчик спец. Такое загнёт, даже у меня уши трубочкой сворачиваются. Даже без акцента. СХУ — аббревиатура, расшифровывается как синдром хронической усталости. Поражает в основном людей творческих профессий. Кстати, болезнь классифицируется как вирусная, так что рискуете, дамочка.

— Меня Агата Тихоновна зовут. Вряд ли. Я к алкоголю равнодушна, — к горлу снова подкатила тошнота. — Знаете что, Геннадий, мне с вами интересно, и я хотела бы продолжить нашу беседу, но только не здесь, уж больно жуткое и зловонное место. Может, прогуляемся по парку, хочу оценить ваши творческие старания.

— Это ночью-то? — смутился садовник. — Цветы, они тоже ночью спят.

— Тогда давайте завтра. Утром или днём. Когда вы свободны бываете. А сейчас проводите меня в корпус, а то меня сейчас стошнит.

— Ох, и нежные вы, дамочка. — Геннадий шагнул вперёд и подхватил собеседницу под руку. — Агата Тихоновна!

Глава вторая

Утро — время жаворонков. Просыпаться рано — её многолетняя привычка, а не побочка старости, как многие думают.

Из акварельной синевы апельсином выплыло солнце. Зависло в сизом мареве. Всех снова ждёт изнуряюще жаркий день. Агата Тихоновна почувствовала першение в горле. В вечерних новостях предупредили о надвигающейся экологической беде. Тлеющие торфяники образуют дымовую завесу, отчего дышать становится всё труднее. Видимо, смог добрался и до их пансионата. Но пока в пределах видимости её окна воздух чист.

Агата Тихоновна быстро привела себя в порядок. Белая шёлковая блуза — самое то в жару, надо бы шляпку, но её она оставила дома, в ней могут узнать. Взбила расческой короткие кучеряшки. Кто бы знал, как ей было жаль расставаться со своими многолетними прядями. «И чего она ими так дорожила? Гораздо лучше вот так. «Живенько». Как говорила Людмила Прокофьевна Калугина из «Служебного романа». Полюбовалась на себя в зеркало. А что? Ещё ничего. С этой стрижкой лет на десять помолодела. Довольно улыбнулась.

Так. Что ещё? Ах да, очки от солнца — тоже новый атрибут её нынешнего образа. Поискала на тумбочке помаду. Пришлось у дочери стащить, сама она уже лет десять губы не красила. Менять образ надо кардинально. Помады у Оленьки дорогущие, конечно, она психовать начнёт, когда пропажу обнаружит. Наплевать. Купит себе ещё. Провела вкусно пахнущим столбиком по губам. Надо же! В её время помады не пахли. Или она забыла? Посмотрела на часы. До завтрака времени много, как раз хватит прогуляться.

Ей очень нравилась эта утренняя тишина, отсутствие людей, отсутствие суеты во всём. Отличное время для разведки. Ни ветерка, ни звука…

Нет, кое-какие звуки всё же есть. Раздаются из хозблока.

Что за ранняя пташка в её излюбленную пору?

Агата Тихоновна остановилась. Кажется, она догадывается. Алкоголики — ещё одна категория людей, которые просыпаются слишком рано. Подозрения подтвердились.

Садовник Геннадий передвигался спиной вперёд, он тащил огромный белый мешок. И тащил он его в направлении того самого места, которое вчера произвело на Агату Тихоновну такое ужасающее впечатление. Долго ещё потом она не могла уснуть, ворочалась, всё время прикладывалась к бутылке с минеральной водой.

Когда фигура за углом исчезла, Агата Тихоновна последовала за ней.

При свете место казалось ещё более жутким. Три земляных холмика покрывали полчища насекомых. Кроме роящихся мух, Агата Тихоновна заметила и белые извивающиеся тельца жирных опарышей. Мухи спорили с ними за право обладания заветной насыпью, жужжали, толкались, перебирая лапками. От представшей картины снова сделалось плохо. И запах. Отвратительный запах, который вчера она по глупости приняла за ментол в сигаретах Геннадия, а после — за торфяной смог, о котором трубили СМИ, теперь не оставлял сомнений — это запах разложения. И это не гниющие отходы, у запаха животное происхождение.

Не замечая её, Геннадий вытащил из кармана перочинный нож, выстрелил лезвием и полоснул по мешку. Осевший мешок пнул ногой. Белый порошок вывалился из отверстия снежной лавиной. Агата Тихоновна почувствовала резкий запах хлорки и закашлялась.

Геннадий обернулся.

— А ты что здесь делаешь? — без злобы спросил садовник и наклонился над мешком. Схватил за днище и тряхнул, поднимая облако мелкой известковой пыли.

Защипало глаза. Агата Тихоновна громко чихнула.

— Иди отсюда, отравишься ещё. — Он принялся руками разбрасывать содержимое мешка по поверхности холмика. Мухи, злобно шипя, взвились чёрной тучей.

— А ты сам?

— А мне без разницы. Брунгильда приказала.

— Это кто? Директор?

— Директор, да. — Когда на поверхности холмика не осталось ни засыпанного участка, садовник поднялся. — Директор кастрюль и сковородок. Владелец заводов, свиней, пароходов.

— Газет, — поправила Агата Тихоновна.

— В её случае — свиней. У неё свинарник, знаешь какой?!

— Где же он? — Агата Тихоновна удивлённо уставилась на садовника.

— Не здесь, за городом, в деревне. Она помешалась на своих свиньях.

— Глафира Сергеевна?

— Да ну! Будет тебе эта снежная леди свиньями заниматься. — Геннадий свернул пустой мешок, подошёл к Агате Тихоновне. — Пойдём отсюда. А то на завтрак опоздаешь.

— Тогда кто эта Брунгильда? Я не поняла. Заведующая пищеблоком? — Агата Тихоновна без сопротивления двинулась за садовником. Запах хлорки разъедал глаза.

— Она, да. Видела её? Гром-баба.

— Видела, — уклончиво ответила Агата Тихоновна. — А почему Брунгильда, я слышала её Анечкой зовут?

— Анечкой, ха! Дора она. Дора и есть. Я её вот с таких знаю, — Геннадий оттопырил кисть на расстоянии метра от земли. — Наши родители в одной компании были, мы детьми все праздники вместе отмечали, потом её родоки погибли, и бабка к себе в деревню забрала. Но и сама через год померла, а Брунгильду в интернат отправили. Вот после интерната она Анечкой и стала, не нравилось ей Дорой быть. Она же по паспорту Дориана.

— Какое необычное имя.

— Ага, эт её мамаша наградила. Начиталась.

— Аа… Я поняла… Портрет Дориана Грея…

— Сечёшь, — Геннадий сплюнул на дорожку. — Блин, наглотался хлорки.

— Надо молока попить, — предложила Агата Тихоновна.

— Скажешь тоже! Лучше водочки.

— Не рано для водочки?

— А, — отмахнулся садовник. — Кто пьян с утра, тот целый день свободен. Вот хлорку раскидаю, полив налажу и оторвусь по полной.

— Сомнительное удовольствие, Геннадий.

— Ой, не лечите меня, мадам.

— Значит, мать назвала девочку в честь книжного героя. Странное решение, — вернула тему Агата Тихоновна. Надо торопиться. Пока этот алкаш в состоянии говорить. Время идёт. Никакой информации об Иване Петровиче добыть не удалось. Инвалидный корпус закрыт на ключ. Окна занавешены. Остаётся последний источник — персонал.

— Выпендриться хотела, — Геннадий достал из кармана пачку сигарет, помял в руке. — Чёрт, курить на территории нельзя, а теперь и там, — Геннадий кивнул на угол, — не покуришь. Брунгильда проклятая!

— Зачем же вы так о подруге детства?

— Да какая она мне подруга? Но злодейка судьба нас с ней, и правда, зачем-то всё время сводит.

— Дориана. Дора или Аня. Теперь понятно. Дора звучит не очень благозвучно.

— Да ты её ли видела? Дора — ей самое то. Правда, когда мы с ней встретились во второй раз, она уже буфетчицей в привокзальном кафе работала, тогда, конечно, ей больше Анечка подходило. Но свиньи своё дело сделали, — хохотнул Геннадий. — Ну и новая власть.

— А власть-то каким образом?

— Так времена какие настали, помнишь поди? Капитализм начался. Была кафешка, стала шашлычная. Акопчик арендовал местечко, и Брунгильду из буфетчиц переквалифицировал в уборщицы. Вот тогда она свиней и развела, в деревне у её бабки когда-то свинарник был, вот Дора и сообразила, как ей выжить.

