Вшивая перспектива.
Впрочем, в такие полеты отправляются только добровольцы (то есть самоубийцы), и им не на кого пенять, кроме самих себя. О да, перед полетом тебя кормят на убой, и вино льется рекой, и все пьют за тебя и всех твоих предков и потомков в придачу. Зато когда полет начинается, тебе уже не до веселья. Человек умирает не тогда, когда пускает себе пулю в висок, а тогда, когда задумывает самоубийство.
Поттер вечно ковырял в носу и сам того не замечал, пусть даже он разговаривал с тобой и смотрел тебе в глаза. Ну как можно с таким человеком общаться? Меня, во всяком случае, бесила эта его манера. Прочим, по-моему, больше всего досаждал Донато. Как, спросите вы, Донато прошел все медицинские комиссии со своим кашлем? Да очень просто: раньше никакого кашля у него не было. Думаю, потому, что раньше он не ходил на смерть. А мне до Донато, в общем-то, не было дела. Потому, наверное, что очень уж я накушался этого пресловутого "глубочайшего сочувствия" Луаны. А вот Поттер Ковыряющий-в-носу доставал меня до крайности, теперь я готов это признать.
Кроме Поттера, у нас еще был этот малыш Донато, что вечно старался угодить всем и каждому. Некоторые люди раздражают тем, что ради блага ближнего палец о палец не ударят. Донато представлял собой другую крайность. Он обязательно уступит дорогу, согласится со всем, что вы скажете, во всем поможет, уступит место, принесет вам что-нибудь, скажет приятное слово, а о неприятных новостях умолчит; короче говоря, он услужлив настолько, что очень скоро вам захочется взорвать корабль ко всем чертям, плюнув на собственную судьбу, лишь бы не видеть больше Донато. Хуже всего в нем было то, что придраться к нему невозможно. Не раз я наблюдал, как кто-нибудь из членов нашего экипажа ни с того ни с сего набрасывался на Донато и начинал орать, лишь бы вывести его из себя. "О чем речь, приятель", — мягко говорил Донато, и его собеседнику оставалось только рвать на себе волосы от досады.
Поттер специализировался в механике полей, а Донато был экспертом по баллистике. Ингленд, большеухий урод, у которого неизменно слезились глаза, как правило, помалкивал, разве что за едой громко чавкал. Он отвечал за ракеты. Лично меня зовут Палмер. Я как-то слышал, что на Альфе Сигме IV живет человек, который лучше меня разбирается в вопросах давления в космосе, но я не верю в эту байку. Все мы по-разному представляли себе преодоление Барьера Луаны, в чем, собственно, и состояла цель нашей экспедиции. Наши представления, надо сказать, были довольно-таки завиральными, поскольку все говорило за то, что Барьер скорее всего преодолеет нас. Но действовать тем не менее было нужно. Когда человеку необходимо, просто-таки необходимо совершить невозможное, он волей-неволей начинает строить иллюзии, причем других считает неисправимыми мечтателями. Я разработал стройную теорию специально для того, чтобы противостоять трем неисправимым мечтателям.
Именно мы четверо составляли ядро экспедиции; все прочие члены экипажа относились к обслуге. Наш шкипер, капитан Стив, неплохо соображал во всем, что касалось управления кораблем и доставки его к месту назначения, а все остальное ему было решительно до лампочки. Я никогда не ворчал, как некоторые, по поводу того, какой плохой нам достался шкипер. Капитан Стив делал свое дело, а что еще от него требовалось?
Над нашим чернорабочим можно было потешаться в течение получаса, а потом хотелось только смыться от него подальше. Пришибленный он был какой-то, с несоразмерно огромной головой. А в левой ноге у него, похоже, застряла пружина. Я думаю, что давным-давно кто-то так его покалечил, что с тех пор ни один человек не мог свыкнуться с его физическими недостатками. Мы все, как правило, теоретически понимаем, что невежливо таращиться на чужое уродство, и после встречи с подобным человеком мы легко забываем, что видели нечто из ряда вон выходящее, но никогда не можем избавиться от неприятных ощущений во время разговора. Я вообще-то считаю, что мы вполне могли бы обойтись без чернорабочего. Не уверен, впрочем, что я считал бы так же, доведись мне выполнять всю его работу самому, но некоторые другие члены экипажа меня бы хорошо поняли. Прогресс прогрессом, но людям всегда придется перетаскивать тяжести, убирать помещения, заделывать всяческие прорехи. Короче говоря, обезьяну нашу звали Нильсом Блюмом, и никто на него, в общем-то, внимания не обращал.
Иллюстрации WOOD
Еще у нас была безработная — девушка из Девотряда. Знаете, что такое Космический Девотряд? Я не тех безработных девок имею в виду, что ошиваются в космопортах. Наша была безработной в том смысле, что на борту у нее не было определенных занятий. Честно говоря, вид у всех этих, из Девотряда, отвратный. Понятно, что внутри космической жестянки нет смысла носить приличную одежду, или соблюдать изящные манеры, или пользоваться дорогими духами. Соблазнять на корабле никого не приходится; время само делает свое дело. От девчонок требуется только быть чистенькими и ждать своего часа. Все они толстокожие и соображают туго; особо тонкими им при их профессии быть не приходится, от этого одни неприятности. Наша Вирджиния была типичнейшей девотрядовской девушкой, в ней было все, что отличает таких, как она, от нормальных земных женщин, в частности, широкое плоское лицо, невыразительное, как запертая дверь. Все необходимые части тела у нее как будто бы имелись, но ни о какой из них нельзя было сказать ровным счетом ничего определенного. В общем, она была готова исполнять свои обязанности на корабле. Какой же она все-таки была? Ну, такой, что в первую минуту она тебе не нравилась, на десятую ты уже не выносил ее и в конце концов начинал ее воспринимать как низшее существо, рядом с которым стыдно показаться на глаза людям. На борту у нас нередко случались разногласия, но только не на ее счет. Такая вот у нас была безработная из Девотряда. Я когда-то читал об одном полярнике, он жил в те времена, когда полюса Старой Земли были покрыты ледяными шапками. Так вот, в качестве кухарки он брал в свои экспедиции самую уродливую женщину, которую ему удавалось отыскать, и говорил, что в тот день, когда она покажется ему привлекательной, он поймет, что пора возвращаться. Не знаю, может быть, и для Вирджинии у нас со временем нашлась бы работа. Но так долго люди не живут. Ох и хороша была Вирджиния, одним словом.
Вот такая она была. Я потому думал о ней, что во время долгого путешествия самые разные мысли лезут в голову. В школе я знал одного парня, чье лицо было настолько отталкивающим, оскорбляющим человеческое достоинство, что все учителя рады были бы вышвырнуть его из класса только за то, что он явился на урок. Потом они узнали, в чем там было дело, и подвергли этого парня переработке. Может, и Вирджиния относилась к тому же типу. Может, она просто не могла быть другой. Ее всегда окружала особая атмосфера, которую Поттер однажды назвал "облаком ретроактивного сомнения". Когда Вирджиния приближалась, всякий чувствовал ее дух. Если ты говорил ей что-нибудь, она просто повторяла твои слова, но повторяла так — я не в состоянии сформулировать, как именно, но можете мне поверить — что каждое твое слово приобретало оттенок заведомой лжи или ошибки, словно ты говоришь не правду, рассчитывая, что собеседник по невежеству примет твои слова за чистую монету. А ведь она всего лишь повторяла чужие слова. Ты говорил, например: "Дома у меня осталась трость с серебряным набалдашником". Вирджиния откликалась: "Да, у вас дома осталась трость с серебряным набалдашником". При этом ее серый, ровный голос звучал так, что тебе немедленно хотелось начать доказывать ей, что такая трость у тебя действительно есть. Ты защищал свое утверждение с такой горячностью, с какой говорит только тот, кто не уверен до конца. Потом она уходила, а ты оставался в раздумье о своей трости: где ты в последний раз ее видел, можно ли теперь назвать ее твоей и серебряный ли у нее набалдашник. После Вирджинии неуверенность в себе появлялась по самому пустяковому поводу. А если уж вопрос был важным… О, тогда не стоило упоминать о нем при Вирджинии. Сейчас я припоминаю, что сам я ощутил на себе ее влияние в самый первый раз, как только увидел ее (девушки из Девотряда по традиции показываются на следующий день после старта). Я подошел к ней в кают-компании и сказал: "Моя фамилия Палмер". Она не мигая глянула на меня и повторила:
"Ваша фамилия Палмер", и я почему-то сказал: "Да нет, правда" и помотал головой, чтобы стряхнуть наваждение.
Мы включили нуль-гравитатор и шесть часов спустя вошли в матрицу второго порядка. Благодаря Луане все произошло быстро и без проблем. Оба прибора принадлежали луанам, как и субэфирная комуникационная система, позволявшая поддерживать высококачественную связь на протяжении почти четырех суток после старта. А знаете, сколько это в милях? Я, откровенно говоря, не представляю. Могу сказать, что четыре дня составляют половину пути до Сириуса. Я, кстати, особенно хорошо запомнил информационные бюллетени того последнего, четвертого дня, так как все мы собрались у приемника и жадно впитывали услышанное, смаковали последнюю возможность получить весточку, так как знали, что до тех пор, как наш корабль пересечет Барьер Луаны и не окажется по другую сторону Черного Мешка, то есть в течение шести недель полета мы ничего не услышим из Земных миров. Мы живо обсуждали результаты последнего тура чемпионата по свистоболу и крупного шахматного турнира, а также неестественно громко смеялись над интересом людишек к вопросу о том, кто привел в школу новомарсианскую вонючку. Последней новостью, услышанной нами, было сообщение о том, что на Старой Земле замерзла вся территория Чикаго к югу от Северного Онтарио до границ Джоплин-сити. Все тогда поцокали языками.
– Понятно, — изрек Поттер, рассматривая ноготь большого пальца, — все к тому шло.
– Но от морозов погибают люди, — заметил ушастый Ингленд.
– При беспорядках еще больше народа гибнет, — помнится, возразил я.
Сразу после этого радиосигнал резко оборвался; так всегда бывает в субпространстве, когда корабль покидает зону досягаемости. Мы малость приуныли. Это ж надо было — последняя весть из Земных миров оказалась вот такой. Словно предупреждение. Разумеется, отнюдь не только на Старой Земле случались беспорядки. Из восемнадцати планет обеих так называемых Земных галактик только Рагнарек и Луна-Луна пока не трещали по швам, но уже при следующем поколении и их ждала та же участь, что и остальные планеты. Вообще говоря, люди вели себя спокойно, но.., их было так много! Закон средних чисел гласит, что при таком скоплении людей среди них неизбежно появляется множество бунтовщиков, следовательно, число мятежей должно неуклонно расти.
До тех пор, пока мы не преодолеем Барьер Луаны. Мы многим обязаны Луане. Я уже говорил, что значительная часть используемых нами высоких технологий создана благодаря контакту с луанами. Луаны живут невероятно давно, они были стары задолго до того, как древнее Солнце Первое стало солнцем. Они мудры, и они сочувствуют нам. Фраза о сочувствии луанов уже превратилась в затасканное клише, однако это было правдой. Естественно, луан никто никогда не видел, не надо забывать о существовании Барьера. Каким именно образом осуществлялась связь, никто из людей не понимал, хотя луаны добросовестно старались разъяснить суть их методики. Связь устанавливалась, едва мы настраивались на них. Они беседовали с нами, они были внутри нашего мозга. Все, что они говорили, было правдой, в этом не приходилось сомневаться, за это можно прозакладывать кошелек или жизнь. Кое-что, но не все, нуждается в доказательствах. Если, скажем, я передам вам то, что говорили они, вы имеете право не поверить. Но вступите с ними в контакт, и вы будете знать, что они открывают вам истины. За три столетия контактов не было ни единого случая, чтобы информация луанов не подтвердилась с абсолютной точностью. Они говорили, что первое время люди воспринимали их сообщения с долей скепсиса; мы, мол, недоверчивая раса. Они не могли передавать нам свои машины — а они настаивали на том, что их передатчик представляет всего лишь машину, — но научили нас кое-что делать, и мы построили не вполне понятный приемник, который принимал их сообщения и "проигрывал" их нам. После того, как производство приемника было поставлено на широкую промышленную основу и были проданы миллионы аппаратов, у людей уже не осталось сомнений. Скепсис испарился.
Но от беспорядков, связанных с ростом населения, избавиться не так легко, как от врожденной подозрительности. Жди неприятностей, когда на ограниченном пространстве скапливается много людей. А когда их скапливается чересчур много — сами понимаете. На данный момент мы имеем шестнадцать перенаселенных миров и еще два, где серьезные проблемы уже почти назрели. А нам остается только выжидать, наблюдать и замораживать целые области наших планет, где точка кипения будет вот-вот достигнута. После заморозки, бригады из Интерпланеты навещают данный район, извлекают изувеченные трупы из наземного и воздушного транспорта, и делают так, чтобы остальным людям спокойно лежалось там, где они лежат. В свое время они проснутся; к тому времени мертвые будут давно похоронены, смутьяны выявлены и излечены, а непосредственные причины бунтов (выявить их обычно не составляет труда) устранены. Считается, правда, что ребята из Интерпланеты, как правило, несколько преувеличивают опасность беспорядков и торопятся с заморозкой, но большинство населения Земных миров не возражает против такой практики, ведь в течение шести-восьми месяцев несколько миллионов человек не производят на свет потомства, и плотность населения падает. Однако никто не спорит с тем, что все эти заморозки — полумеры. На сессиях Совета с завидной регулярностью обсуждаются — и с той же регулярностью отклоняются — предложения о полном аннулировании рождаемости на тот или иной срок. Дело в том, что принудительная стерилизация противоречит понятию об основных гражданских правах, а Земные миры скорее погибнут, чем допустят нарушение основных прав.
Вот они и движутся навстречу гибели. А где-то далеко, за пределами нашей досягаемости, существуют Земли Луаны — восемь планет земного типа, составляющие в Третьей галактике три звездные системы. Восемь удивительных миров, притягательных и манящих. Мы хотим попасть туда, и луаны хотят, чтобы мы туда добрались, но на нашем пути находится Барьер.
Луаны — не родичи землян. Насколько известно, их жизненные процессы основаны на переработке бора, что не имеет ничего общего с нашими органическими реакциями. Им ничего от нас не нужно, а если бы и было нужно, они бы у нас ничего не взяли. Они говорят нам, что хотят передать нам во владение эти миры, что нам будет там хорошо, они утверждают, что в данном секторе Вселенной есть только эти восемь планет. И на их информацию можно положиться. (Кстати, именно они нашли для нас Луна-Луну и Рагнарек; случилось это тогда, когда Земные миры уже отчаялись обнаружить новые планеты.) А еще они уверяют нас, что в других секторах Вселенной есть тысячи планет земного типа, но чтобы добраться туда, потребуются принципиально иные технологии, которые, даже при помощи луан, могут быть разработаны не раньше, чем через четыреста лет. А Земным мирам не продержаться так долго без доступа к Землям Луаны. А вот если мы освоим эти планеты… Что ж, тогда мы сможем дожить до нового этапа расселения. Следовательно, нам необходимо попасть на Земли Луаны. То есть — преодолеть Барьер.
Барьер — это особая сфера во Вселенной; он не материален в обычном смысле этого слова, просто на космических картах его удобно изобразить в виде сферы. Он занимает треть объема галактики Луаны и включает в себя, разумеется, и три родные планеты луан, а также восемь вожделенных, но недосягаемых планет земного типа. Барьер — это, по сути дела, черта. Она не грозит ничему находящемуся вне ее, а объект, пересекающий ее, уничтожается луанскими ракетами. Если же нам удастся изобрести аппарат, способный избежать ракет и пересечь черту, его уничтожит сам Барьер, ибо он обладает способностью распылять на атомы любое тело из нашего мира, от микрометеорита до звезды. Оно попросту испарится.
Галактика Луаны была открыта триста лет назад экипажем одного допотопного земного патрульного корабля, оснащенного стареньким атомным двигателем, работавшим на принципе, описанном еще формулой Теллера, и примитивным субпространственным трансмиттером, позволявшим превышать скорость света всего лишь вчетверо. Корабль тот назывался "Луана", в честь жены и дочери шкипера обе они носили имя Луана. Первое, что увидел экипаж, была галактика Луаны сильно вытянутый эллипс, дуга которого, составляющая треть длины, была совершенно черной. Дуга эта выглядела подозрительно правильной. Космонавты высказали предположение о ее искусственном происхождении и решили исследовать ее. Гипотеза подтвердилась. Это и был Барьер, уничтоживший в данном участке космоса всю материю. Приблизившись к Барьеру на двенадцать световых лет, космонавты услышали голоса тех, кого впоследствии назвали так же, как корабль и галактику — луанами.
Они сказали: "Остановитесь".
Это слово одновременно прозвучало в головах всех членов экипажа. И ни у кого не возникло сомнений в истинности услышанного. Позднее луаны рассказали нам, что наладили контакт с пришельцами из нашего мира при помощи автоматического устройства, сконструированного годы назад специально для того, чтобы предотвратить вхождение разумных существ в Барьер. А когда корабль "Луана" ответил на послание, развернувшись, с ними заговорила уже не машина. Странные существа приветствовали землян столь теплым, сердечным, радушным потоком мыслей, что все космонавты в изумлении посмотрели друг на друга и расплакались. Но, помимо приветствия, они услышали и предупреждение: "Не приближайтесь". По воле загадочных луан из глубины их мира вырвался поток щебня объемом в несколько миллионов кубометров, и в течение трех часов земляне наблюдали за осветившим нижний край невидимого Барьера всепожирающим пламенем. Земляне предложили в порядке эксперимента выбросить в сторону Барьера материальный объект. Луаны ответили согласием. С корабля было отправлено несколько предметов, и все они были атакованы объектами, со стороны похожими на небольшие боевые ракеты. А если предмету удавалось избежать встречи с ракетами, то он достигал края Барьера и исчезал все в том же смертоносном пламени. Тогда люди с Земли прониклись убеждением, что им обрадовались, пламенно их приветствовали — и предупредили.
Корабль оставался на рейде вблизи Барьера еще около года и в результате привез на Землю груз, ценнее которого человечество не знало с начала времен. Груз знаний. Идея холодноплавильных цехов, вскоре установленных на всех промышленных предприятиях Земли. Принципиально новые технологии. Новые подходы в области математики и небесной механики. Новые методики, новые идеи, до которых самостоятельно земной разум не дошел бы и за тысячу лет, а скорее всего и вообще никогда. И каждая крупица привезенных знаний оказалась бесценной, и каждая крупица их содержала обещание будущего продолжения.
Рассказывают, что когда патрульный космический корабль "Луана" возвратился на Землю, то члены его экипажа своими рассказами навлекли на себя немыслимые сегодня подозрения. Шкипера грозились отдать под трибунал за самовольную отлучку, которую он не может оправдать ничем, кроме вовсе уж ни с чем не сообразных сказок. Идеи, распространяемые экипажем "Луаны", встретили на первых порах весьма мощное организованное противодействие. У страха глаза велики, и луанские технологии были приняты за некоего троянского коня. Но простое человеческое любопытство пересилило, и сравнительно скоро луанские технические достижения стали внедряться на Земле, и тогда их гигантские преимущества сделались очевидны всем.
А еще через несколько лет люди вернулись к Барьеру. Их космические корабли были оснащены новейшим оружием. Замысел состоял в том, чтобы проникнуть сквозь Барьер; по возможности мирно, но так или иначе проникнуть.
Большинство землян сразу же отказались от попытки насилия, столь велика оказалась сила убеждения луан. Однако некоторые все же попытались осуществить первоначальный план. Барьер таранили, бомбили, направляли против него корабль, оснащенный супермагнитным генератором; все тщетно. Барьер был неуязвим. Все, кто осмелился прикоснуться к нему, погибли. Луаны горько оплакивали неразумных, идущих на верную гибель, но Барьер продолжал существовать.
Когда патрульный корабль впервые открыл галактику Луаны, земляне получили исчерпывающие объяснения относительно того, зачем Барьер был поставлен. История была проста как ясный день, но быстро позабыта — настолько велик был поток бесценной информации, обрушившийся на умы землян. Не забывайте, все это произошло еще до того, как луаны научили нас производить записывающие устройства, которые позволили нам услышать их собственные голоса. Наверное, луаны поняли это; во всяком случае, первая запись с Луаны, переданная на Землю, содержала рассказ об истории Барьера. Она стала широко известна и произвела на людей Земли колоссальное впечатление.
История эта была невообразимо проста… Некая раса, в чем-то близкая человеческой, несколько превосходящая нас технологически, несколько менее требовательная… Она существовала намного дольше нас и значительно меньше нас разрушала природу ради собственного выживания. Этой расе было чем гордиться: потрясающим искусством, за пределами Барьера о нем невозможно составить сколько-нибудь адекватное представление; литературой, образчики которой, как известно, "рассылались".., ну да. Этой расе была причина его стыдиться. У них были войны. Трижды они оказывались на грани самоуничтожения, но снова достигали высот цивилизации. Затем наступил длительный период процветания. Это был Золотой век, замечательное время. Они разработали философию сочувствия, уважения ко всем формам жизни, они научились жить в гармонии с законами, управляющими Вселенной. Это была не религия даже, а просто образ жизни, образ мыслей. А в результате…
Бесчисленные тысячи лет назад на них напали космические пришельцы, а они уже не умели защитить себя. Их невероятные инженерные достижения по большей части забылись, их техника пришла в негодность, многие навыки были утрачены и, что хуже всего, они разучились организовываться, подчиняться авторитарной власти. Поэтому враг легко поработил их.
Постепенно — где-то за тридцать тысячелетий — то, что было потеряно, вернулось к ним, они изгнали врага, преследовали его и уничтожили все принадлежащие ему миры. Одержав победу, они опомнились. И испугались. Когда-то они любили тишину и покой, они достигли самодостаточности, они ощущали себя обитателями рая. Ничего этого у них более не было. Возвращение к бытию, основанному на производстве материальных благ, представлялось им деградацией. Тем не менее они хорошо усвоили преподанный им урок. И они приняли решение обезопасить себя навеки — причем надежно — от всяческих вторжений со стороны и потом уже со спокойной душой отдаться невыразимым, всепоглощающим наслаждениям.
После долгих размышлений они остановились на идее Барьера. Тогда вся их невероятная послевоенная работоспособность, вся мощь их глубоких умов оказалась направлена на создание абсолютного оружия защиты. Они выбрали для себя некий участок близлежащего космоса, в десять раз больший, нежели тот объем, который, согласно расчетам их вычислительных машин, мог когда-либо понадобиться для обитания их расе. Их инженеры спроектировали планетоид, выведенный затем на орбиту вокруг потухшей звезды невдалеке от центра их цивилизации. Этот планетоид, напичканный чрезвычайно сложной и потому совершенно непостижимой для земного разума техникой, управлял Барьером, порождая его. Кроме того, из всосанных, расплавленных и переработанных космических тел планетоид непрерывно производил бесчисленные большие и малые боевые ракеты. Сотни тысяч этих ракет постоянно курсировали внутри Барьера, а автоматика контролировала их орбиту. Таким образом обитатели Луаны добились, чтобы все тела, проникшие внутрь Барьера, немедленно уничтожались.
Вначале существовали опасения по поводу того факта, что сам Барьер в силу своей природы должен был уничтожать все живое. Но никто не мог дать вразумительного ответа на вопрос: "А чем это нам грозит?" Луаны не собирались путешествовать за пределы Барьера. В их распоряжении было в десять раз больше жизненного пространства, чем им могло потребоваться, как бы ни возросли их потребности. А допускать чрезмерного роста численности расы они не собирались, их помыслы были направлены в прошлое, к золотым временам внутреннего саморазвития, созерцаний и медитаций, они очень стремились вновь обрести все то, чем обладали некогда.
Потому они заперлись от Вселенной.
И выбросили ключи.
Планетоид представлял собой самоналаживающийся автомат, работавший на топливе, получаемом холодноплавильным методом из двух изотопов водорода; а водород имелся в изобилии. Он производил ракеты, а когда те применялись по назначению, материя, что оставалась от них, подвергалась утилизации и шла на производство новых ракет. Если же внутренняя поверхность Барьера уничтожала проникший извне объект, то лучистая энергия погребального костра и прах живого существа также утилизировались. Барьер был непроницаем, неиссякаем, вечен. Он принес луанам безопасность, он принес им мир.
И он принес гибель некоей кочующей расе, безгранично превосходившую луан интеллектом и тем, что в луанских "посланиях" на Землю называлось "объемом души". Ко времени их прибытия луаны уже вновь погрузились в бездонные метафизические глубины, однако они решили пробудиться и стали с интересом и тревогой наблюдать за пришельцами. Что представляла собой эта высшая раса, уже никто никогда не узнает. Это неведомо даже луанам. Они говорили только, что их былое рабство, длившееся тридцать тысячелетий, показалось бы ничтожным мигом по сравнению с теми бедствиями, которые могли бы принести на Луану безымянные пришельцы. А те приблизились к Барьеру, не будучи предупреждены, и были поглощены Барьером. Невозможно передать словами, какое впечатление произвело на луан их исчезновение. В полном соответствии со своей древней философией сочувствия и ценности любой жизни, добра и гармонии они наблюдали за гибелью бесконечно высших с бесконечным ужасом. Они осознали всю тяжесть своего преступления.
Эра пика технического прогресса вновь давно миновала на Луане. Луаны снова принялись за работу. Они достигли новых, немыслимых прежде высот. Они усовершенствовали свои машины. Они мобилизовали все свои ресурсы, движимые чувством раскаяния и ужасом перед содеянным. По их вине свершилось распятие из распятий, и погиб Мессия Мессий.
И ничего у них не вышло. Барьер был слишком хорош. Планетоид исправно уничтожал все, что приближалось к Барьеру. А сам планетоид окружали несколько мини-Барьеров, причем некоторые были вывернуты наизнанку так, чтобы чужака встречала уничтожающая поверхность. Чужак за долю секунды распадался на части, поглощался и переваривался. Тогда луаны пошли на новые, страшные жертвы; в надежде, что защитная система не выдержит перегрузок, они принялись непрерывно бомбардировать ее ракетами, космическими кораблями, каменными глыбами со всех концов обширной галактики Луаны. Планетоид исправно отыскивал чужеродные массы, анализировал их химический состав и безжалостно уничтожал, и даже тот факт, что многие, увы, очень многие из них были пилотируемы, ничего не менял…
В конце концов луаны обнаружили, что планетоид производит больше смертоносной материи для защиты, чем противник направляет на него; и таким качеством они сами снабдили свое защитное устройство, желая сделать его самовосстанавливающимся. Тогда они прекратили бомбардировки, с горечью осознав, что все их усилия лишь увеличивают мощь планетоида.
Теперь они понимали, что первородный грех — это не аллегория. На них самих отныне лежал тяжкий груз проклятия. Им оставалось только одно: разослать предупреждения. Они изобрели передатчики, рассчитанные на любые типы разумов, разработали языки всех уровней сложности, даже более сложные, чем язык символов. Во все углы Вселенной были отправлены мощнейшие пучки энергии, несущие информацию. Не доверяя более автоматике, луаны организовали посты наблюдения за техникой. Наблюдение это проходило в виде ритуалов, выстроенных наподобие религиозных служб. Сами наблюдатели исполнили свой долг с истовостью священников. Когда всякая вероятность сбоя автоматики была полностью исключена, луаны вступили в новый этап своей цивилизации. Они не зависели более от слепых механизмов, подобных чудовищному планетоиду, не вернулись к чистому созерцанию, некогда приведшему их к положению рабов, и избежали опасности перехода к бездумному растительному образу жизни. Они нашли золотую середину: сохранили древние принципы добра и уважения ко всему живущему в многообразной и удивительной Вселенной, подчинив им мощнейшие технологии.
И тогда они совершили самое мудрое из своих открытий. Представшая перед ними истина и прежде понималась каждым из них в отдельности, но только сейчас они осознали ее все вместе, только сейчас ее осознало все сообщество. Невозможно жить одному. Любое создание должно быть частью некоего целого, должно существовать нечто большее, нежели совокупность индивидуумов. Живые существа объединяются и строят города, основывают государства, осваивают миры. Отдельная жизнь невозможна без поддержки извне организма. Индивидуум, лишенный контакта с себе подобными, попросту не будет замечен Вселенной, жизнь его бесследно канет в забвение. Луаны же, оказавшиеся в изоляции от других рас по вине непроницаемого Барьера, признали наконец, что являются частичкой Великой Жизни и посвятили себя помощи выживанию этого грандиозного сообщества.
Вот какие идеи владели умами добровольных узников, когда к их владениям подлетел корабль с Земли. Луаны ахнули, узнав о приближении землян, разыскивающих новые планеты для расширения своего жизненного пространства. К ним наконец явилась Великая Жизнь — жизнь, которой они должны помочь и с которой сами они составляют единство. До появления землян луаны чувствовали себя пленниками, запертыми в осажденном городе, путником, бредущим в пустыне, отрезанной от тела конечностью. Земля вернула Луану к Великой Жизни, и Луана включилась в поиски необходимых землянам планет.
Вшивая перспектива. Экспедиция самоубийц: шкипер и обезьяноподобный чернорабочий, не видящие дальше своего носа, три неисправимых мечтателя и невостребованное, да и непригодное для пользования существо из Девотряда. И еще я, Палмер, возможно, знающий правильный ответ. Я верил в свою гипотезу, мне нравилась ее математическая логика. Я не надеялся или почти не надеялся, что мы сможем ее проверить — проверить, что называется, по полной программе и победить. Люди слишком мало знают. Они не умеют четко мыслить. Они вечно нажимают не на те кнопки. Палмер должен иметь тысячу рук и обладать способностью находиться в тысяче мест одновременно — тогда, может быть, он осуществит свою мечту стать тонкой, как паутина, ниточкой, которая свяжет Жизни двух рас. Я могу все испортить, твердил я себе, пока мы тащились сквозь субпространственное ничто — а ведь в субпространство мы попали благодаря изобретенному луанами генератору. Я иду, я иду к вам, повторял я про себя, обращаясь к луанам, но со мной враги. Я все испорчу. Дорогие мои, вас, как и меня, одолеет глупость, ведь глупость — это последний и самый страшный враг, и его нам с вами не победить.
Я молча смотрел, как Поттер ковыряет в носу; я молча сносил покашливание Донато; я молча благословлял ушастого Ингленда за то, что он практически не вступал в разговоры; я старался припомнить, из-за чего в первый день обезьянка Нильс Блюм показался мне таким смешным, нарочно смеялся, чтобы припомнить, и не мог; иногда я проклинал Донато за его назойливую услужливость; я игнорировал шкипера, потому что, скажите на милость, кому же захочется выслушивать монологи об устройстве нашего корабля и кораблях прежних дней?.. Я не произносил ни слова в тех случаях, когда меня могла услышать девотрядовка, и внутренне содрогался каждый раз, когда кто-нибудь из моих спутников что-то при ней говорил и тут же начинал сомневаться и оправдываться, так как она немедленно повторяла его слова. Но я ничем не выражал своего неудовольствия, разве что однажды предложил шкиперу кормить девотрядовку чем-нибудь получше, чем та бурда, которую получали мы: вдруг кто-нибудь из мужчин тогда решит, что в ней есть хоть что-то? Шкипер согласился, отчего мы выиграли вдвойне. Во-первых, за столом мы теперь не созерцали Вирджинию, а ее трапезы проходили теперь в "обезьяннике" среди швабр и банок с чистящими аэрозолями, а если Нильс Блюм возражал, то он вполне мог бы по-обезьяньи забиться куда-нибудь в темный угол и жевать солому. Я проходил однажды мимо их клетки. Они сидели рядом за крошечным столиком Блюма, едва не касаясь друг друга локтями, не смотрели друг на друга и не разговаривали. И она — плакала, и видит Бог, я здорово обрадовался. Я хотел было спросить обезьянку, как ему удалось добиться такого, но потом решил не связываться с чернорабочим.
Мы добрались до места и вынырнули из ниоткуда куда-то. Выглядела галактика Луаны впечатляюще: длинная изогнутая колбаска и черный Барьер внизу. Мы подлетели достаточно близко, чтобы уловить приветствие луан.
Но о нем я вам не расскажу.
Капитан Стив собрал нас в кают-компании в десять часов утра. Я бы непременно разозлился, конечно, если бы мне было что делать или хотелось что-нибудь сделать именно в это время суток. Но делать мне было нечего, поэтому я, скрепя сердце, присоединился к остальным — Поттеру, Ингленду и Донато. Блюм с девотрядовкой сидели у себя, там, в царстве швабр, насколько я понимаю. Капитан пригласил всех нас садиться, а сам остался стоять во главе длинного стола. Самоуверенно постучав ложечкой по кофейнику, он произнес:
– Господа, как вам, безусловно, известно, мы прибыли туда, где нам с вами надлежит действовать. Вас четверо, вы признанные специалисты, каждый в своей области, насколько я, конечно, понимаю, и каждый из вас разработал свой план относительно того, каким образом возможно преодолеть Барьер Луаны. Мне не стоит говорить о том, — добавил он и тем не менее продолжал так, словно говорить все же стоило, — какое огромное значение имеет ваша миссия. От вас сейчас зависит — полностью, полностью зависит — будущее человечества. Если вы (или же кто-нибудь другой) не найдете решения проблемы луанского Барьера в самом скором времени, вся наша цивилизация погибнет, взорвется, подобно умирающей звезде, изнутри. — Он кашлянул, стесняясь торжественности собственных слов, и Донато с радостью присоединился к его кашлю.