— Акопчик — это тот самый…

— Тот самый, ага. Когда Брунгильда с Глафирой подобрали это убогое учреждение, им нужен был персонал. Акопчик к тому времени разорился, вот тут Брунгильда на нём и отыгралась. Теперь он в её подчинении. Понукает им, как хочет.

— И тобой…

— Ну да, и мной. Спасибо ей, конечно, не забыла, поддержала, благодетельница. — В голосе садовника звучал сарказм.

На завтрак она всё-таки опоздала.

— Куда? — услышала грозный окрик и замерла у входа.

В комнате для приёма пищи уже почти никого не было. За столиком у стены, зажав в руке пирожок, сидел только один человек — Бенджамин Батлер. Над ним с тряпкой в руке возвышалась Брунгильда. В углу рядом с ведром чистил картошку Акопчик. Агата Тихоновна поняла, что окрик предназначался не ей, а красавцу в инвалидном кресле, и, желая остаться незамеченной, спряталась за косяк.

— Выносить пищу из столовой запрещено! — всё так же громко цитировала правила внутреннего порядка Брунгильда. — Разводите тараканов в палате.

— Так я не себе, я собачке, — оправдывался Батлер, но голос был твёрдым, уступать он не собирался.

— Какой ещё собачке? Мы собак не держим.

— Она там, за забором бегает. — Бенджамин развернул кресло и покатил к выходу.

Агата Тихоновна вжалась спиной в стену. Инвалидная коляска прокатила мимо.

— Тварь, — раздалось из столовой вслед скрывшемуся из вида инвалиду. — Опять эта собака. Я же говорила тебе прибить её.

— Я что, за нэй бэгать должэн? Это жэ собака. Как мнэ её отловить, у мэня дэл по горло, ничэго, с одной булки нэ обиднэешь. Хватит твоим свиньям, вон кто-то ващэ нэ пришёл. — Акопчик кивнул на столик Агаты Тихоновны.

— Я сказала, найди эту собаку, — Брунгильда упёрла руки в округлые бока.

— Гдэ я её найду?

— За стариком проследи, он же как-то её находит.

— Ай, вэ… — Акопчик со злостью плюхнул картофелину в ведро, расплескав воду на пол.

— Подотри за собой.

Чёрный потолок нависает над головой, медленно опускается. Всё ниже и ниже. Это не сон. Он слышит ход стрелок настенных часов. Стук нарастает, оглушает и пропадает в звенящем шуме, возникшем в голове. Это не сон.

Он попробовал пошевелить рукой. Безрезультатно. Потолок прижимает его к кровати, расплющивает, он задыхается. Спасает протяжный, еле уловимый скрип. Шум в голове смолкает. Это не сон.

Серая тень скользнула мимо. Повисла над тумбочкой, скрипнула выдвижным ящиком, сползла вниз, присвистнула дверцей, прошуршала внутренностями, снова воспарила и поплыла назад к двери. Это не сон.

Глава третья

Можно ли влюбиться повторно в одного и того же человека? Влюбиться тогда, когда вроде бы всё изучено и понято? Предполагается, что влюбляться — это когда знаешь человека мало, когда есть «белые пятна», на которые можно проецировать свои желания. А может, влюбляться — просто сильная потребность человека? И наши проекции идеала мы готовы бросать на уже давно познанное? Или…

Она давно не чувствовала себя такой влюблённой. Чёрт знает, что произошло! Но эти бабочки, что так долго спали в её животе, неожиданно проснулись и радостно замахали хрупкими крылышками. Она не знала, что с этим делать. Радоваться или огорчаться? Неожиданно нахлынувшие чувства мучили. В её устоявшейся жизни они были лишними. Без них ей куда лучше, спокойней, уравновешенней. Ничего не мешает думать, анализировать, делать выводы. А они мешают. Мешают работать, есть, спать. Нет, это ей не нравится. Но и как с этим бороться, тоже неизвестно. Надежда только на то, что «всё проходит, и это пройдёт».

Она не спала уже несколько часов. Уснула поздно и проснулась в пять утра. С ума сойти! Пять утра! Открыла месенердж на страничке вчерашней переписки с Вадимом. Перечитала и почувствовала нехорошее волнение. Что-то как-то он не слишком горяч. Односложные ответы на вопросы, никаких тебе любовных смайликов, какими он забрасывал её раньше. Ах да! Она сама ему говорила, что терпеть не может эти «сопли в сиропе». Ну и чего добилась в результате? Та же история, что и с подарком. Воспоминания о кисточках и туши тут же напомнили обстоятельства, при которых они были куплены. Горячая волна ревности заклокотала во всём теле. Она почувствовала испарину на коже. Ирина! Молодая мать. Мать. Мысли излучиной свернули на больную тему. Она никогда не сможет родить ему ребёнка. У них нет будущего. Зачем она морочит ему голову?

Взгляд упал на верхнюю строку оповещений: «Был сегодня в 00:30».

Что это? Их переписка закончилась словами: «Споки-споки» в 23:30. С кем же он общался ещё в течение часа после этого? Ну что себя обманывать. С художницей Ириной, конечно. Какие ещё варианты?

Её заколотило. Чтобы успокоиться, она встала и открыла окно. Терпкий воздух утреннего смога разлился по комнате. Одинокий бегун совершал пробежку. Герой. В такую рань, в такую жару, в такую вонь. Вот какая у этого человека мотивация? Вадим тоже по утрам бегает. Форму поддерживает. И её агитирует.

Бегун поднял голову и помахал ей. Это замотивировало её закрыть окно.

Телефон сонно завибрировал. Она улыбнулась и тут же помрачнела, вспомнив про «00:30». Сейчас она ему задаст.

Но звонок оказался от Агаты Тихоновны. Вот уж поистине не спится старикам.

Агата Тихоновна говорила быстро, приглушая звук ладонью.

— Леночка, я вам звоню из дома инвалида.

— Что?! Как?! Как вы там оказались? Что с вами случилось?

— Долго объяснять, я сама попросилась, чтоб всё узнать про Ивана Петровича. Но мне не удалось, так как в тот корпус никого не пускают. Я бы не стала тебя беспокоить, но случилось нечто… — Агата Тихоновна замолчала.

— Что? Агата Тихоновна, что с вами? — испугалась Лена.

— Всё нормально, просто мне показалось, что кто-то подслушивает под дверью. Но нет, вроде. В общем, исчез ещё один человек.

— Какой человек?

— Из числа отдыхающих.

— Из каких отдыхающих? — Лена почувствовала нарастающую волну тревоги. Старушка умела навести тень на плетень, придавая обычному ходу событий трагико-драматический окрас. Агата Тихоновна — любительница детективов, ищет во всем преступный след. Впрочем, подобные вещи Лена замечала и за собой, но можно ли относиться серьёзно к тому, что говорит глубоко пожилая женщина в пять, ну ладно, пусть шесть часов утра.

— Ну, из частного корпуса.

— Так кто исчез?

— Бенджамин Батлер!

Ну всё! Лена опустилась в кресло. Видимо, от жары у старушки совсем крыша поехала. И как на это прикажете реагировать?

— Агата Тихоновна, как вы себя чувствуете?

— Нормально, — удивилась вопросу старушка. — Со мной всё нормально, но то что происходит здесь, только внешне нормально, а на самом деле вызывает много вопросов.

— Каких, например?

— Зачем им эти кучи? Что в них? Садовник говорит, говно, но воняет не говном.

— Какой садовник? Какие кучи? — Тревога прошла, и теперь её разбирал смех. Но расхохотаться в трубку было неудобно, Лена сдерживала себя, чтобы нечаянно не прыснуть.

— Геннадий, — тараторила полушепотом в телефон Агата Тихоновна. — Он, конечно, алкаш, но человек вроде неплохой.

— И что Геннадий? — Лена поудобнее устроилась в кресле, разговор начинал забавлять её.

— Геннадий, ну… Геннадий, может, ничего и не знать, а вот Акопчик…

— А это кто?

— Аниматор.

Лена посильней сжала губы, чтоб не прыснуть.

— Там еще и аниматор есть.

— Ну как сказать, ну такой… местного разлива, матершинник и вообще очень неприятный человек. Вот он точно что-то знает. Но когда я его спросила про Бенджамина Батлера, он меня послал… матом… И сказал, что не моего ума дело. А Геннадий мне сказал, что его перевели в инвалидный корпус. И вот я подумала: с чего вдруг? Он же не совсем инвалид, и здесь находится в статусе не больного, а отдыхающего. И если в инвалидном корпусе карантин по кори, то зачем его туда перевели.

— Так, может, он корью заболел, — пошутила Лена.

Агата Тихоновна замолчала, и Лена решила, что она обиделась, но вновь зазвучавший в трубке голос был не обиженный, а озадаченный.

— Может быть. Я как-то не подумала.

— Агата Тихоновна, не надо вам там находиться. Давайте я за вами приеду.

— Приезжайте, Леночка, с опергруппой, надо разворошить это осиное гнездо.

— Агата Тихоновна, ну я же вам говорила, что обязательно проверю это заведение, мне обещали, но только когда закончится карантин.

— Однако меня и остальных они разместили, несмотря на их карантин.

— Но вы же сами говорите, что меры предосторожности соблюдаются, корпус закрыт.

— Знаете что, Леночка, не надо приезжать. У вас и без того дел много. А я как-нибудь сама, — всё-таки обиделась Агата Тихоновна и выключила телефон.

Глава четвёртая

Очень непростое искусство — выбирать. Тем более когда всё важно! И сделать хочется так, чтобы всё пикко белло и по полной программе! Как там называется установка на идеальное качество? Перфекционизм? Интересно, есть какой-нибудь метод снижения фанатизма в делах?

Лена разложила папки с делами. Но работать было невозможно. Вентилятор рьяно взбивал бумаги на столе, приходилось прижимать их то дыроколом, то степлером. Она выдернула из розетки вентилятор, и тут же кабинет зажал её в тиски невыносимой духоты. Попробовала открыть окно, но гарь от тлеющих торфяников настолько плотно окутала город, что запросто можно было получить отравление. Окно пришлось закрыть, а вентилятор включить.

Надо ставить кондиционер. Эта мысль уже несколько раз посещала её, и она даже обратилась к начальнику, но Орешкин отказал. А свой отказ объяснил просто: «Подумаешь, жарко. Лето всё-таки. Летом всегда так». Оказалось, не всегда и далеко не так. Сорокоградусная жара даже в июле для Москвы — аномалия. «Пройдёт. Больше недели не продержится», — снова отмахнулся Орешкин. Но не прошла и не только продержалась, но и усилилась. Вот уже третью неделю температура даже ночью не опускалась ниже 27 невыносимых Цельсиев. Надежда, что с переходом в август жара начнёт спадать, ещё одна отмазка начальника, рухнула, когда столбик термометра в его кабинете достиг 35 градусов. Рухнула вместе с самим Орешкиным в буквальном смысле слова. Прямо из кабинета начальника увезли в больницу с инфарктом. А вопрос с кондиционером так и остался нерешённым.

— А ты приходи ко мне, Рязанцева, — издевался судмедэксперт Волков, — у меня всегда холодно. А то, что трупами воняет, так всё равно посвежее, чем сейчас на улице.

— Давай купим тебе напольный, — предложил Сергеев. — Бандура хоть и здоровая, но зато разрешения начальника не надо.

Вечером они поехали в магазин, но оказалось, не то что кондиционера, даже обычного бытового вентилятора днём с огнём не сыщешь. Они объехали все магазины, и только в одном им удалось купить вот этот, что стоял сейчас перед ней. Он был единственным во всём городе и стоял на витрине в качестве раздражителя для мечущихся в поисках покупателей. На нём висела табличка «Не продаётся».

— Почему не продаётся? — обратился Вадим к курносой продавщице.

— Это образец.

— Ну, если образец, то принесите нам то, что он здесь представляет.

— Нет в продаже, — заученно чеканила курносая блондинка.

— Тогда мы берём этот. Раз в продаже ничего нет, то и на витрине должен быть соответствующий образец, то есть ничего, логично?

Девушка захлопала ресницами, тяжело передвигая в голове извилины серенького вещества.

— Не знаю, наверное, — почти согласилась блондинка. — Но он сломан.

От досады и усталости Лена рухнула на стоящую рядом коробку с телевизором и заплакала.

— А что с ним? — Вадим просунул палец в защитную решётку вентилятора и крутанул лопасть.

— У него не работает переключатель режимов.

— Бог с ними, режимами, нам и один подойдёт, — обрадовано подхватил вентилятор Сергеев.

— Но как же? Кнопки ведь не работают, как вы его включите? — победоносно смотрела на Сергеева блондинистая продавщица с бейджиком «Куркова Е.».

Сергеев перетащил вентилятор к стойке с розетками и вставил вилку. Вентилятор вздрогнул и завихрил воздушный поток.

— А вот так?

— Но кнопки же не работают? — пощёлкала белыми пимпочками уверенная в своей правоте «Куркова Е.».

— А вы оформите нам со скидкой, и так и быть, мы заберём этот неликвид.

«Неликвид — инвалид», — рифмовалось в голове и неприятно саднило в солнечном сплетении. Утренний разговор не шёл из головы. Она обидела человека. Пожилого. Человека, с которым у неё сложились тёплые дружеские отношения. И ведь она сама интуитивно чувствует: несмотря на внешнюю безупречность организации, что-то в этом пансионате не так. Это заставило её пригласить к себе Котова и Ревина. Это и ещё перфекционизм. Все вопросы должны быть решены. Все точки над «ё» расставлены.

— Вам может показаться всё стариковским бредом, больше того, возможно, так оно и есть, но я обратилась к вам за помощью, потому что нас связывает не только общее дело, но, как мне кажется, нечто большее. Вы можете мне отказать и будете правы, у нас и без того дел по горло, да ещё жара выбивает из сил, и если вы откажитесь, я приму отказ спокойно и с пониманием. Но я надеюсь, что вы не откажите.

— Ух, ну не откажем, конечно, только что мы можем? Устроить подкоп и пролезть внутрь? — Обгоревшее лицо, шея и руки Виктора Котова свидетельствовали об «отлично» проведённых выходных на даче у тёщи. — Можно, конечно, попробовать пробить это дело официально, но никаких оснований для возбуждения нет. Если бы дочь забила тревогу?

— Дочь я возьму на себя, а вас попрошу собрать информацию о сотрудниках. Особенно мне интересна хозяйка. Когда и при каких обстоятельствах она стала владелицей данного учреждения? Нужны также сведения по результатам всех проверок. Когда проводились и кем. Виктор, это по твоей части. Олег, тебя я попрошу собрать информацию по личностям персонала, нет ли среди них бывших сидельцев, покопайся в их прошлом. В общем, ребята, собирайте всё, что можно собрать, постарайтесь ничего не упустить. Любая мелочь может оказаться отправной точкой для официального расследования.

— Понятно. Действовать придётся без санкций, что осложняет задачу, корочками не покозыряешь, может занять много времени. — Олег Ревин провёл рукой по белобрысому ёжику, и Лена заметила перелив ранней седины.

— Я понимаю, но времени у нас нет. Если Агата Тихоновна не придумывает и исчезновение человека действительно имеет место, то можно предположить самое худшее.

— Тогда лучше поспешить. Есть у меня в нужных структурах свои осведомители, правда, разбудить их можно только финансово, но что делать, за всё приходится платить.

— Спасибо, Виктор. Сочтёмся.

— Э, я тебе Волков, что ли? Какие ещё счёты?

— Ладно, прости, это я так. — Лена с благодарностью посмотрела на оперативников. — Спасибо вам.

Глава пятая

Дела. Их всегда так много. Лена убрала папки в сейф. Ни о чём другом она сегодня уже думать не может. Не нравится ей эта мистическая история с домом инвалида, в которой нет ничего мистического. История интересна только по стечению некоторых совпадений, хотя нет — даже не так, по некоторым весьма посредственным, с точки зрения значимости и доказательности, внутренним ощущениям и впечатлениям. Основана целиком на наитии, которое можно назвать предчувствием свыше. Его можно полностью проигнорировать, потому что это целиком субъективное ощущение и может быть просто обманом, ложью, результатом в некотором смысле измененного сознания. Лена посмотрела на лист в ежедневнике, куда она записала номер телефона, продиктованный Агатой Тихоновной. Набрала.

— Алло, — произнесено вяло и недовольно.

— Здравствуйте, вас беспокоят из Следственного отдела, моя фамилия Рязанцева. У меня к вам несколько вопросов. Вы сейчас можете разговаривать?

Трубка помолчала, затем последовало настороженное:

— А что случилось?

— Вы не волнуйтесь, ничего не случилось, мы проверяем некоторые сведения о доме инвалида. — Как быстро она научилась врать. Стоит задуматься. В последнее время она стала всё чаще в делах прибегать к обману. Ей это не нравилось, но реально помогало в работе. Помогало развязать язык свидетелям и добыть необходимую информацию. Но одновременно с этим вызывало недовольство собой. — Где сейчас находится ваш отец? Когда в последний раз вы его видели?

— Я… я… Не понимаю, при чём тут мой отец, он что, кого-то убил?