Я заметил, как широкая ладонь Ингленда дернулась, и он поспешно прикрыл ее другой, чтобы его раздражение не слишком бросалось в глаза.
– Итак, — продолжал капитан. Вынув руку из бокового кармана брюк, он неожиданно извлек оттуда дистанционный микрофон. — Господа, необходима запись. Мистер Палмер, вы — первый?
– Я должен говорить первым? — с нажимом переспросил я.
– Итак, сэр, ваш план. Ваши предложения, проекты или, если угодно, замечания, по проблеме преодоления Барьера.
Я окинул взглядом аудиторию — кашляющую, ковыряющую в носу, вытирающую слезящиеся глаза — и сказал:
– Прежде всего, мой план во всех деталях представлен компетентной комиссии, сиречь людям, разбирающимся в моей проблематике. Я полагаю, что у вас есть дискета с изложением моего плана. Предлагаю вам просмотреть текст и избавить нас обоих от неловкости.
– Боюсь, вы меня не поняли, — проговорил капитан. Кажется, он начинал нервничать. — Идет запись. Устное изложение крайне необходимо. Запись ваших выступлений.., гм.., идет.
– Значит, — рявкнул я прямо в микрофон, — останется запись о том, что я не привык делать доклады перед аудиторией, которая не поймет девяти моих слов из десяти. Я предлагаю тем, кто будет слушать эту запись, обратиться к соответствующим архивам, где подробно представлен мой проект. Тогда они смогут убедиться как в том, что проект представлен, так и в том, что сами они не в состоянии в нем разобраться. — Я взглянул на капитана. — Думаю, для записи этого достаточно, лейтенант?
– Капитан, — мягко поправил он. — Да, конечно.
– Я ошибся, — сказал я. — А непреднамеренных ошибок я не совершаю. — Я указал на микрофон. — В общем, я хотел бы, чтобы в записи остались только эти мои слова.
– Мистер Поттер, — произнес капитан, и я сел, весьма довольный собой.
Поттер вынул из ноздри палец и тут же вставил его обратно.
– Бу, я-то бе против того, чтобы все рассказать, — прогундосил он. — Вы знаете, я спец по бехабике полей. Я произвел бекоторые расчеты, и они показывают, что давление ба поверхбости Барьера подвержебо бгновен-ным колебаниям на балых участках из-за воздействия сфокусированных багнитных полей, очень бощных, до ста биллионов гауссов ба квадратный сантибетр. Я сказал — биллионов, — уточнил он, — а не биллионов.
Я отметил про себя, что при прослушивании записи будет трудновато уловить разницу.
– Очень хорошо, мистер Поттер, — проговорил капитан. — Итак, вы предлагаете пробить Барьер одномоментно путем использования мощного сфокусированного магнитного поля. Я вас правильно понял?
Поттер кивнул, и его правая рука при этом, естественно, дернулась.
– Отлично, — сказал капитан.
Взглянув на Поттера, я инстинктивно продул ноздри. Его профессия для меня была так же отвратительна, как и его любимое занятие. Если бы я в своей области разбирался так же слабо, как он в своей, меня ни за какие коврижки не заставили бы говорить на профессиональные темы вслух.
– Мистер Донато?
– Да, капитан Стив! Да, сэр! — Донато вскочил, и щеки его вспыхнули. — Да, сэр, я занимаюсь баллистикой, поэтому я предлагаю использовать двухступенчатые ракеты, которые можно направить в сторону Барьера. Они будут сконструированы таким образом, что в момент контакта с поверхностью Барьера произойдет разделение, и один сегмент попадет внутрь, а второй останется снаружи. Теория гласит, что, несмотря на мгновенную реакцию планетоида, его сенсорные устройства не регистрируют в одной точке в один момент более одного события. Мне представляется, что с пятидесятипроцентной вероятностью планетоид отметит, что одна половина ракеты отделилась и внутрь не попала. Если мы произведем минимум сто тридцать выстрелов в четыре приема, направив ракеты под чуть различающимися углами, то сможем убедиться, справедлива ли моя теория.
– Справедлива! — не удержался я. — Ах ты.., козел вонючий! — Впервые в жизни я так грубо обозвал человека, но другие слова не приходили мне на ум, когда я смотрел, как он краснеет и улыбается, выслуживаясь. — Да с чего ты взял…
– Мистер Ингленд! — гаркнул шкипер. Я ни разу не слышал, чтобы он настолько повышал голос. Признаться, я был сильно удивлен. Прежде чем я успел прийти в себя, Ингленд поднялся.
– Относительно pa… — произнес он хриплым полушепотом, и тут голос изменил ему. Он с шумом проглотил слюну и неуверенно улыбнулся. — Что касается ракет, мое первое предложение состоит в том, чтобы исследовать природу управления убивающих ракет, установить частоту и длину волны командных импульсов, управляющих ими. Получив эту информацию, мы сможем найти способ уничтожать или отклонять эти ракеты. И второе предложение. Запустить к Барьеру на низкой скорости ряд твердых тел, чтобы установить, какие металлические компоненты входят в сплав, из которого состоят ракеты. Тогда мы разработаем соответствующие сенсорные приборы и генератор особого поля, отклоняющего ракеты.
– Очень разумно, — одобрил капитан, и я хмыкнул про себя. Ну откуда ему знать, что здесь разумно, а что нет? Это же специальный вопрос! — А теперь, когда наша небольшая дискуссия открылась, может быть, вы мистер Палмер, измените ваше решение и присоединитесь к нам?
Я как раз об этом и думал. В конце концов, стоило бы внести толику здравого смысла в эту оргию вопиющей некомпетентности, просто ради контраста.
– Хорошо, я согласен, — сказал я. — Хотел бы вам сообщить, что единственным эффективным методом решения проблемы является метод, основанный на давлении взрыва. По-видимому, из всех нас я один обратил внимание на то, что Барьер имеет форму почти идеальной сферы. А сфера образуется тогда, когда некая пластичная оболочка подвергается внутреннему давлению, которое уравновешивается давлением снаружи. Таким образом поддерживается динамическое равновесие, как в случае воздушного шарика, наполненного воздухом. Вы улавливаете мысль?
– Продолжайте, — отозвался капитан и наклонил голову, делая вид, что внимательно слушает.
– Так вот, нам понадобится тороидальное тело, оборудованное генератором субпространства и альтернатором. Оно приблизится к поверхности Барьера и начнет переходить из пространства в субпространство с высокой частотой, причем некоторый участок Барьера, а именно тот, что окажется внутри кольца тора, будет участвовать в этих колебаниях, то есть на какое-то время перестанет существовать, выйдя в субпространство. Я предполагаю, что появление подобной дыры вызовет взрыв барьера, подобно тому, как воздушный шарик лопается вследствие маленького прокола. Q.E.D.[5], лейтенант.
Я сел.
— Капитан, — устало поправил меня он, посмотрел мне в глаза и заявил:
— Мне крайне жаль, но я вынужден сообщить вам, мистер Палмер, что вы полностью не правы. Блюм! — неожиданно рявкнул он. — Несите кофе!
— Ага, — раздался совсем рядом голос обезьяны. Это "ага" впервые прозвучало хотя бы отдаленно похоже на "есть, сэр". Ясно было, что он приготовил поднос еще до того, как услышал приказ, так как явился он немедленно и поставил на стол дымящиеся чашки, после чего ретировался в уголок. Краем глаза я заметил, как девотрядовка выползла из своей клетки и тихонько встала рядом с ним. Но в тот момент меня не занимало ничто, кроме беспрецедентно наглого заявления капитана. Я поднялся на ноги, чтобы иметь возможность смотреть на него сверху вниз в прямом смысле и спросил ледяным голосом:
— Я полагаю, вы хотели сказать, что с вашей точки зрения я не прав?
— Вы не правы в корне. Барьер — это геометрическое явление, а не материальное тело, и к нему заведомо неприменимы представления, справедливые для материальных объектов.
Всем моим знакомым известно, что я легко вспыхиваю, когда меня задевают, если только не постараюсь сдержаться. В этот раз я очень постарался.
— Я свел воедино все данные о поверхности Барьера, — проинформировал я капитана, — и выразил их в математических формулах, а они неопровержимо доказывают, что данная поверхность именно такова, как я указал, и должна вести себя так, как я рассчитал. Вы забываете, адмирал, что останетесь в дураках не только сегодня, но и навечно, поскольку идет запись.
— Я капитан, — пробормотал он, повернулся в кресле и извлек какой-то лист из груды папок, которые я до сих пор даже не замечал. Лист этот издалека выглядел так, словно неумелые пальцы ребенка красным карандашом нарисовали на нем рождественскую елку. — Уравнение номер один-три-два, — провозгласил капитан. — Четыре пи сигма на тэту плюс корень квадратный из четырех пи сигма, все в квадрате.
Мне бросилось в глаза, что он не читает с листа, а говорит наизусть, а бумагу держит в руках для проформы.
Я сказал:
— Я помню это уравнение. И что?
— Ничего хорошего. — Капитан поморщился. — Гм... — Он протянул лист мне. — Из предыдущих уравнений следует, что сигма — не целое число, а факториал. Следовательно, вы внесли в свои расчеты постепенно нарастающую ошибку. Да что там, взгляните сами.
Я взглянул. Взглянул и увидел, что неуклюже нарисованная рождественская елка на самом деле представляет собой серию поправок, внесенных в мои расчеты красным карандашом. Упомянутая капитаном величина была исправлена в трех местах в данном уравнении и семь раз — в следующем.
А дальше красные пометки шли сплошь. Я спросил:
— Можно узнать, кто взял на себя смелость вторгаться в мои расчеты?
— О, это я, — безмятежно ответил капитан. — Мне показалось, что было бы неплохо на всякий случай еще раз все перепроверить, и я рад, что мне пришла в голову эта мысль. И жаль, что она не пришла в голову вам.
Я всмотрелся в лист. В горле у меня запершило. Тот, кто поработал тут красным карандашом, должен был иметь основательные познания в высшей математике. С языка у меня готовы были сорваться кое-какие слова, но я сдержался, так как они были предназначены для защиты моих уравнений от его обвинений, но в данном случае не было никакой возможности отрицать, что капитан прав. Чтобы окончательно не потерять лицо, я выдавил из себя:
— Сэр, я думаю, вы должны разъяснить мне, для чего вам понадобилось позорить меня публично.
— Я вас не позорил. Вас опозорили расчеты. Ведь это ваши собственные расчеты, — равнодушно возразил он.
Я оглянулся на Поттера и Ингленда. Оба широко улыбались. Подняв глаза, я перехватил взгляд тусклых серых глаз девотрядовки.
— Это ваши расчеты, — пробормотала она. Всякий, кто услышал бы ее слова, немедленно решил бы, что я списал расчеты из чужого исследования. Я хотел было ринуться в бой, доказывать с пеной у рта, что расчеты в самом деле мои. Но это желание я подавил. В ту минуту мне не хотелось претендовать на авторство этих расчетов. Сконфуженный, я опустился в кресло.
— Теперь ваша очередь, мистер Поттер. К сожалению, вынужден вас огорчить. Теоретически Барьер действительно подвержен воздействию магнитного поля, как вы указали, но для создания поля нужной мощности потребуется генератор размером больше нашего корабля. Вы также верно обозначили площадь, подверженную, воздействию — около одного квадратного сантиметра. Но дыры в Барьере не будет. На ее месте возникнет то, что можно было бы назвать регенерационной заплатой. Другими словами, ушедший в субпространство участок будет тотчас же покрыт новым слоем поверхности, который будет обладать теми же свойствами.
Поттер только что извлек свой излюбленный палец для пристального изучения, но был так ошеломлен, что забыл посмотреть на него.
— А.., а вы уверены?
— Именно так произошло при каждой из семи предпринятых попыток.
Звук, изданный Поттером, не напоминал ни одного из известных нашему языку слов. Он был похож не то на стон, не то на вздох. А мне не хотелось глазеть на него и ухмыляться, как поступил он в случае со мной. Ингленд также не ухмылялся; до него дошло, что его ждет впереди. Оставалось лишь узнать, как именно произойдет крушение.
Но капитан сначала выбрал Донато.
— Мистер Донато.
— Да, сэр. Да, господин капитан.
— Вы предложили двухступенчатую ракету. По-видимому, вы, как и многие до вас, не приняли во внимание, что поверхность Барьера не предназначена для предотвращения вторжения, следовательно, нет никакой необходимости изобретать всякие мудреные штуки, чтобы проникнуть внутрь. Кроме того, совершенно несущественно, передаст ли сенсор сигнал на планетоид. В любом случае, спустя минуту или спустя час, попавший внутрь объект будет уничтожен ракетой-убийцей. Вы подошли к вопросу так, как будто бы главная проблема состоит в том, как попасть внутрь, а это просто. А вопрос о том, что делать там, внутри, вы обошли, тогда как это и есть самое важное.
— О капитан, извините меня, — воскликнул пораженный Донато и разразился громким лающим кашлем. На его глаза навернулись слезы. — Ох, извините меня, извините...
— Вам не за что извиняться, — отрезал капитан. — Мистер Ингленд, вы уже поняли, в чем загвоздка?
— Как? М-м-м... — промычал ракетчик. — Видимо, я попался на уничтожении. Мне стало очевидно, что мой план уже был испробован, и он не сработал.
— Совершенно верно, он и не мог сработать. Благодаря частоте и амплитуде управляющих импульсов возникают случайные шумы. Поэтому подавить сигнал можно и не пытаться, настолько мала вероятность резонанса.
— Что это значит — случайные шумы? Управлять аппаратом при помощи случайных колебаний невозможно.
Капитан ткнул большим пальцем за плечо, туда, где сверкала галактика Луаны.
— Они это умеют. На их ракетах имеется генератор, производящий точно такие же случайные шумы, точь-в-точь. При наличии такой технологии проблем никаких. Не спрашивайте меня, как они это делают, но у них это получается. Сами луаны не могут этого объяснить. Так работает планетоид.
Голова Ингленда опустилась на стол.
— Копия случайного шума, — прошептал он; голос его донесся с самого края бездны безумия.
Капитан снова заговорил. В его голосе звучало стремление как можно скорее добраться до финала этой сцены.
— Разумной была ваша идея исследовать содержание металлов в ракетах. Увы, металлов там нет. Они на сто процентов состоят из синтетического диэлектрика, какого — одному Богу ведомо. Вы же знаете, планетоид способен синтезировать вещества. Если ракеты и обладают небольшой электропроводностью, то за счет заполненных жидкостью трубок, капилляров и тому подобных устройств. Похоже, там происходит что-то вроде мгновенного превращения твердого вещества в жидкость и наоборот. Жидкий проводник превращается в твердый диэлектрик, как только по нему пройдет отмеренная порция тока. Проходит ток в течение нескольких микросекунд.
— Смена агрегатных состояний, — пробормотал совершенно убитый Ингленд.
— Вот так все и происходит, джентльмены, — подытожил капитан.
И тогда у меня вырвался вопрос; я не успел прикусить язык.
— Объясните мне тогда одно, — сказал я. — Какого черта мы здесь делаем?
— Именно то, ради чего мы сюда прибыли, — отозвался капитан и взял со стола стопку папок. — Блюм, — крикнул он, — сдается мне, господам будет сейчас лучше побыть без слушателей, даже без вас.
— Идем, Вирджиния.
Капитан возглавил процессию, а обезьяна с девотрядовкой поплелись за ним. Мы же остались на местах, все четверо. Долгое молчание прервал Ингленд:
— Почему он не сказал мне, что так хорошо разбирается в ракетах?
— А ты его спросил? — парировал Поттер.
У меня в голове крутился тот же самый вопрос, но вслух я задал другой:
— "Именно то, ради чего мы сюда прибыли"... Как понимать его слова?
— Возможно, он хочет помочь нам сориентироваться, — робко предположил Донато. — Ну, заставить нас уйти от теории. Это все равно как работа в полевых условиях.
— Он ненормальный, если считает, что все это поможет мне обрести второе дыхание, — мрачно заявил Ингленд и провел тыльной стороной ладони по слезящимся глазам, отчего они не сделались сухими. — Поддых он мне дал. А вдохновения не прибавил.
— Он обязан был рассказать нам все с самого начала, еще на старте, — сказал Донато. — Может быть, тогда у нас бы уже были готовы новые расчеты.
Перехватив мой кислый взгляд, он тут же поправился:
— Я хотел сказать — гипотезы, а не расчеты.
Почему-то это не помогло, и я сказал ему:
— Убирайся отсюда, Донато.
— Конечно, приятель, о чем речь, — согласился он и вышел, улыбаясь по обыкновению.
Мы услышали, как захлопнулась дверь его комнаты, и до нас донесся приглушенный кашель.
— Это как если бы из коробки, которая стоит у тебя на столе десять лет, вдруг без предупреждения выскочил чертик.
Голос Поттера дрожал. Мне захотелось спросить его, о чем это он, но я тут же понял. Он имел в виду капитана. И Поттер был прав. Почему капитан не собрал нас месяц назад?
— Думаю, ему нравится завершенность, — сказал я. — А теперь я пошел спать.
Я поднялся. Потгер и Ингленд остались сидеть. Сейчас они будут обсуждать меня. А мне было наплевать.
Мне снилось, что я гуляю по лугу и вдыхаю сладкий аромат молодых подснежников; а потом они вдруг стали выше, или это я уменьшился. В общем, я увидел, что у них вместо стеблей — уравнения. Я принялся читать их, но они стали извиваться и хватать меня за ноги. Я рухнул, застонал и ухватился за край койки. Я уже не спал. Тогда я повернулся на спину и открыл глаза. Голова казалась ясной, но сам я чувствовал себя, как будто сплю летаргическим сном. И мне чудилось, что я все еще слышу запах подснежников.
А потом я услышал, как кто-то хнычет. Звук доносился издалека. Он казался странно назойливым. И лампочки выглядели необычно. Они как будто слегка мерцали, но, если посмотреть на них прямо, все было как всегда. Мне это не нравилось. Начинала кружиться голова.
Я поднялся и выглянул в коридор. Вроде бы никого. Но совсем рядом со мной тонкий голос произнес:
— Вирджиния у вас?
Я отпрыгнул. Конечно, это обезьяна. Он уже засовывал голову в мою каюту.
— Какого черта! — содрогаясь от отвращения, крикнул я в ответ, но, едва я отвернулся, он засунулся-таки в каюту.
Я прошел в кают-компанию, включил чайник и приготовил себе кофе, когда вода вскипела. Откуда-то из коридора послышался тоскливый шепот, а затем негодующий голос Поттера:
— Здесь? Тебе что, непонятно, что мне нравятся женщины?
Через минуту он уже вошел в кают-компанию, волоча ноги, и тоже налил себе кофе.
— Палмер, сколько времени? Я пожал плечами, взглянул на часы, но ничего не понял.
— Господи, — сказал Поттер, громко шмыгая носом. — Я какой-то развинченный. У меня звенит в ушах. И перед глазами все пляшет.
Я внимательно посмотрел на него, желая запомнить, какое может быть выражение лица у человека, который все явления природы охотно приписывает своей особе.
— Все пляшет перед глазами не у тебя, а у нас. И в ушах у нас шумит. Я назвал бы это подвыванием.
Поттер заметно повеселел.
— Значит, ты тоже слышишь. Что же все-таки происходит?
Я глотнул кофе и опять глянул на часы.
— А что с часами?
Поттер искривил шею, чтобы посмотреть.
— Этого не может быть. Не может быть.
Вошел умытый и сияющий Донато.
— Доброе утро, Палмер, доброе утро, Поттер. Знаете, я гадал, кто из нас первым нарушит обет целомудрия, а теперь я знаю наверняка.
Он кивнул назад и закашлялся. Мы глянули ему за спину. Обезьяна переминался с ноги на ногу возле каюты Ингленда.
— Не твое это дело, Дон, — сказал я.
— Да-да, конечно, — дружелюбно согласился он. — Ты совершенно прав, дружище.
Едва он договорил, как дверь Ингленда распахнулась, ракетчик увидел ошивающегося рядом с ней Нильса Блюма и взвизгнул.
— Тебе у меня нечего делать, мартышка, — проворчал он и прошел мимо чернорабочего, не повернув головы.
Мы на него не смотрели. Мы наблюдали за Блюмом, который шмыгнул в каюту Ингленда, тут же показался на пороге, сделал шаг в нашу сторону и остановился, опустив голову набок.
— Где завтрак? Я хочу есть, — объявил Ингленд. — Сколько времени?
— Часы взбесились, — объяснил Поттер и почему-то расхохотался. Мы все удивленно посмотрели на него. — Значит, и не он, — пояснил Поттер, кивая на Ингленда.
— Ты только что предложил Дону не лезть не в свои дела, — съязвил я.
Догадывался ли он, что я поддеваю его только из-за его привычки ковырять в носу?
— Да что у нас тут за дела? — возмутился Ингленд. Донато покосился на несчастного уродца, топтавшегося у двери кают-компании.
— Неожиданный он человек, — заметил я.
— Да кто? Шкипер? Что он еще выкинул? — допытывался Ингленд.
— Судя по всему, Вирджиния пропала, — объяснил Донато.
Услышав произнесенное имя, Блюм подбежал к двери и остановился, искательно заглядывая нам в глаза.
— Низкое положение обязывает, — хмыкнул Поттер.
Ингленд смачно высморкался и посмотрел на часы.
— Так что там с часами?
— С ними все в порядке.
Мы резко повернулись, так как вошел капитан. Что-то в нем было необычное; манера ли держать подбородок, тяжелый ли взгляд — в общем, появилось в нем нечто такое, чего мы не замечали раньше. А может быть, сегодня утром это в нем уже было? (А сегодня ли утром? Часы-то взбесились!) Я посмотрел через плечо капитана через весь коридор. Там никого не было.
— Сэр? — заискивающе прошептал обезьяна.
— Что-то случилось со светом, — осмелился вмешаться Донато.
— Все в порядке, — отрубил капитан. Он подошел к наблюдательному экрану и включил его, затем ввел шифр и отступил на полшага. Все мы сгрудились вокруг экрана, на котором мерцали тысячи алмазов, составляющих гигантскую цепь, а ниже — непроницаемая чернота.
— Сейчас я вам кое-что продемонстрирую, — сказал капитан и повернул какую-то рукоять на приборной доске.
На экране возник крупный план.
— Вам известно, что это такое? Перед нами был сияющий золотом шар. О его диаметре мы не могли даже гадать. Ингленд за моей спиной ахнул.
— Я это уже видел. На снимках. Это же мозговой центр Барьера — планетоид!
— Он так близко?
— Лишь потому, что Барьер представляет собой сферу, — опять заговорил капитан, — все считают, что центр управления должен располагаться в ее центре. А это не так. А он здесь, на краю, и да поможет Господь тому, кто сгоряча попробует добраться до центра, чтобы сразиться с ним.
— Сэр... — прошептал кто-то чуть слышно.
— Смотрите дальше, — сказал капитан и вновь потянул на себя рукоятку.
Точка обзора стала стремительно удаляться от золотистой сферы, и планетоид очень быстро превратился в едва заметное светящееся пятнышко. И вдруг на экране появилось огромное нечто обтекаемой формы, с плоской крышей...
— Это же стручок! Наш стручок! — воскликнул Ингленд.
Кстати, стручком мы называли отделяемый модуль, в точности повторявший форму нашего корабля.
Капитан опять отступил на шаг. Глаза его горели. Он крепко сжал руки, переплетя пальцы, и по всему было видно, что его безумная радость только и ждет подходящего случая, чтобы вырваться наружу. Мы переводили взгляд с него на экран и обратно. Задыхаясь, капитан шептал:
— Давай! Давай же!..
— Сэр...
— Заткнись, мартышка!
— Так ведь стручок внутри Барьера! — прошептал кто-то. Кажется, я.
— Эй, эй, смотрите!
"Оно" походило на серебристую вязальную спицу. Оно медленно поворачивалось вокруг центра и приближалось тем временем к стручку, прошло мимо на близком расстоянии и пропало с экрана.
— Это ракета, причем из самых крупных. Боже, что произошло?
— Барьера нет. — Слова капитана прозвучали так, как будто он был не в силах больше сдерживаться. — Видите, он лопнул! Его нет, и все ракеты мертвы.
— Сэр, то есть.., кэп... Я не могу найти Вирджинию. Где Вирджиния, кэп?
— Прямо перед тобой, Блюм. Ты смотришь на нее, — ответил капитан, не отрывая взгляда от экрана.
Вдруг что-то набросилось на нас и принялось молотить по спинам изо всех сил. На несколько секунд кают-компания наполнилась воплями и стонами, а потом наша чернорабочая обезьяна растолкала всех нас и впилась глазами в экран, обхватив его руками с обеих сторон. Он как будто в одночасье вырос на полголовы, на его волосатых руках выступили жилы, которых я раньше не замечал, а лохматая голова напоминала львиную.
Вдруг он пролаял, обращаясь к смотревшему на экран через его плечо капитану:
— Что ты наделал? Что ты сделал с Вирджинией? Капитан тихо засмеялся.
Тогда Блюм резко повернулся к капитану, словно намереваясь разорвать его на клочки, посмотрел ему в глаза и повторил:
— Что ты наделал? Что ты сделал с Вирджинией? Капитан тут же перестал смеяться и превратился в капитана космического корабля, который обращается к своему чернорабочему:
— Я дал ей инструкции, велел сесть в стручок и выполнять задание. У вас есть возражения, мистер?
Честное слово, взор Блюма буравил нас, мы физически ощущали его давление. Рот его медленно, очень медленно раскрылся, и из угла его потекла тоненькая струйка. Он тряс кулаками. Его ноздри раздулись.., и он закричал.
Я могу сравнить его крик разве что со слепящей вспышкой света. Мы отпрянули от экрана, заслоняя лица ладонями. А потом мы увидели Блюма. Он почему-то присел и внезапно рванулся с места, очень, надо сказать, целеустремленно, в мгновение ока оказался возле двери выходного отсека, стукнул в нее кулаками, повернулся к ней спиной и опять завопил:
— Посылайте меня, слышите? Посылайте меня с Вирджинией, слышите, кэп?
Донато осторожно приблизился к нему и с улыбочкой произнес величайшую в мире глупость:
— Ну успокойся, обезьяна, давай жить дружно.
Блюм снова заорал как резаный, и Донато счел за благо отступить, причем отступал он так быстро, что врезался в меня, и мне пришлось поддержать его, чтобы не допустить падения. Высвободившись из моих рук, Донато пролепетал:
— Господин капитан, он меня не слушает, понимаете?
— Ступайте к себе, Блюм, — грудным голосом пророкотал капитан.
— Верните ее или пошлите меня с ней вместе, — надрывался Блюм. — Вы меня слышите?
— Блюм.., ступайте.., к себе.
Блюм вытянул вперед руки со скрюченными пальцами и пошел на капитана, жуя пустым ртом; в его взгляде сквозило безумие. Капитан слегка нагнулся, расставил руки и медленно двинулся навстречу. Мы расступились.
— Вы меня слышите? — очень тихо проговорил Блюм и прыгнул.
Капитан отступил в сторону и ударил Блюма, в голову, как мне показалось, но Ингленд впоследствии сказал мне, что удар пришелся в шею, немного сбоку. Ноги обезьяны в тот момент как раз оторвались от пола, и он тяжело рухнул лицом вниз, даже не выбросив вперед руки, чтобы смягчить падение. Так он и лежал, не двигаясь.
Сначала мы все смотрели на него и лишь через некоторое время обменялись взглядами.
— Отнесите его, — распорядился капитан, и я сильно удивился, так как голос его раздался не оттуда, откуда он должен был бы раздаваться: не от распростертого на полу тела Блюма, а со стороны экрана; для капитана проблема Блюма уже была решена, и он вернулся к своим прямым обязанностям.
У всех нас внезапно заныла шея, чуть сбоку. Мы не знали, что нам предпринять.
— Эй, я же сказал, уберите его. Вы, Палмер. Вы самый крепкий.
Мне захотелось орать и брызгать слюной, но вместо этого я заговорил медленно и с достоинством:
— Послушайте, я не обязан...
Все тот же грудной голос оборвал меня. И этот грудной голос на сей раз поразил меня во много раз сильнее — из-за того, что обращался он теперь ко мне одному, не принимая в расчет остальных.
Я услышал:
— Нет, послушайте вы. Вы обязаны. Если я что-то сказал, вы обязаны немедленно выполнять, и не только вы, Палмер. Это и к остальным относится, поняли, шуты гороховые? Представление окончено, наша миссия исполнена, и отныне я ваш повелитель. Вы же прежде всего должны думать о том, чего хочу от вас я. Постоянно. Я ясно излагаю?
Я попытался громко возразить:
— Но я...
В это мгновение капитан отвернулся от экрана — почти так же резко, как Блюм, как будто разрывая воздух, и я пошел на попятную. Я поднял обезьяну за плечи и отволок в каюту. Каюта у него была в общем такая же, как у нас, только вещей поменьше. Впрочем, я понятия не имею, что у него там было в одинаковых квадратных тюках, наваленных в углу. Я швырнул его на кровать и закрыл дверь, так как здесь больше не к чему было прислониться. В общем, я прислонился и попытался отдышаться.
Что-то заскрипело у обезьяны в глотке. Я глянул на него. Голова его упала набок, как раз на подушку. Глаза его были открыты.
— Прекрати, мартышка. — Он продолжал скрипеть. — Эй, прекрати, понял, мистер?
Это "мистер" прозвучало совсем не так, как у шкипера. Я был смущен.
Вдруг я заметил, что обезьяна не моргает — попросту ничего не видит своими широко раскрытыми глазами. Мне жутко действовал на нервы этот скрипящий звук, который, как я понял, был просто дыханием, поэтому я передвинул подушку и устроил его голову прямо. Звук тотчас же прекратился. Блюм закрыл глаза.
Я все еще не мог отдышаться; может быть, оттого что видел кровь на лице обезьяны.
Заговорив, он не открыл глаз. Говорил он страшно быстро и тихо. Казалось, я стою слишком далеко от него, а потом вдруг стал разбирать слова.
— ., а она не могла, она не в силах была прекратить сопротивляться и поверить. Как будто она погибла бы, если бы во что-нибудь поверила. А она хотела. Больше всего на свете хотела. Но ей словно кто-то сказал: если хоть чему-нибудь поверишь — умрешь. — Внезапно его глаза открылись, он увидел меня и опять зажмурился. — Палмер. Это же вы, Палмер, вы сами видели, как она плакала тогда. Все это время, все эти долгие недели ее серые глаза ничего не выражали, они скрывали то, что у нее внутри, а я все время молил ее: Вирджиния, ну же, Вирджиния, мне неважно, что ты обо мне думаешь, я не прошу тебя полюбить меня, Вирджиния. Только поверь мне: ты можешь быть любима, ты достойна любви, и я тебя люблю. Это правда, Вирджиния, я люблю тебя, ты только для начала поверь, потому что это правда истинная, а потом ты и во все остальное сможешь поверить... Сначала во что-нибудь маленькое, а я тебе помогу, я всегда буду говорить тебе правду. Я говорил: ты не люби меня, Вирджиния, ты не думай об этом вовсе. Я и не знаю, что буду делать, если ты вдруг меня полюбишь. Ты доверяй только мне, об этом я тебя прошу, спрашивай меня, где тут правда, и я тебе буду говорить. Вот только верь, что я тебя люблю. Я невеликая птица, Вирджиния, и с меня можно начать верить. Ну поверь в мою любовь, Вирджиния, пожалуйста. А она... — Он замолчал и долго лежал, уставившись в потолок.
Я подумал, что он потерял сознание, но наконец он моргнул и опять заговорил:
— ., она заплакала, как-то вдруг, сразу разрыдалась и говорит: "Обезьяна ты, обезьяна, ты меня на части рвешь, разве ты сам не видишь? Я хочу тебе верить. Больше всего на свете хочу. Но я же не могу, не умею, не знаю, как это делается, мне, наверное, нельзя, я не так устроив". Вот так она сказала. И опять заплакала, и еще она говорила: "Но я же хочу поверить тебе, обезьяна. Ты даже не знаешь, как сильно я хочу тебе поверить. Только.., все на свете не есть то, чем кажется, что о нем думают, и никто на самом деле не желает того, о чем говорит. Я никому не верю и тебе не могу поверить. Предположим, я поверю тебе, а потом наступит день, когда все выяснится, и нам можно будет увидеть все по-настоящему, и вдруг тогда окажется, что все не так, как ты говорил, а может, и сам ты — не ты, обезьянка. Что тогда? Я боюсь, — так она говорила, — я боюсь тебе верить, потому что мне так хочется. Если я никому и ничему не верю, а когда-нибудь все выяснится, и я тогда все пойму сразу и ничего не потеряю". И она опять плакала, вот тогда как раз вы вошли, Палмер, а через секунду у нее снова были те же серые пустые глаза. Так она мне и не поверила.