— Давайте сначала вы ответите на мой вопрос. — Голос Рязанцевой стал жёстче. Что за сомнения её гнетут? Ложь, обман. Чтоб спасти человека, она пойдет на любую ложь, на любой обман. Церемониться с дочерью, сдавшей отца в дом инвалида, чтобы избавиться от него, она не будет. — Мне повторить вопрос?

— Не надо. — На этот раз ответ прозвучал бойчее. — Папа умер.

Огорошило. Лена несколько секунд собиралась с мыслями.

— Умер? Когда?

— В четверг. Вчера похоронили.

— Примите мои соболезнования, — растерянно пролепетала Рязанцева и хотела уже закончить разговор, но на всякий случай спросила: — Вам выдали заключение? От чего он умер?

— Конечно. От остановки сердца.

— Извините за беспокойство. — Лена отняла телефон от уха, но голос Наденьки, равнодушный, безразличный к смерти отца, не отпускал, и на всякий случай спросила: — А где он захоронен?

В трубке что-то скрипнуло, стукнуло, и приглушённый голос ответил:

— Извините, ко мне пришли, я вам перезвоню.

Звонка от Наденьки пришлось ждать минут двадцать.

Отбарабанив адрес, Наденька тут же отключилась.

Забрал с работы. Ей в удовольствие ехать в машине по вечернему городу. Прислонившись виском к холодному окну, она наблюдает, как проносятся дома, фонари, люди.

— Я начала разочаровываться в людях.

— Вот это да! И во мне?

— Причём тут ты…

— Ну, хоть не я, уже хорошо. Ладно, не расстраивайся, сейчас сгоняем на кладбище. А потом ко мне. И завершим день грузинским чаем.

— Прям по Бродскому. — Впервые за вечер Лена улыбнулась. — Радуешь меня. «Мы будем жить на берегу, отгородившись высоченной дамбой от континента, в небольшом кругу, сооружённом самодельной лампой». В картишки сразимся?

— Ты хитрая, и сразу обыграешь меня.

— Тогда в шашки повоюем.

— В шашки бессмысленно, я обыграю на первом ходу.

— Ой, ой, ой, обыграет он, только рискни.

— Предлагаю другой вариант. Займёмся любовью.

— Ну вот, а я рассчитывала на тихий семейный вечер двух уставших от жары людей.

Странный вечер, тяжёлый, удушливый. Пепельный смог густым туманом разлился по кладбищу, превращая реальность в мистически-фантазийную сцену из фильма ужасов. Невысокий холмик. Железный крест. Лена подошла к могилке, провела пальцем по деревянной табличке, присела, зачерпнула ладошкой землю, растирая пальцами сухие комки.

— Вчера похоронили, а земля сухая, как будто могиле сто лет.

— Что ты хочешь? Жара — вон какая! Дождей второй месяц нет. — Вадим открутил крышку и присосался к бутылке с водой. — Не представляю, как его вообще хоронили под палящим солнцем. Возможно, старику повезло и из этого ада он отправился прямиком в рай. Надеюсь, теперь ты успокоилась? Всё подтвердилось. На табличке имя и дата, всё совпадает. Ты старушку свою уже огорошила новостью?

— Нет ещё. Даже не знаю, как сказать ей об этом. Она расстроится. Наверняка хотела бы проститься, постоять у гроба, возложить цветы… А кстати, почему нет цветов?

— Наверное, провожающих было немного…

— Всё равно, дочь ведь должна была быть… Должна, — Лена поморщилась. Но не факт, что была. — Обошла могилу. — И не одного венка?

— Ну раз цветов нет, то и венки откуда. Эх, никому старики не нужны. Ладно, пойдём. Темнеет, а нам ещё через всё кладбище пилить. Если честно, я стараюсь обходить стороной такого рода места.

— Это странно…

— А что странного? Я когда маленьким был, мы с пацанами как-то забрались на кладбище, и я случайно угодил в могилу. Её подготовили для свежего покойника. Пацаны перепугались и сбежали, а я так и просидел в яме всю ночь, не мог выбраться, только утром меня нашли. Можешь представить, что я пережил за ту ночь.

— Я о другом. Странно, что могила здесь находится. В глубине кладбища. Обычно хоронят с краю, вон там, видишь, — Лена протянула руку, указывая в конец кладбища. - Вон там виднеются свежие могилы с венками, а тут… — Лена прошла к соседнему надгробию. — Смотри, тут год смерти стоит — 2005. — Прошла к другому. — И тут.

Вернулась к могиле с крестом.

— Места иногда заранее бронируют по просьбе родственников, когда хотят рядом лежать со своими.

— Да, — оглянулась — Но фамилии другие.

— Это ничего не значит. Фамилии могут быть и разные. Смотря кто, кому и кем приходится.

— Ну да, — Лена отряхнула руки. — Ладно, пойдём. Нас ждёт грузинский чай.

— И ещё кое-что.

Глава шестая

Серый отлив неба не предвещал ничего хорошего. Нет, это были не тучи. Если бы! Густой ядовитый смог свисал кулисами над городом уже больше недели. Люди прятали лица в мокрые носовые платки, медицинские маски, марлевые повязки. Всё усугублялось непереносимым зноем. Но жить надо, и работать тоже. Когда всё закончится, можно будет сказать: мы пережили апокалипсис, а пока…

— Я уже и не знаю, имеет ли смысл? — Лена нервно болтала зажатым между пальцами карандашом. — Похоже, мои подозрения оказались беспочвенны. Я понимаю, как вы после этого должны ко мне относиться… — Она намеренно брала вину на себя, отгораживая Агату Тихоновну от неприятных выпадов со стороны оперативников. Оказалось, зря беспокоилась.

— А я всё-таки ещё немного покопал бы под этот пансионат. — Котов раскрыл блокнот. — Я проверил, по бумагам у них всё идеально, придраться не к чему. Даже наоборот. Учреждение и его хозяйка на хорошем счету. Взяла Богом и всеми остальными забытое заведение в самые сложные для города и страны в целом годы, привела его в порядок, отремонтировала, организовала быт. Часть здания сначала сдавала в аренду гастрабайтерам, потом оформила как частный пансионат для стариков. Минимум персонала, максимум порядка. Каждые полгода проверки. Всё идеально.

— А кто осуществляет медицинский уход за стариками в инвалидном отделении?

— Её компаньонка. — Котов заглянул в блокнот. — Дориана Фёдоровна Ефимова и приходящий врач — Плюшкина Арина Алексеевна.

— Что значит «приходящий»?

— Раз в неделю приезжает врач и делает обход. Назначает лечение. В критических случаях приезжает по вызову.

— Значит, корь тоже она засвидетельствовала?

— Я конкретно с людьми пока не разговаривал, собирал информацию из косвенных источников, отзывы только положительные.

— Тогда что тебя смущает?

— Так вот это и смущает. Всё стерильно. Прицепиться не к чему. Так не бывает.

— Похоже, ты тоже подвергся деформации профессией. Нам уже не нравится, когда всё хорошо.

— Если позволите, я со своей стороны тоже подкину дровишек в ваш тлеющий костерок подозрений, — вклинился Ревин.

— Ого, с чего это ты заговорил метафорами? — Карандаш в руке замер.

— Деформация профессией, знаете ли, — улыбнулся Ревин.

— Намёк поняла, давай свои дровишки.

— Из личного… — Ревин прокашлялся. — Не моего, а сотрудников пансионата.

— Можешь не уточнять. То, что в твоём личном, нет ничего мало-мальски интересного, мы и без того знаем. Верный муж, отличный семьянин, заботливый отец, по службе характеризуется положительно, — дружелюбно шлёпнул по спине друга Котов. — Скучнейший человек.

— Ты сам-то… — Ревин толкнул локтем друга.

— А у меня тёща! — отодвинул стул Котов.

— Но ты её не убил.

— Но очень хочу, — расхохотался Котов. — Слушай, Лен, может, её в этот интернат сдать? Для опытов?

— Виктор, нельзя быть таким циничным. Не смешно.

— Так у меня деформация, мне можно.

— Ну началось. — Лена стукнула карандашом по столу. — Всё, забираю свои слова про деформацию назад. Вернёмся к нашим дровишкам, а то мне твоя тёща за несколько лет нашей совместной работы уже оскомину набила. Вот как это? Ни разу её не видела, но слышать о ней не могу.

— Вот, ты меня понимаешь, Лен. Так что подумай… насчёт интерната. Я даже заплатить готов, чтоб она живой оттуда не вышла.

— Прекрати, это уже слишком. Не уподобляйся… — Лена зависла, и оперативники встревоженно переглянулись.

— Эй! — Виктор помахал ей с места. — Ты чего?

— Ребят, — очнулась Рязанцева. — Мне тут одна мысль в голову пришла. Странная. И очень страшная. Я в детстве любила Джека Лондона. И вот сейчас мне вдруг вспомнился его рассказ «Закон жизни».

— Не читал, в детстве я Фенимором Купером зачитывался.

— А я читал и плакал. — Лицо Олега Ревина было таким, что легко представлялось, как он рыдал в детстве над книжкой.

— Ну ладно, раз все здесь, кроме меня, читали, то обязуюсь прочесть в ближайшие три дня.

— Я понял, о чём ты, — Ревин кивнул головой.

— А можно меня ввести в курс дела? — занервничал Котов. — А то я чувствую себя неучем и полным дебилом.

— Не злись. В рассказе сын оставляет отца одного на верную гибель, на растерзание волкам.

— Не, ну я насчёт тёщи пошутил. Что я, зверь какой? — обиделся Котов.

— Дело не в тебе. Что, если этот дом инвалида как раз тем и занимается? Принимает от детей старых больных родителей … — Произнести окончание фразы Лена не смогла. Язык не поворачивался.

— На содержание? — подсказал Котов. — Так они и не скрывают. Только обычно такие заведения называются хосписами.

— В хосписах помогают спокойно уйти в мир иной, а здесь… — Ревин сгруппировал брови в квадратный корень. — Думаешь, помогают избавляться? Побыстрее?

— Мысль, конечно, абсурдная… — Лена отбросила карандаш. — Чушь! Давай лучше про дровишки, извини, что перебила.

— Ладно. Мысль, может, и абсурдная, но то, что я узнал, её не опровергает. В общем, начну с директрисы. Болунова Глафира Сергеевна — уроженка города Егорьевска. В Москву приехала после окончания школы в 1989-м. Поселилась и была прописана по адресу Тверская, 49, в квартиру, в которой проживал одинокий старик-инвалид.

— Ух ты! Опять старик-инвалид. Он ей кем приходился? — Котов пододвинул стул ближе к Ревину.

— В том-то и дело, что никем. Вообще. Но… Оказывается, дочь этого старика в том же году вышла замуж за иностранца и эмигрировала в Канаду. Накануне отъезда она прописала Болунову в квартиру к старику. Прописка, правда, была временной. По всей видимости, она наняла Болунову в качестве сиделки. И та согласилась — за проживание в квартире и прописку, ну и за определённую плату, наверное. Иначе на что ей жить? Но вот что интересно: через полтора года Болунова выходит за старика замуж.

— Ух ты! — Котов снова передвинул стул к вентилятору. — Чего вдруг?

— А ты сам догадайся. Теперь Глафира москвичка с квартирой в центре Москвы. А то, что муж — инвалид, то какая разница, она и так за ним ухаживает, зато теперь полная хозяйка в доме, тем более что дочь с тех пор ни разу не объявилась. Почему и как сложилась судьба дочери за границей, я не интересовался. Думаю, это не имеет значения. Но если надо…

— Не надо. Продолжай. — Лена снова затеребила карандаш.

— Так вот. Прошло два года, и тут в жизни Глафиры появляется вторая участница нашего расследования.

— Ефимова? — прозвучало с двух сторон.

— Совершенно верно. Где уж они пересеклись, не знаю. Но по документам Ефимова стала жить в доме Болуновой с 1992-го. Болунова её прописывает. Проходит год, и старик умирает.

— Так. — Карандаш в руке Рязанцевой замелькал быстрее. — От чего?

— Официально — от остановки сердца.

— А сколько старику лет было?

— В том-то и дело, что не так и много, чуть больше 50. Да и на здоровье особо не жаловался. Инвалидом стал после аварии. Ходить не мог, да, но в остальном всё в порядке. На момент их женитьбы Глафире было 19, ему 51.

— Ну тут всё ясно, на инвалида польстилась ради квартиры, но дальше интересней. — Виктор привстал, чтобы в очередной раз отодвинуть стул, но передумал и сел. — Появление Ефимовой интересно. Лесбиянки, что ли?

— Я не знаю. Вроде нет. Ефимова была замужем, и тут тоже интересная история получается. Судьба у этой дамы ещё заковыристей. Её родители погибли в автомобильной катастрофе, и девочку забрала в деревню на воспитание бабушка, но та довольно быстро скончалась, и Дориана попала в интернат. Когда она выходит из интерната, то идти ей некуда. Квартиру родителей каким-то образом переоформили ушлые товарищи, и девушке ничего не оставалось, как вернуться в деревню. Но там уже «швах». Дом развалился, хозяйство разворовали. Дориана возвращается в Москву и выходит замуж.

— За старика?

— Не совсем. За вдовца какого-то. Устраивается на работу в привокзальное кафе. И тут наступают наши любимые лихие девяностые. Кафе закрывается, а на его месте некий Акоп Аганесян открывает шашлычную.

— Что?!

— Да, да, тот самый, который теперь работает в известном нам пансионате. Но до него мы ещё дойдём. В тот период Дориана остаётся без работы, муж её тоже не работает. Самое время суму на плечи, а зубы на полку. Единственная работа, которую ей удаётся найти, — это уборщицей у Аганесяна? И тут вскоре муж умирает.

— Опять сердце?

— Точно. Дориана продаёт квартиру и уезжает в деревню. Отстраивает дом и разводит свиней. По всей видимости, она сбывала мясо в торговые точки, которых к тому времени открылось огромное количество, пока не повстречалась с Болуновой. Уж не знаю, как и что у них сладилось, но дальше всё пошло так, как я вам рассказал ранее.

— «Судьбы их тоже чем-то похожи…», — пропел Котов.

— Да, очень подозрительно, прямо мрут мужья один за другим.

— Ну ладно, что дальше, Олег?

— А дальше происходит то, о чём рассказал Виктор. После смерти мужа Глафира продаёт свою квартиру и устраивается в разваливающийся дом инвалида начальницей. Никого не смутило отсутствие образования и относительная молодость претендентки, потому что никому это заведение на тот момент не было нужно. Ефимова становится главной помощницей, видимо, по её протекции пристраивают и Аганесяна, который первое время занимался расселением своих земляков в отдельно выделенном под жильё этаже. Они помогли отремонтировать здание, ну и остальное привести в порядок. Дальше вы всё знаете.

— Там ещё садовник есть. Ты что-нибудь о нём узнал?

— Да, Геннадий Мышкин, сын директора завода, где работали родители Дорианы. Бывший художник, не без таланта, но кому были нужны художники в девяностых? Спился, нищенствовал, бомжевал. Отца его, кстати, посадили в андроповский период за хищение социалистической собственности. Его тоже Ефимова пристроила. Все они живут, включая саму хозяйку, на территории интерната, только Дориана своих свиней надолго не оставляет. Ну вот, пожалуй, и всё.

В кабинете стало так тихо. Создавалось впечатление, что примолкший за время рассказа вентилятор проснулся и заработал с отчаянной силой, пытаясь разогнать гнетущую тягостность мыслей.

Глава седьмая

Ночью страшно то, что днём вызывает улыбку, поскольку за весь день это «то» стирается, замыливается, теряет свои контуры и очертания. Ночь преломляет всё через призму нужного тебе. Того, чего хотелось бы, но дотронуться страшно.

Ночной парк совсем немногословен. Это время суток не для гуляний. Во всяком случае, в её возрасте. Но днём ещё опасней. Тем более что женщина, которую Геннадий называет Брунгильдой, несмотря на все предпринятые ухищрения, её всё-таки узнала. С учётом последних событий действовать надо быстро и положиться ей не на кого. На Лену рассчитывать не приходится, а Геннадий, с которым сдружились, вечно пьян. Ну не с бабой Нюрой же. Хотя как информатор эта сплетница была ей очень полезна.

— Ты видела? Видела? — Баба Нюра склонилась над столиком. В её представлении так было ближе к ушам Агаты Тихоновны, которая сидела напротив и ковыряла вилкой запеканку. — Перстень на руке Акопа?

— Нет, — Агата Тихоновна положила в рот квадрат творожистой массы. — Кавказцы любят золото так же, как цыгане.

— Вот именно, как цыгане. Ты знаешь, что малавитенский кавалер тоже из цыган?

— Акоп? А он не армянин разве?

— Да какой Акоп? Акопу наплевать на Малавиту. Я про нашего Бенджамина. У них же с Малавитой любовь была. Ты разве не знаешь?

— Нет. Меня это не интересует. — Агата Тихоновна быстро дожевала запеканку и схватила стакан с киселём. Надо побыстрей отделаться от этой сплетницы.