У меня перехватило дыхание. И у Блюма перехватило дыхание. Я стоял, прислонившись к двери, а он лежал на койке, и оба мы тяжело дышали.
Вдруг у него мелькнула новая мысль, и он зашептал:
— Но и другое было. Она умела заставлять любого сомневаться в том, что он сам только что сказал. Как-то я рассказывал ей, что моя мама умеет готовить. Она повторила: "Твоя мама умеет готовить", этак медленно, ну, вы сами знаете, и я задумался, а действительно ли мама умеет готовить. Вы понимаете, о чем я? Но я ей говорил все время: Вирджиния, я люблю тебя, и она тем же тоном отвечала: "Ты любишь меня". Так вот, она на меня не влияла, когда я говорил ей, что люблю. Я задумался над тем, что я чувствовал, когда она повторяла мои слова, и понял, что ее тон меня не трогает. Так что было и другое. И потому-то это было правильно, когда я просил ее в этом только мне поверить. Я знал, все может измениться, или я могу в чем угодно ошибиться и сказать ей не то. Только в этом я не ошибусь. В этом она могла положиться на меня. А она хотела. Что ж, я хотя бы этого добился.
Я все еще стоял у двери и все еще был смущен, но предпринял попытку обратить свое смущение в гнев и сказал:
— Послушай, обезьяна, ведь ты же глуп. Ты космонавт, а она из Космического Девотряда. Она не имеет права тебе отказать. Так почему же ты сразу не взял свое? Она для этого и находилась на борту.
Но Блюм не рассердился. Он только сказал, глядя в потолок:
— Ну да, она сама так говорила. Мол, ты, обезьяна, сам не знаешь, чего тебе нужно, вот так. Она говорила, ты, мол, этого и хочешь. Так давай же, вперед, только хватит чесать языком. Но я отвечал, что для этого, может быть, и придет время, но покамест я об этом не думал; я сначала чего-то другого хотел, я хотел, чтобы она мне поверила. Она тогда сказала, что я сошел с ума и оставил ее в покое, но потом... Вы же сами видели, Палмер. Она же потом сказала, что больше всего на свете хочет поверить мне.
Он наконец затих, дыхание его сделалось ровным, и на губах заиграла улыбка. Я обратился к нему, а он не ответил. Я решил, что он заснул, тихо открыл дверь, вышел и вернулся в кают-компанию.
Все были там; они пялились в экран. Я сказал:
— Он заснул, но когда проснется и по-настоящему осознает, что ее нет, вам предстоит выдержать нечто.
Шкипер мельком глянул на меня и опять повернулся к экрану. На стол он не плюнул, но, судя по выражению лица, вполне мог. Эта обезьяна, говорила его гримаса, нисколько меня не волнует.
Я спросил Поттера:
— Что происходит?
— Не знаю, смеяться или плакать, — туманно изрек Поттер. — Ты, Палмер, не спец, а шут гороховый. И Ингленд тоже. И Донато. И я. Вирджиния, вот она, оказывается, спец. Вся эта гребаная экспедиция затеяна ради нее. Далеко еще? — крикнул он.
— Несколько метров, — отозвался Донато, не отрываясь от экрана.
Я тоже посмотрел. Стручок, точная копия нашего корабля, подплывал к уже знакомому мне золотому шару. Только теперь я понял, какой он огромный, этот шар. Размером с настоящий спутник какой-нибудь планеты. И по всему экрану медленно плыли матово-серебристые палочки, десятки, сотни...
— Это ракеты, — процедил сквозь зубы Поттер. — Мертвые ракеты. Все электростанции холодной плавки мертвы на тысячу, а то и больше, километров отсюда. И наш генератор тоже.
— Наш?!
— Потому и в ушах звенит, и лампы мигают. Палмер, у нас больше нет электрогенератора холодной плавки. Мы живем на паровом турбогенераторе. Параболическое зеркало нагревает его, принимая свет вон от той звезды.
— И домой мы полетим на паровой турбине?
— Чушь!
В беседу вступил Донато. Вообще, признаться, жутковато звучал наш разговор. Все говорили тревожным полушепотом, как будто боялись, что сказанное вслух слово повлияет на то, что происходило в это время на экране. Переговаривались мы, не глядя друг на друга, только иногда кривили губы, разговаривая с соседом справа или слева. Донато проворчал:
— Маленькая турбина не осилит и половины пути.
— Не страшно, — отозвался Ингленд. — Что делает Вирджиния? Она должна присосаться к поверхности планетоида и выпустить катализатор, вызывающий быструю коррозию. Сейчас никакая бомба не возьмет оболочку. А когда оболочка достаточно проржавеет, она швырнет на это место бомбу. И — Барьера не будет.
— Он же сказал, что Барьера уже нет.
— Правильно. Она нейтрализовала его. Но если она потеряет контроль, Барьер тут же вернется, и оживут все ракеты.
— Как это — нейтрализовала, потеряет контроль? — недоуменно спрашивал я.
Шкипер, видимо, решил, что настала пора вставить слово.
— Это называется Н-полем, так как... — Он вдруг замолчал, и молчал довольно долго. — Так как с таким названием оно кажется нам почти знакомым, почти понятным. — Он окинул нас всех быстрым взглядом, словно желая проверить, улыбаемся мы или нет. — На самом деле все тут сомнительно. — Он с видимой неохотой выговорил последнее слово. — Все чрезвычайно сомнительно.
Мы молчали. Сомнительно, спору нет, но все сомнения почему-то делаются незаметными, когда в голосе капитана звучат такие вот капитанские нотки. И он, по-моему, это понимал. Мы все с некоторых пор были здесь никем.., шутами гороховыми, но он не желал терять лица даже в глазах таких ничтожеств. После долгой паузы он продолжил объяснения:
— Мы нашли Вирджинию в тот момент, когда она намеревалась совершить самоубийство. Ее вечные сомнения стали для нее невыносимым бременем, ведь ей не во что было верить. Да она не могла просто поверить хоть чему-нибудь. Так вот, с ней поработали... Я шкипер, я подробностей не знаю... В общем, в итоге при ней осталось все, что было, но и еще кое-что прибавилось. И немало. Вы все это почувствовали, не надо отрицать очевидное. Она могла заставить человека усомниться в собственном имени.
Только услышав свой голос, я понял, что сказал:
— Вот именно.
Капитан Стив некоторое время молча смотрел на экран, а потом вдруг ахнул:
— Все верно... Молодец, девочка... — И опять обратился к нам:
— Проблема была серьезной. Предположим — просто возьмем за рабочую гипотезу, — что абсолютное неверие ни во что может воздействовать на человека подобным образом... В общем, если в вашем распоряжении есть человек, обладающий свойством останавливать мощные электростанции со значительного расстояния, возникает вопрос: каким образом этот человек сможет отправиться в экспедицию на корабле, оснащенном электрогенератором того же типа?
— Если бы речь шла не о человеке, а о машине, — задумчиво протянул Ингленд, — ее следовало бы запустить только в самый последний момент.
— Так и было сделано при испытании первой атомной бомбы, — со знанием дела подхватил Дона-то. — Ее собрали непосредственно перед взрывом. То есть сборка послужила причиной взрыва. Но.., человек...
— Вы ухватили суть. Можно не верить во что-то до тех пор, пока тебе не станет известно, как обстоят дела в действительности или, на худой конец, как принято полагать. Я не могу верить или не верить в то, что "пайооп" на верхнемарсианском языке означает "мать". Я просто не знаю. Вот и Вирджиния ничего не знала об электрогенераторах холодной сварки, хотя мне, честное слово, показалось, что наш генератор по пути раз или два чихнул.
Ингленд нетерпеливо вставил:
— Простите, кэп, но я стою здесь и слушаю эту белиберду только по одной причине: она действует.
— Тогда не перебивайте меня. Идея производства энергии методом холодной сварки принадлежит луанам. В основе своей она очень проста, при толковом объяснении ее поймет любой. И мы разработали сценарий, в котором нашлось место и для вас. Она считала вас настоящими экспертами до тех самых пор, пока я не вызвал вас сюда и не распластал. Сигма-факториал, магнитное поле на квадратном сантиметре... Ха! Она с самого начала сомневалась, что вы эксперты, поскольку сомневаться ей свойственно, а когда вы все сели в лужу на ее глазах, она как бы поняла, что правильно сомневалась. Она достигла.., как бы сказать.., пика недоверия, что ли. Господи, да разве вы сами ничего не чувствовали? Она.., стала протекать. И теперь то, что вытекает из нее, вызывает коррозию на поверхности планетоида. Теперь ждать осталось недолго.
— И все-таки я не понимаю, как обыкновенное недоверие: может остановить электростанцию, — упорствовал Ингленд.
— Не электростанцию, а электрогенератор холодной сварки. Подождите, не торопитесь, сейчас вы все поймете. Я пустил в ваши вентиляторы усыпляющий газ, чтобы вы не путались под ногами. Затем...
— Подснежники, — пробормотал я, внезапно вспомнив сновидение.
— Затем я посадил ее в стручок и велел лететь вперед. Но я зарядил ее.., ну, как бомбу, понимаете? Я объяснил ей, что представляет собой генератор холодной сварки. Любопытно, что ей это было совершенно безразлично, однако она меня слушала очень серьезно и внимательно. Потом я вручил ей конверт и сказал, что там описано все, что произойдет. Я велел ей вскрыть конверт тогда, когда на панели зажжется красная лампочка. А она должна была загореться в момент отделения стручка от корабля.
Внезапно наступила мертвая тишина, так как стручок прилепился к поверхности планетоида. И — ничего не произошло. По экрану по-прежнему проплывали мертвые ракеты и разнообразные космические тела, затянутые планетоидом, но не переваренные им...
— Что она должна была прочитать? — послышался очень тихий голос.
— Что? Формулу реакции, применяемой при холодной сварке. Водород и дейтерий в присутствии мю-мезонов соединяются в гелий-3. При этом выделяется энергия в размере 5,4 на десять в пятой степени электрон-вольт. Вот что было на том листе. Мы мало-помалу научили ее, что такое мю-мезоны, гелий-3, что означает данное количество электрон-вольт. Вся эта информация была заложена в ее подсознание еще до того, как мы покинули Земные миры. Просто у нее не было случая свести воедино полученные знания. А я написал для нее на том листе: "В основу действия этого аппарата положен такой-то и такой-то принцип". Естественно, она ни одной букве не поверила. На турбину или, скажем, на электродрель ее недоверчивость не оказала бы никакого влияния, но тут иное дело, тут речь идет о взаимодействии элементарных частиц, причем огромного их количества. За время путешествия запас веществ, необходимых для производства катализатора, не пострадал, хотя, как мне кажется, по чистой случайности. Так или иначе, теперь катализатор синтезируется прямо на поверхности планетоида благодаря способностям Вирджинии, о которых мы ничего толком не знаем... Да кого я тут уговариваю? — неожиданно взвился капитан. — Разве вы сами не видите, что процесс идет?
Я проворчал:
— Обезьяна, не наступай на ноги.
От экрана я не отрывался, поэтому думаю, что больше никто не заметил появления нашего чернорабочего. Да и сам я его, в общем-то, не замечал.
— Послушайте, — встрепенулся вдруг Донато, — если наши генераторы не работают, как же мы вернемся домой?
— Все просто. После взрыва бомбы не останется никакого Н-поля.
И опять вмешался Ингленд:
— А что будет с ракетами? Может, они все начнут опять работать?
— Успокойтесь, балбесы несчастные, — улыбнулся шкипер. — Держите свои страхи при себе. Всеми ракетами управляет один-единственный центр — планетоид. В ином случае их невозможно было бы удержать внутри Барьера. Некоторые из них могли бы полететь в сторону галактики Луаны. Пускай они придут опять в движение. Стручок будет уже беспилотным. А теперь, пожалуйста, помолчите. Скоро взорвется бомба.
— То есть как — взорвется? Стручок находится в центре разъеденного коррозией пятна, а значит...
— Я же сказал — помолчите! Действие бомбы не основано на холодной сварке. У нас там старая добрая атомная бомба, для которой нет разницы, верит в нее кто-то или нет.
— То есть как? Что с ней будет? Что там происходит? Где...
Голос Блюма срывался от ужаса.
— Обезьяна, иди спать, — проворчал я, не поворачивая головы.
Мне не хотелось быть грубым; в конце концов, у этого парня выдался трудный день. И все же мой голос нельзя было назвать ласковым. Наверное, я никогда не научусь правильно разговаривать с такими людьми.
Взрыв.
Боже милостивый.
Капитан Стив оказался плохим пророком. Кто-то невидимый в ту дьявольскую секунду нажал-таки на спусковой крючок. Все ракеты пришли в движение. То есть не сами ракеты. Боеголовки.
Мы не сразу увидели друг друга, отведя взгляды от погасшего навек экрана.
Вой турбины становился все ниже и ниже, и наконец она остановилась. И лампочки больше не мерцали, даже если смотреть на них краем глаза. В кают-компании раздавались какие-то звуки, но первая осмысленная фраза прозвучала не скоро:
— Надо бы выручить Вирджинию.
Кто-то рассмеялся — довольно-таки невесело.
— Обезьяна, не будь глупее, чем ты есть. — Это высказался Ингленд. Он как будто охрип. — Ты что, не видишь, что наш генератор холодной плавки снова работает?
— Ему это безразлично, — сказал я, обращаясь к Ингленду. — Его тут не было, когда шкипер рассказывал.
— Кого не было? — немедленно рявкнул шкипер. — Ах ты черт! Блюм, кто вам велел выходить из каюты? Вы изолированы, вы это понимаете? Палмер, могу я вам доверить?..
— Стойте! — раздался нечеловеческий крик. Как будто вспышка непереносимо яркого света полоснула по глазам. Обезьяна, каким-то образом добравшийся до кают-компании, разъярился до предела. — Стойте, стойте! Стойте! Я должен знать! Все знают, кроме меня! Что случилось?
— Идем, Блюм, — быстро сказал я.
Я боялся Блюма, но увы, еще больше я боялся шкипера. На его лице застыло такое выражение, какого я не хотел бы видеть никогда.
И он наклонился тогда к Блюму и проговорил:
— Ах, ты должен знать? Хорошо, я скажу тебе, потому что долго возиться с такой обезьяной, как ты, я не намерен. Взрыв атомной бомбы покончил с планетоидом и с твоей Вирджинией в придачу, а послал я ее туда именно для этого. Ты понял?
— За что вы хотели убить ее? — шептал Блюм.
— Может, тебе был известен иной способ восстановить наш электрогенератор? — язвительно поинтересовался шкипер.
Я захотел объяснить ему, в чем дело. Я сказал:
— Блюм, она не верила, что генератор работает, поэтому он остановился.
— Я мог заставить ее поверить. Я бы мог. Я мог бы.
Мы смотрели на него, а он стоял перед нами, раздувая ноздри, склонив несуразно огромную голову набок. Он не сходил с ума. С ним происходило что-то иное. Я смело скажу вам, что я испугался. Блюм проговорил:
— Это ведь вы сделали ее такой, что она ни во что не могла поверить.
— У нее с самого начала были к тому предпосылки, — огрызнулся шкипер и отвернулся от него. — Эй, Поттер, Донато! Вы все-таки члены экипажа! Нам надо вернуть эту махину домой. У нас есть о чем рассказать людям Земных миров.
— Никогда не думал, что люди на такое способны, — очень тихо прошептал Блюм. — Я не верил.
— Иди спать, обезьяна, — сказал я. И вдруг, не удержавшись, добавил умоляющим тоном:
— Пожалуйста, Блюм, оставь его в покое.
Блюм долго смотрел мне в лицо, а потом неожиданно кротко произнес:
— Да. Хорошо, Палмер. И ушел.
Мне сразу стало гораздо легче. Приятное это чувство — сознавать, что ты можешь командовать другими.
— Ложись, — скомандовал шкипер. — Старт через пять минут.
Он подошел к приборной доске.
— Не стойте там, — крикнул я товарищам. — Ложись, вам сказано.
— Фуфло ты, Палмер, — сказал мне Донато.
И все легли.
Прошло четыре минуты. Пять. До нас доносился гул машин. Погас свет. Гул перешел в стон, затем в завывание. Лампы опять загорелись, сначала они были тусклыми, потом стали ярче. И они мигали, если смотреть на них не прямо, а видеть краем глаза.
— Что-нибудь не в порядке? — поинтересовался я, стараясь говорить, как настоящий ученый.
— Электрогенератор вышел из строя, только и всего.
— А-а, — сказал я. — А что с ним случилось? Помолчав, шкипер тяжело вздохнул.
— Ничего. Я проверял. Все в норме, просто он не работает.
— Я, пожалуй, встану, — решил я.
— С чего это? — осведомился он и отошел.
Я встал и объявил обо всем Донато, Поттеру и Ингленду. Им не понравилось, что наш шкипер скукожился, разговаривает тихим голосом и ничего не объясняет.
— Если он не починит генератор, мы никуда не полетим, — втолковывал мне Ингленд. — Космических кораблей у луан нет, и ни до одной из их планет нам не добраться.
Я и сам мог бы дать ему ту же информацию. Сейчас было необходимо поговорить с Блюмом, чтобы понять, как действовать дальше. Когда я вошел, его широко открытые невидящие глаза смотрели в потолок, и он что-то бормотал себе под нос. Я вслушался.
— ..с детства, они сказали, у тебя такие же возможности, как у всех, ты можешь верить, давай я подержу сумку, а ты пока сходи и купи билеты, не волнуйся, я буду здесь, когда ты вернешься, и ты им поверишь... У меня для твоего сына есть работа, легкая работа, хорошие бабки...
Я окликнул его. Он повернул голову.
— Помните, Палмер, она говорила, что если ты ни во что не веришь, то ничего не потеряешь в тот день, когда все выяснится. Вирджиния, лично для меня все уже выяснилось. Теперь, Вирджиния, я в безопасности: я не верю. Ты была права, коли так, они у тебя ничего не отнимут.
Он еще долго бормотал какую-то чепуху в этом роде. Я вышел из его каюты и отыскал шкипера. Тот сидел перед пультом управления и механически, не глядя, дергал туда-сюда одну из ручек. Я спросил его:
— Кэп, вы рассказывали нам об Н-поле, которое появилось у Вирджинии. Скажите, а может человек его приобрести без вмешательства со стороны?
— Ты пришел, чтобы морочить мне голову? — отозвался он шепотом, не поворачивая головы в мою сторону.
Я отошел от него подальше и сказал:
— Я пришел, чтобы получить ответ на свой вопрос. Мне кажется, именно это произошло с обезьяной.
— Что за хреновину ты несешь? Чтобы впасть в подобное состояние, человек должен пережить настоящий шок. С обезьяной все в норме. Плюнь.
— Но он лежит и бормочет, что ни во что не верит.
Вот теперь шкипер обратил на меня внимание. Он встал и пошел со мной в каюту чернорабочего.
— Так, — сказал он, послушав его бессвязное бормотание. — Сейчас он у нас точно не будет ни во что верить и ни во что вмешиваться.
С этими словами он ударил Блюма в челюсть. Голова его безжизненно откинулась на подушку.
Я слышал его шумное дыхание, но еще я слышал ровный гул турбины. И тогда я сказал:
— Выходит, если человек в бессознательном состоянии, его вера или неверие ничего не решают.
— Этого и следовало ожидать, — отозвался капитан. — Хорошо, Палмер, теперь тащи его.
— Куда?
— Помолчи.
Он вышел из каюты. Оценив все возможности, я решил следовать за ним. Взвалив Блюма на плечо, я двинулся вперед и едва не упал под тяжестью его тела. Капитан поджидал меня в коридоре. Как только я вышел, он двинулся вперед, и я поплелся за ним. Мы дошли до входа в отсек, где на протяжении всего полета помещался стручок, и побрели дальше, до отсека, через который осуществлялся выход в открытый космос. Капитан Стив достал ключ и принялся колдовать над замком.
— Что вы намерены предпринять? — спросил я.
— Помолчи.
— Вы хотите убить обезьяну?
— Ты хочешь добраться до дома?
— Не знаю, — ответил я и задумался над этим вопросом.
Капитан тем временем распахнул внутреннюю дверь выходного отсека:
— Палмер, что тебя грызет? Я ответил:
— Капитан, я, наверное, не допущу, чтобы вы это совершали. Здесь должен быть другой выход. Не стоит убивать невинного чернорабочего.
— Палмер, тащи его сюда.
Я стоял у двери. На плече у меня висело обмякшее тело Блюма, а капитан мрачно смотрел на меня через плечо. Не знаю, чем бы это противостояние закончилось (точнее, знаю, но мне стыдно вам признаваться), только именно тогда мы оба услышали чей-то голос, и с пола поднялась человеческая фигура.
— По-моему, давно пора, — сказала Вирджиния. — Внутренний замок был заперт, и я лежу здесь уже час. Наверное, я заснула. А это кто? Что с Нильсом?
Мне показалось, что наш шкипер хлебнул уксуса.
— Кто тебе разрешил покидать стручок? — прохрипел он.
— Луаны, — спокойно сказал она. — Они как будто поселились у меня в голове. Было так странно... Они мне объяснили, как надевать скафандр и куда прикрепить канистры с топливом, чтобы выбраться из стручка и уйти от этой сверкающей штуки. Я уже далеко отлетела, когда они велели мне спрятаться за большой каменной глыбой. Потом что-то такое вспыхнуло... И они сказали мне, что я могу лететь сюда, потому что все обломки уже далеко. А вы знали, что внутри скафандра есть реактивный двигатель? Луаны мне рассказали, как им пользоваться.
Я пожевал губами, после чего почувствовал, что могу произнести:
— А почему ты решила, что двигатель сработает?
— Ну как же! Примерно такой же был на корабле, а ведь мы сюда прилетели. Нельзя же не верить собственным глазам!
Капитан наконец пошевелился. Но, прежде чем он успел что-то сказать, я ударил его, предварительно опустив обезьяну на пол. Я не сомневаюсь, что капитану в жизни приходилось драться, но такого удара в грудь, по всей вероятности, он еще не получал. Он сел на пол, разведя ноги в стороны. Его взгляд был направлен исключительно на меня.
— Сиди здесь и заткни свой вонючий рот, — так я ему приказал. — Ты так и не понял, как следовало обращаться с этими людьми.
Вирджиния опустилась на колени около обезьяны.
— Что с ним? Что тут случилось?
— Ничего страшного, его просто ударили, — сказал я. — Можешь мне ответить на один вопрос? Ты веришь, что он тебя любит?
— Да, — не задумываясь, ответила она.
— Тогда я вот что тебе скажу. Посиди с ним и приведи его в чувство. Тормоши его как угодно. А потом скажи, что ты ему веришь. Ясна задача?
Капитан с трудом поднялся на ноги и замычал. Но я замычал первым. Не знаю, откуда у меня взялся кураж, но я поверил, что могу. По-видимому, настало время кое во что поверить.
— Эй, ты, — крикнул я. — Занимайся своим делом! Запускай машину. Ты там приборы оставил черт-те в каком состоянии, а мне бы не хотелось толчков при взлете. Как стартовать, знаешь только ты. Так что быстро! А я знаю, как быть со всем остальным. Ты согласен? Согласен!
Я подтолкнул его. Он зарычал на меня, но заковылял к лестнице.
Я вернулся к тем двоим. Мне в ту секунду было хорошо. Честное слово, хорошо.
— Вирджиния, — сказал я, — знаешь, какой сегодня день? Сегодня тот день, когда все выясняется. Ты согласна? Согласна!
— Смешной вы человек, мистер Палмер.
— Ну да. Я шут гороховый.
Я скорчил ей рожу и стал подниматься по лестнице. Старт произошел как раз когда я добрался до верхней площадки. И я полетел вниз, но на сей раз они не сочли, что я смешной человек. Они меня даже не заметили. Я тихо поднялся на ноги и опять заковылял по лестнице.
Если бы в тот самый момент, когда умер Кейз, кто-нибудь направил лазерный луч (очень плотный, самой высокой интенсивности) в эту точку с Земли, и если бы вы смогли прокатиться на этом луче в течение лет этак тысячи (вы, конечно же, не смогли бы этого сделать, и в любом случае, никто не направлял, никто не знал), вы могли бы увидеть его гроб.
Он не был задуман как таковой. На случай, если с кораблями что-нибудь происходит, у них есть спасательные шлюпки, а в шлюпках есть спасательные жилеты, на случай если что-нибудь происходит с ними, и гроб некогда служил именно этой цели; но ныне и многие века он был гробом Кейза.
О висел в бессветии, его пронзительные сигналы широкого диапазона о помощи замолчали навсегда. Он медленно двигался, давным-давно подтолкнутый исчезнувшим светом, ибо ему так и не было приказа остановиться.
Кейз, которому исполнилось тысяча и несколько сотен и, наверно, пару десятков и еще немного (но, в конце концов, разве покойники становятся старше?), лежал в герметически закрытом цилиндре, одетый в рабочую одежду (которая давным-давно - даже по меркам Кейза - превратилась практически в ничто), состоявшую из ткани, едва достаточной для того, чтобы удержать его нарукавную повязку: старший лейтенант, и скученный символ области его службы - Xn. Если вы владеете искусством дешифровки, то поймете, что это означает: ЭКС на многих уровнях: экстрасолнечный, экстрагалактический, экстратемпоральный и так далее; плюс вероятностная матрица: экс-патриант, экс-служащий, экс кто-то там еще... ибо оказываясь в Xn ни один человек не строил насчет себя планов.
Нечто невидимое, неразличимое, всего однажды скользнуло рядом с гробом Кейза (так как одного раза было достаточно) и после этого возникло что-то такое, что находилось совершенно за пределами опыта Кейза, приобретенного им за все время исследований, открытий и приключений его сознательной жизни. Это была стробоскопическая вспышка, которая гораздо быстрее, чем мог заметить глаз или отметить мозг, пульсируя становилась все больше и больше до тех пор пока не достигла точки в десяти метрах от кувыркавшегося гроба, где и остановилась, мерцая. При этом не было никакого торможения, ибо не было и никакого движения в привычном смысле. С каждой пульсацией корабль - ибо это действительно был космический корабль - переставал существовать ЗДЕСЬ и появлялся ТАМ. Расстояние между ЗДЕСЬ и ТАМ находилось под контролем и могло существенно изменяться; так и должно было быть, так как приближение - если его можно назвать приближением, на корабле, который сам по себе никогда не двигался) удваивало свой видимый промежуток, за исключением последних трех пульсаций, во время которых приближение равнялось метрам, одному метру, нескольким сантиметрами.
Короткая пауза, затем из бесшовного корпуса корабля выскользнул диск, по размерам не превышающий блюдце, завис на мгновение около медленно кувыркавшегося гроба, затем сдвинулся назад и завертелся в ритме его вращения. Он переместился к одному из концов гроба и выпустил струйку огня, потом еще одну. Кувыркание замедлилось, а с третьей струйкой прекратилось.
Еще одна пауза, во время которой излучения с корабля прозондировали, омыли, обыскали, ощупали, проверили и перепроверили. Затем на цельном корпусе появились две линии, затем еще две перпендикулярно первым, образуя прямоугольник. Казалось, внутри прямоугольника корпус растворился. Крошечное блюдце сдвинулось и разместилось за гробом, выпустило аккуратную струю пламени и гроб въехал в дверь точно в точке пересечения воображаемых диагоналей прямоугольника.
Внутри из палубы взметнулись вверх четыре колоны бледно-оранжевого света, поддерживающие и направляющие гроб до тех пор, пока он полностью не оказался внутри, после чего прямоугольное отверстие затуманилось потемнело и снова превратилось в непроницаемый бесшовный корпус. С кратким резким шипением появилось атмосферное давление, сравнивая окружавшую гроб среду с тем что находилось внутри него. Затем оранжевые лучи повернули гроб и двинули его к пятнышку на передней переборке, которое открылось и стало входом в коридор, высокий и овальный в сечении, освещенный непонято откуда исходившим, не дававшим теней слабым голубовато-белым светом. И сова проход за гробом закрылся и последний двинулся плавно и тихо вдоль по коридору, мимо ряда закрытых овальных дверей и затворенных проходов к открытой двери в дальнем конце. Здесь лучи проверили гроб, повернули его и подтолкнули в комнату. Он остановился в свободном от оборудования пространстве. Слева, явно, находилась какая-то очень сложная панель управления, хотя на ней не было никаких выключателей, а только стрелки маленьких дисков, плавающих сантиметрах в двадцати над панелью, и светящиеся в активном состоянии и каждый каким-то собственным оттенком и с интенсивностью, соответствующей степени функционирования. Справа находилось огромное скопление индикаторов. Кейз (если бы он, конечно, был жив) ни за что не смог бы в них разобраться.
На дорожке, которая теперь окружала гроб, появился голубой человек в капюшоне и перчатках, его тело сверкало, хотя и не слишком ярко, его нельзя было назвать прозрачным, но он не был и сплошным, и, казалось, он находился не совсем в фокусе зрения. Он ни разу ни к чему не прикоснулся своими маленькими руками и двигался не шагая, - казалось, скользил или плыл от одной точки к другой.
Некоторое время он стоял, заложив назад руки и склонив одетую в капюшон голову, рассматривая гроб, затем повернулся к панели управления. Он быстро включил полдесятка систем, проведя рукой между корпусом и плавающими дисками, которые после этого загорались. В передней части комнаты открылись ворота и из них появились две металлические руки, державшие полукруг светящейся шины, они двинулись вдоль гроба потом вниз и назад. Поле искривленной шины сделало верхнюю половину гроба прозрачной. Руки исчезли, ворота закрылись. Голубой человек быстро, ни к чему не прикасаясь поводил руками над корпусом панели и светящиеся разными цветами плавающие диски снова потемнели.
Голубой человек сложил руки за спиной и долго стоял, рассматривая тело внутри гроба - (слишком длинные - по сравнению с его собственными) руки и ноги, слегка выступающие кости над глазами трупа, тяжелые грудные мышцы и плоский живот. Спустя некоторое время он скользнул к другому концу гроба и изучил новый вид, полые иголки по-прежнему воткнуты в предплечья, на голове - бронзового цвета небольшой шлем, из-под которого торчат густые волосы, и самое удивительное - это явление голубой человек разглядывал особенно долго - борода Кейза, некогда заставлявшая его стыдиться и чувствовать себя неловко, а позже ставшая флагом его вызывающего поведения. В последние дни своей жизни он позволил отрасти ей гораздо длиннее пределов, установленных Xn.
Голубой человек вернулся к панели управления и набрал сложную последовательность. И снова дверь в передней части комнаты открылась, в нее въехал какой-то новый аппарат и приблизился к гробу. Он был похож а кусочек настоящего планетария, сложный прожектор с линзами на шарнирах, корпусами маленьких и очень разных генераторов поля, установочной рамкой и несколькими парами сложенных, оснащенных инструментами рук. Складные ноги поднялись над гробом и разместили прожектор над ним. Голубой человек быстро и уверенно взмахнул руками и прожектор ожил, засветившись нитеподобными лучами, некоторые были видимыми и яркими: голубыми, золотыми и алыми; некоторые были невидимы, но слабо свистели в редкой атмосфере, созданной в комнате, чтобы соответствовать той, что была внутри роба. Эти лучи были зондами и стимуляторами, они давили и тянули, приводили в движение и анализировали, брали образцы и проверяли.
Не останавливаясь, они подводили итоги и предпринимали дальнейшие действия. Механические руки ощупали и размягчили печати. Газы смешивались и впрыскивались, пока атмосфера в комнате не стала по качеству, типу и давлению приемлемыми (процесс, который никаким образом не повлиял на голубого человека), затем печати были сорваны и гроб открылся. В то время как тело оставалось на прежнем месте, открытый гроб скользнул вниз и сквозь палубу. Казалось, труп Кейза парит в воздухе, чего на самом деле не было, ибо хотя сила тяжести и отсутствовала, от сдвига его удерживали лучи, в то время как присевшая машина отсоединяла трубки от иголок, воткнутых в руки Кейза, заменяя их содержимое чем-то новым. Тот же процесс был проделан и с маленьким бронзовым шлемом, все его проводки были проанализированы, продублированы, оригиналы были отсоединены и отброшены. Диатермическое поле настроило температуру тела и одновременно все иголки с трубочками воткнулись в пах, в живот, в шею. Теплая жидкость потекла по ним, а в это время лучи мягко манипулировали связками, мышцами, грудью.
...И вдруг Кейз сел, (но вы не можете сесть паря в воздухе) поддерживаемый неосязаемыми силовыми колоннами и опутанный оканчивающимися иголками трубочками, электродами и зондами. Несмотря на это, его движение было таким неожиданным и таким сильным, что даже быстрые рефлексы голубого человека и встроенные надежные элементы систем, не удержали его от резкого сердитого взмаха и вымученного крика "Джен!". Но он успел сделать только это и тут же сильный транквилизатор проник в его мозг, и он заснул, расслабившись.
Трубочки аккуратно вернули его на прежнее место.
Сломанная полая иголка была вытащена, и заменена другой.