— Не ври. Не интересно. Сама же у Генки интересовалась: «Куда это наш Бенджамин Батлер делся?» — Кривляние Бабы Нюры совсем не передавало манеры Агаты Тихоновны, тем не менее ей удалось удержать её внимание. — Думаешь, я не слышала?

— Я интересовалась не из личной симпатии, а…

«Не твоего ума дело», — застряло в горле.

— А с чего бы тогда? — насмешливо глядела баба Нюра. — Неужто алкаш тебе в душу запал?

— Да что ж ты мелешь такое? — негодование просилось наружу.

— Да ладно тебе, — баба Нюра примирительно схватила соседку за руку. — Я ж не к тому начала. Перстенёк-то на пальце у Акопа бенджаминовский.

— Как?! — порывающаяся уйти Агата Тихоновна снова опустилась на стул.

— А так. То, что Акоп подворовывает, мне ещё в первый приезд Евгений сказал. Мы с ним… — глаза бабы Нюры посоловели, — в тёплых отношениях. — Многозначительно приподняла бровь. — Так что имей в виду. Если что ценное, золотишко какое, лучше припрячь или надень и не снимай.

Агата Тихоновна, стараясь не создавать даже малейшего шума, пробралась к корпусу инвалидов и пошла вдоль окон. Останавливаясь перед каждым, она приподнималась на цыпочки и пыталась разглядеть хоть что-нибудь в возможных просветах плотных штор. Тщетно. Ничего не разглядеть. Не оставляя попыток, она дошла до конца здания и уже хотела повернуть обратно, но рассеянный луч света из-за угла заинтриговал. Это административная часть здания. Первый этаж крыла занимают офисные помещения, второй этаж, который имеет отдельный выход на лестницу, занимали жилые помещения хозяйки и её напарницы. Остальной персонал, к которому относились Акоп и Геннадий, имели свои комнатёнки в корпусе пансионата.

Агата Тихоновна заглянула за угол. Хозяйка и её компаньонка сидели на лоджии, рядом с ними на столике запотевший кувшин с апельсиновым соком. Едва пригубив бокал с напитком, Глафира Сергеевна прижала его к щеке.

— Господи, какая жара.

Дора обхватила пятернёй хрупкий бокал и тремя огромными глотками опустошила его.

— Бабка эта здесь неспроста. Я её узнала. Надо в инвалидную переводить.

Агата Тихоновна достала телефон и нажала кнопочку диктофона. Слышно плохо, но вдруг…

— Нельзя сейчас. Я же тебе говорила. Потерпи. Проверка пройдёт… Я с цыганом ещё не решила. Зачем ты… Я же просила повременить.

— Так он булки собакам таскал.

— О Господи, Аня! Ты совсем на своих свиньях свихнулась. Тебе что, отходов мало?

— Не могу я, когда люди добро переводят. Старикашка противный, ещё спорить со мной вздумал. А потом ты сама говорила: надо пустые места прикрыть на всякий случай.

— Это да, если кто сунется…

— Вот им и прикрой, через пару дней он уже вряд ли что-то вразумительное сказать сможет. Выдашь его за другого.

— Рискованно.

— Да ладно, обойдётся. Никто заяву не напишет. Они дураки, что ли? Не понимали, куда родителей своих отправляют? Они повязаны, Глаша. — Брунгильда плеснула жидкость в бокал и с громким клокотанием выхлебала. — Вот только эта бабка. Надо ей заняться.

— Аня!

— Да я чуть-чуть. Дозу знаю. Вот и место одно прикроешь. Пусть полежит, отдохнёт. Отоспится.

— Одно меня не спасёт. Как минимум троих надо, и смерть сейчас не оформишь, с последней всего пять дней прошло. Плюшкина на это не пойдёт.

— Эта продажная тварь на всё пойдёт, если ей денег побольше дать. Да и свою жопу прикрыть…

— Аня!

— Да ладно. Обойдётся. Пошли спать.

Зажав в руке телефон, Агата Тихоновна поспешно ретировалась.

Она неслась в свой корпус, как только позволяли ноги и духота. Сердце отчаянно стучало в грудь, в голову, в каждую отдельную часть организма и всего тела в целом. Вот наконец её комната. Последний шаг через порог. Она навалилась спиной на дверь. Телефон в руке взмок. Стараясь унять взбесившееся дыхание, Агата Тихоновна сделала долгий выдох и протёрла телефон о бедро. Надо как-то отправить запись Елене. Вот это в переплёт она попала! Что же дальше? Что с ней хочет сделать эта «Свиноферма»? Отравить? На завтрак идти не стоит. Или…

Глава восьмая

Наверное, такое бывает в любом деле, когда вдруг что-то застопорится и не знаешь, как действовать дальше. В этом случае лучше замереть и позволить провидению самому найти выход из затруднительного положения.

Лена долго думала, с какой стороны подобраться к таинственному пансионату, но ничего в голову не приходило. Нет оснований возбуждать дело, нет причин проводить следственные мероприятия, нет повода начать проверку, нет возможности оформить ордер на обыск. Ничего нет. Ничего, кроме подозрений.

Знакомая мелодия удивила. Они расстались только час назад.

— Лен, я уезжаю, — виновато прозвучало в трубке.

— Куда?

— В Воронеж.

Горячая волна ударила в голову.

— Что вдруг? — постаралась придать голосу безразличность, но примешалось ехидство.

— По работе.

— И какие только дела у тебя в Воронеже?

— Ну наконец поинтересовалась, — выдохнул Сергеев, и стало стыдно. Блин, она действительно ни разу не спросила, что за дело он расследует. Она эгоистка! Может, не поздно ещё это исправить?

— Извини.

— Да ладно, я привык. Мои проблемы — это мои проблемы, а твои проблемы — наши проблемы. Так ведь? Меня устраивает.

Какое ужасное слово — «устраивает». Мёртвое. Оно способно похоронить отношения.

— Я не хочу, чтоб устраивало. Расскажи, что за дело.

— Ну, если в двух словах, дочь заказала родителей.

— Что значит «заказала»?

— Ты разве не знаешь, как это делается? Наняла человека, чтоб он лишил их жизни.

— Где? В Воронеже?

— Заказала здесь, в Москве, она здесь живёт уже несколько лет, а родители в Воронеже. Лен, долго рассказывать, мне ехать пора, а надо ещё что-нибудь малышу купить в подарок. Давай я, когда вернусь, тогда тебе всё расскажу.

Вторая волна ударила в голову с девятибалльной силой.

— Подарок? Малышу? Так ты по делам или к художнице своей едешь?

— Лен, ну ты же сама говорила, если спас человеку жизнь, то ты за него в ответе до конца своих дней. Говорила же.

— Говорила, но не я. Агата Тихоновна. — Лена набрала в лёгкие воздуха.

— Лен, я только подарок вручу, узнаю, как дела, и всё.

— Чьи дела? Художницы?

— Ну прекрати.

— Хорошо, езжай.

— И всё? Как-то холодно.

— В такую жару самое то. Извини, у меня много дел, так что привет Ирине, — не удержалась всё-таки. Съязвила.

— Когда я вернусь… — голос Вадима окрасился сексуальными нотками. — Мне жутко хочется назначить тебе свидание на радуге.

А это уже интересно. Откуда такая поэтичность у бывшего спортсмена-футболиста? Чьё влияние? Её или художницы Ирины?

Очень хотелось верить, что её. Не стоит перегибать палку, а то так недолго и потерять любимого.

— А я так обрадуюсь, что кинусь тебе на шею, а потом мы будем кормить яблоком карпов внизу в реке под радугой, а белые вороны будут есть у нас с руки…

— Ооо, от нашего яблока никто бы не отказался, даже карпы.

— Позвони, когда приедешь.

— Обязательно.

Ну вот, нервотрёп на целый день обеспечен. И самоедство. Перед глазами маячила картинка: Вадим протягивает мальчику огромного плюшевого медведя, ребёнок счастливо хохочет, обнимая игрушку и дарителя, а его мать благодарно прилипает к щеке спасителя. Ребёнок, ребёнок, ребёнок. Вот что будет всегда стоять между ними. Не этот спасёныш, а тот ребёнок, которого она никогда не сможет родить. Ни Вадиму, ни кому бы то ни было. И с этим ничего не поделаешь. Травма, полученная полгода назад, навсегда лишила её возможности узнать радость материнства. Её. А не Вадима. Он ни при чём. Она должна отпустить его, а сама… отправиться к психотерапевту.

Мысли так глубоко затянули, что она почти не слышала, как затрезвонил внутренний телефон. Трубку взяла автоматически, приложила к уху, безразлично выслушала монотонную речь, отчеканила: «Слушаюсь» — и откинулась на спинку стула.

Она должна его отпустить. В который раз она даёт себе такую установку. Как бы ещё выполнить намеченное? Вся надежда на последователей Фрейда и Юнга. А пока, пока всё нарастающее, как снежный ком (какое чудное сравнение в испепеляющий зной), недовольство собой и происходящим вокруг нервирует, нервирует, нервирует. Стоп. Надо переключиться. Заняться делом. Взгляд зацепился за телефон на столе. «Слушаюсь». А что было до этого? Она попыталась восстановить речь, произнесённую строгим громобойным басом. «На время болезни Орешкина… назначаетесь… временно исполняющей…».

Так и что мне с этим делать? Ещё один повод для раздражения… Или…

Лена схватила мобильник и набрала Ревина.

— Олег, хватай Котова и бегом ко мне.

Глава девятая

Когда идешь на риск, то всё окружающее воспринимается по-другому. Всё сразу становится своим. Твоя жизнь — это твоя страна, где как будто своё солнце, своё небо, свой воздух и свои люди. У этой страны свой запах, который становится несказанно прекрасным, а за окном пейзаж, который узнаётся на генетическом каком-то уровне. Когда есть осознание, что ты можешь всё потерять в одну минуту, в одну секунду всё становится своим.

На завтрак она опоздала. Не могла уснуть несколько часов, проведенных в борьбе с сомнением, страхом и малодушием, закончились бессонницей. И как только в романах люди легко решаются на отчаянный шаг? Врут. Нелегко это. Мучительно боязно.

Промаявшись, забылась только под утро.

В столовой никого. Может, и хорошо. Может, это ей знак? Отступить, а лучше бежать.

— Ну что стоишь в дверях? Вон твой завтрак нетронутым стоит. — Брунгильда подхватила поднос с чаем и свёрнутым в рулон омлетом.

Заведующая терпеть не могла опаздывающих. По установленным ею правилам не явившимся по распорядку в принятии пищи было отказано. Неожиданное радушие и забота напугали и без того дрейфящую Агату Тихоновну до полуобморока.

— Пожалуй, «не буду», — отступила Агата Тихоновна.

— Что значит — не буду? Нет уж, давай ешь, а то потом дочь твоя жалобу на нас настрочит. Ешь, говорю. — Брунгильда переложила с подноса на стол тарелку и чашку и посмотрела на Агату Тихоновну не терпящим возражений взглядом.

Старушка прошла к своему столику и села на самый краешек своего стула. Брунгильда стояла как надзиратель.

— Спасибо, — поблагодарила Агата Тихоновна, надеясь остаться наконец без томительного надзора. Но Брунгильда не двигалась. Пришлось взять в руки вилку и нож и начать не торопясь делить омлет на кусочки.

— Что ты его крошишь?

— У меня челюсть вставная, — наврала Агата Тихоновна и положила маленький кусочек в рот, стала медленно жевать. Омлет на вкус был обычным, но она искала присутствие в нём яда, и в какой-то момент ей показалось, что она чувствует его странный, ни на что не похожий вкус. Её спина покрылась холодным потом. Ужасно захотелось выплюнуть то, что она ещё не успела проглотить, но жёсткий взгляд не оставлял выбора.

— Ты совсем охренела?!

В столовую, пошатываясь, вошёл садовник. Тяжёлое похмелье легко угадывалось даже на забронзовевшем от солнца лице. Неуверенно ставя ноги, он прошёл к крайнему столику и плюхнулся на стул, запрокидывая руки на спинку так, что из грязной серой майки выперли костяшки плеч.

— Это ты охренел, — пошла в наступление Брунгильда и направилась в сторону Геннадия.

Воспользовавшись моментом, Агата Тихоновна выплюнула омлетную кашицу назад в тарелку.

— Ты чего развалился в грязной робе? А ну пошел отсюда.

— А ты не ори на меня! — смело парировал садовник, но руки опустил. — Я тебе не рабыня Изаура. У меня пупок не железный. Пусть Акоп сам эти мешки в реку тащит.

Местные разборки Агату Тихоновну мало интересовали, но подходящий момент, чтобы улизнуть, оставив завтрак нетронутым, упускать нельзя. Она сгребла омлет в салфетку и спрятала в карман юбки. Глядя в спину строгой заведующей, выплеснула чай на пол, растёрла подошвой. Поднялась.

— Спасибо, — бросила на ходу и вышла из столовой.

Утренняя прогулка по парку впервые была для неё не в радость, и она вернулась в комнату. Прилегла, закрыла глаза и забылась.

Разбудил телефон.

— Агата Тихоновна, как вы? — Голос был встревоженный.

— Всё хорошо, Леночка. — Постаралась придать голосу бодрости и тут же прикрыла рот рукой, зашептала: — Ты прослушала запись?

— Да. Там ничего не слышно. Но я отдам на экспертизу… И, может быть, удастся… Но в любом случае, Агата Тихоновна, вам надо срочно оттуда уходить. Немедленно.

— Не могу пока, я не всё ещё выяснила.

— Вам и не надо. Агата Тихоновна, Иван Петрович… Он…

— Что?

— Он несколько дней назад… умер.

Вот так вот. Агата Тихоновна автоматически нажала «отбой» и легла на кровать, свернувшись калачиком. Вот теперь она точно не уйдёт, теперь точно.

Глава десятая

Смерть можно почувствовать кожей, услышать её сладковатый запах, ощутить трепетание вечности в солнечном сплетении.

— Это компост, это компост, — приговаривал Геннадий, ошарашенно глядя на куски гниющих человеческих останков.

— Иди отсюда, — Волков толкнул потерявшего разум садовника, и тот, не устояв, грохнулся на землю.

— Он не виноват, — вступилась Агата Тихоновна и схватила Лену за руку. Сил совсем не было. Сознание мутилось: черви, кости, мухи, ошмётки мяса, нестерпимое зловоние, желудочные спазмы.

— И ты вали. Нечего тут вам всем делать.

— Игорь! — прикрикнула Рязанцева.

— Лен, он прав, посторонним тут не место, — поддержал судмедэксперта Котов. — Ты тоже иди, мы тут сами закончим. Потом отчитаемся. Тебе пока и бумаг хватит.

— Ловко они со стариками расправлялись. Дело на поток поставлено. Тут останков… Чем глубже копаем, тем больше. Вот же твари. Многое я видел на своём веку, но чтоб такое… — Олег поморщился.

— Пойдёмте, Агата Тихоновна, — Лена подхватила старушку под руку. — Очень хочется воды глотнуть… и умыться.

Они прошли по дорожке и свернули в административный корпус. В холле пусто и прохладно, только слабый шум кондиционера, но тошнотворный запах растления мёртвых тел и живых душ заполнял каждый уголок этого уютного и стерильно чистого помещения.

Агата Тихоновна села в кресло и опустила лицо в сморщенные ладони.

— А ведь я могла оказаться там же, опоздай вы на денёк.

— Вы смелая женщина.

— А что толку? Ивана Петровича уже не вернёшь. Такой человек был! Как это возможно, Леночка?

— У самой в голове не укладывается. Какая-то запутанная история, надо разбираться. По документам в отделении на данный момент должно содержаться двенадцать человек. Нами обнаружены всего пять. Все они в тяжелейшем состоянии. Придётся выяснять, куда делись остальные семь. Но боюсь, что…

— Что это их кости там?

— Да, экспертиза, конечно, покажет, но предчувствие у меня тяжёлое.

— А Иван Петрович?

— Оформлю эксгумацию. Надо проверить могилу. Чьи там останки. И установить причину смерти. Заключение Плюшкиной, скорей всего, недействительно. Ох, чувствую, ещё разбираться и разбираться. Похоже на сговор группы лиц. Осталось выяснить, кому какая была отведена роль.

— Леночка, мне кажется, Геннадий ничего не знал.

— Сердобольной вы человек, Агата Тихоновна. Ладно, разберёмся.

— Он опустившийся пьяница, да, но эти женщины его использовали, а вот Акоп, он при деле. Он перстень украл, золотой, у Бенджамина. Наверняка он знал, что здесь творилось.

— Он соучастник. Нет сомнений. И воровство — самый безобидный из его грехов. По характеру останков трупы расчленяли. Вряд ли это мог делать тщедушный садовник, а вот Аганесян вполне для такой работы подходит. Человек он, как мне показалось, трусливый и сам готов выложить всё, что знает. А вот с дамами, чувствую, будет сложнее. Да и ладно. Улик достаточно, чтоб довести дело до суда и без их показаний. И мне совсем не хочется, чтобы суд учёл их помощь следствию и уменьшил срок. — Зелёный цвет лица Агаты Тихоновны вызывал тревогу. — Вы как себя чувствуете?