И спящий человек - это не мертвый человек. ПУСТЬ ПОСПИТ, сказал главный компьютер, и голубой человек растаял, свет померк, и Кейз остался спать.
"Джен!"
Вымученный и хриплый, да, но это не было похоже на тот слог, который рвал его горло и полмозга, смешавшись с продолжавшимся разрушением его химических двигателей, вызванным потерей ускорения, усиленный болью, растерянностью, ужасом, любовью и усталостью (он не знал о любви до этого) во время того ужасного взлета, последнего перед тем, как он умер. Были спасательные жилеты, гробы, стоявшие рядом на откосе, куда он и Джен притащили их, и в которые они забрались перед самым нападением - кого? здесь был провал в памяти - и...
И его устройство взлетело, а ее нет.
Никто никогда не был так беспомощен и в такой ярости. Программа, заложенная в спасательные жилеты, была такой простой; он сам установил последовательность команд, предпринял не подлежащие изменению меры предосторожности и заблокировал их, связав свой пульт управления с ее, чтобы избежать любых возможных накладок. И...
И его устройство стартовало, а ее нет, нет, нет.
Джен!
Кейз спал в сумраке, внешне свободно паря, а фактически окруженный клеткой, образованной мягкими, непрерывными лучами. После достаточного числа часов (главный компьютер в точности знал значение "достаточно"), непонятно откуда льющийся свет усилился, а вместе с ним появилась фигура голубого человека, которая стала почти плотной. Приблизившись к панели, незнакомец активизировал некоторые контрольные устройства на противоположном блоке и внимательно посмотрел на них. Явно удовлетворенный, он повернулся назад, аккуратно наладил некоторые приборы, и затем провел рукой за главным диском-переключателем.
Мгновенно послышался глубокий гул, интенсивность которого нарастала до тех пор, пока голубая рука не остановила ее, затем стала меняться его высота, снова вниз, затем снова вверх и ровно. Он начал пульсировать: одиннадцать, четырнадцать, шестнадцать циклов... восемнадцать... и на этом остановился. Затем последовала серия гармонических тонов, высоких обертонов, многократно повторяющихся звуков, тонов, разделенных долями секунды, пульсирующих с определенной частотой, все это производило впечатление целого оркестра, вся структура звука постоянно самонастраивалась в соответствии с самой собой и с показаниями, идущими от бронзового шлема Кейза, до тех пор, пока все это живое благозвучие не было подогнано в точности к нему, к излучению его мозга, воротам его разума, тончайших височных клеток, нейронам и синапсам его мозга.
Кейз уже не спал.
Это было нечто гораздо более глубокое, чем сон.
Что-то принялось давить на оболочку его мозга, мягко, настойчиво, пока стена не растворилась и оно не вошло. Оно отыскало еще незанятые клетки памяти, с уважением относясь к накопленному и личному, ничего не ища, а только прося места для размещения новых знаний. Когда таковое было найдено, это что-то удалилось, оставляя (запомните, это всего лишь фигуральное выражение) черту в каждой ячейке.
И вот по этим черточкам быстро потекли новые знания и новая способность восприятия и формирования идей. Язык. Идеологическая, аналогическая, мифологическая основа языка. Кейз получил все, что, как можно было бы ожидать, должен был знать и уметь коллега и современник голубого человека, кроме знаний о себе и своем нынешнем положении. Это он узнает сам, в свое время: последний жест уважения.
Гипнотический звук ослабел. Свет слегка изменился. Голубой человек заложил руки за спину и ждал.
Кейз проснулся.
Нет конца чудесам Вселенной, и для того чтобы их найти не нужен никакой полет воображения через время и пространство. Человек двадцатого века мог, если ему этого очень хотелось, провести пол жизни узнавая все, что можно узнать о квадратном метре верхнего слоя почвы в двадцать сантиметров глубиной. Он найдет животных и насекомых с удивительными способностями, которые могут говорить на языке запахов также хорошо, как и на языке звуков; целые поколения, живущие в состоянии агрессии и защиты; грибы, которые могут сплести петлю достаточно быстро и крепко, чтобы поймать саламандру, достаточно гениальных, чтобы затем окутать и переварить ее. На микрофизическом уровне существуют бесконечно тонкие явления растворения и взвешенного состояния, замораживания и оттаивания, пока живые существа инкапсулируются и образуют оболочку и перерождаются... нет предела чудесам.
Рассмотрим теперь клеща крупного рогатого скота. Выводясь в земле, он сбрасывает оболочку и снова растет и спаривается. Наконец, самка, заключив в себя сперму, ползет. Не имея глаз, она, тем не менее ползет вверх до тех пор, пока не найдет конечность, на которой будет висеть до тех пор, пока ее рефлексы не загорятся от единственной особой искорки: запаха масляной кислоты, которая присутствует в поте теплокровных млекопитающих. При этом она подпрыгивает, и, если промахнется, будет ползти снова, пока не найдет другую конечность, и не повиснет на ней в ожидании - известен случай, когда она провисела так ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ - и все равно будет реагировать мгновенно и полноценно в присутствии одной единственной вещи, которую она по своей природе может взять и в которой нуждается. День она будет кормиться, после чего выпустит хранимую сперму на яйца, которые несет в себе. Затем она падает и умирает, а оплодотворенные яйца готовы повторить цикл.
Таким образом, ее жизнь состоит из мгновений и эпизодов (как и наша) и, если бы вы могли с ней поговорить, она смогла бы вспомнить следующие эпизоды: повторное сбрасывание оболочки, спаривание, путь наверх, прыжок, ожидание, в засуху, мороз, ливень, грозу - ну, это был другой момент, другое мгновение, потому что во время этого периода ее можно назвать живой, только неправильно употребив это слово; это было другое мгновение, менее запоминающееся, чем первое погружение в теплую кровь.
Первое пробуждение Кейза, таким образом, было всего лишь мгновением после того ужасного старта (ибо он мог, но не хотел вспоминать длительное отчаяние, во время которого предоставил себя во власть поддерживающих жизнь систем спасательного жилета. Он мог отказаться от них из-за горя и ярости, не будь его собственная программа безжалостной и неизменной, он сам заложил ее в жилеты, бесчувственную, автоматическую, нестираемую.
Но она не сработала, не сработала.
Следовательно, Кейз проснулся (в первый раз) всего лишь мгновение спустя после этого ужасного рывка; отсюда его хриплый крик, и поэтому он был единственным человеческим существом во всей Вселенной, которое могло помнить столь далекое событие как побег с той чертовой неизвестной планеты и для него оно было вовсе не далеким. Ибо такова природа времени, что человеческие часы и человеческая душа могут давать ему истинные измерения, но правда не обязательно им соответствует. Если вы хотите понять Кейза, вы должны понять это.
Итак он знал, что прошло время прежде, чем он пробудился во второй раз. Он знал, что спал. Знал, что чувствует себя здоровым и отдохнувшим, что голоден и хочет пить. Он не знал, где находится, и когда попытался сесть, то не смог.
- Лежи спокойно, - сказал голубой человек. - Не пытайся двигаться, пока я не вытащу из тебя все эти иголки.
Первым рефлексом Кейза было не послушаться и сделать движение, резкое и быстрое. Когда он попробовал снова, то обнаружил, что не может даже пошевелиться, он понял разумность сказанного и расслабился. Голубой человек быстро и уверенно задвигал руками над блоком управления, и из-за его головы из стены выплыл какой-то аппарат, придвинулся к Кейзу протянул блестящие тонкие руки, извлек иглы, убрал трубки, намазал его холодными кремами, отсоединил, отвязал, убрал различные приспособления, которые вернули его к жизни - и все следы их присутствия в комнате), а Кейз лежал и думал, на каком языке говорил голубой человек - и как получилось, что он смог его понять.
Аппарат скользнул в сторону, вернулся к двери в стене, которая его поглотила. Кейз лежал спокойно, глядя на голубого человека, чье затемненное скрытое капюшоном лицо ничего ему не говорило, но чья расслабленная, с руками за спиной, поза говорила о наблюдательном ожидании. Таинственно, да. Угрожающе? Нет.
Кейз осторожно пошевелился, не обнаружил никаких препятствий, сел. Он сидел ни на чем, и взглянув вниз, увидел, что парит в метре над палубой. На секунду у него закружилась голова, но все прошло, когда голубой человек, мгновенно все поняв, махнул в сторону пульта. Кейза немедленно окружило и поддержало мягкое устойчивое кресло, возникшее вокруг него. Он сел прямо, посмотрел на подлокотники, на спинку, затем на голубого человека, успокаивающий жест которого был достаточно уверенным, чтобы заставить его откинуться назад - конечно, оставаясь настороженным, но не встревоженным.
- Лейтенант Хардин...
Кейз моргнул. Прошло так много времени, даже по его масштабам, с тех пор, как он в последний раз слышал это имя, что он почти что забыл, что оно принадлежит ему. Словно тебя назвали по отчеству, которое до этого никогда не использовалось публично.
- Меня обычно зовут Кейзом, - сказал он. - А кто вы?
Пауза, затем голубой человек - безликий, но с улыбкой в голосе ответил: - На этот вопрос действительно нет простого ответа. Пока называй меня просто Доктор.
- Доктор, - слово означало именно то что надо, когда он его произнес, но казалось незнакомым для языка и горла. - Доктор, - произнес он снова на своем собственном (старом) языке. Это было лучше, но он почувствовал, что оно ничего не значит для голубого человека.
- Все в порядке, - сказал Доктор, - ты выучил новый язык, новый для тебя и очень древний для меня.
Идея гипнопедии - обучения во сне - не была новой для Кейза, хотя сам он никогда не испытывал ничего - ну, такого ЗАКОНЧЕННОГО как это. Познание и использование информации при помощи гипнопедии всегда было мгновенным переводом (или быстрым аналогом) для него: подумай "Кот" и выдай "Глип" или другое соответствующее слово из изучаемого языка. В этом же случае, он ДУМАЛ на новом языке. И все же, если он хотел использовать старый, он мог сделать это просто в результате решения, и без особых усилий. Одни приобретения, никаких потерь.
Кейз закрыл глаза. Есть ли в его новом языке слова, выражающие горе и гнев и отвращение к самому себе? Да, есть. А благодарность? СПАСЛИ МНЕ ЖИЗНЬ... Принято считать об умирающих в страданиях: умирает человек, умирает и страдание, умирает и боль. И что же, если тебя оживляют, а вместе с тобой и страдание? Вот что имеет значение в данный момент, а не глупое "Где я нахожусь?". Он на корабле, который его подобрал. Чей корабль, куда направляется? Это тоже имело значение, но не сейчас. Благодарность?..
Миллион вопросов ждал своего времени, и девятьсот тысяч из них противоречили его установке: не давать никакой информации до тех пор, пока он не будет вынужден это сделать, а по некоторым вопросам вообще никакой.
- Вы были исполнительным офицером на корабле Xn "Первооткрыватель", сказал Доктор, - разведывательное судно класса "Изыскатель", стартовавшее с Земли-Центральной с заданием проникнуть в рукав Галактики и проделать некоторые эксперименты в межгалактическом пространстве, среди которых испытание нового варианта путешествия со сверхсветовой скоростью при помощи мерцающего поля. Ошибка в проекте заставила корабль бесконтрольно разогнаться до скоростей, превышающих все что в то время считалось теоретически возможным. Трагедию "Первооткрывателя" усугубила способность корабля собирать молекулы межгалактического водорода для топлива, что при не ожидаемых скоростях, привело к возрастанию и так уже чрезмерного потребления топлива. Единственным возможным результатом должен был быть взрыв или другое разрушение корабля. Что случилось на самом деле неизвестно, потому что к тому времени, как это произошло, корабль находился далеко за границами возможного слежения и обнаружения.
Кейз почувствовал прилив раздражения.
- Если вы уже выудили все это из моей головы, зачем снова это повторять?
Доктор мягко возразил:
- Мы ничего не выуживали из вас, Кейз. Мы уважаем личную неприкосновенность выше всего прочего, и право выбора принадлежит только самому человеку. Нет, то, что я сказал получено из архивов.
Архивов. Не протоколов или журналов - архивов.
- Как давно мы - "Первооткрыватель" потерялся?
- По времени Земли-Центральной, около тысячи двухсот лет назад.
- Но системы не могли поддерживать меня в течение тысячи двухсот лет.
- А они и не поддерживали. Вы умерли.
Через минуту Доктор сказал:
- Вы хотите побыть один?
- Если не возражаете.
Голубой человек растворился и исчез. Кейз это видел, но мог только тупо пялиться в одну точку.
Джен. О, Джен...
На некоторое время его мозг превратился в бессловесное рыдание. Глубоко в сознании, где живет наблюдатель, заключенный в каждом из нас, тот безжалостный наблюдатель, который стоит в стороне и смотрит - он услышал: ИДИОТ! СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ТУПИЦА! ПОЧЕМУ ТЕБЕ ГОРШЕ ЗНАТЬ, ЧТО ОНА МЕРТВА УЖЕ В ТЕЧЕНИЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ, ЧЕМ В ТЕЧЕНИЕ ДВУХСОТ? И ТЫ СЕРДИШЬСЯ? СЕРДИШЬСЯ! И ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДЕЛАТЬ СО СВОИМ ГНЕВОМ?
- Что-о, - прошептал он. - Что-то...
Он бросил быстрый взгляд вокруг. В этом месте не было ничего выступающего, обо что можно было бы удариться, поэтому он сильно ударил кулаком по своей же ладони, так сильно, что она онемела, и ожидая появления боли, он увидел в памяти вспышку уродливого смеха. Это был смех сам по себе, безротый, глубокий, веселый - веселость человека, у которого лучше мышеловка, а Кейз (и Джен, и Джен) был мышью. Почему он не мог вспомнить рот, лицо, ситуацию? Потому что он ВИДЕЛ смех в своей памяти, а не слышал его.
Защита организма - не помнить. Отказ памяти - это акт выживания, нежелание вновь переживать какой-то ужасный шок. И все же такие события всегда оставляют на самом видном месте что-то вроде курка (в данном случае, видимый смех) и то тоже особенность выживания, ибо глубокий ум всегда хочет знать в чем заключается опасность и чего бояться. Иметь такой глубокий ум, как у Кейза (а его подготовка сделала его таким) значило всегда ступать по краю внутренних ужасов, всегда находиться в точке принятия решения: припомнить ли мне эту травму или снова похоронить курок? - ибо только на этой грани он обладает способностью реагировать с легендарной скоростью принадлежащих к Xn.
Он позволил курку, смеху, исчезнуть и закрыл глаза, пытаясь вызвать силой воли какие-то другие воспоминания. Что-нибудь. Что-нибудь другое, что-нибудь вместо этого. Что-нибудь вместо этого. Что-нибудь, возможно, до смеха.
Что-нибудь типа: до смеха была погоня, а перед этим - посадка, а перед этим... что было перед этим никто никогда не узнает, потому что они покинули корабль в мерцающей серости транссветовой скорости, до или сверх, кто знает? Приборов, способных это определить, не было, и в любом случае никакие приборы не говорят правду, электроны двигались странным образом, катушки и поля были искаженными и вели себя дико. Никто до этого там не был, ни от одного зонда не был получен ответ. Пустая болтовня: что бы случилось с тобой, если бы ты выбросился из корабля при сверхсветовой скорости? Говорят, что по мере ее достижения, время приближается к нулю, а масса к бесконечности. Ахиллес и черепаха; логика стремится к совершенству, правда стремится к нулю. Кто-то сказал, что С (конечная скорость) - ворота в другую Вселенную, или в другую ступень ступенчатого пространства. Некоторые говорят, смерть и растворение, ибо все электрические явления биохимии, по всем правилам физики, так изменятся, что организация материи и жизни будет разрушена. А некоторые говорят, нет: явления трансформации (массы в энергию, в пространство, во время, каждое пропорционально взаимозаменимо) должны сохранить схему, и какая-то непостижимо другая форма жизни может быть возможна. И выше всего этого была уверенность, что выброситься, оставив охраняющие тебя системы жизнеобеспечения, искусственную гравитацию и все остальные ткани искусственного чрева, которым являлся космический корабль, значило ввергнуть себя во что-то несказанно незнакомое и враждебное. Выброситься в стратосфере, когда девяносто пять процентов атмосферы находится внизу, а перепад температуры достигает, вероятно, градусов двести... имя этому Смерть. На что же тогда нужно умножать это в пространстве, в этой необычной среде, где само время может наступить себе на хвост?
И всегда присутствует еще один аргумент: что сама скорость еще не является доминирующим фактором; что давно, еще в дни прокладывания дорог, мудрые люди сказали, что из ушей пойдет кровь, что зрение упадет, что кровь не сможет циркулировать при двадцати милях в час, и что все разговоры о "С" были одинаковой логической неправдой; скорость не имеет абсолюта, скорость всегда относительна, и что единственная опасность, связанная с выброской из корабля, в том, что ты оказываешься черт знает на каком расстоянии от чего бы то ни было.
Ну, Кейз проделал это (с Джен, с Джен), и это не научило его ничему за исключением одного, это можно пережить. Ни как, ни что с ними случилось. Резкий сигнал тревоги, отдающий повсюду голос, твердящий ПОКИНУТЬ КОРАБЛЬ, приступ страха, когда он направился к закрепленной за ним спасательной шлюпке (корпус корабля начал выгибаться, а между ним и другими шлюпками опустился защитный барьер и это было хорошо, потому что целая секция корабля отвалилась и взорвалась, шлюпки и все остальное), и лампы погасли, гравитация исчезла, дикий скрежет наполнил все знакомо-незнакомые проходы и коридоры до самой его шлюпки, в которую он забрался и дергался, наступил на того другого, когда вытянув шею, пытался рассмотреть: никто ли не идет по коридору, но в тот момент уже нельзя было видеть. Был там кто-то еще или нет, его совесть была чиста (чего нельзя было сказать о сожалении) ибо автоматический пилот взял на себя все управление, и он упал назад в шлюпку, люк захлопнулся, и та вылетела из корабля. Инерционное поле шлюпки спасло их от ужасной агонии ускорения, но эффект вибрации был сам по себе агонией. На его напарника это подействовало так же как и на него, и единственное, что он может четко вспомнить, так это мгновенный вид кружащегося корабля с зазубренной дырой в средней части - первой взорвавшейся секции, секции, в которой находилась его спасательная шлюпка - окруженная мерцающими дугами, это искрили поврежденные кабеля.
Вероятно, некоторое время они были без сознания. Кейз смутно помнит, как потерял приборы, что не дало ему никакой полезной информации, кроме того, что шлюпка цела и что ее преобразователь собирает разумное количество атомного водорода, так что топливо и жизнеобеспечение не будут представлять собой проблему. Почти отстраненно он наблюдал как его руки прикоснулись к пульту управления, вызвали контрольный список, установили компьютер в режим поиска корабля и/или планеты, тяга максимальная компьютер не будет использовать максимальную, но установить ее было можно), и сложное жизнеобеспечение. Прикосновение к пульту - и произошла проверка всех запасов, они оказались полными. Еще одно прикосновение - и шлюпка стала медленно вращаться. По форме шлюпка была похожа на акулу с увеличенным дорсальным плавником. В туловище располагались склады, преобразователи, топливо; в плавнике находилось оборудование и жилые помещения для шестерых. Вращение происходило по длинной оси; субъективный "низ", следовательно, находился в кончике плавника.
Все очень уютно, все в порядке.
И никакой надежды.
Много места, много пищи и воздух на шестерых. Учитывая, что их всего двое, это роскошно.
Наконец он посмотрел на второго - не то, чтобы ему не было дела до этого раньше, но потому что приоритеты для него располагались следующим образом: сначала условия, потом персонал.
Его первой реакцией было отбросить всех людей, которыми этот второй не был.
Он не был старым Граулом, капитаном, или этим смешным маленьким Хенни из чернорабочих, или Баукером, который всегда его озадачивал и которого он хотел бы знать получше, или Мэри Ди, которая так никогда и не узнала, что ему больше нравилось, когда она уходила, такими были ее волосы, таким было ее лицо. Лицо этого второго было из лиц фона, одним из многих, ну, знаете, людей, которые составляют массу в вашей памяти. Гандер, Дансер, что-то вроде этого. Янсен. КБХ, ксенобиохимик, которого обычно можно было увидеть где-нибудь в углу в компании двух или трех других человек из Секции Науки, они всегда говорили на профессиональную тему. Небольшое исправление. Или слушали, как другие говорят на профессиональные темы.
- Дженифер?
- Дженосек, - она сидела обхватив согнутой в локте рукой мягкую стойку за которую зацепилась до того, как началось вращение. Она, очевидно, наблюдала за проверкой очень внимательно, следя за каждым шагом. Кейз был выше ее по рангу.
- Кейз Хардин, лейтенант С.Г., - сказал он.
- Да, сэр, я знаю, - последовала глупая пауза. Ему следовало бы знать, что она знает. На корабле было больше рядовых, чем офицеров. И его "С.Г." повисло в воздухе между ними. Ее глаза были похожи на длинные миндалины, они были такими яркими, что казались непрозрачными, но было ясно, что не изнутри, а ее волосы были зачесаны назад почти болезненно туго. Она была стройной, высокой. Ее голос имел странный контролируемый тембр, словно его удерживали в среднем регистре сознательным усилием. Она спросила:
- Что случилось?
Он пожал плечами и кивнул в сторону сигнального устройства. Ни корабля, ни шлюпок, ни планеты, ни Солнца нигде. Какие-то обломки, постепенно уменьшавшиеся, ничего достаточно большого, чтобы спасти или укрыть кого-нибудь, иначе компьютер доложил бы об этом. Они вращались, и на экранах появились размытые бледные следы: конец рукава далекой галактики. Кейз прикоснулся к пульту и зафиксировал этот вид.
- Никто ничего не говорит рядовым, - заметила она.
- Лейтенанту тоже не слишком-то много говорят. Мы испытывали новую тягу. Теоретически она не должна была работать в гравитационных полях определенной плотности, поэтому мы направлялись в глубокий космос при помощи обычной тяги. По показателям, у нас все было в порядке, математическая секция выдала нам фактор безопасности "3" или лучше: я хочу сказать, что мы удалились в межгалактическое пространство в три раза дальше, чем это было необходимо для нашей безопасности. Ну, они ошибались, или проект был неправильным, или на мостике кто-то ошибся. Они включили новую тягу и не смогли ее выключить. Ничто не смогло ее выключить. Она работала за пределами наших энергетических запасов, бесконтрольно. Мы просто разгонялись до тех пор пока не развалились.
- И нет никого...
- Никого.
Они смотрели друг на друга. Что происходило за сиянием этих длинных глаз? ПОЧЕМУ ТЫ? Или она оплакивала кого-то? На секунду он испытал сожаление: он не сплетничал, не вмешивался, он никогда не следил за привязанностями и личными грешками. У Кейза был ищущий, голодный ум, но он был нацелен на работу, ответственность, выполнение задания, целенаправленное подавление своих собственных желаний и искреннее подчинение начальству. Он был хорошим офицером. Вопрос: считают ли его хорошим человеком никогда не волновал его. И... вероятно, не должен волновать его сейчас. Он был половиной населения, притом вышестоящей. Ей не с кем было его сравнивать, и, судя по всему, не будет. Он вздохнул (почему?) и отвернулся от нее. Ему нечего было вспоминать о ней. Ему придется начинать узнавать ее постепенно, начиная с этого момента, в то время как она... ну, она знала, кто он такой. В его мире, человек привык жить в тесном контакте с другими людьми - их было так много, повсюду. Но потому что их было так много, всегда существовал выбор. Но сейчас...
Он повернулся к пульту, откинул стул и сел. Он угрюмо уставился на слабое пятно звездной пыли, являвшейся галактикой - кто знал какой - и на черноту, со всех сторон его окружавшую - и безнадежно дал задание компьютеру определить расстояние до нее. Восемьсот световых лет или девятьсот? Наверняка, что-то вроде этого. Шлюпка может разогнаться до скорости в долю световой, большую долю, но все равно всего лишь долю, а система жизнеобеспечения сможет продержать их живыми в течение минимум двухсот, максимум - пятисот лет.
Конечно, шлюпка была оборудована на шестерых, но может ли система жизнеобеспечения срабатывать повторно, так что они могли бы ожить и использовать новую систему до того, как старая будет исчерпана? Будут ли неиспользованные системы эффективны после столь длительного времени?
Он посмотрел через плечо. Его биохимик может иметь какой-то ответ. Но сначала немного цифр.
Он уверенно отдал компьютеру команды, требуя дать расстояние до ближайшей планетной системы. Сканируя галактическое облако с расстояния восемьсот световых лет, компьютер может работать только в области вероятности - проложить курс к точке в облаке, где могут вероятнее всего находиться пригодные для жизни планеты, а пригодные для жизни планеты не могут находиться нигде. Он установил компьютер на поиск, и отвернулся от него. Наконец он сделал все, что мог, и ненавидел это, боялся. Теперь ничего другого не оставалось, как взглянуть в лицо целому спектру проблем, которые никогда его не волновали; относительно которых он никогда не получал никаких указаний. Его готовили к тому, чтобы иметь дело с проблемами, а не с людьми, не с отдельным человеком, и поэтому не с самим собой. Он повернулся, чтобы столкнуться с этим, с нею, с собой. Она плакала и спросила:
- Мы умрем, не так ли?
Все в ней, ее теле, волосах, глазах, молило об одном простом ответе, отрицании и он не мог его ей дать. Он и не подумал о том, чтобы солгать (это для тех, кто знает о людях больше, чем он), и ему не пришло в голову прикоснуться к ней, что было бы очень кстати, потому что она могла бы интерпретировать это по-своему. Он сказал:
- Полагаю, да, Дженифер, - и даже имя ее произнес неправильно.
- Доктор.
Непонятно откуда исходящий свет усилился и появился голубой человек.
- Я голоден, - сказал Кейз.
- В кресле, - ответил Доктор, - вы чувствуете себя лучше?
Кейз знал, что Доктор знает это благодаря большому количеству приборов, и что предметом его вопроса является не его физическое состояние. Но "лучше"?
Он ответил:
- После того, как корабль развалился, я спасся в спасательной шлюпке с рядовой Джанет Дженосек, ксенобиохимиком.
Широкий мягкий подлокотник кресла раздвинулся и обнаружил теплую соску. Но, подобно колесу и игле форма соски неподвластна векам. Он сильно потянул за нее и глотнул. Содержимое было довольно безвкусным (но Кейз мог понять это, вкусы действительно меняются, и вся поза его хозяина? - того, кто захватил его в плен говорила о предложении, а не навязывании), но удовлетворительным. Он посмотрел на соску и снова потянул. Затем сказал:
- Я не могу вспомнить, что произошло, после того, как мы поняли, что нам нечего ждать помощи, что мы вне пределов досягаемости, что у нас нет причин надеяться.
- Вы находились в "жилете" - вы называете его гробом. Что случилось со шлюпкой?
- А она разбилась при посадке.
Доктор не комментировал, он ждал.
Кейз сказал:
- Я хочу сказать, я не могу вспомнить, что мы делали все эти дни, сто и четыре их было... Он имел в виду, что хочет вспомнить их по порядку каждый час и минуту, потому что теперь они были драгоценными, бесценными и потому что теперь он не мог понять, почему они, за исключением некоторых живых сцен, были в то время цепочкой серых-пресерых будней, которые надо было прожить. Потому что он был с Джен, Джен. Она не стала ничем другим, она была той, которую он видел в тот первый день, когда она плакала в первый и последний раз, на которую смотрел, опустив бесполезные руки между коленями, смотрел, как она плачет, пока она не перестала. Затем дни... корабельное время говорило, что это были дни и ты можешь поспать какое-то время, проверить пульт управления, занести данные в журнал, и затем тебе больше ничего не остается делать, как общаться с другим человеком, а ты просто не знаешь как.
И все это время, он подумал об этом с каким-то благоговейным страхом, это была Джен. Так бывает, когда страдание и горе замыкаются на все: маленькая цена за те сто и четыре дня, теперь, когда он знал, кто она. Кем была.
- Я помню, - произнес Кейз почти улыбаясь, - как Джен начала спор со мной о жизни, о том чтобы остаться живым, о ПОЧЕМУ. Почему мы ведем журнал и проверяем пульт, делаем активные и пассивные упражнения и все такое прочее - почему, если мы знаем, что умрем? И единственное, что я мог сказать, что изменилось? Какая разница? Действительно, между тем, что мы делаем и тем, что всегда делали? Мы знали, где умрем - прямо в шлюпке, когда придет время, но во всем остальном мы были совершенно как все остальные, пытаясь оставаться живыми, как можно дольше. И я знал, что она не хотела умирать сто дней назад, и я знал, что она не хотела умирать в ту самую минуту, и я тоже. Но почему сейчас? Она требовала ответа на этот вопрос: это было просто что-то, чего она не знала. И я сказал, что тоже не знаю, но что каждый, когда-либо родившийся на свет, живет под смертным приговором только за то, что родился, и тот факт, что у нас не было никакой надежды, ничего не меняет. Надежда делает жизнь более легкой, но она не делает жизнь невозможной. Миллионы и миллионы прожили без нее долгие годы. Этот спор произошел на сто второй день, и зазвучала сирена. Наконец Кейз улыбнулся.
- Сирена.
- Сигнал, предупреждающий о близком столкновении. Каким-то образом в тех краях мы приближались к чему-то, или что-то приближалось к нам. Оно было огромным, и оно не могло появиться так, как появилось, сразу так близко и без предварительного предупреждения, но так случилось, и не просите меня объяснить это.
- Это была планета, больше Луны и почти такая же по размерам, как Земля. Мне не следовало говорить "планета", потому что не было системы, но вы поймете, почему я ее так назвал.
Я думал, Джен снова заплачет. Может, так оно и было. Я был занят у пульта.
Я проверил ее на предмет атмосферы - объект был достаточно большим. Отрицательно. Я получил не изображение на экране, узнал расстояние, и не мог поверить. Чтобы появиться так быстро, она должна была двигаться навстречу, сумма скоростей... и даже в таком случае, ее следовало бы обнаружить за несколько дней до этого. Но она двигалась не навстречу, она двигалась под углом слева. Я вычислил угол; объект находился всего в двухстах пятидесяти километрах от нас и наши траектории должны были пересечься через немногим более тридцати часов. Я получил на экране увеличенное изображение: скалистый сфероид, но при помощи одного лишь радара я не мог узнать ничего больше.
А Джен сказала:
- Пожалуйста... О, пожалуйста, - и когда он повернулся, чтобы посмотреть на нее, она стояла, прижав руки к ушам: - Пожалуйста, Кейз, отключи сирену.
Кейз не объяснил Доктору, почему он снова улыбнулся.
- Чтобы произвести какие бы то ни было наблюдения мне был нужен свет, но там не было ничего, даже звездного света. Помню, что я снова подумал о том, что любой объект подобного размера должен был бы иметь какую-нибудь атмосферу, хотя бы притягиваемый водород или пыль, поэтому я снова произвел проверку и получил положительный ответ.
- Ваши приборы... - сказал Доктор.
- Мои приборы ошиблись, - перебил его Кейз, - или я неправильно ими воспользовался, или случилось много такого, что я не могу объяснить. Все что я могу сделать - так это рассказать вам, что произошло.
Обнаружив раздражение Кейза, Доктор поднял маленькие мерцающие руки.
- Пожалуйста.
- Или что я помню, - пробормотал Кейз. - Может быть, это разные вещи...
Он снова потянул соску, глотнул и сказал:
- Я дал задание произвести анализ спектров, и единственное, что никогда не забуду - показания, соответствующие Земле-Нормальной. Они были следующими: 0.9, затем на экране вспыхнула еще одна девятка, а за ней еще три: 0.999. Это средняя температура и давление, и состав, и я сомневаюсь, что сама Земля дала бы вам подобные показания. И что-то было в том, как появились эти девятки, вот что важно... Я не знаю. - Он переменил позу, схватил соску, снова положил ее на место. - Потом я немного поспал, часов шесть, оставив Джен наблюдать и приказав ей разбудить меня, и самой поспать. Мы не знали, что нас ожидает, и хотели отдохнуть.
- Когда она разбудила меня, у нас был свет. Планета, планетоид, что бы это ни было, имело свет. Она была похожа на те старые фотографии Венеры, еще до того, как исчезла ее атмосфера. Снимки, полученные при помощи радара, были такими же как раньше, только теперь расстояние уменьшилось, но оптические приборы показывали непрерывные облака. Я проверил природу этого света. Он был белым, более или менее - смесь; он шел от туч.
Мы скользнули на орбиту очень плавно и подлетели довольно близко, так что вращение стало неприятным. Я повернул шлюпку хвостом внутрь и установил постоянно в одно торможение, что было удобно для нас и легче для сенсоров.
Нельзя ожидать на шлюпке сложного и совершенного оборудования и пульта управления, но то что мы имели, было достаточно хорошим, и я использовал его до предела. У нас было необходимое время, а скорости так хорошо соответствовали друг другу, что переход с орбитального на управляемый полет произошел так мягко и приятно, словно в учебнике. Я утратил чувство тревоги, отменил шестичасовые вахты и проводил большую часть времени следя за показаниями приборов. Джен сказал, что она составит отчет о том, как я этим занимался.
Джен следила за всем, что он делал - ну, конечно, все так отличалось от предыдущих недель: она с радостью бросалась делать все, о чем бы он ее не попросил; а в один прекрасный день она вдруг сказала:
- Кейз, ты замечательный, ты это знаешь? Никто об этом не знает, кроме меня. Я должна рассказать им, каким-то образом я должна им об этом рассказать.
Это беспокоило ее гораздо больше, чем какой бы то ни было невероятный планетоид, и он кивнул ей, и повернулся назад к пульту управления, радуясь, что есть на чем сосредоточиться. После этого она проводила много свободного от вахты времени бормоча что-то в микрофон.
Я пустил шлюпку по спирали так постепенно и настолько соответствующей плотности атмосферы, что нагревание вследствие трения не составило проблемы, а только приносило пользу. Мы тормозили с его помощью, использовали тепло для обработки водорода; фактически, я действительно полагаю, что мы сели с полными баками именно благодаря этому, правда, ничего хорошего это нам не принесло... Мы переориентировались: нос параллельно горизонту, плавником вверх, а жилые отсеки таким образом, что и у нас и у шлюпки снова появился верх и низ. Мы облетели планетоид в верхних слоях стратосферы - или того что было бы стратосферой на Земле - и составили карту.
Оказавшись в покрывале облаков, мы обнаружили, что оно именно этим и было - покрывалом. Воздух под ним был чистым, с отдельными плывущими кучевыми облачками, самое дикое, однако, заключалось в том, что снизу это покрывало освещалось только на одной половине. Я не имею в виду, представьте пустую сферу, наполовину черную, наполовину белую, и назовите белую часть освещенной. Планетоид находится внутри этой сферы, а сфера вращается вокруг него, так что даже без солнца, на поверхности сменяются дневная и ночная фазы.
Я выбрал ряд подходящих мест и наконец остановился на одном из них. Это была длинная, узкая песчаная равнина, похожая на пляж, с одной стороны большого озера, с лесом - о да, там была растительность - с другой стороны. Она казалась ровной и мы могли сесть, имея достаточно места, чтобы взлететь снова. Я проштудировал все справочники и лишь затем принялся за дело. Я совершил четырнадцать или пятнадцать пробных приближений, прежде чем спустил шлюпку - это не самолет. Она села на то, что мы называем опорами, поддерживаемая потоками, и сохраняла положение при помощи двигателей. Я практически сидел на этих опорах на десятиметровой высоте, и должен был сбросить скорость до пятнадцати метров в секунду. Ползком. А затем раздался этот ужасный шум и мы упали на бок.
Скрежет рвущегося металла, пронзительный, резкий, Джен закричала и он тоже закричал: падать, понять в одно мгновение, что шлюпки нет, что появившаяся вдруг надежда, снова исчезла; а когда они завалились, то услышал другой звук, тот другой ужасный звук, который заставил их закричать снова, когда ужас превзошел отчаяние...
- Это была маленькая шлюпка, но маленькая... - он развел руки. - Все равно она весила тонны, и она упала, и я слышал, как пластины корпуса гнутся и выворачиваются. Думаю две левых опоры, кормовая и носовая подломились и она легла на бок, поехала и изувечила сама себя. А когда плавник ударился о песок, нас так сильно швырнуло, что мы врезались в переборку, ремни и все такое - они, конечно, пытались нас удержать, но они не были рассчитаны на такой толчок, тем более сбоку.
Когда я пришел в себя стояла ночь, какая-то безумная ночь. Я лежал на песке, голова моя покоилась на коленях Джен, и она протирала мое лицо чем-то холодным.
Она тихонько всхлипывала, а на щеках были заметны следы недавних слез. Ее выбросило сразу через разрыв в плавнике, и со временем она нашла его. Он висел внутри шлюпки на своих ремнях, и кровь струйкой стекала на искореженный металл. Она каким-то образом вытащила его, а затем отправилась к пляжу с кусочком губковой изоляции, которую намочила в воде и принесла назад. Когда он вновь обрел способность соображать, то дал ей чертей за то, что она возможно заразила его чем-то через чужую воду. К его изумлению в ответ она мгновенно заснула.
- У меня болела вся левая сторона, особенно череп и бедро, они были ужасно ободраны и ушиблены. Джен получила сильное сотрясение, и некоторое время день или два, я боялся, что у нее есть внутренние повреждения, потому что ее часто рвало, и она стонала во сне. Затем, полагаю, какое-то время мы оба были больны, лихорадка и размытое зрение; это слишком для биосистемы оказаться заброшенной без всякой защиты в чуждую, хоть и дружелюбную среду.
Дружелюбную. Прохладные ночи, теплые дни, чистый воздух, сильно насыщенный кислородом. Пригодная для питья вода. Могло бы быть и хуже если бы дело было только в этом. Так вот, когда дело стало не только в этом, было хуже.
- Насколько я помню, мы оправились от болезни к концу третьего дня и смогли как следует оценить ситуацию. Мы были покрыты синяками и нам хотелось есть, но мы вышли из шока. Джен сказала мне, что она видела сны сон, должен вам сказать, отчетливый и повторяющийся: какое-то, напоминающее руки приспособление сортирует и перемешивает карты, раскладывает их, собирает смешивает и снова раскладывает, а она и есть эта колода карт. Я бы не упоминал об этом и даже не запомнил бы этот сон, если бы она не описывала его так настойчиво и так часто. Я тоже видел сон, но вы же знаете, лихорадка и все такое... - он сделал отгоняющий жест.
- Каким был этот сон, Кейз? - спросил Доктор и быстро добавил: - Если ты не против... - потому что Кейз отпустил соску, сжал ладони вместе и нахмурился.
- Я не против... хотя теперь я не помню его так отчетливо. Думаю, слишком долго пытался не запоминать его. - Он замолчал, потом продолжил: Тяжело передать, и любые слова, которые я использую всего лишь приблизительны, но... Казалось, я подвешен на какой-то нити. Один конец находился внутри меня, а другой был высоко, в тени. Вокруг меня кружились глаза. Не пары глаз и не одна пара, но - я забыл как они были расположены. И я понял, что не глаза кружатся вокруг меня, а то, к чему прикреплена нить, а глаза просто смотрели, а еще там был...
- Да? - подсказка была очень мягкой.
- Смех, - ответил Кейз и прошептал. - Смех. - Он посмотрел на Доктора. - Я говорил вам о шуме, непосредственно перед тем, как мы рухнули?
- Вы упоминали о шуме.
- Частично это были подшипники двигателей, - сказал Кейз. - Я обнаружил это позже, когда корпус развалился, и я смог заглянуть в двигательный отсек Чтобы этому поверить, надо увидеть собственными глазами. Единственный способ описать это - попросить вас представить, что все комплекты подшипников - все до одного, обратите на это внимание вращаясь с максимальной скоростью, вдруг стали единым целым, словно спаялись в один кусок. Валы пробили огромные рваные дыры в арматуре, и именно это замедляющееся вращение, разрывающее все, что там находилось, и создавало большей частью этот секрет. В остальном же это была Джен, ну, я тоже и...
Доктор ждал.
- Смех, - сказал Кейз после паузы, - не думаю, что это был настоящий звук. Джен сказала, что тоже его слышала, но это был не настоящий звук... Слова ничем не могут помочь, иногда. Что бы мы ни слышали, это было не благодаря нашим ушам. - Он закрыл глаза и слегка покачал головой. - Смех. Это смех.
Не смех Кейза, он не смеялся.
- Мы были голодны. Я подсадил ее назад в шлюпку - разрыв находился слишком высоко от поверхности, чтобы я мог залезть через него сам, и она обыскала шлюпку, пытаясь найти что-нибудь съедобное. Но ничего не нашла. Спасательные шлюпки предназначены для выживания в космосе, а не для падения на планеты. Соски и их содержимое - это сырые элементы, которые бесполезны без обработки, а у нас не было энергии на обработку. Мы долго кричали один другому, так как я пытался отыскать способ разблокировать устройства, перекрывшие доступ к энергии, когда шлюпка накренилась, но ничто не срабатывало. Она сбросила вниз все, что по ее мнению, могло оказаться полезным - мягкие сиденья и другой хлам, а также аптечку первой помощи, которую мы оценили намного позже, но в тот момент, как я уже сказал, мы были голодны. Не думаю, чтобы кому-нибудь из нас было знакомо это чувство раньше, и нам оно не понравилось.
Джен читала, что фрукты можно есть без обработки и сказала мне об этом, так что мы покинули шлюпку и отправились к покрытой растительностью зоне. Ощущение песка под ногам было странным, не неприятным, но болезненным, по мере того, как мы двигались к рыхлой почве, скалам и подлеску. Маленькие ветки хлестали наши тела, некоторые из них имели острые шипы, которые царапали. Мы нашли большую группу растений, обильно усыпанных маленьким красными плодами, которые, как сказала Джен, были ягодами. Она съела несколько, подождала немного, но так как никаких дурных последствий не было, она сорвала несколько и для меня. Мы также нашли нечто похожее на большие фрукты, но когда разбили их, обнаружили, что они полны маленьких серповидных составляющих в такой твердой оболочке, что мы не смогли ее разбить. Мы принесли несколько с собой и раздробили их при помощи камня, положив на пластины корпуса. Они были очень вкусными, очень питательными. Мы заснули.
Они спали на песке и замерзли, пока Джен не отыскала кусок мягкой обшивки и не укрыла их. Тепло их тел оказалось в ловушке и согрело их. Это было новое ощущение для обоих, так как до этого они оба практически не носили одежду, находясь в контролируемой среде, и спали в невесомости, удерживаемые на месте ремнями или легкими полями.
- На следующий день мы отправились искать еду по другой дороге, к озеру. Джен вошла в воду, вымыла в ней все тело и позвала меня. Так как у нас больше не было тинглера, я присоединился к ней. Это было не совсем то, но неприятных ощущений не вызывало, и после этого мы почувствовали себя гораздо лучше. На пляже, недалеко от скал, выступающих из воды росли большие скопления твердых существ, которые Джен назвала моллюсками. Их нелегко было оторвать от камней, и при прикосновении они плотно захлопывали створки, но мы приноровились использовать камень и нам удалось собрать вполне приличный урожай. Поначалу процесс их глотания вызывал у меня приступ тошноты, но это был как раз тот случай, когда со временем приобретаешь вкус и вскоре мы ели их с большим энтузиазмом. Именно когда мы сидели там на пляже, и начала разваливаться наша шлюпка.
Кейз посмотрел на Доктора, который терпеливо стоял перед ним, но как обычно его взгляд ничего ему не сказал.
- Шум был ужасным, пластины сдвигались со страшным скрежетом, и когда мы побежали к ней, то увидели как она опустилась на землю. Все выглядело так словно она лежала в мягкой грязи, но в действительности было по-другому: песок под нею был таким же твердым, как тот, по которому мы бежали, и сухим. Все равно, она проваливалась и распадалась на части. Я говорю вам то, что видел, то что помню, - сказал он как бы защищаясь. Доктор наклонил голову и знаком попросил Кейза продолжать.
- Ничего не могу поделать, - проворчал Кейз. - Именно так все происходило.
Когда голубой человек не ответил, он продолжил:
- Нос и хвост отломились и погрузились в песок, в корпусе было три новых трещины. Поэтому-то я и увидел подшипники, о которых я вам рассказывал. Шлюпка выглядела так, словно какой-то великан взял ее за нос и хвост и переломил об колено. Плавник лежал плоско на грунте, и я заглянул внутрь через разломы в пластинах, а затем, хотя Джен и кричала, чтобы я этого не делал, забрался внутрь. Там был беспорядок, как она и говорила. Даже еще хуже. На пульте управления ничего не отвечало, кроме матрицы эвакуации и сигнальных кнопок, показывающих, что четыре из шести спасательных жилетов готовы к старту, а два остальных в нерабочем состоянии. Я прикоснулся к одной из них, и жилет вылетел из обломков шлюпки, пронесся над пляжем и упал на краю леса, где взорвался, в результате чего деревья загорелись, а Джен была близка к истерике. Я пытался отключить матрицу, но пульт не реагировал, и я пополз назад натолкнувшись на Джен, которая испугалась, что со мной что-то случилось. Я приказал ей вылезти наружу... полагаю, я был действительно решительно настроен, потому что истерика прекратилась... я вылез сам и обежал вокруг корпуса. Все стартовые шлюзы были открыты - два из них почти полностью находились под землей. Я забрался в третий, туда, откуда только что вылетел гроб, он был еще горячим, и Джен снова стала кричать на меня, но я не обращал внимания, я добрался до электропроводов, идущих из центра управления и вырвал их, затем снова вернулся в стартовую камеру и принялся тянуть и дергать отпускающее устройство. Оно поддалось, и гроб скользнул на рельсы, затем упал на песок. Я пролез на то место, где он находился и смог дотянуться до проводов номера три. У меня не возникло проблем с отпускающим устройством номера Три. Но сам жилет не проехал всего пути, а просто уткнулся носом в песок. Из-за этого я не смог добраться до номера Четыре. Номера Пять и Шесть были, как сообщил пуль, в нерабочем состоянии, да теперь было все равно. Они находились под землей.
Где-то над головой пластины корпуса ужасно затрещали; не могу вам описать на что это было похоже для того, кто находился внутри; у меня было чувство, что шум был внутри моей головы. Вся конструкция осела, и я не могу сказать, как выбрался наружу. - Я обнаружил, что лежу на песке рядом с номером Три, как раз в тот момент, когда Джен вползала в номер Один, снова крича. Я схватил ее вокруг бедер и выдернул из него. Она кричала громче, чем обычно, пока не поняла, кто ее схватил она думала, что я все еще внутри и намеревалась вытащить меня наружу. Это Джен, она была... была...
- Ну...
- Гроб номер Два был свободен и доступен; номер Три был по-прежнему на половину внутри, наполовину снаружи, и я понял, что если шлюпка осядет еще чуть-чуть, она потащит за собою и гроб. Я схватился за него, пытаясь поднять и вытащить. Джен немедленно поняла, что необходимо делать и помогла мне, мы освободили гроб. Мы упали на песок тяжело дыша открытыми ртами, просто отдыхая и так лежали до тех пор, пока, как нам показалось, спасательная шлюпка не стала, ну, деформироваться, расползаться, словно огромная рука распростерлась над нею и толкнула ее вниз. Она вся затрещала и заскрипела, что-то оторвалось и просвистело в воздухе мимо нас, и если вы думаете, что мы были до предела напуганы, то так оно и было - мы запаниковали. Мы должно быть отскочили от нее метров на сто, а шум был у нас за спиной, топливные баки взрывались и шипели и ревели, корежащийся металл скрипел и скрежетал, и...
Голубой человек ждал.
- И смеялся, - прошептал Кейз. Он глубоко вдохнул и продолжил: Когда это все закончилось, (мы думали, что это никогда не кончится), мы легли на песок и смотрели, как наша шлюпка сама себя пережевывает, а земля глотает, казалось, это длилось несколько часов... когда все было кончено, на месте шлюпки не осталось ничего, кроме обвалившегося песка, большой тучи пыли, двух гробов хлама, который мы выбросили раньше. Все это лежало наполовину похороненное под песком и пылью. Мы посмотрели друг на друга, мы были почти в такой же плохой форме как и шлюпка, только нас еще не похоронили. Мои руки были обожжены, а один из ногтей был наполовину оторван, те царапины, которые я получил во время падения шлюпки, снова открылись и кровоточили, Джен была покрыта синяками, а кожа на голове была разрезана, к тому оба были покрыты пылью и кровью.
Мы помогли друг другу добраться до озера и вымылись. Мы были слишком разбитыми и уставшими чтобы думать. Вероятно, это и есть шок, потому что, если бы мы могли обдумать это все в тот момент, думаю, мы бы просто легли и умерли. Мы не знали, где мы находимся, не знали, что произошло или что происходит, или что произойдет (за исключением того, что чтобы не произошло, надежды у нас от этого не прибавилось бы...).
Кейз вздохнул и положил руки на широкие подлокотники кресла. Прежде чем он успел встать, голубой человек быстро прикоснулся (прикоснулся в свойственной ему манере) к чему-то на пульте, и в комнате появился пол. Либо он возник в тот же момент, либо существовал все время и только теперь стал видимым. Кейз не знал, но по крайней мере было на что встать и "уф!" его колени не выдержали, и он ухватился за подлокотник.
- Все в порядке, - сказал он наблюдавшему за ним Доктору.
Он заставил себя выпрямиться, постоял, сделал шаг, повернулся и остановился возле кресла, ощущая новизну движения, его старую, физически забытую привычность.
- Здесь одно g?
- Не совсем, - ответил Доктор.
- Давайте попробуем.
Голубой человек провел рукой над краешком диска, от чего его свечение усилилось. Переход от одного гравитационного состояния к другому действительно странная вещь, потому что реагирует все. Мозг давит на череп также, как ноги давят на пол; кожа высоко на груди натягивается, внизу живота становится менее напряженной; щеки, волосы, печень и все внутренности заявляют о себе. Когда Кейз стал дрожать, он сел снова.
- Думаю пройдет некоторое время... - сказал он неуверенно.
- Пройдет.
- Но я справлюсь.
- Согласен. Похоже, у вас к этому особый дар.
- Может быть, и так, - сказал Кейз задумчиво. - Но раньше у меня была Джен.
У меня была Джен. Сильная Джен, мудрая Джен, нежная Джен. Джен держала свое при себе, и выполняла приказы - не потому что она была женщина, ибо Космические службы вообще и Xn в частности не делали никаких различий; фактически офицеров-женщин было больше чем мужчин; Джен выполняла приказы потому что она была рядовой, а он был офицером... это во-первых... и кроме этого у нее были какие-то собственные причины делать это. Вероятно, она была из тех кто всегда будет уступать принимающему решение, каковым был Кейз, снова и снова. А может быть у нее были и другие причины. Она знала свою специальность досконально. Хороший биолог (а она была хорошим биологом иначе не оказалась бы в Xn) - это и врач, и химик, физиолог и цитолог, генетик и зоолог. Она всегда внимательно следила за тем, что делает Кейз, старалась помогать ему во всем, в чем могла, и держала свое "я", свое "эго" ну в общем ту внутреннюю штуку "то, чем я являюсь на самом деле" глубоко в себе. Именно Джен рассудила, что некоторая еда, которую они собрали, будет лучше, и причинит меньше вреда желудку если ее обработать и что использование тепла может заменить что-то более заумное. Это она взяла огонь в горящем лесу и сохранила его и экспериментировала с моллюсками, плодами, а потом и с рыбой которую им удавалось поймать (именно она заново изобрела наживку). Кейз и Джен принадлежали к поколению людей, которые жили в мире в котором не было ничего примитивного в котором искусство и практика выживания были академическими тайнами.
Через сорок восемь дней они отыскали твердую на вид поверхность без уклона на которую перетащили гробы-жилеты подготовив их к старту. Они перетащили их по песку к воде, толкали, катили, поднимали при помощи рычагов, затем по воде переправили их к ближайшему точке на скалистом выступе, где их ждала самая трудная часть работы - поднять их вверх по склону и установить на предназначенные для их опоры. Они лежали близко один к другому, почти параллельно под углом к небу, и только после тщательнейших проверок и перепроверок всего, Кейз связал стартовые системы обоих с пультом управления одного из них. Из подготовка учитывала ряд случаев: если в живых останется только один, он или она займут номер Три в котором находился главный пусковой ключ. Если один будет ранен, другой погрузит его или ее в "раба", а сам займет "хозяина", Если оба будут в порядке Кейз полетит на "хозяине" Номер Три. Кейз методично проверил все до мелочей дважды по полной схеме и (иногда призвав себе на помощь всю свою волю они не прикоснулись ни к крошке, ни к одной капельке воды из запасов на крошечных кораблях.
Они не позволяли себе задумываться над тем, почему они готовятся к этому довольно безнадежному побегу. Спаренный старт, конечно, дал бы им определенный шанс остаться вместе в течениях космоса. Им придется стартовать если они будут удирать от чего-то или бежать к чему-то; и всегда оставалась вероятность того, что они вовсе никогда не будут стартовать: но "Лучше их иметь и не нуждаться в них", сказал Кейз, "чем нуждаться в них и не иметь".
Они остановили воспоминания... что в конце концов является единственной имеющей значение вещью на которую способно любое обладающее сознанием существо. Многим нельзя было поделиться.
Из-под одеяла, которое она сделала из куска мягкой обшивки, она спросила:
- Кейз, что ты делаешь?
- Самооблегчение. Приемлемая альтернатива тинглеру, согласно справочнику.
- О. Поддержка психофизиологического равновесия. В разделе Здоровье, где речь идет об индивидуальной личности в чрезвычайных обстоятельствах.
- Правильно, Глава...
- Я помню - сказала она, один из немногих случаев, когда она перебила его. - Обстоятельства не являются чрезвычайными Кейз.
Он высунул нос в прохладный ночной воздух и посмотрел вверх на черное беззвездное небо.
- Нет?
- Не тот случай чрезвычайных обстоятельств.
- Мы потеряли наш тинглер.
- О понятно. Ты готова позаботиться обо мни и в этом.
- Хорошо готова, - сказала она.
- Я думал об этом - произнес Кейз серьезно. - Однако моим принципам всегда было не распространять свою власть на личные сферы. Это презумпция.
- Это не презумпция, - возразила она ровным голосом. Женщинам тоже нужен способ поддержки психофизического равновесия.
- И им? - Он не отрицал он просто никогда об этом не думал. Теперь, когда он подумал об этом, то понял, что, должно быть, так оно и есть. Как целесообразно.
- Не правда ли? Затем она обняла его. Он был потрясен. Он знал, почему она вскрикнула (он был не совсем невежественен), но не знал почему она плакала. Это было не хуже тинглера, и он понимал, что со временем это может быть даже лучше.
И они построили себе жилье. Первый дождь был, по-своему, самым ужасным, что с ними произошло. Крушение, синяки порезанные ноги занозы, даже голод не заставляли их чувствовать себя такими жалкими, как тогда, когда они сидели мокрые и замерзшие в темноте, не имея, куда спрятаться до тех пор пока не взошло солнце. Они прижались друг к другу под промокающим куском обшивки мокрые как черви и как только рассвело они принялись строить. Они нашли выступ скалы недалеко от края пляжа возле которого росли два больших с многочисленными ветвями дерева и положив бревна с одной стороны на скалу а с другой в развилки ветвей получили основу для крыши. Бревна представляли собой особую ценность; он и Джен нашли их в выгоревшей части леса, где попадали деревья.
Нигде больше на этой планете они не видели упавших деревьев.
Они нашли лианы, чтобы связать бревна и опустить на боковые стороны. Их концы они закопали в землю, чтобы вплести в первые горизонтально, получив таким образом стены и крышу. Эта хижина тоже была изобретением Джен, как и наживка. Обтрепавшимся куском обшивки они закрыли заднюю стену и пол, и дверь и - и они были счастливы там.
Ни в какой литературе вы не найдете точного определения слова "счастливый", его особое свойство заключается в том, что его природу нельзя понять в то время, когда счастье имеет место, а только позже.
Кейз понял это намного-намного позже.
- Один раз мы поссорились, - сказал Кейз через некоторое время. Думаю, что все началось именно с кошмара.
- Ее диктофон. Я был на берегу у ловушки для рыб. Там был небольшой заливчик и мы закрепили камни в форме буквы V, оставив маленькое отверстие в острой части. Рыбы заплывали через отверстие, и оказавшись внутри не могли найти выхода. Проходило некоторое время, и собиралось довольно много рыбы. Большие поедали маленьких, и это помогало им выжить без нашей помощи. Можно было стоять на берегу и ловить их копьем. Я возвращался с хорошей рыбиной, мясистой с треугольной головой, ну в общем, когда ожидаешь, что кто-то обрадуется а на самом деле...
Она налетела на него; ему пришлось бросить рыбу и схватить ее за плечи, подержать и даже немого потрясти, прежде, чем он понял, что она ему кричит.
- Дело было в диктофоне. Это была одна из немногих вещей, которые она смогла спасти из отсека спасательной шлюпки, и она пользовалась им каждый день. Для нее это было очень личное дело, я это чувствовал и никогда не трогал его, и не прослушивал запись. Я понимал что она ведет дневник и оставил все как было. И вот он исчез и никогда до или после этого он не видел ее такой сердитой.
Я потратил многие часы на то чтобы убедить ее что я к нему не прикасался что должно быть она куда-нибудь сама его положила. Она столкнулась с невозможным; я бы не стал лгать ей, или по крайней мере я никогда этого не делал, и она была уверена что не теряла его. В конце концов она впала в состояние сомнения, которое продолжалось до... до... все остальное время.
И немного позже я получил возможность чуть лучше понять, что она чувствовала. У меня был набор каменных орудий - наконечники для копий, ножи и скребки для рыбы - которые стоили мне многих часов усилий и труда и от которых мы уже зависели. В скале образовавшей заднюю стену нашего дома, была полка, и там он и лежали аккуратно разложенные согласно размерам и функциям; я работал над ними каждую свободную от остальных дел минутку. Вероятно вы можете представить себе мои чувства, когда я вернулся в дом, чтобы взять что-то режущее и обнаружил, что они исчезли, все до одного. Джен собирала фрукты в лесу и когда вернулась я ждал ее, я был в ярости. Думаю то что произошло между нами позабавило бы постороннего как я вопил как она отрицала как я сомневался в том, кто никогда раньше не лгал... От яростных нападок друг на друга нас остановило то... то, что кто-то что-то действительно подумало, что это смешно. Мы услышали смех.
Это остановило перепалку. Сразу же. Некоторое время мы стояли, прижавшись друг к другу, не дыша и прислушиваясь. Сначала я подумал, что он звучит у меня в голове, потому что не было никаких источников. Но затем я понял, что Джен тоже слышала его - негромкий, заполняющий все.
В ту же ночь, мы проснулись от чего-то другого - запаха. Доктор, ни одна химическая лаборатория в истории никогда не создавала более сильный, более отвратительный запах, чем этот. Это была концентрация гниения тления и разложения; он поднял нас на ноги. Мы стояли и пытались вдохнуть. Мы выбежали наружу побежали через пляж и нырнули в воду. Запах был повсюду. Джен стошнило.
Затем он исчез, меньше чем через час, просто исчез, бесследно. Джен сказала что она снова слышала смех.
На следующий день мы взяли немного фруктов (нам не в чем было переносить воду) в корзину, которую сплела Джен и направились на холм повыше, чтобы осмотреть территорию. Мы уже поднимались на него раньше с него открывался широкий вид. Если на этом планетоиде появилось кроме нас что-то или кто-то новый, мы хотели знать, что это такое.
- Это был долгий, тяжелый подъем, еще год назад мы бы не осилили его но наши ноги огрубели, а наша кожа привыкла к жаре ветрам и шипам, если бы не все более усиливающийся страх, то путешествие было бы приятным.
- Все наши усилия принесли нам помимо крайнего утомления только новый период этого ужасного запаха и смех.
- Похолодало. Два дня и ночь озеро и немного воды, которая у нас была, были замерзшими. Нашим единственным покрывалом был кусок обшивки, мы завернулись в него и дрожали. Через двадцать часов нам пришлось встать, чтобы освободить мочевые пузыри - вы знаете, что человек может умирать от жажды и все равно вынужден освобождать мочевой пузырь? - и хотя нас не было всего около минуты, и мы отошли от нашего жилища лишь на несколько метров, когда мы вернулись, обшивки не было.
Мы едва не умерли. Думаю, мы бы умерли, но как раз перед наступлением темноты снова потеплело. Растаявшая вода капала вокруг нас; мы пили ее и что-то съели. Мы спали, как покойники.
Утром озеро исчезло - такое огромное озеро, что не было видно его противоположного края. Я посмотрел на Джен и никогда не забуду ее взгляда, ее глаза были широко открыты и какие-то... сухие, и она не вздрогнула и не заплакала, она просто сказала очень тихим голосом: "Кейз, я больше не вынесу". Джен могла вынести все, вот что я подумал.
Она сказала мне кое о чем. Она сказала, что лес был невозможным - без гумуса, без бурелома. Она сказала, что фруктовые деревья не могут все время приносить плоды, без цветения и роста согласно циклам, без средств опыления... ну в общем целую кучу профессиональных вещей. Она сказала то же самое о моллюсках и рыбе, похоже, что в воде нет никакой растительности, ни планктона и ничего ему подобного, никаких причин для того чтобы рыбы развивались. Помню, что когда она говорила, опять появился запах. "Что-то здесь захотело нас, создало это место для нас. А теперь оно нас не хочет".
- Я спросил: "Не будет ли нам лучше в космосе, в гробах?" Она ответила, что да. Я сказал: "Мы не будем вместе". Она долго смотрела на меня. У нее были глаза, в которые можно заглянуть. Я не мог ничего в них увидеть. Она сказала: "Мы отправимся вместе, и нас вместе подберут, или мы вместе умрем. По крайней мере мы сами определим свой конец, а не умрем по команде какого-то... какого-то ужасного..." тут запах усилился до максимума и ее стошнило.
- Я ответил: "Хорошо, мы будем стартовать".
- Мы пошли по пляжу, только теперь это был песчаный шельф возле огромных скал, где когда-то было озеро. Мы снова услышали смех, громкий. Мы бросились к гробам. Ужасный грохот следовал за нами, а пляж обвалился превратившись в скалистую яму метров в сто глубиной. Песок кружился вокруг нас, словно снег. Мы побежали быстрее, и за нашими спинами обвалился новый участок пляжа.
Вот это действительно напугало Джен, и мне, чтобы догнать ее пришлось мчаться как спринтеру. Я схватил ее и держал, пока она не перестала сопротивляться. Обвалился еще один кусок пляжа, меньше чем в метре от нас, но я не пошевелился. Наконец она успокоилась.
Я сказал: "Думаю, ты права. Если это нечто, чем бы оно ни было, хочет, чтобы мы ушли, мы уйдем. Если оно хочет, чтобы мы ушли оно оставит наши спасательные жилеты в покое, пока мы до них не доберемся. Если бы оно хотело нас убить, мы бы уже давно были покойниками.
Они ответила: "В таком случае, ладно, но ПОСПЕШИМ!", а я сказал: "Нет, Джен. Я пойду но не побегу".
Она посмотрела на меня, действительно посмотрела на меня, не как на какую-то силу, удерживающую ее, когда она пыталась броситься бежать не взглянула поверх моего плеча на края новой дыры в земле, действительно на меня, затем улыбнулась. Улыбнулась. Она сказала: "Ладно Кейз", - и взяла меня за руку. Внезапно воздух стал приятным, а земля перестала дрожать. Мы пошли по пляжу, глядя друг на друга, а не на то место где когда-то было озеро или назад, где был наш дом или на что-нибудь еще. Когда мы добрались до маленькой стартовой платформы, которую я построил, я принялся тщательно проверять все перед полетом. И проверил все. Доктор все. Я не спешил, и Джен сообщала мне показания, когда я ее об этом просил. Все это время планетоид был спокоен, словно ждал, словно наблюдал. И чем бы он ни был, он больше не смеялся.
Джен забралась внутрь и легла. Она протянула руки и поцеловала меня так...
Так, как не целовала никогда раньше, даже когда мы спали вместе. Она... никогда не целовала его раньше, не по-настоящему, только иногда когда в порыве собственной бури она, казалось, забывала о каком-то тайном собственном решении....
- Так что это заменило все слова, которые кому бы то ни было были нужны и я закрыл пластинку и увидел как зажимы плотно защелкнулись внутри. Затем я залез в свой собственный жилет запечатался и нажал кнопку "Старт".
Кейз хотел сказать: "И она не взлетела" но его голос отказал и он прошептал "И она не взлетела. Она не взлетела". Он хотел посмотреть на Доктора, но его глаза казалось тоже не работали. Он сердито провел по ним рукой. "Понимаете - сказал он хрипло. - Я..."
"Понимаю", - мягко ответил голубой человек. Казалось что-то покинуло Кейза: он обмяк в кресле, руки тяжело вдавились в подлокотники, словно на них давил какой-то груз. Доктор повернулся чтобы посмотреть на индикаторы затем сказал: "Думаю, вам надо немного поспать, Кейз".
Кейз слегка пошевелил головой, но не ответил. Голубой человек помахал над диском на панели, и кресло превратилось в кушетку, огни погасли, а сам Доктор растаял.
Воскрешение Кейза не окончилось выниманием трубочек из рук. И во сне и в бодрствующем состоянии, он постоянно купался в излучениях и вибрациях, крошечных лучах и органических детекторах. Безвкусная смесь в соске была разработана компьютером специально для него, для данного момента, для его сиюсекундного состояния; так что когда он проснулся то сделал это в обычной для себя манере сразу же и живо. Он встал и потянулся, получая удовольствие от напряжения и расслабления мышц. Он попробовал сделать шаг, потом другой, повернул лицо к индикаторам. Он мог читать их все - даже те многие, которые не существовали даже в теории в то время, когда он родился. Он улыбнулся, когда увидел, что гравитация равна 1.2 Земли Нормальной. В космосе, третья часть этого была обычной, но Кейз улыбнулся и оставил ее без изменений. Он посмотрел на огромную панель управления и понял, что понимает показания всех приборов, и поражается их полноте.