— Не могу сказать, что хорошо. Но могло бы быть и хуже, не появись вы вовремя. Она ведь и меня хотела отравить. Уж не знаю чем, но омлет был отвратительным на вкус. Спасибо Геннадию, отвлёк надзирательницу. Я как увидела вас, идущих по дорожке сада, во мне всё возликовало.

— Да, великое слово «вовремя». В нашей работе оно имеет особое значение. Омлет ваш и все продукты с кухни взяты на экспертизу. Извлечённые останки либо подтвердят подозрения об отравлении, либо опровергнут. Как-то всё запутано. Если их травили, то зачем расчленяли? Зачем вообще было их убивать? В чём смысл? В чём выгода? Материально они ничего не приобретали. Наследство доставалось детям. Детям…

«Дочь заказала родителей», — всплыла в памяти фраза Сергеева.

Неужели?..

Глава одиннадцатая

Какие же они разные. Одна с внешностью крестьянки, даже в свои «за 60» кровь с молоком, 90 килограмм чистых мышц, 2 метра роста. В остальном сочетание несочетаемого. Противоречивого. Железный характер и покладистость, сельская простота и романтичность. Смотрит в окно глазами недоенной коровы. Молчит.

Вторая с внешностью королевы. Изящная, элегантная, моложавая. Спокойное лицо, смотрит прямо в глаза. Не моргая. Не кажется ни рассерженной, ни огорчённой.

Они обе молчат. Разговорить по одной не получилось. И вдвоём — не вариант.

Такие разные, но как одно целое. Судьбе было угодно свести их, связать одним узлом.

Они могли бы многое рассказать. Такого… О том, как встретились, как сразу почувствовали близость душ, как с первого взгляда поняли, что нужны друг другу. В тот вечер они долго сидели в парке. Весь в золотом день мерк, гас, исчезал со светом фонарей, а они всё никак не могли наговориться. Хотелось выплеснуть до конца из себя всё, о чём никому ещё никогда не говорили и не скажут, даже тем, кто еще не успел встретиться на их пути, не успел узнать. Им не надо было клясться в верности друг другу, их связывало нечто большее.

В интернате Дора решила стать химиком. Конечно же, её интересовали отравляющие вещества, попросту яды. Яд открывал возможности, позволял достичь цели, решал проблемы, очень многие проблемы, расчищал путь к мечте.

Стрихнин в то время открыто продавался в магазинах, к нему прилагалась инструкция, но ей она уже была не нужна. Хромоножка, дед Матвей, бабушка! Теперь она точно знала дозу и частоту приёма, чтобы симптомы были похожи на сердечный приступ.

Химиком она так и не стала, но решать проблемы с помощью стрихнина научилась. Муж — совершенно чужой ей человек, вечно ноющий, вечно всем недовольный — получил по заслугам. Он не поддержал её, более того, стал препятствием на пути к осуществлению мечты и был приговорён. И поделом. Зачем вообще нужны эти озабоченные извращенцы в штанах. Особенно она ненавидела старикашек. Мусор, отработанный материал.

В их случайной встрече не было ничего случайного. Всё предопределено. Валентин Михайлович, престарелый муж Глаши, был старым знакомым Доры. Вернее, знакомым её родителей. Он был в той машине, в которой они разбились, а он выжил, хоть и остался калекой. Прыщавая Катька была его дочерью. Катька выросла и стала красавицей, да ещё и владелицей привокзального кафе, в которое и пристроила Дору.

Старикашку жалко не было, ни ей, ни Глаше. У них был план. Общий. И они легко избавились от него по уже отработанной ею схеме. Конечно же, предварительно застраховав.

Умная и предприимчивая Глаша быстро смекнула, как можно на этом зарабатывать. Поделилась планами с Дорой, которая теперь жила с ней в Катькиной квартире.

Продали квартиру и переселились в заброшенное здание дома инвалида, которое к тому времени представляло собой скорее ночлежку для бездомных, чем медицинское учреждение.

Парализованных стариков на их попечение дети сдавали охотно, тем более что отремонтированные помещения демонстрировали высокий класс обслуживания. Сдавали и забывали. План работал по отлаженной схеме чётко. Дора подмешивала в еду стрихнин небольшими дозами, но когда старики умирали, объявлять о их смерти компаньонки не торопились. За содержание инвалидов государство платило деньги, поэтому о смерти не сообщали, избавлялись от тел. Поначалу Дора сама расчленяла тела. Пригодился опыт разделки свиных туш, но потом подвязала Аганесяна. И хотя редко кто навещал немощных старцев, но долго замалчивать смерть тоже было опасно, рано или поздно кто-нибудь из родственников мог заинтересоваться судьбой своего предка. Потомков волновала судьба наследства, а не здоровья родителя, и всё же больше года тянуть было рискованно. Весть о смерти принималась отпрысками рода как само собой разумеющееся, а предложение захоронить за счёт заведения — «на ура». На случай, если кто-то захочет поучаствовать в процедуре захоронения близкого человека, на кладбище было забронировано место. За всё время таких случаев было два. Тело пришлось подменить на того, чей срок уже подходил. Подмену никто не заметил, а если у кого и были вопросы, то ответ был наготове: болезнь и смерть меняют лица до неузнаваемости. Такое действительно бывает.

Конвейер инвалидов не знал простоя. Помогал пансионат, который хоть и приносил доход, но и затрат требовал немалых. Выбирался один из постоянных клиентов, которого благодаря усилиям заведующей столовой вдруг косил неведомый недуг. О чём ставили в известность родственников с предложением перевода из корпуса здоровых в корпус больных. Отказов почти не было. Всё работало как часы, пока собака не откапала могильник, куда сбрасывали расчленённые тела.

Иван Петрович вкатил кресло в кабинет Глафиры с напором паралимпийца.

— Э-э-э… О-о-о… — гремело из немой гортани. Инвалид дёрнул корпус тела вперёд и швырнул на стол обрубок человеческой руки.

Глафира взяла в руки мобильный телефон, потыкала в него длинным ноготком, приложила к уху и с невозмутимостью произнесла:

— Аня, зайди ко мне, у нас проблема.

Проблему решили в тот же вечер. Иван Петрович был приговорён.

— Это всё они… Всё они… Я тут нэ прычём? — Акоп Аганесян яростно выпучивал крошечные глаза.

— Перстенёк не жмёт? — пригвоздил Котов.

Крошечные глазки зашустрили, забегали, заскакали по лицам и замерли под испытывающим взглядом Рязанцевой.

— А что пэрстэн? — выдавил неуверенно, засунув руку между коленей.

— По показаниям Анны Калининой и Виталии Тёмовой данный перстень принадлежит Тобару Личко. — Лена развернула лист допроса бабы Нюры и пододвинула к Акопу. — Каким образом перстень попал к вам?

— От… — Матерное словечко повисло на губах. Аганесян стянул с толстого пальца золотой перстень и положил на стол. — Нэ воровал, взял поносить. Чэго такого?

— А что ещё вы брали поносить у пенсионеров пансионата и забывали вернуть?

— Да, нэчэго такого…

— Акоп Артурович, я советую вам говорить правду. Мы провели обыск не только в вашей комнате, но и в подсобных помещениях. В мешке, который вы поручили садовнику утопить в реке, нами обнаружены инструменты, с них взяты пробы на экспертизу. Хорошо, что он не успел выполнить ваше поручение. Так что времени у вас на чистосердечное почти нет. Когда результаты будут готовы, ваши признания уже мало чем вам помогут. Подумайте. Сейчас всё зависит от вас. Пойдёте вы как равный соучастник преступных деяний, совершаемых на протяжении многих лет, или как человек, которого вынудили к участию.

— Да, да, мэня вынудыли, — подхватил крючок Аганесян. — Это всё они.

— Вы готовы дать показания?

— Да, да, конэчно.

— Тогда рассказывайте.

— Это всё Анька, она заставила мэня разрубать тэла. Старики мёрли, как мухи, а они дэлали вид, что всё нормально, а сами их пэнсии получали.

— Каким образом избавлялись от тел?

— Ну так, дэлили на части, чтоб быстрэй гнили и сбрасывали в ямы, присыпали зэмлёй.

Акоп Аганесян рассказывал охотно, почти взахлёб, перескакивая акцентом с мягких согласных на твёрдые. Рассказывал хладнокровно, зло, как будто и не о людях говорил вовсе, а о неодушевлённых предметах.