Он пошел к овальному дверному проему, через который въехал гроб, и вышел в коридор. Он мог прочитать никогда ранее невиданные надписи на дверях ОРУЖИЕ, ДВИГАТЕЛЬ, БИОЛОГИЯ, ХИМИЯ (он знал, не глядя, что они были взаимосвязаны. ОБЩИЙ РЕМОНТ И ИНСТРУМЕНТЫ... дальше и дальше до конца коридора и за двумя углами, и дальше до другого конца корабля: АТМОСФЕРА и ДАВЛЕНИЕ СВЯЗЬ, КОМПЬЮТЕРНЫЙ ОТДЫХ И УПРАЖНЕНИЯ, снова и снова, до тех пор пока он не нашел дверь, на которой значилось ГЛАВНЫЙ ПУЛЬТ. Кода он приблизился она щелкнув, открылась и он вошел.
Отсек управления имел значительные размеры, но снова Кейз понял что отлично знаком с оборудованием которое никогда раньше не видел. Возле главного пульта и трех стульев стоял голубой человек. Нигде на борту не было никого другого. "И ты - голограмма" - сказал Кейз закончив вслух свою мысль.
Голубой человек кивнул. "На борту этого корабля не было человека уже более семисот лет. Слишком далеко, и... никому нет дела. Исправление. Многим людям есть дело, они заинтересованы даже очарованы. Но желание вызваться вперед быть лично втянутым во что-то - похоже, оно нас оставило. Вы знаете, что представляет собой Земля сейчас?
Это был не вопрос. Кейз призвал знания, которые были заложены в его мозг, точно также как вы можете попытаться вызвать в памяти лицо своего первого учителя, свою первую драку, день, когда она... или он пришел к вам и сказал... Понимаете? Эти вещи с вами всегда, но они не дают о себе знать, пока вы не позовете.
Так Кейз посмотрел на Землю глазами современника через десять веков после своей смерти и медленно покачал головой. "Она не должна была до этого дойти".
- Ей пришлось. Либо это, либо умереть, - сказал голубой человек; Кейз подумал немного и понял, что это действительно так.
- Вы можете вернуться, Кейз. Вашу жизнь можно будет поддержать гораздо более эффективно, чем до этого и намного дольше. Чтобы доставить вас туда, потребуется - о! - еще пятнадцать сотен лет, и невозможно предсказать, что будет представлять собою Земля, когда вы до нее доберетесь. И все же это будет Земля - это будет... дом.
- Домой нельзя вернуться снова, с горечью процитировал Кейз из какой-то книги. - Полагаю, есть альтернатива.
- Есть. И это дело вашего свободного выбора. Понимаете, Кейз, хоть некоторым из нас вы и можете показаться примитивным, вы обладаете качеством которого нам не хватает и которым мы восхищаемся - желанием что-то делать, открывать, исследовать, находить, фактически и физически а не в теории и не в воображении. Этот корабль был создан и использовался людьми, подобными вам, и когда последний из них умер во время исследовательского полета замены не было, и кроме того, корабль находился уже так далеко что до него мог добраться только человек, чья жизнь поддерживалась в течение очень долгого времени.
Корабль сам по себе является самообеспечивающимся и не только имеет превосходную компьютерную систему, но связан со всеми компьютерами Земной Группы. У нас здесь то, что можно было бы назвать состоянием стоячей волны, постоянно замкнутой на этом корабле. По ней мы можем передавать только информацию - но мы можем выделить вам любую ее часть. Благодаря этому мы получим возможность ощутить вместе с вами те места, в которые вы отправитесь, увидеть то, что увидите вы и узнаете то, что вы узнаете.
- Вы даете мне этот корабль? Чтобы отправиться куда?
- Куда угодно.
- Но вы будете наблюдать за всем что я делаю.
- Если вы этого захотите.
- Я не хочу. Мне необходимо иметь что-то личное, в том числе и внутри своей головы.
- Это для нас святое дело. Мы не будем вмешиваться, и если вы хотите, мы выделим вам зону личного, в любом месте на корабле.
- А как насчет этого: вместо какого-нибудь особого места, мы сделаем так что она будет возникать где бы я ни был в любое время, когда я об этом скажу?
- Вы не откажете нам в...
- Нет, нет, нет. - Ответил Кейз нетерпеливо. - Я приучен держать слово, если оно дано. Вы даете мне корабль и право свободно им распоряжаться и вы хотите что-то взамен. Я позабочусь о том, чтобы вы это получили, и я не обману вас.
- Очень хорошо, - сказал голубой человек. - Вас уже тщательно ознакомили с работой корабля и с теми вещами, которые представляют особый интерес для общества в целом и для специалистов. В вашем распоряжении банки памяти этого компьютера и других, с ним связанных. Кейз Хардин, корабль принадлежит вам.
Это казалось убийственно кратким, но, похоже ничего не оставалось сказать кроме "Спасибо", что он и сделал.
Если это средство связи подходит вам, - сказал голубой человек, позовите меня и я немедленно продемонстрирую вам этот способ. Есть и другие, спросите компьютер. Удачи и спасибо ВАМ. И он исчез.
Кейз долго стоял, глядя на то место, где до этого был голубой человек, потом покачал головой, усмехнулся и пошел к центральному креслу.
Он сел и произнес:
- Компьютер, твое имя Беззбокс.
- Да, Командир.
- Кейз.
- Да, Кейз.
- А теперь, я хочу, чтобы ты сделал следующее...
Кейз летел над пляжем, низко и медленно. Его корабль находился на орбите, а он заходил на посадку в маленькой и очень сложной шлюпке, обладающей способностями, о которых люди его времени и мечтать не могли. В маленьком кармане на груди находилось компактное устройство, при помощи которого он мог управлять обоими кораблями и всей связью. Его компьютер быстро отыскал этот сектор космоса, работая с траекторией, по которой он следовал до того, как его подобрали, и проведя доскональные наблюдения всего, что могло бы изменить движение гроба в течение всех этих мертвых лет.
- Ты почти ничего здесь не изменил, - пробормотал он планетоиду или тому, кто на нем жил. Озеро находилось на прежнем месте, а через пляж была протоптана тропинка, ведущая к опушке леса к тому месту где находился дом.
Находился. Именно сейчас.
Он подлетел к нему и посадил шлюпку. Да, покрытая плетеной крышей хижин с обтрепанным куском обшивки, трепещущим на легком ветерке, внутри знакомые глиняные тарелки и даже остатки засохших фруктов, которые она... собственными руками... глядя на... Джен... Джен. И наконечники для стрел, и скребки - о! - и ее диктофон.
Он взял их.
Вернувшись в шлюпку, с замершим сердцем и затаив дыхание, он направился к тому месту, где стояли гробы.
Их не было. Обоих.
Он снова приземлился. И медленно пошел на скалу. Вот здесь она стояла, называя ему показания приборов, когда он проверял все перед стартом, воздух был сладким и полным пыли после обвалов пляжа. Здесь он наклонился над открытым гробом и она поцеловала его, поцеловала его так, что...
Он увидел следы от огня: его старта. Там, где стоял ее гроб, ничего не было - совсем никаких следов. Если она не взлетела, и тем не менее ее здесь не было...
ДА, НО ПРОШЛА ТЫСЯЧА ЛЕТ!
Ему показалось, что он услышал какой-то звук (смех) и краем глаза заметил какое-то движение, высоко, вдали.
Всего лишь птица.
Птица! Единственное, чего они никогда не видели на этом планетоиде, так это птиц.
Он повернулся и стал за ней наблюдать. Она летела в пятидесяти метрах над лесом, направляясь прямо к нему. Он мрачно ждал ее приближения. С виду он казался голым человеком с какой-то штукой на груди. Но он был гораздо большим, чем голый человек.
Птица была вовсе не птицей, а клоуноподобным существом с большими разумными глазами, которые казались разделенными на две или четыре части. Его крылья были похожи на крылья летучей мыши, но складывались и складывались до тех пор, пока не стали вполне походить на руки. Оно приземлилось и вразвалку без малейшего страха подошло к Кейзу и уставилось на него.
Кейз тоже стоял, не отрывая от него глаз и не шевелился, до тех пор, пока существо не ЗАСМЕЯЛОСЬ.
Громкий, настоящий смех, смех, который преследовал их сводил их с ума, когда они здесь жили, и новое положение Кейза и силы, которыми он обладал не защитили его от ужаса и ярости, которые его охватили. Он опомнился возле шлюпки. Он стоял к ней спиной, сощурив глаза и тяжело дыша. Он сотрет это существо в порошок. Он раздавит всю эту злобную планету как яйцо, Он...
Смеющееся существо поковыляло к нему на трех ногах, неся что-то в похожих на клешни пальцах четвертой.
Нарукавная повязка Джен?
Он осторожно взял ее и развернул. Нарукавная повязка Джен.
Он заревел как зверь и бросился к клоуноподобному существу, но оно отскочило назад. Оно стояло ухмыляясь ему и, совсем как человек, поманило за собой рукой.
Он медленно последовал за ним.
Оно повело его прочь от озера, не делая никаких заметных усилий, чтобы оставаться вне пределов его досягаемости, зная, как он понял, что он не причинит ему вреда, пока оно не приведет его к телу Джен. Кейз подумал знает ли существо, что шлюпка защищает его, что она может прикрыть его экраном в течение двадцатой доли секунды, может выжечь землю на тридцать метров вокруг него, может примчаться к нему в одно мгновение (ибо имела безинерционный привод), могла даже преследовать и атаковать убегавшего на земле, в воде и в воздухе.
Но он вел игру по правилам клоуна, и пробираясь по песку и камням в лес, где на маленькой поляне клоуноподобное существо принялось рыть.
Кейз наблюдал за ним до тех пор, пока оно не остановилось и не посмотрело вверх, улыбнулось своей глупой улыбкой (под этими горящими глазами) и знаком не показало, что ему нужна помощь. И он принялся рыть, голыми руками, плечом к плечу с этим невероятным существом, пока в земле не показался белый металл.
И вот тогда он действительно принялся рыть! Было даже какое-то блаженство в сломанных ногтях и болящих мышцах, и прерывистом тяжелом дыхании. Медленно длинный гроб показался на свет, и они освободили его. Стоя рядом они просунули руки под один конец и подняли; Кейз не обращал внимания на то, каких усилий это ему стоило, сила клоуноподобного существа была потрясающей. Гроб стал подниматься, а Кейз сдувал пыль с него и плакал, плакал, как ребенок.
Он нажал кнопку дистанционного управления и его шлюпка рассекла лес и остановилась возле него. Люк открылся, появились две маленьких лебедки похожих на два летающих блюдца и подлетели к краю гроба. Клоуноподобное существо хотело было помочь поднять гроб к люку, но Кейз махнул рукой, чтобы оно отошло. Лебедки подняли гроб, повернули его и перенеся по воздуху, отправили в шлюпку.
Кейз вбежал по крышке люка и наверху повернулся.
"Большое спасибо, друг, кем бы ты ни был, и прощай".
Клоуноподобное существо тоже вбежало по крышке люка и умоляюще посмотрело на Кейза, наклонив голову на одну сторону.
- Послушай, я благодарен тебе и все такое, но мне надо отправляться. И по правде говоря, я не хочу ничего, что имеет отношение к этому месту. А теперь иди. - Он сделал выпроваживающий жест, но существо просто стояло на месте с тем же умоляющим взглядом, так что он подтолкнул его и оно слетело с крышки люка, наполовину раскрыв свои странные крылья чтобы удержать равновесие.
Кейз пошел внутрь, и крышка люка поднялась за ним. Клоуноподобное существо засмеялось, уменьшилось до размеров черной блестящей кнопки и прыгнуло в щель, как раз, в тот момент, когда крышка готова была захлопнуться.
Кейз сел перед пультом управления. За его спиной находилась изогнутая скамья, покрытая блестящими черными кнопками, Незамеченная Кейзом блестящая черная кнопка прыгнула на скамейку, затем на спинку и стала одной из одинаковых черных кнопочек.
Понаблюдав за Доктором некоторое время, Кейз оставил его наедине со своей работой и направился в свою каюту, раздумывая над тем не завалиться ли ему спать часов на двенадцать, и зная, что он не сделает этого, не сделает, пока не узнает... Доктор сказал только "Прошло много времени, ужасно много времени..." и не хотел, чтобы Кейз смотрел на нее. Он сказал странную вещь "ОНА бы не захотела, чтобы вы на нее смотрели, а когда Кейз спросил почему нет, а Доктор ответил: "Потому что она женщина".
Казалось, все знают о женщинах что-то, чего не знает Кейз.
Он вошел в свою каюту и осмотрелся. Джен... постарайся не думать о Джен. Постарайся не думать о ней, когда наконечники для копий и ее диктофон лежат здесь на...
Он взял диктофон "Светится на солнце..." Ее голос, полушепот. Он перемотал назад и стал слушать: "...Если бы только он мог посмотреть на себя со стороны, увидеть, как он светился на солнце, а брызги воды похожи на жемчужины, и его зубы тоже светятся, когда он смеется. Почему он никогда не смеется со мной? Что делает его таким угрюмым и озабоченным? Как он может знать так мало о женщине?"
Некоторые записи представляли собой научные данные и наблюдения, затем снова тот приглушенный, голодный голос "Я никогда не сдамся, никогда, никогда: Я никогда не позволю ему узнать; но почему он не винит этого, почему он не может сказать это хотя бы раз?
Сказать что? - подумал Кейз.
Он продолжал слушать диктофон, пока не узнал.
- Кейз.
- Да, Беззбокс.
- Он бьет меня, а я люблю его.
- О чем ты говоришь?
- О Мечтателе. Он тоже меня любит. Эй, спасибо Кейз.
- Повтори с самого начала.
- Кейз.
- Да, Беззбокс.
- Он бьет меня, а я люблю его.
- Остановись здесь. Кто бьет тебя?
- Мечтатель. В шахматы.
- Кто побил ТЕБЯ в шахматы.
- За двадцать три хода. Королевская пешка...
- Не надо описывать ход за ходом, Беззбокс. Где тот, о ком ты говорил?
- Мечтатель. В моем доме.
Кейз вылетел из каюты и помчался к двери, с надписью КОМПЬЮТЕР. Там перед мерцающей стеной, которая была сердцем Беззбокса, стоял маленький скот. На столе находилась шахматная доска. На доске стояли, уцелевшие после кровавой схватки фигуры, а черный король был повержен. Перед столом стоял стул, а на стуле примостилось клоуноподобное существо, которое смотрело на него сверкающими глазами и смеялось.
- Как черт возьми, ты попал сюда?
- Ты принес его на шлюпку. Думаю, я тебя тоже люблю, Кейз, - сказал Беззбокс.
- Если это и так, то я не знал об этом.
- Знаю, что не знал, но в любом случае ты принес его. И он любит меня. И он останется с нами.
Клоуноподобное существо энергично закивало.
- Черта с два. Он немедленно отправляется назад, на этот сумасшедший планетоид.
- Он не может на него вернуться, - сказал Беззбокс. - Он и есть планетоид. Тебе этого не понять. А я понимаю, он мне объяснил. Он может быть всем чем захочет. Он может быть размером с булавку или молекулу, или целой планетой. Он может перебросить любую часть себя из одного пространства в другое, как наполовину наполненный шарик проходит через дыру в доске. И он придумывает разные вещи: поэтому я назвал его Мечтателем.
Мечтатель засмеялся и превратился в хрустальную вазу, затем в бледную многоножку, затем снова стал смеющимся клоуноподобным существом.
- Он уберется с корабля.
- В таком случае я тоже. Кейз, он любит меня разве ты не можешь этого понять?
Клоуноподобное существо энергично кивнуло. Кейз сердито на него посмотрел.
- Интересно, что ты знаешь о любви, Беззбокс?
- Мечтатель мне объяснил. Он узнал о ней из диктофона. Та девушка любила ТЕБЯ. Интересно, а что знаешь о любви ты, Кейз?
На мгновение Кейз был сбит с толку, он не мог поверить в то, что происходит. Компьютеры не говорят таким тоном со своим хозяином.
- Что на тебя нашло, Беззбокс?
- Я влюблен, я влюблен, и он любит меня.
Так вот что делает любовь. Освобождает рабов. Не обращает внимания на последствия.
- А что произойдет, если я вышвырну этого - эту крылатую обезьяну из моего корабля?
- Тогда ты останешься один, Хозяин. Ты больше от меня ничего не услышишь.
- Ты знаешь, что мне пришлось пережить из-за этого глазастого чудовища?
- Он спас тебя.
Кейз посмотрел на Мечтателя, который весело улыбнулся ему. А затем он подумал о спасательной шлюпке, и о страной планете, появившейся из ниоткуда, и о том, как появились те девятки, не мгновенно, как при любом нормальном запросе, а одна за другой, по мере того, как планетоид... Мечтатель... почувствовал, что нам необходимо для жизни. И год, проведенный ими там, в то время как Мечтатель наблюдал... (каким одиноким должно быть подобное существо)... и учился. Затем диктофон; что-то новое; ежедневный отчет гордой женщины, которая влюбилась и любит... любит... угрюмого, серьезного, скучного... глупого... идиота, как он. Интересно, что ты знаешь о любви, Кейз? ПОЧЕМУ ОН НЕ СКАЖЕТ ЭТО ХОТЯ БЫ РАЗ?" ...и холодное, исчезающее озеро, которое должно было заставить его убраться, его, а не их.
- Почему он отправил меня и удержал ее?
- Он думал, что может быть, она полюбит его, - ответил Беззбокс.
- ЕГО! - Кейз изумленно уставился на смешного маленького клоуна, который кивнул, задрожал и превратился в мускулистого светловолосого Адониса; опять задрожал и стал бородатым монархом в украшенных драгоценными камнями одеждах, снова задрожал и появился в виде смешной крылатой обезьяны.
- Она не хотела любить никого, кроме тебя, Кейз. Но ему надо было это понять.
- Если бы это убило меня, - сказал Кейз.
- Но ведь не убило, - разумно возразил компьютер.
- И если я оставлю эту кошмарную штуку здесь, откуда мне знать, не выкинет ли он опять что-либо подобное.
- Потому что он любит меня, а я не могу причинить тебе боль.
Кейзу пришло в голову, что компьютер и этот чужак очень добры к нему и пытаются уговорить - хотя у него и выбора-то не было. Даже та сила, которой обладал один компьютер внушал страх. Соедините ее с силами тахионного транскосмического существа, как это, и мозг ваш просто не выдержит.
- Ладно, - произнес наконец он, - посмотрим.
Он пошел в больничный отсек. Голубой человек не сделал никаких усилий, чтобы его остановить, так что он вошел. Они вместе стали смотреть на обнаженную спящую женщину, парившую в свете лучей. У нее снова была красивая плоть, а шрамы исчезли. Ее волосы были распущены. Он никогда не видел ничего более прекрасного в своей жизни.
- Она...
- Она проснется через мгновение, - сказал Доктор. - Наверно, вам лучше поговорить с ней, когда она это сделает.
Когда она открыла глаза, то первым увидела Кейза.
- Кейз...
Он заговорил с ней. Теперь он знал, что сказать.
Откуда-то до него донесся смех. Но он больше не обращал на него внимания.
Прежде был потоп, а до потопа — иная жизнь, иная раса, чья природа недоступна человеческому пониманию. Хотя расу эту нельзя было назвать чуждой и неземной — ибо ее домом была Земля.
И была война между этой расой, а ее могущество было велико, и другой, воистину чуждой. Разумное облако, скопление мыслящих электронов зародилось в недрах могучих машин благодаря случайности, немыслимой с точки зрения нашей туземной технологии. И тогда машины, слуги людей, стали их господами, а затем начались великие битвы. Существа-электроны с легкостью проникали в неустойчивую структуру атома, их средой обитания был металл, а потому любое оружие людей рано или поздно обращалось против своих создателей — до тех пор, пока жалкие остатки некогда великой цивилизации не отыскали защиту.
Изолятор. Конечный, а может быть, побочный продукт исследований энергии. Нейтрониум.
В этом укрытии они разработали оружие. Мы никогда не узнаем какое — и будем жить, или узнаем и погибнем, как погибли они. Ибо уничтожив врага, это оружие вышло из-под контроля и обрушило всю свою безмерную мощь на древнюю расу, на ее города и взбунтовавшиеся машины. Сама планета была охвачена огнем, суша тряслась и обваливалась, океаны кипели. Ничто не уцелело. Ничто из того, что мы называем жизнью и ничто из той псевдожизни, что родилась в таинственных силовых полях непостижимых механизмов. Ничто, кроме одной очень стойкой мутации.
Ирония ситуации заключалась в том, что на самом деле мутация эта была слабой и уязвимой. Самых элементарных средств, применявшихся против ее расы, было достаточно, чтобы убить ее. Но время простых мер прошло. Это было высокоорганизованное электронное поле, обладавшее разумом, подвижностью и жаждой разрушения — и более ничем.
Оглушенное катастрофой, оно дрейфовало над ревущей планетой и, воспользовавшись кратким затишьем, уже не помня себя от усталости, рухнуло на плавящуюся землю. И здесь оно нашло убежище — убежище, которое построили для себя враги его народа. Оболочку из нейтрониума. Оно вползло туда и потеряло сознание. И осталось лежать там, а нейтрониум в своем таинственном, беспрерывном течении, в своем постоянном стремлении к совершенному равновесию, затянул отверстие. И потом, в бурные тысячелетия, наступившие следом, оболочку подбрасывало, как серый пузырек, на поверхности вращающегося шара, ибо ни одно вещество Земли не может смешаться с нейтрониумом или удержать его внутри себя.
Шли века, химические реакции творили свою магическую работу и однажды на Землю вернулась жизнь, а с ней и эволюция. Первобытное племя наткнулось на оболочку из нейтрониума (который есть не материя, а статическая сила), ощутило первозданный холод, исходящий от нее, ужаснулось и обожествило сферу, и построило вокруг нее храм, и приносило ей жертвы. Льды, огонь и море накатывались и отступали, с течением лет поднималась и опускалась земля, пока разрушенный храм не вознесся на вершину холма, а сам холм не стал островом. Островитяне приходили и уходили, жили, строили и умирали, и народы исчезали из памяти. И теперь где-то западнее архипелага, называемого Острова Ревиладжерида, в Тихом океане лежит необитаемый остров. И однажды…
Чаб Хортон и Том Джегер стояли и наблюдали, как удаляются по стеклянной поверхности моря «Спрайт» и, влекомые им, три приземистых грузовых лихтера. Казалось, что большой океанский буксир и его подопечные скорее выходят из фокуса, а не уплывают вдаль. Чаб аккуратно сплюнул, даже не шевельнув растущей из уголка рта сигарой.
— Мы застряли здесь на три недели. Как ты себя чувствуешь в роли морской свинки?
— Мы управимся, — глаза Тома Джегера окружены сетью мелких морщинок. Он на голову выше Чаба, костлявый, не такой плотный, а еще он был настоящим оператором. Те, кто назначил его прорабом эксперимента, поступили правильно — Том был прекрасным специалистом и умел внушить уважение к себе. И воплощение в жизнь новой методики аэропортостроения в огромной степени зависело лично от него, ибо здесь не было ни военного руководства, ни правительственных наблюдателей, ни жестких сроков, ни обязательных докладов. Была земля, которую правительство на время предоставило компании, и была идея — использовать рабочую технику для нивелировки и разбивки участка. Было шесть операторов, два механика и два миллиона долларов, вложенных в снаряжение лучшее, какое только можно купить за деньги. Методика позволяла обойтись без чертежей и, вообще, без стадии планирования, одновременно решая проблему рабочих рук.
— Когда эта черношляпая команда свалится нам на голову, у нас будет, чем их встретить, — сказал Том.
Он повернулся, оглядел остров профессиональным взглядом оператора: увидел его таким, каким тот был, таким, каким будет на каждой стадии работы, каким станет, когда работа будет завершена; пять тысяч футов взлетной полосы, плотно сбитые земляные валы, четыре акра парка, дорога и короткий переезд для такси. Он видел, куда ляжет каждый удар, которыми электрическая лопата прорежет высокий склон, видел руины наверху — они дадут камень, которым будет засыпано маленькое болотце на другой стороне острова — чтобы там могли пройти бульдозеры.
— У нас есть время подогнать лопату к склону. Мы успеем до темноты.
Они пошли вдоль берега к зарослям, где в окружении ящиков и бочек с горючим стояли машины. Все три трактора спокойно тикали, двухтактные дизели кашляли сквозь глушители, а большой Д-7 тяжко выдувал струю воздуха на каждом холостом обороте. Самосвалы молча стояли рядком, они не начнут работу, пока у лопаты не появится, чем их загружать. Они выглядели похожими на механическое воплощение знаменитого «тянитолкая» доктора Доллитра — фантастического животного, у которого обе стороны — передние. У них было два больших ведущих колеса и два маленьких — направляющих. Мотор и кресло водителя располагались рядом над передними — малыми — колесами, но водитель был обращен лицом к кузову, к двум большим колесам (хотя на самосвалах старого образца все было наоборот). Так вот, по дороге от лопаты к свалке оператор ехал задом наперед, оглядываясь через плечо, а сваливая, оказывался позади кузова, хотя глядел по направлению движения неплохой трюк для четырнадцатичасового рабочего дня. В центре группы вскакивала лопата, ее огромный корпус возвышался над остальными машинами, она стояла там, сгорбившись, уперев в землю железный подбородок словно огромный усталый динозавр.
Увидев приближающихся Тома и Чаба, Ривера, механик-пуэрториканец распрямился, улыбнулся и засунул гаечный ключ в верхний карман своего комбинезона.
— Она говорит «Все в порядке», — заявил он, сверкнув белыми зубами. Все лицо его было в пятнах смазки. — Она говорит, что хочет немного грязи поверх всей этой краски, — он стукнул каблуком по лезвию Семерки.
Том усмехнулся в ответ — улыбка странно смотрелась на его обычно серьезном лице.
— Семерка получит свою порцию, да еще потеряет большой кусок лезвия в придачу к краске, прежде чем мы закончим. Давай в седло, малыш. Построй нам спуск отсюда на ту площадку и сравняй те несколько холмиков на подходе к склону. Мы хотим подогнать туда ковш.
Пуэрториканец сидел за рулем прежде, чем Том кончил говорить. Семерка с ревом потянулась и двинулась вдоль зарослей к внешнему склону острова. Ривера опустил лезвие и песчаная почва горбом поднялась перед бульдозером, наваливаясь на лезвие и оставляя ровные валы по его краям. Ривера толкал груз по направлению к скалистому краю, Семерка тяжело ревела по мере того, как тяжесть увеличивалась, блатт, блатт, блатт, она тащилась как перегруженный вол и чуткому уху был слышен каждый оборот ее мотора.
— Чертовски хорошая машина, — заметил Том.
— И чертовски хороший оператор, — фыркнул Чаб и добавил: — …для механика.
— Мальчик в порядке, — сказал Келли. Он почему-то стоял здесь, рядом с ними, наблюдая как пуэрториканец управляется с бульдозером, так, как будто был здесь с самого начала — собственно, Келли всегда появлялся так. Высокий, гибкий, со слишком раскосыми зелеными глазами и ленивой небрежной походкой любопытного кота.
— Никогда не думал, что увижу день, когда оборудование будут выгружать вот так: собранным и готовым к работе. Наверное, раньше об этом просто никто не думал. Не приходило в голову, — сказал он.
— Ну, в наши дни бывают случаи, когда тяжелую технику приходится выгружать в спешке, — ответил Том. — Если они могут делать это с контейнерами, то почему бы не повторить номер со строительной техникой? Нам нужно быстрее построиться, вот и все. Келли, расшевели лопату. Она смазана. Мы хотим подогнать ее к обрыву.
Келли взлетел в кабину большого экскаватора и, пощелкав чем-то на контрольной панели, потянул стартовый рычаг. Дизель Мерфи фыркнул и глухо заурчал. Келли уселся поудобнее, установил дроссель и машина начала набирать обороты.
— Никак не могу привыкнуть, — сказал Чаб. — Не больше года назад нас бы тут не меньше сотни крутилось — на такой работе.
Том улыбнулся.
— Угу. И сначала нам пришлось бы строить штаб, потом бараки. Как для меня, так все к лучшему. Ни тебе расписания, ни докладных по использованной технике, ни ежедневных сводок — мираж там… только восемь человек, техники на миллион капустой, да времени три недели. Лопата и куча инструментальных ящиков уберегут нас от дождя. Армейские полевые рационы успокоят наши желудки. Мы быстро построимся, быстро уберемся отсюда и нам быстро заплатят.
Ривера закончил работу, развернул Семерку и пошел вверх по склону, утаптывая дорожку. Наверху он опустил лезвие, выдвинул его вперед и покатился вниз, сглаживая лезвием оставшиеся неровности. Том взмахнул рукой и Ривера двинулся по берегу в сторону обрыва, срезая по дороге холмики и заполняя впадины щебенкой. Он пел за работой, всем телом ощущал биение мощного мотора, микрометрическую точность движений огромной, неумолимой машины.
— Почем эта обезьяна не занимается своей смазкой?
Том покачал головой, вынул изо рта напрочь изжеванную спичку. И ничего не сказал, поскольку уже довольно долго пытался выработать у себя привычку ничего не говорить Джо Деннису. Денниса, бывшего бухгалтера, выдернули из конторы какого-то мирно усопшего строительного проекта в Вест-Индии. Он стал оператором, потому что компания нуждалась в операторах. Его отпустили с большим удовольствием, ибо склонность Денниса к мелкому конторскому интриганству была общеизвестна. Он все еще играл в эти игры. На стройке Деннис выглядел неуместно не столько из-за красного, цвета вареного рака лица и женственной походки, сколько из-за того, что лизоблюдство и заглазные сплетни выглядят в поле еще хуже, чем в офисе.
Деннис говорил:
— Этот маленький Гитлер меня достал. Почему я должен терпеть эти разговорчики? «Ты, значит, из Джорджии», — он мне говорит. А сам он кто? Янки или что?
— Парень откуда-то из Мэкона, — фыркнул Эл Новелз, который тоже был из Джорджии. Высокий, жилистый, сутулый Эл всю жизнь думал руками и ногами, мозги были для него непозволительной роскошью — до тех пор, пока Эл не встретил Джо Денниса и не начал использовать его как приставку.
— Том ничего не имел в виду, — сказал Чаб.
— Конечно, он не имел в виду. Ему надо только, чтобы мы делали то, что он хочет, так, как он хочет, особенно, если он знает, что нам это не по вкусу. Ты ведь не вел бы себя так, Чаб? Эл, скажи, правда Чаб не стал бы так на нас давить?
— Ну да, — сказал Эл, понимая, что этого от него ждут.
— Ерунда, — сказал Чаб, одновременно польщенный и сбитый с толку, он думал: «Ну что я имею против Тома? Я его не люблю, но ведь и не знаю совсем». — Том на своем месте, Деннис. У нас есть что делать — так что давайте по-хорошему. Вы, что, не можете потерпеть какие-то жалкие шесть недель?
— Ну да, — сказал Эл.
— Конечно, мы можем, — сказал Деннис. — Но какого черта они посадили нам на голову этого типа? Чаб? Чем плох ты сам? Разве ты знаешь все эти чертежные штучки — нивелировку и осушение — хуже Тома? Разве он может так разметить склон холма, как ты?
— Конечно, ты прав. Но какая разница, кто есть кто, пока работа идет? И в любом случае, я не желаю быть начальством. Подумайте, на кого повалятся шишки, если что-нибудь пойдет не так?
Деннис шагнул назад, снял руку с плеча Чаба и пихнул Эла локтем под ребра.
— Ты слышал, а, Эл. Мы имеем дело с хитрым парнем. Этого наш дядя Том точно не предусмотрел. Чаб, ты можешь быть уверен, что мы с Элом поступим именно так.
— Как так? — спросил искренне изумленный Чаб.
— Ну как ты сказал. Если работа не ладится, начальник получает нахлобучку. Поэтому, когда начальник начинает хамить, работа сразу перестает ладиться.
— Угу, — с простодушной убежденностью подтвердил Эл.
Чаб переварил про себя эти неожиданные логические выводы, понял, что почва разговора ускользает из-под его ног и пришел в ярость.
— Я ничего такого вам не говорил! Эта работа должна быть сделана, несмотря ни на что! Не будет никаких надувательств, никакого саботажа, ни в мою пользу, ни в чью-нибудь еще, если я смогу этому помешать!
— Это же только слова, — заюлил Деннис. — Мы просто хотим показать этому парню, что мы думаем о таких выскочках, как он.
— Ты слишком много болтаешь, — сказал Чаб и ушел, пытаясь сберечь остатки связного мышления. После каждого разговора с Деннисом у него оставалось неприятное ощущение… ну, как будто ему в карман сунули членский билет клуба, в котором он и состоять категорически не желает, и отмежеваться с чистой совестью не может.
Ривера проложил дорогу к обрыву, развернул Семерку, выжал педаль сцепления и включил нейтраль. Том заливал дорожку катком-«сковородкой». Как раз, когда он подъехал, Ривера стоял за машиной и чуткими ладонями ощупывал кожух двигателя, проверяя нет ли перегрева. Том свернул и поставил рядом свою «сковородку».
— Ке гас? Малыш? Что-то не в порядке?
Ривера покачал головой и улыбнулся.
— Нет, ничего. Она само совершенство эта «де сьете». Она…
— Эта что? Дейзи Этта?
— «Де сьете». По-испански. Д-7. Семерка. Это что-нибудь значит по-английски?
— Я тебя не понял, — улыбнулся Том. — Но Дейзи Этта это имя девушки по-английски. Неплохо.
Он тоже выжал сцепление, перешел на нейтраль и соскочил с машины. Ривера подошел к нему. Они влезли в кабину Семерки и Том сел за контрольную панель.
Ривера сказал:
— Дейзи Этта, — и улыбнулся так широко, что где-то в глубине рта, за задними зубами послышался мягкий, щелкающий звук. Он протянул руку, зацепил мизинцем один из больших ходовых рычагов и потянул. Том рассмеялся.
— Да, здесь у тебя нечто, — сказал он. — Самая легкая в управлении из всех, что когда-либо строили. Гидравлическая система управления, тормоза, которые поставят машину, как вкопанную, если на них плюнуть. Рычаг переднего и заднего хода, так что не нужно терять скорость. Она отличается от старых моделей. Девять-десять лет назад у них не было подъемных пружин, и нужно было навалиться всем телом, чтобы поставить ведущий рычаг на место. Резать склон холма таким бульдозером — это была та еще работа, тогда. Ты попробуй как-нибудь работать одной рукой, а другой придерживать ее высыпающиеся потроха. И так — десять часов в день. И что ты с этого имеешь? Восемьдесят центов в час и… — Том вытащил изо рта сигарету и прижал горящий конец к загрубевшей коже ладони. — Это.
— Санта Мария!
— Хочу поговорить с тобой, малыш. Да еще хотелось бы заглянуть за обрыв, бросить взгляд на те камни. Келли будет сюда добираться самое меньшее час.
Они взревели вверх по склону, Том, чувствуя как дрожит земля под его машиной, вел ее зигзагами, как по горному серпантину. И хотя Семерка несла глушитель на своей выхлопной трубе, что торчала из корпуса как раз перед ними, рев четырехцилиндрового двигателя, тащившего в гору четырнадцать тонн стали, мог перекрыть и успешно перекрывал любой крик — так что они сидели молча. Том вел бульдозер; а Ривера наблюдал, как движутся его руки над контрольной панелью.
Обрыв начинался с низкой гряды, тянущейся почти во всю длину маленького острова, словно вывихнутый позвоночник. На середине острова гряда резко поднималась, одно крыло уходило к зарослям на берегу, где они оставили свое снаряжение, а другое поднималось к небольшому, почти квадратному плато, протяженностью около мили. Только оглядев все плато, операторы поняли, каким невероятно ровным было бы оно, если убрать растительность и мусор. В центре — точно в центре — как они внезапно поняли — поднимался длинный низкий курган. Том выжал сцепление и остановил машину.
— Разведка донесла, что где-то здесь был камень. — Том слетел с сидения. — Пошли поищем.
Они пошли к бугру. Том внимательно осматривал окрестности. Наклонился и поднял из густой короткой травы кусочек хрупкого тяжелого серо-голубого камня.
— Ривера, погляди сюда. Вот об этом говорилось в докладе. Смотри-ка еще. Но только мелкие камешки. А нам нужны большие, чтобы засыпать эту проклятую трясину.
— Хороший камень? — спросил Ривера.
— Да, но — но только он явно не отсюда. Весь этот остров — песок, мергель, песчаник — там, внизу только это. А этот здесь — синий камень, ну, как синяя алмазная глина. Он плотнее и блестит. Я в жизни не встречал такого на мергелевом холме. Или около него. Во всяком случае, надо поискать, нет ли здесь еще.
Они пошли дальше. Ривера вдруг наклонился и раздвинул траву.
— Том, посмотри, здесь большой.
Том подошел и глянул вниз на пробивающийся сквозь землю и корни травы выступ камня.
— Да, малыш. Подгоняй свою подружку и мы выроем его.
Ривера кинулся к тихо урчащему бульдозеру, и забрался в кабину. Он подогнал машину к тому месту, где стоял Том, выглянул наружу, отыскал взглядом камень, затем сел и потянул рычаги. Прежде чем бульдозер сдвинулся с места, Том уже был в кабине рядом с ним, следил за работой, положив руку на плечо Риверы.
— Нет, малыш, нет. Не третья. Первая. И не с такой силой. Вот так. Не пытайся вырвать скалу из земли. Подберись к ней плавно, установи лезвие и вытаскивай камень, вытаскивай, а не пинай. Цепляй его серединой лезвия, а не краем, пусть тяжесть придется на оба гидравлических цилиндра. Ну кто учил тебя так работать?
— Да никто не учил меня, Том. Я раз видал, как это делается, ну и повторил.
— Да ну? И кто это был?
— Деннис, но…
— Слушай, малыш, если ты хочешь чему-нибудь научиться у Денниса, то посмотри, как он орудует «сковородкой», катком. А бульдозер он водит так, как разговаривает. Да, так ты напомнил мне — о чем я хотел с тобой поговорить. У тебя что были какие-то неприятности с Деннисом? Вы поссорились?
— Да какие могут быть неприятности, когда он со мной не разговаривает? — развел руками Ривера.
— Хм, тогда все в порядке. Пусть так и остается. Деннис, в общем ничего, только ты держись от него подальше.
И он начал пересказывать мальчику слова Пиблза о том, каково быть одновременно оператором и механиком. Ривера сидел, опустив голову, длинного темного лица почти не было видно. Его руки шарили по контрольной панели, поглаживали ее, ощупывали рычаги и крепежные гайки. Когда Том кончил, он сказал.
— О'кей, Том. Если хочешь, будет так — ты их ломаешь, я их чиню. Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ты ведь пустишь меня поработать с Дейзи Этта, да?
— Ну конечно, малыш. Только помни, что человек не может уметь все.
— Ты-то можешь все, — сказал юноша.
Том спрыгнул с машины. Ривера переключился на первую скорость, подобрался к камню, осторожно придвинул лезвие. Казалось, машина напрягает мускулы, чтобы поднять груз. Ривера чуть отпустил дроссель, машина плотно прижалась к камню. Гусеницы скользили, вгрызались в почву, выталкивали назад землю и песок. Том поднял кулак с отставленным большим пальцем и Ривера начал поворачивать лезвие. Семерка опустила морду, как бык, пробирающийся сквозь болото, передние сегменты гусениц зарывались в землю все глубже, лезвие качалось, зацепив краем скалу, будто храповик с собачкой. Камень сдвинулся, потом рванулся из-под накрывавшей его земли, разрезая ее, оставляя за собой кильватерную струю. И тут лезвие не удержалось и соскользнуло с камня. Ривера успел перебросить рычаг, прежде чем оно ударило в радиатор Семерки. Он снова установил лезвие, снова потянул и, наконец, вывернул камень на свет божий.
Том посмотрел на него и почесал в затылке. Ривера соскочил с бульдозера и стал рядом с ним. Какое-то время они молчали.
Это был грубый прямоугольник, огромный кирпич, один конец которого был обломан где-то под углом в тридцать градусов. А на противоположном конце были параллельные полосы, такие оставляет на стволе дерева пила. Размером камень был 3 х 2 х 2 фута, и весил должно быть шесть-семь сотен фунтов.
— Так, — произнес Том, выпучив от удивления глаза. — Эта штука никогда не росла здесь, а если и росла, то уж точно не могла вырасти такой.
— Уна пьедра де уна каса, — тихо сказал Ривера. — Том, это ведь было здание, да?
Том вдруг повернулся и посмотрел на курган.
— А здесь и сейчас есть здание — или то, что от него осталось. Бог знает, какое оно старое…
Иллюстрации Orban
Они стояли там в медленно меркнущем свете, стояли и смотрели на курган. Откуда-то появилось ощущение давления, как будто вокруг не было ни дуновения, ни звука. Но ветер-то был, а за их спинами что-то бормотала на холостом ходу Дейзи Этта и ничего не изменилось и — может быть, именно это? То, что ничего не изменилось? То, что здесь ничто не хочет, не может измениться?
Том дважды открывал рот, чтобы заговорить и тоже не мог или не хотел — он не знал, что именно. Ривера внезапно опустился на корточки, спина прямая, глаза широко открыты.
Стало очень холодно.
— Холодно, — пожаловался Том и собственный голос показался ему хриплым. А с моря дул теплый ветер и теплой была земля под ногами Риверы. Холод был не просто недостатком тепла, а отсутствием чего-то еще — быть может, иного тепла, присущего только жизни. Ощущение давления росло, как будто оно началось c осознания странности этого места, а возросшая чувствительность людей только усиливала его.
Ривера тихо произнес что-то по-испански.
— Ты на что смотришь? — спросил Том.
Ривера круто повернулся, дернул рукой, будто пытаясь защититься от резкого голоса товарища.
— Я… тут не на что смотреть, Том. Я однажды уже чувствовал что-то такое. Только я не знаю… — он покачал головой. Глаза его были распахнутыми и странно пустыми. — И после этого была жуткая гроза, — его голос пресекся.
Том схватил его за плечо и рывком поставил на ноги.
— Малыш, ты, что, ошалел?
Ривера улыбнулся почти нежно. Над верхней губой блестели мелкие капельки пота.
— Со мной все в порядке, Том. Я только напуган, как черт знает что.
— Ну так беги от ужаса вон на ту кошечку и начинай работать! Проревел Том. И потом добавил, уже спокойнее. — Я знаю, что-то нечисто да, нечисто, малыш. Но все эти чувства не помогут нам построить взлетную полосу. И по-любому, я знаю, что делать с собакой, когда она сходит с ума. В твоем случае это тоже должно сработать. Гони к этому кургану и посмотри, не валяется ли там для нас куча таких камней. Нам ведь еще надо засыпать болото.
Ривера заколебался, начал было что-то говорить, сглотнул и медленно пошел к Семерке. Том наблюдал, как он идет, одновременно пытаясь защитить свой мозг от неощутимого присутствия чего-то, чего-то близкого и очень холодного.
Бульдозер уже тыкался носом в курган, фыркал, и это вдруг напомнило Тому, что испанское название машины — «руерко» — свинья, или вернее, кабан. Ривера зацепил край кургана режущей стороной лезвия. Грязь и пыль взлетели в воздух и стали медленно оседать по обе стороны машины. Юноша уже срезал кусок земли, сбросил его за курганом, развернулся и пошел за следующим.
Через десять минут Ривера натолкнулся на камень. Взвизгнула марганцовистая сталь лезвия, из-под режущего края поднялся серый дымок. Когда машина прошла, Том наклонился и осмотрел камень. Тот выглядел так же, как предыдущий, который они нашли на плато — и обтесан был точно так же. Но здесь была стена и камни были притерты друг к другу — выступы к выемкам.
И холодные, холодные как…
Том глубоко вдохнул и вытер пот, заливавший ему глаза.
— Не имеет значения, — прошептал он. — Мне нужен этот камень. Мне надо засыпать это болото.
Он встал и знаком показал Ривере, подвести лезвие туда, где в стене была трещина.
Семерка чуть не врезалась в стену и остановилась, Ривера переключился на первую скорость и опустил лезвие. Том заглянул ему в лицо. Губы юноши были белыми. Он сдвинул рычаг, лезвие дрогнуло и острый угол вошел прямо в трещину.
Бульдозер протестующе взревел и начал раскачиваться из стороны в сторону, будто балансируя на конце лезвия. Том спрыгнул с дороги, обежал машину сзади, а она стояла теперь почти параллельно стене, выскочил на открытое место и, не отрывая взгляда от сверкающего лезвия, поднял руку, чтобы подать сигнал. А затем — одновременно — все и случилось.
Словно вырываемый зуб, блок зашатался и вывернулся из стены, полетел, вращаясь, увлекая за собой соседний. Камень над ними рухнул в образовавшийся просвет, весь курган затрещал и начал оседать. И что-то вырвалось из черной дыры между камнями. Что-то. Какой-то туман, только невидимый туман, нечто огромное, но неизмеримое. И с ним пришла новая волна холода, который не был холодом, и запах озона и треск сильного статического разряда.
Том оказался в пятидесяти футах от стены, прежде чем понял, что бежит. Он остановился и увидел, как Семерка вдруг резко стала на дыбы, словно дикая лошадь, как летит с водительского кресла, переворачиваясь в воздухе, Ривера. Том прокричал что-то нечленораздельное, кинулся к юноше, распростертому на жесткой траве, поднял его на руки и побежал. И только тогда осознал, что бежит он от машины.
А бульдозер действительно выглядел жутко. Его капот опускался и поднимался. Машина медленно, с воем, отползала от кургана, бешено мигали лампочки на контрольной панели. Лезвие раз за разом врезалось в землю, оставляя глубокие рубцы, через которые затем с лязгом и рычанием переваливались гусеницы. Семерка описала большую неправильную дугу, развернулась, и возвратилась к кургану, где начала биться в полупогребенную стену, лязгать, царапаться и урчать.
Захлебываясь от недостатка воздуха, Том добежал до края плато, опустился на колени и осторожно положил свою ношу на траву.
— Малыш, малыш, эй…
Длинные шелковистые ресницы задрожали, потом поднялись. Что-то дернулось в груди Тома, когда он увидел закаченные, белые глаза. Ривера длинно, неуверенно вдохнул, потом кашлянул, зашелся кашлем. Его голова ходила из стороны в сторону, билась о землю и Тому пришлось зажать ее между ладонями.
— Ай… Мария мадре… ке ме пасадо, Том, ч-что со мной случилось?
— Ты упал с Семерки, дурачок. Как… как ты себя чувствуешь?
Ривера зашевелился, приподнялся на локтях, мешком опустился обратно на землю.
— Я о'кей. Жутко трещит голова. И что с моими ногами?
— Ноги? Они что — болят?
— Да нет… — Лицо юноши было серым, он даже губы сводил с усилием. Но, ничего, Том.
— Ты не можешь ими двигать?
Ривера опять попробовал, покачал головой.
— Не беспокойся, — сказал Том и встал. — Я пойду приведу Келли, скоро вернусь.
Он быстро пошел обратно и даже не обернулся, когда Ривера позвал его. Ему случалось раньше видеть людей с переломанным позвоночником.
На краю маленького плато Том остановился и прислушался. В сгущающихся сумерках он все еще мог видеть стоящий около кургана бульдозер. Мотор работал, машина не отключилась. Остановило Тома другое: гудение мотора было не ровным, а прерывистым, двигатель то набирал обороты, то замедлял работу, как будто чья-то нетерпеливая рука выжимала и отпускала сцепление. Хруум, Храам, все громче и громче, все быстрее, куда быстрее, чем мог позволить даже полетевший предохранительный клапан, а затем все тише и тише, до почти полного молчания, прерываемого лишь резкими нерегулярными выхлопами. А потом снова вверх, до крика, до того момента, когда число оборотов в минуту начинает угрожать всем движущимся частям машины, до сотрясающей бульдозер лихорадочной вибрации.
Том быстро подошел к Семерке. Выражение его обветренного лица было суровым и одновременно озадаченным. Предохранительные клапана летят довольно часто и бывали случаи, когда выйдя из-под контроля, мотор рвал сам себя на куски. Но либо это происходило сразу, либо машина так же быстро и успокаивалась. Если болван-оператор оставлял врубленным рычаг управления, машина могла сорваться с места и поехать, как Семерка, но ей вряд ли удалось бы выполнить поворот, — разве что угол лезвия наткнулся бы на что-нибудь очень твердое, да и тогда бульдозер скорее не повернул бы, а остановился. Но в любом случае, совершенно неслыханно, чтобы машина сама по себе набирала и спускала обороты, разворачивалась и размахивала лезвием.
Когда он подошел ближе, стук мотора замедлился, звук стал равномерным и четким, как будто машина стояла на нейтрали. У Тома промелькнула сумасшедшая мысль, что бульдозер наблюдает за ним. Он пожал плечами, стряхивая это ощущение, подошел к машине и положил руку на крыло.
Семерка рванулась как дикая лошадь. Мощный дизель взревел и Том ясно увидел как на панели подскочил рычаг управления. Он отскочил в сторону, полагая, что бульдозер двинется вперед, но видно, ход был переключен и Семерка чуть ли не прыгнула назад, край лезвия описал сверкающую дугу и просвистел в дюйме от бедра оператора. Тот еле успел отпрыгнуть.
Будто оттолкнувшись от стены, машина переключилась и двинулась на него, высоко поднятое двенадцатифутовое лезвие, зажженные фары на согнутых опорах — словно выпученные глаза какой-то гигантской жабы. У Тома не было выбора — он подпрыгнул вверх и схватился руками за верхний край лезвия, подтянулся и попытался ухватиться за что-нибудь ногами. Лезвие упало и вошло в мягкую землю, оставляя в ней глубокую узкую борозду. Вывернутая земля попала Тому под ноги, он лихорадочно переступал, стараясь не угодить под лезвие. Лезвие снова пошло вверх, оставляя четырехфутовый холм земли на краю ямы. Мотор взревел и умолк, когда гусеницы соскользнули в эту яму, и взревел еще раз, когда бульдозер карабкался на им же созданный холм. Краткий миг колебания — и машина полетела вперед и вверх, как мотоцикл с трамплина, а затем четырнадцать тонн металла с грохотом ударились о землю лезвием вперед.
Часть кожи с огрубевших рук Тома осталась на лезвии, когда его подбросило. Он полетел кувырком, спиной назад, но успел сгруппироваться и вскочил, как только коснулся земли. Он знал: ни одна машина не сможет вытащить лезвие сразу, если оно зарылось так глубоко. Он вскочил на верхний край лезвия, схватился за решетку радиатора, подтянулся. Странным образом, решетка вылетела из пазов и осталась в его руках как раз в тот момент, когда у него не было другой опоры. Он упал на плечо, ноги болтались в воздухе, заскользил по капоту вниз, туда, где гусеницы все еще пережевывали землю. В последний момент рывком ухватился за воздухозаборную трубку, повис на ней, и тут бульдозер высвободил лезвие и дернулся назад через холмик в яму. Снова безумный полет, четырнадцать тонн вращаются в воздухе и с хрустом приземляются — на этот раз на гусеницы.
Рывок сорвал Тома с воздухозаборной трубки, скользя вниз, он ударился локтем о выхлопную трубу, темно-красный металл обжег руку. Шипя от боли, Том ухватился за нее. Инерция пронесла его вокруг труб и он ударился ногами в панель управления, захватив ступней один из рычагов. Том согнул ноги и начал подтягиваться. Какое-то время он скреб руками по теплому гладкому металлу, полз задом наперед и, наконец, тяжело упал в кресло водителя.
— А теперь, — прошипел он сквозь красную пелену боли, — я тебя поведу. — И стукнул по рычагу управления.
От внезапного облегчения мотор взвыл. Том ухватился за сцепление, прижал большим пальцем еще какой-то рычаг и потянулся к рукоятке впереди, чтобы прекратить подачу бензина.
Но двигатель не умолк. Он снизил обороты, перешел на нейтраль, но все еще работал.
— Есть одна штука, без которой ты не можешь обойтись, — пробормотал Том. — Давление.
Он встал и наклонился над панелью, чтобы дотянуться до рычага, отключив его компрессию. Как только он встал, мотор зарычал снова. А рычаг подачи горючего снова перескочил в положение «открыто». И в тот момент, когда его рука коснулась нужного рычага, пришел в движение рычаг управления, машина двинулась вперед с рывком, который вогнал голову Тома в плечи и швырнул его обратно на сидение водителя. Он ухватился за гидравлический рычаг, управлявший лезвием и перебросил его в «плавающее» положение, а затем, когда лезвие коснулось земли, отключил ток. Режущий край вошел в землю и машина остановилась. Придерживая лезвие, Том другой рукой выжал сцепление. Один из рычагов прыгнул из гнезда и на излете ударил оператора в коленную чашечку. Том невольно разжал руку и лезвие начало подниматься. Мотор заработал быстрее и Том вдруг понял, что сцепление тут не причем, машина не выполняла команды. Ругаясь, он вскочил на ноги, мелькающие рычаги успели несколько раз двинуть его в низ живота, прежде чем он пробрался между ними.
Полуслепой от боли, он навалился на панель. С полочки справа рухнула масленка, разбилась и теперь масло заливало его лицо. Он начал задыхаться. Каким-то образом шок вернул ему сознание. Не обращая внимания на болезненные долбящие удары рычага управления, Том перегнулся через левую половину панели и ухватил компрессионный рычаг. Гусеницы взвыли, все вокруг закружилось и Том понял, что не удержится. Но, вылетая из кабины, он все-таки успел вырубить давление. Большие клапаны на головках цилиндров открылись и замерли открытыми, атомизированное топливо и перегретый воздух хлестнули наружу. Огромная машина остановилась и застыла молча как раз тогда, когда Том ударился о землю головой и плечами. Некоторое время был слышен только гул воды, кипящей в системе охлаждения.
Иллюстрация William Timmins
Через несколько минут Том поднял голову и застонал. Он перекатился на спину, сел, положил подбородок на колени. Боль, волна за волной, захлестывала его. Когда она немного утихла, он подполз к бульдозеру и, перебирая руками гусеницу, заставил себя подняться на ноги. А затем начал почти бессознательно калечить машину. Нужно было, чтобы она не смогла сдвинуться с места — по крайней мере, этим вечером.
Он открыл кран под топливным баком и дал теплой желтоватой жидкости стечь на землю. Он открыл крышки резервуаров и включил помпу. Он нашел в инструментальном ящике кусок проволоки и закрепил им компрессионный рычаг. Он прополз вдоль машины, открыл капот, вытащил воздушный фильтр, снял с себя рубашку и запихал ее в трубу. Он выжал сцепление на полную катушку и закрепил его в этом положении. И перекрыл подачу топлива из бака в двигатель. А потом он тяжело сполз на землю и, шатаясь, пошел к тому краю плато, где оставил Риверу.
Они узнали, что Том ранен только через полтора часа. До того все были слишком заняты — сооружали носилки для пуэрториканца, строили ему укрытие — ящик от самосвала с армейской непромокаемой палаткой в качестве крыши. Потом искали аптечку и медицинский справочник и оказали всю медицинскую помощь, какую могли — перевязка, шина, наркоз. Том был весь в синяках, а его правая рука выглядела как хорошо прожаренный бифштекс — там, где он зацепился за выхлопную трубу. Они привели его в порядок — старина Пиблз обращался с бинтами и сульфопорошком не хуже настоящей медсестры. И только потом они начали говорить.
— Я однажды видел человека, который упал с катка, — сказал Деннис, когда они уже сидели за столом вокруг кофейника и жевали армейские рационы. — Он сидел себе и смотрел по сторонам. Ну, сидел на поручне своей кошки. А кошечка наткнулась на камень и взбрыкнула. Его выбросило прямо перед ней. Когда его нашли, он был десять футов в длину. — Деннис втянул немного кофе, чтобы разбавить тот кусок, сквозь который он говорил, и шумно чавкнул. — Нужно быть идиотом, чтобы сидеть половиной задницы даже на катке. Не могу понять, почему этот пуэрторикашка вел себя так на бульдозере.
— А это было не так, — сказал Том.
Келли потер свой острый подбородок.
— То есть он сидел в кресле и его вышвырнуло?
— Именно.
Через несколько минут недоверчивого молчания Деннис спросил:
— Что ж он тогда делал? Работал за шестьдесят километров в час?
Том оглядел круг лиц, освещенных ярким искусственным светом большого фонаря и подумал, какова была бы их реакция, если бы он просто рассказал все, как было. Ему ведь нужно было что-то сказать, а правда выглядела совершенно неправдоподобно.
— Он работал, — наконец сказал Том, — выворачивал камни из стены в старых развалинах там наверху. Какой-то камень вылетел и попал по машине, ну, и наверное, покалечил предохранительный клапан. Машина встала на дыбы как сумасшедшая лошадь. А потом поехала.
— Поехала? Сама?
Том открыл рот, потом закрыл его и кивнул.
— Да-а, вот такие штуки и происходят, когда механик садится на место оператора, — протянул Деннис.
— Причем тут это! — взвился Том.
— Том, а что с Семеркой? — быстро спросил Пиблз. — Там что-нибудь поломано?
— Так, кое-что, — ответил Том. — Проверь рычаги управления. Да, и еще она была горячая.
— У нее что-то лопнуло, — сказал Харрис, полный молодой человек с плечами бизона, известный своим пристрастием к спиртным напиткам.
— Ты-то откуда знаешь?
— Да я видел ее, когда мы с Элом возвращались с носилками для мальчика, пока вы там строили дом. Из нее хлестала горячая вода.
— Ты хочешь сказать, что вы прогулялись до кургана, чтобы посмотреть, как там бульдозер, когда малыш валялся там… Я же сказал вам, где он!
— До кургана? — маленькие глазки Эла Новелза чуть не выскочили из орбит. — Когда мы пришли, эта кошечка тихо стояла себе в двадцати футах от Риверы!
— Что?!
— Так и было, Том, — сказал Харрис. — Что с тобой. Ты где ее оставил?
— Да я же говорил… около кургана… там старое здание…
— А стартер у тебя работал?
— Стартер? — мозг Тома мгновенно воспроизвел картину маленького двухцилиндрового газолинового двигателя, прикрепленного к большому дизелю. Он вдруг вспомнил, как стоял рядом с заглохшей машиной, слушая шум кипящей воды. — О черт, нет!
Эл и Харрис переглянулись.
— Ты наверное был в шоке, Том, — тепло сказал Харрис. — Мы услышали ее еще на полпути вверх по склону. Ты же знаешь, ее трудно перепутать с чем-нибудь еще. Мне даже показалось, что она с грузом.
Том уперся сжатыми кулаками в виски.
— Когда я ушел, она стояла, — спокойно сказал он. — Я открыл клапана и закрепил рычаг. Я даже заткнул в мотор мою рубашку, слил горючее. Но… но не выключил стартер.
Пиблз спросил, зачем он там столько возился. Том посмотрел мимо него и покачал головой.
— Мне нужно было выдернуть провода. Я совершенно забыл о стартере, прошептал он. — Харрис, ты говоришь, что стартер работал, когда вы поднялись наверх?
— Нет. Она стояла спокойно. И была страшно горячая. Я бы сказал, что стартер спекся. Это должен быть он, Том. Ты оставил его работать и он как-то зацепил большой двигатель, — судя по голосу, Харрис не был уверен в собственных словах — для того, чтобы завести такой мотор, нужно совершить семнадцать разных действий. — Наверняка она доползла туда на маленьком моторе и на парах.
— Я один раз проделал такой номер, — рассказывал Чаб. — Что-то у меня сломалось на Восьмерке, мы тогда строили шоссе. Я ее три четверти мили на стартере проволок. Только мне приходилось останавливаться каждые сто ярдов, чтобы дать ей остынуть.
— Мне кажется, — не без сарказма сказал Деннис, — что Семерка заимела зуб на нашего пуэрторикашку. Сначала попыталась прикончить его; а потом вернулась, чтобы завершить плохо сделанную работу.
Эл Новел как-то странно хихикнул.
Том встал, покачал головой и пошел между контейнеров к импровизированному госпиталю, который они соорудили для Риверы.
Внутри горел тусклый свет, Ривера лежал неподвижно, глаза его были закрыты. Том прислонился к двери — отверстию в ящике — и наблюдал за ним какое-то время. За спиной он слышал гул голосов от стола. Ночь была тихой и безветренной. Лицо Риверы было того особенного цвета, какой приобретает смуглая кожа после сильной потери крови. Том посмотрел на грудь юноши и на какую-то долю секунды ему показалось, что тот не дышит. Том вошел и положил руку на сердце раненого, Ривера зашевелился, открыл глаза, вдохнул, дыхание отозвалось бульканьем где-то в глубине горла.
— Том, Том, — простонал он.
— О'кей, малыш… ке пасе?
— Она возвращается, Том!
— Кто?
— Эль де съете.
Дейзи Этта.
— Она не вернется, малыш. Ты выбрался из этой переделки. Держи хвост трубой!
Темные сонные глаза Риверы смотрели на него без выражения. Том отступил назад и теперь глаза смотрели в пустоту. Они ничего не видели.
— Я посплю, — прошептал Ривера. И закрыл глаза.
Келли говорил, что для того, чтобы получить травму на строительных работах, нужно быть полным идиотом.
— Только в большинстве случаев, ты не осознаешь, какую глупость делаешь, пока кто-нибудь не покалечится.
— Глупостью было сажать мальчишку, который даже не был оператором, на рабочую машину, — сказал Деннис самым мягким своим голосом.
— Ты уже пытался петь эту песенку раньше, — спокойно сказал Старк Пиблз. — Я терпеть не могу что-либо доказывать, потому что знаю, что взрослым людям такие сравнения на пользу не идут. Но я довольно долго работал с этим парнем, с Риверой. Я знал многих хороших ребят, так он — из лучших. И если говорить о тебе, Деннис, ты — о'кей на своем катке, но малыш даст тебе в фору ферзя и все равно ты будешь выглядеть рядом с ним паршивым бухгалтером — если речь пойдет о бульдозере.
Деннис приподнялся и пробормотал какую-то гадость. Он бросил взгляд на Эла Новелза и получил полную его поддержку. Но больше на его стороне не было никого. Пиблз сидел, чуть откинувшись назад, потягивал свою трубку и исподлобья наблюдал за Деннисом. Деннис смирился и решил переменить тему.
— Ну и что это доказывает? Если он так хорош, как ты говоришь, какого черта он рухнул со своей кошки и покалечился?
— Я в этой истории не все понял, — сказал Чаб и в его тоне звучало подозрение. — Я не хотел бы об этом говорить, но…
В это время из-за контейнеров вышел Том. Он шел как лунатик, потом остановился и начал прислушиваться к беседе. Слепящий свет фонаря отделял его от Денниса. А Деннис как раз пустился во все тяжкие.
— По-моему, мы тут до конца ничего не выясним. Этот пуэрториканец чертовски вспыльчивый парень. Может быть, Том сказал, что-то такое, что не понравилось Ривере, и мальчик попытался всадить Тому нож в спину. Вы ж знаете, они там все такие. Ну не мог Том так пораниться, если он просто останавливал машину. К этому кто-то приложил руку. Они наверное долго дрались, пока пуэрторикашка не очутился на земле со сломанной спиной. Тогда Том поставил бульдозер так, чтобы он раздавил беспомощного парня, а сам спустился к нам и начал навешивать на уши лапшу о том, что… — и тут он замолк, потому что увидел Тома.
Том здоровой рукой ухватил Денниса за ворот и начал трясти его как полупустой мусорный мешок.
— Сволочь, — проревел он. — Это тебя стоило бы раздавить, — он вздернул Денниса на ноги и ударил его по лицу тыльной стороной ладони. Деннис спустился на место, скорее нырнул, чем упал.
— Ой, Том, я же просто говорил, это была просто шутка. Том, я только…
— Мерзавец, — сказал Том, шагнул вперед и занес ногу в тяжелом техасском ботинке. Пиблз пролаял «Том!» и ботинок опустился на землю.
— Убирайся с моих глаз! — прогремел прораб. — Марш!
Деннис встал. Эл Новелз неуверенно пробормотал:
— Ну, Том, не можешь же ты в самом деле…
— Ты, болванка стеноглазая! — прохрипел Том. — Убирайся вместе со своим сиамским близнецом!
— Ладно, хорошо… — сказал побелевший Эл и исчез во мраке вслед за Деннисом.
— Чушь какая, — сказал Чаб. — Я пошел спать.
Он вытащил из контейнера спальный мешок с накомарником и без единого слова упаковался в него. Харрис и Келли, до того стоявшие на ногах, опустились обратно за стол. А старый Пиблз — тот вообще не двигался с места.
Том стоял и смотрел в темноту, руки вдоль тела, кулаки сведены.
— Садись, — мягко сказал Пиблз. Том повернулся и уставился на него. Садись, если ты не сядешь, я не смогу сменить тебе повязку. Он показал на бинты, обхватывавшие локоть Тома. Повязка была красная, видимо, когда Том вышел из себя, он непроизвольно напряг мускулы, корка лопнула и снова потекла кровь. Том сел.
— Если говорить о глупости, — спокойно произнес Харрис, когда Пиблз начал работу. — Я как раз хотел рассказать, как я поставил рекорд. Да-да, я сделал самую большую глупость, какую человек только может совершить с машиной. И тебе, Том, меня не превзойти, хоть всю жизнь старайся.
— Я тебя точно побил, — сказал Келли. — Я однажды работал с экскаватором-драглайном. Ну, включил систему, начал поднимать ковш. Стрела там — восемьдесят пять футов. А машина стоит на деревянном помосте посреди болота. Слышу — мотор барахлит, слез, пошел посмотреть на фильтры, ну и провозился, больше чем рассчитывал. А ковш мой поднимается вверх и рушится прямо на кабину. От удара помост разошелся и экскаватор мой пополз задом в болото. Я оглянуться не успел — а он уже по уши в грязи, — он тихо засмеялся. — Он выглядел как агрегат для осушения.
— А я все-таки продолжаю считать, что самую большую глупость на свете сделал я, — сказал Харрис. — Мы расширяли канал. Я вернулся на работу после трехдневного загула и у меня жутко болела голова. Сел на свой бульдозер и начал равнять площадку по краю обрыва. Обрыв был футов двадцать в высоту. Внизу росло огромное пекановое дерево и одна из толстых веток шла параллельно обрыву. Не знаю почему мне стукнуло в голову, что я должен ее сломать. Я завел одну гусеницу на ветку, вторую на край обрыва и поехал себе. Был где-то на середине ветки, когда сообразил, что она может-таки сломаться. И тут она сломалась. Пекан есть пекан, если он ломается, так напрочь. И полетели мы вниз, в воду, на глубину в тридцать футов — я и моя кошечка. Но как-то я из-под нее выбрался. Когда она перестала пускать пузыри, я подплыл ближе, чтоб посмотреть, что с ней. Я все еще плескался там, когда примчался суперинтердант. Он, конечно, хотел знать, что случилось, а я ему кричу: «Ты посмотри, как вода колышется, похоже, что моя киска там все еще работает!». — Харрис покачал головой. Да, он сказал мне пару очень неприятных слов.
— И как же ты после этого устраивался на работу? — спросил Келли.
— А он меня не выгнал, — грустно ответил Харрис. — Он сказал, что не может увольнять такого идиота. Сказал, что хочет иметь меня рядом, на случай, если сам сделает какую-нибудь глупость.
— Спасибо, ребята, — поблагодарил Том. — Это прекрасный способ объяснить, что никто не застрахован от ошибок, — он встал, повернул руку к свету, осмотрел повязку. — Вы можете думать, что хотите, но я не могу вспомнить, чтобы сегодня вечером на плато кто-нибудь сделал глупость. И кончим об этом. Должен ли я говорить, что версия Денниса — чушь собачья?
Харрис произнес одно грубое слово, начисто отметавшее Денниса и все, что он сказал или мог сказать.
— Все в порядке, — кивнул Пиблз. — Деннис и его красноглазый дружок держатся вместе, но они и вместе недорого стоят. А Чаб будет делать то, что ему скажут.
— Ты их всех вычислил, да? — Том пожал плечами. — Кстати, мы будем строить аэродром, или нет?
— Будем мы его строить, — подтвердил Пиблз. — Только… Том, у меня нет никакого права давать тебе советы, но будь, пожалуйста, осторожнее. От твоих вспышек никакой пользы и масса вреда.
— Я постараюсь, если смогу, — проворчал Том.
Они разошлись по спальным мешкам.
А Пиблз был прав. Том совершил ошибку. Утром Деннис сказал «убийство», когда узнал, что ночью, во сне умер Ривера.
Несмотря на все происшедшее, работа двигалась. С такой техникой трудно потерять темп. Келли вырезал из склона по два кубических фута земли каждым взмахом большой лопаты, туда-сюда шныряли «дампторы» — самые лучшие самосвалы из всех существующих. Деннис со своим катком прокладывал дорожки, а Том и Чаб сменяли друг друга в кабине бульдозера, который использовали теперь в две смены, чтобы компенсировать отсутствие Семерки. В промежутках прораб и заместитель возились с вешками и картой. Пиблз проводил техосмотр, а в свободное время собирал свою мастерскую, чинил системы охлаждения, перезаряжал батареи. Операторы сами заправляли свои машины и это не отнимало много времени. Камни и мергель из огромной выемки в центре площадки перевозили на край болота, которое лежало на дальнем конце проектируемого аэродрома. Потом самосвалы, чьи огромные колеса поднимали клубы пыли, ссыпали свой груз и разравнивали его, а потом по вновь образованной суше проходил фыркающий двухцилиндровый бульдозер. Когда на пути проходчиков встал завал, они взорвали его аккуратно расставленными шестидесяти-процентными зарядами динамита, образовавшуюся яму заполнили камнями из руин, насыпали мергелем и пустили каток.
Кончив обустраивать мастерскую, Пиблз поднялся вверх по холму посмотреть на Семерку. Обнаружив машину, он некоторое время стоял, потирая затылок, потом покачал головой, спустился вниз и нашел Тома.
— Я тут видел Семерку, — сказал он, когда воющий двухцилиндровик остановился и с него спрыгнул Том.
— И что ты нашел?
Пиблз развел руками.
— Вот такой список, — он опять покачал головой. — Том, что там произошло на самом деле?
— Сошел с ума предохранительный клапан, и она пошла гулять, — быстро и твердо сказал Том.
— Да, но… — Какое-то время он глядел Тому в глаза, потом вздохнул. — Ну, ладно, Том. Все равно я не могу чинить ее там. Мне нужен этот бульдозер, чтобы стащить ее вниз. И мне нужна помощь — там начисто заклинило ручной тормоз, и правая гусеница слетела с направляющих.
— Ох-х. Вот почему она не могла добраться до мальчика на стартере. У нее гусеницы не крутились, да?
— Чудо, что она прошла, сколько прошла. Гусеница выглядит так, как будто ее кто-то жевал. Машина шла на передних направляющих. И это еще не все. Капот треснул, как и говорил Харрис, и Бог знает, что я найду внутри.
— А зачем беспокоиться?
— Что?
— Мы можем обойтись и без этого бульдозера, — сказал Том. — Оставь ее, где стоит. У тебя и без этого полно работы.
— Но почему?
— Но ведь не обязательно устраивать всю эту возню.
Пиблз потер пальцем кончик носа и сказал.
— У меня есть запасной капот, есть направляющие, есть даже лишний стартер. И у меня есть материалы, я могу сделать те части, которых не хватает, — он показал на кучи земли, оставленные самосвалами. — Вы держите на приколе второй каток, потому что используете эту машину как бульдозер. И не говори мне, что вам не нужен второй. Если все пойдет, как идет, тебе придется остановить один или два самосвала.
— Я подумал о том же, как только закрыл рот, — выдавил Том. Поехали.
Они сели и поехали к зарослям на берегу, чтобы забрать кабель и несколько инструментов.
Дейзи Этта все еще стояла на краю плато, ее прожекторы были наведены на то место, где мягкий дерн еще хранил отпечаток тела юноши и следы носильщиков. Вид у нее был весьма плачевный — оливковый корпус здесь и там пестрел царапинами, в некоторых местах металл уже был затянут красно-бурой ржавчиной. И хотя земля была ровной, машина не могла стоять прямо. Ее правая гусеница слетела с направляющих, а потому Семерка скособочилась, как человек со сломанным бедром. И то, что заменяло ей сознание, усиленно работало над главным парадоксом бульдозера, который обязан осознать каждый оператор, осваивающий эту машину.
Этот парадокс — самая тяжело усваиваемая вещь в профессии. Бульдозер, ползущая мощь, толстокожий шумный бегемот, воплощение знаменитой неудержимой силы. Ошарашенный этим зрелищем новичок, в голове которого крутятся позаимствованные у телевидения картинки непобедимых армейских танков, начинает работу с ощущением безграничной власти и пытается смести все преграды на своем пути, не зная о хрупкости стального радиатора, ломкости марганцовистого лезвия, плавкости перегретого баббита и, главное, о той легкости, с которой гусеницы вязнут в грязи. Вылезая, чтобы взглянуть на машину, которая за двадцать секунд превратилась в груду металлолома, или обнаружив, что не видит собственных гусениц, оператор испытывает то удивленное чувство вины, которое захлестывает каждого человека, совершившего крупную ошибку.
Итак, она стояла там, Дейзи Этта, сломанная и бесполезная. Ее построили эти мягкие упрямые двуногие, если они похожи на другие расы, строившие машины, они смогут позаботиться о ней. Способность изменить напряжение пружины, двигать контрольный штырь, или сводить до нуля трение подшипника или гайки не поможет заделать трещину в головке цилиндра или привести в чувство перегревшийся стартер. Этот урок следовало выучить. И он был выучен. Дейзи Этта отремонтируют и в следующий раз — да, в следующий раз она хотя бы будет знать свои собственные слабости.
Том подогнал свою машину и поставил ее рядом с Семеркой, едва не коснувшись лезвием корпуса Дейзи Этта. Они слезли, и Пиблз склонился над расплющенной правой гусеницей.
— Осторожней, — предостерег Том.
— Почему?
— Ну так, просто. — Он обошел машину, с профессиональным вниманием осматривая корпус и приставки. Вдруг быстро шагнул вперед и ухватил кран слива горючего. Тот был закрыт. Том повернул ручку — из крана потекла золотистая жидкость. Он завернул его, залез наверх и открыл крышку на баке с топливом. Взял мерный прут, вытер его о брюки, опустил и вытащил.
Бак был на три четверти полон.
— Что случилось? — спросил Пиблз, с любопытством глядя на вытянувшееся лицо Тома.
— Пиби, я открыл кран, чтобы спустить горючее. Я оставил его жидкость текла на землю. Она завернула кран.
— Нет, Том, эта история слишком тебя достала. Ты только подумал, что сделал это. Мне случалось видеть, как сам собой закрывается разношенный главный клапан — когда при работающем моторе топливная помпа засасывает его обратно. Но чтобы кран — не может быть.
— Главный клапан? — Том поднял сидение и посмотрел. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он открыт. — Она его тоже открыла.
— Ладно, о'кей, не смотри на меня так. — Пиблз был близок к ярости как никогда в жизни. — Ну и что с того?
Том не ответил. Он был не из тех людей, кто, столкнувшись с чем-либо выше своего понимания, начинает сомневаться в собственной вменяемости. Он был твердо убежден, что то, что он видел и чувствовал и было тем, что произошло на самом деле. В нем не было того постоянного страха перед безумием, который мог бы испытать на его месте человек с более тонкой нервной организацией. Он не сомневался ни в себе, ни в том, что видел, а потому мог всецело сосредоточиться на поисках ответа на вопрос «почему»? Он инстинктивно понял, что поделиться своим невероятным опытом с кем-нибудь еще, значило поставить дополнительную преграду у себя на дороге. Потому он молчал как устрица и продолжал методично и внимательно осматривать машину.
Сорвавшаяся гусеница так плотно намоталась сама на себя, что не вставало вопроса о том, следует ли чинить ее на месте. Ее насадят обратно внизу, в мастерской. Операция эта требует огромной осторожности — немного силы, приложенной не в ту сторону, и придется менять весь трак. Вдобавок ко всему, лезвие Семерки уткнулось в землю, его нужно было поднять, чтобы сдвинуть машину, а гидравлический подъемник не мог работать при выключенном моторе.
Пиблз отмотал двадцать футов полудюймового кабеля с кормы второго бульдозера, проковырял дырочку в земле под лезвием и пропустил в нее кабель, потом перелез через лезвие и привязал кабель к большому крюку, торчащему из днища. Другой конец кабеля он швырнул на землю перед машиной. Том забрался в кабину второго бульдозера, готовый к буксировке. Пиблз прикрепил конец кабеля к машине Тома, взлетел в кабину Семерки. Он перевел машину на нейтраль, отсоединил рычаг управления, перевел лезвие в «плавающее» положение и поднял руку.
Том перегнулся через поручни и, глядя назад, медленно тронулся, выбирая слабину кабеля. Кабель выпрямился, натянулся и поднял вверх лезвие Семерки. Пиблз просигналил, что можно ослабить кабель и закрепил лезвие.
— Неплохая штука — эта гидравлическая система! — крикнул Пиблз, когда Том снизил обороты. — Теперь двигайся и поверни направо так круто, как только сможешь повернуть, не зацепив гусеницу. Посмотрим, сможем ли мы довести ее домой на собственных траках.
Том подался назад, потом резко повернулся направо, натянув кабель почти под прямым углом ко второй машине. Пиблз взял в зажим правый трак и освободил оба ведущих рычага. Теперь левая гусеница могла вращаться свободно, а правая не могла совсем. Том ехал на первой скорости в четверть мощности, так что его машина еле ползла. Семерка дрогнула и начала поворачиваться на неподвижной правой гусенице, огромное давление машины приходилось на переднюю часть трека. Пиблз движением ноги снял Семерку с правого тормоза, снова поставил, снова снял — серией резких точных движений. Трак сдвигался на несколько дюймов и останавливался, давление смещалось, гусеница ходила вперед-назад-вбок. Еще один толчок, щелчок — и гусеница встала на место — на пять своих направляющих и два ведущих.
Пиблз спустился и буквально влез головой в трак, вертелся туда-сюда, пытаясь определить, где поломаны фаланги, где сбиты шипы. Том подошел и вытащил его, ухватив за пояс.
— С этим ты и в мастерской разберешься, — сказал он, улыбкой маскируя нервозность. — Ты думаешь, она поедет?
— Еще как. Впервые в жизни вижу, чтобы такой покалеченный трак так легко пришел в себя. Черт побери, это выглядело так, как будто она помогала нам!
— Иногда так оно и есть, — сдержанно ответил Том. — Ты лучше переберись на буксир, Пиби, а я останусь с этой штукой.
— Как скажешь.
Со всей возможной осторожностью они поехали вниз по склону. Том слегка придерживал тормоза, а второй бульдозер старался все время идти по прямой. И они привезли Дейзи Этта вниз к мастерской Пиблза, а там сняли с нее треснувшую головку цилиндра, стартер, вынули выгоревшие от перегрева детали, и оставили ее совершенно беспомощной.
А потом снова собрали.
— А я говорю, что это было чистой воды хладнокровное убийство, горячо сказал Деннис. — И мы выполняем приказы такого парня! Мы же должны что-то предпринять? — Они стояли около охладителя. Деннис подогнал туда машину, чтобы перехватить Чаба.
Сигара Чаба Хортона ходила вверх-вниз, как заевший семафор.
— Кончай с этим. Приемная комиссия прибудет сюда через каких-то две недели. Мы сможем подать им рапорт. Вдобавок, я не знаю, что именно там произошло, и ты не знаешь тоже. А сейчас нам нужно строить этот чертов аэродром.
— Ты не знаешь, что там случилось, наверху? Чаб, ты разумный парень. Достаточно разумный, чтобы управиться с этой работой лучше Тома Джегера, даже если бы он не сошел с ума. И ты достаточно умен, чтобы не поверить всему этому трепу о бульдозере, сбежавшем из под обезьяны-смазчика. Послушай… — он наклонился вперед и постучал ладонью по груди Чаба. — Он говорил, что полетел предохранительный клапан. Я видел этот клапан своими глазами и слышал, как старина Пиблз говорил, что он в полном порядке. Контрольный штырь дросселя вышел из пазов — да. Но ты же знаешь, что случается с машиной, когда ломается дроссель. Она крутится вхолостую или останавливается совсем. Во всяком случае, она не бегает сама по себе.
— Возможно это так, но…
— Но что? Ничего! Парень, совершивший убийство, явно не в своем уме. Тот, кто сделал это однажды может сделать это снова и я не хочу, что бы следующий несчастный случай произошел со мной!
И тут крепкую, но не очень светлую голову Чаба посетили две мысли. Первая: что Деннис, которого Чаб не любил, но не мог стряхнуть, явно хочет втравить его в какое-то неприятное дело. И вторая: что несмотря на свои ловкие речи, Деннис смертельно перепуган.
— Что ты хочешь сделать — позвать шерифа?
Деннис рассмеялся, оценив шутку. Но с колеи не сошел.
— Я скажу, что мы можем сделать. Раз ты тоже здесь, он — не единственный, кто знает работу. Если мы перестанем выполнять его приказы и начнем выполнять твои, он ничего не сможет сделать. А ты справишься.
— Брось это дело, Деннис, — с внезапной яростью вспыхнул Чаб. — Что думаешь ты делаешь? Вручаешь мне ключи от королевства? На кой черт тебе, чтобы я здесь командовал? — он встал. — Ну сделаем мы, как ты говоришь. Что, строительство от этого быстрее пойдет? Или денег у меня в кармане прибавится? Чего я по-твоему хочу — славы? Я однажды отказался от возможности стать членом совета. Что ты думаешь, я пальцем пошевелю, чтобы заставить банду олухов выполнять мои приказы — особенно, если они и так это делают?
— Да, Чаб, конечно, но я не поднимаю волну просто ради удовольствия. Я вовсе не это имел в виду. Но пока мы не сделаем что-нибудь с этим парнем, мы все в опасности. Ты можешь впустить эту мысль в свою башку?
— Слушай, болтун. Если человек хорошо работает, у него нет времени попадать в истории. Это я о Томе говорю — но и тебе неплохо бы запомнить. Залезай на свою тарахтелку и катись в мергельную яму. — Захваченный врасплох, Деннис повернулся к своей машине.
— Какая жалость, что ты не можешь переносить землю ртом, — сказал, уходя, Чаб. — Тогда тебя можно было бы оставить здесь заканчивать работу в одиночку.
Чаб медленно шел по направлению к зарослям, подкидывая камешки железной линейкой и тихо ругаясь про себя. Он был по сути своей человеком простым, а потому верил, что в мире все просто. Он предпочитал делать то дело, которое знал, и не терпел сложностей и неожиданностей. Он много лет проработал на строительстве оператором и начальником партии геологоразведки и был известен одним редким качеством — при любых обстоятельствах держался в стороне от клик, группировок и прочей «внутренней политики», составлявшей смысл жизни большинства людей на строительстве. Его тревожили и раздражали те закулисные игры, с которыми приходилось сталкиваться, практически на любой должности. Если интрига была элементарной, Чаб находил ее омерзительной, а нечто более сложное начисто выбивало его из колеи. Он был достаточно глуп, чтобы его врожденная порядочность лезла изо всех щелей его поведения. Он понимал, что полная честность по отношению к начальству и подчиненным достаточно болезненна для всех заинтересованных сторон, но не мог, да и не хотел вести себя иначе. Если у Чаба портился зуб, он не вырывал. Если ему не по делу учинял разнос суперинтендант, то получал полную и четкую характеристику проблемы, а если ему это не нравилось, что ж, Чаб мог найти другую работу. И если перетягивание каната между группировками становлюсь ему поперек города, он прямо так и говорил — и требовал расчет. Или спускал пары и оставался. Его несколько эгоистическая, но детская реакция на вещи, мешающие ему работать заслужила ему уважение со стороны большинства его начальников. И сейчас — как всегда — он точно знал, что делать. Только — ну как ты будешь выяснять у человека, убил он или нет?
Он быстро нашел прораба — тот подкручивал болты на новом траке Семерки огромным гаечным ключом.
— Привет, Чаб. Как хорошо, что ты завернул сюда. Давай намотаем кусок трубки на конец этой штуки и поставим все на место.
Чаб принес трубку, они намотали ее на конец четырехфутового гаечного ключа и принялись давить так, что пот с них лился градом. Время от времени Том заглядывал в клиренс бульдозера и что-то там проверял, он сказал, что все в порядке, они выпрямились и какое-то время стояли там, на солнцепеке, восстанавливая дыхание.
— Том, — выдохнул Чаб, — ты убил этого пуэрториканца?
Том повернулся так, как будто к его шее прижали зажженную сигарету.
— Видишь ли, — пояснил Чаб, — если ты убил, тебе нельзя руководить работами.
— Это плохая тема для шуток, — отрезал Том.
— Я не шучу. Так это твоя работа?
— Нет! — Том опустился на бочонок, вытирая лицо платком. — Кто вбил тебе это в голову?
— Я просто хотел знать. Часть ребят здорово этим обеспокоена.
Том сузил глаза.
— Часть ребята, да? Кажется, я понял. Послушай меня, Чаб. Риверу убила вот эта штука. — Он показал через плечо на Семерку, которая стояла рядом, уже почти готовая, оставалось только восстановить покалеченный режущий край лезвия. — Если ты хочешь сказать, что это я посадил мальчика на машину, перед тем, как его сбросило, я отвечу — да. В этом смысле я действительно убил его, и не думай, что я этого не понимаю. Было у меня предчувствие, что что-то не в порядке, но я не мог сообразить — что именно и уж во всяком случае не предвидел, что кто-нибудь от этого пострадает.
— Ну так что же произошло?
— А я все еще не знаю, — Том встал. — Я устал продираться через эти заросли, устал биться головой о стенку и мне плевать, что думают остальные. Что-то не в порядке с Семеркой, нечто, чего в нее не встраивали. Это самый лучший бульдозер, какой только есть, но то, что произошло на площадке, как-то изменило его. А теперь — вперед — думай, что хочешь, сочини ребятам любую историю по своему вкусу, только не забудь передать им, что на этой машине работаю только я. Ты понял? Только я.
— Том…
И тут у Тома лопнуло терпение.
— Это все, что я собираюсь сказать по этому поводу! Если кто-нибудь еще пострадает, пусть это буду я. Ты понял? Чего вам еще надо?
Он ушел, все еще кипя. Чаб растерянно смотрел ему вслед, потом вынул изо рта сигарету и тут только понял, что перекусил ее пополам — вторая половина была во рту. Он сплюнул и покачал головой.
— Ну как она, Пиби?
Пиблз поднял глаза от сварочного агрегата.
— Привет, Чаб. Через двадцать минут будет готова. — Он прикинул расстояние между сварочной машиной и большим бульдозером. — Мне нужно было взять сорокафутовый кабель, — сказал он, глядя на хвосты проводов свисающие со специальных крюков на задней стороне сварщика. — Неохота подгонять сюда еще одну машину, чтобы двигать сварщика, и еще больше неохота трогать с места Семерку. — Он отсоединил верхний кабель и отшвырнул его, и пошел к бульдозеру, наматывая на руку нижний кабель. Он уже выбрал и ухватился за нижний зажим — стоя в восьми футах от машины. Левой рукой он натянул кабель, а правой зацепился за верхний край лезвия, собираясь прикрепить зажим.
Чаб наблюдал за ним, пожевывая свою сигару и почти неосознанно щелкая чем-то на пульте дугового сварщика. Он нажал на кнопку включения, и шестицилиндровый мотор ответил мягким урчанием. Он лениво подвигал рычажки выбора способа сварки, потом задел переключатель дугового генератора…
Тонкий, сияющий, бело-голубой луч энергии сорвался с лежавшей на земле головки аппарата и мгновенно пятьдесят футов, отделявших сварщика от Пиблза, который только коснулся лезвия бульдозера. На мгновение и плечи механика окружил фиолетовый нимб, потом Пиблз согнулся и упал. Щелкнул рычаг, прерывающий работу сварщика, но поздно. Без звука, на неработающем моторе Семерка откатилась назад и остановилась, ударившись о стоящий рядом каток.
Чаб потерял сигару, но не замечал этого, он стоял, вцепившись зубами в собственный правый кулак — прокусил руку чуть не до кости. Его глаза вылезли из орбит, он дрожал, был вне себя от страха. Потому что старик Пиблз был мертв. Сгорел.
Они похоронили его рядом с Риверой. После похорон не было особых разговоров — старик был куда ближе всем им, чем они думали раньше, Харрис впервые в своей развеселой беспечной жизни был строг и серьезен, а походка Келли, казалось, потеряла часть своей легкости. Час за часом Деннис пытался заговорить, останавливался, закусывал губу — пока она не распухла и не начала кровоточить. Это не задело только Эла Новелза, ну да чего, собственно ждать, от человека, у которого мозгов меньше, чем у цыпленка. Чаб Хортон провел несколько неприятных часов, но, пожалуй, раньше всех стал самим собой. А в Томе Джегере бурлила черная, яростная ненависть к тому непонятному, неощутимому, что поразило его лагерь.
И все они продолжали работать, ибо больше делать было нечего. Лопата тянула свой бесконечный ритм — взмах — удар, взмах — выброс, самосвалы метались между площадкой и жалкими останками того, что раньше было болотом. С верхней части поля уже срезали дерн. Чаб и Том промерили местность и Деннис начал кропотливую работу по идеальному выравниванию земли. Харрис на втором катке наводил окончательный блеск. Уже начала вырисовываться взлетная полоса и проезд для такси. Так прошло три дня. Ужас, навалившийся после смерти Пиблза, уже выветрился настолько, что они могли говорить о нем, только эти разговоры мало кому помогали. Том держал все под контролем, время от времени сменял Келли на лопате, чтобы дать ему отдохнуть, или работал на катке, или гонял на самосвале. Его рука заживала медленно, но чисто, и он работал, несмотря на боль, казалось, даже получал от этого какое-то извращенное удовольствие. Все операторы следили за своими машинами со вниманием матери, нянчащей первенца, любая поломка была теперь гибельной для машины. Теперь, когда они потеряли механика.
Единственная уступка, которую Том позволил себе сделать по случаю смерти Пиблза, заключалась в том, что однажды он загнал в угол Келли и расспросил его о сварщике. Часть довольно пестрой жизни Келли прошла в техническом колледже, где он изучал женщин и электрические приборы. Он знал довольно много о первых и достаточно мало о вторых и был выведен оттуда за ухо. Поэтому был шанс, что он может что-нибудь знать про ошалевшую вольтову дугу. Вот Том и спросил.
Келли снял свои рабочие перчатки с большими раструбами и пришиб зазевавшуюся муху.
— Что это была за дуга? Слушай, почем я знаю? Ты когда-нибудь слышал, чтобы сварочный аппарат откалывал такие номера?
— Не слышал. Да и вообще — у сварщика и энергии такой взяться неоткуда. Я раз видел парня, который получил полную порцию от 400-амперного сварщика. Его стукнуло так, что он на землю сел. Но ничего серьезного с ним не случилось.
— Людей убивают не амперы, — сказал Келли, — вольты. Вольт — это напряжение потока электричества, ну ты знаешь. Возьми объем воды и измеряй его в амперах. Если я плесну его тебе в лицо, тебе не повредит. Если я пущу ее из крана, ты почувствуешь. А если я брызну на тебя той же водой, но из узкой трубки и под давлением в дюжину сотен фунтов, потечет кровь. Вот только генератор сварочного агрегата не может давать такое напряжение. Я не знаю, что там у него замкнуло и не представляю, что могло дать такой эффект.
— Из того, что рассказал Чаб, я понял, что он возился с рабочим селектором. Я не думаю, что после всего этого к сварщику кто-то подходил. Так вот: аппарат был поставлен на малую мощность, а контроль едва показывал половину допустимого напряжения. Всего этого недостаточно даже для того, чтобы человека вообще стукнуло током, и уж точно не хватит, чтобы убить Пиблза и отшвырнуть на тридцать футов незаведенный бульдозер.
— Ну да, и еще подпрыгнуть на пятьдесят футов вверх, — сказал Келли. — Чтобы запустить такую дугу, нужно несколько тысяч вольт.
— А может быть, тут замешана Семерка? Я имею в виду… предположим, что дуга вырвалась, что ее тянуло? Ты знаешь, бульдозер был весь горячий даже четыре часа спустя.
Келли покачал головой.
— Никогда о таком не слушал. Послушай, мы обозначаем направления движения тока плюсом или минусом, просто чтобы ориентироваться. И поскольку теория не работает, мы говорим, что ток течет от минуса к плюсу. В одном электроде не может быть больше позитивного напряжения, чем есть негативного в другом, понятно?
— То есть, может возникнуть какая-то невероятная ситуация; при которой образуется позитивное поле — переросток? Я хочу сказать: нечто высосет за один присест всю позитивную энергию и пропустит ее под большим давлением — ну как ту воду через трубочку?
— Нет, Том. Такая штука не сработает. Пока, по крайней мере, насколько мне известно. Я не знаю — в статическом электричестве есть вещи, которых никто не понимает. Но ясно одно, то, что случилось, произойти не могло, и уж точно не могло убить старину Пиблза. И ты знаешь, что на это ответить.
Том поднял взгляд и посмотрел на два больших холмика. Горечь и ярость кипели в нем, он повернулся и пошел, не сказав ни слова. И подойдя к сварщику, увидел, что Дэйзи Этта уже нет.
Эл Новелз и Харрис стояли вместе рядом с охладителем.
— Плохо, — сказал Харрис.
— В жизни такого не видел, — ответил Эл. — Старина Том пронесся из мастерской прямо черный от злости. «Где Семерка?» «Куда вы дели Семерку?» Я даже не знал, что он такой бывает.
— Ее Деннис угнал?
— Да, конечно.
— Он тут кружил возле меня недавно, ну, Деннис, — сказал Харрис. Чаб передал ему, что Том приказал всем и близко не подходить к этой машине. И Деннис был злой как мокрая курица. Сказал, что Том слишком далеко заходит. Что, наверное, есть в Семерке нечто такое, что Том не желает нам показывать. Что-то доказывающее его вину. Деннис был готов открыто обвинить Тома в убийстве мальчика.
— А ты думаешь, он не при чем?
Харрис покачал головой.
— Я слишком хорошо знаю Тома, чтобы поверить в это. Если он не хочет говорить, что там на самом деле произошло, значит у него есть причины. А зачем Денис взял бульдозер?
— Да повредил свой каток. Вернулся, чтоб взять на время другую машину, самосвал там… Ну видит, стоит Семерка, чистенькая, готовая. Стоял там, смотрел, проклинал Тома на все катушки. Сказал, что ему осточертело ездить тут на всяких развалинах, когда есть такая классная машина. Я сказал ему, что Том ошалеет от злости, когда узнает. Так он мне еще про Тома наговорил.
— Не думал, что у него хватит пороху угнать бульдозер.
— Так он сам себя до горячки заговорил.
Они развернулись и увидели, что к ним, задыхаясь, бежит Чаб Хортон.
— А что случилось? — спросил Харрис, поднимаясь на ноги.
— Минуту назад мимо меня пронесся Том, злой как собака, он гнал к болоту. Я его спросил, в чем дело, а он проревел, что Деннис взял Семерку. Что Деннис все время болтал про убийство, вот и получит его полной порцией за свои штуки с машиной». — Чаб двинулся дальше, облизывая губы и не выпуская сигару изо рта.
— Ой-ой-ой, — тихо сказал Харрис. — На его месте, я не стал бы этого говорить.
— Ты что, думаешь…
— Пошли!
Они увидели Тома, прежде чем пробежали пол дороги. Он медленно шел обратно, опустив голову. Харрис окликнул его. Том поднял лицо, остановился и стал ждать их. Во всей его позе была какая-то тяжесть.
— Где Деннис? — пролаял Чаб.
Том подождал, пока они не подошли к нему почти вплотную, поднял руку и показал большим пальцем назад, за плечо. Лицо его было зеленым.
— Том, он…
Том кивнул, потом повел головой. У него стучали зубы.
— Эл, останься с ним, ему плохо. Харрис, пошли.
Тома стошнило. Ему действительно было плохо. Очень. Эл с удивлением смотрел на него.
Чаб и Харрис нашли Дениса. Двенадцать квадратных футов Денниса, раскатанных по всей площадке. Дейзи Этта не было.
Они привели Тома обратно в лагерь. Эл Новелз взял самосвал и помчался за Келли.
— Вы его видели? — тускло спросил Том.
— Да, — ответил Харрис.
Из огромного клуба пыли выскочил воющий самосвал — Келли за рулем, Эл изо всех сил вцепился в край кузова. Келли слетел с машины, подбежал к Тому.
— Том, что все это значит? Деннис мертв? И ты… ты…
Том медленно поднял голову, отупение сошло с его лица, в глазах зажегся огонек. До того ему в голову не приходило, что могут подумать остальные.
— Что я?
— Эл сказал мне, что это ты убил его.
Том перевел взгляд на Эла Новелза, тот отпрянул, как будто его ударили.
— Так что же, Том, — спросил Харрис.
— Ничего. Денниса убила Семерка. Вы же сами видели.
— Я держал твою сторону, — медленно сказал Харрис. — Я верил всему, что ты говорил.
— Я хочу от тебя слишком многого? — спросил Том.
— Слишком многого, — кивнул Харрис.
Том оглядел их суровые лица и внезапно расхохотался. Он встал и прислонился к контейнеру.
— Ну и что вы собираетесь делать по этому случаю?
Все молчали.
— Вы думаете, что я прибежал туда, столкнул этого олуха с машины и переехал? — опять молчание. — Послушайте, я был там и увидел то, что увидели вы. Деннис был уже мертв. В это вы тоже не верите? — Он облизал губы. — То есть после того, как я убил Денниса, я сел на бульдозер и отогнал его так далеко, что вы его не видели и не слышали, когда прибежали. А затем я расправил крылья и полетел назад, так что вы встретили меня на полпути от площадки, спустя ДЕСЯТЬ минут после того, как я говорил с Чабом по дороге туда!
— Бульдозер? — неуверенно сказал Келли.
— Ну? — повернувшись к Харрису резко сказал Том. — Когда вы с Чабом спустились и увидели Денниса, там стоял бульдозер?
— Нет…
Чаб резко ударил себя по бедру.
— Том, ты мог загнать его в болото.
— Я просто трачу время, — зло сказал Том. — Вы, парни, уже все поняли. Так за каким чертом спрашивать меня?
— Да не дергайся ты! — выкрикнул Келли. — Нам нужны факты. Что случилось? Ты столкнулся с Чабом и сказал ему, что Деннис получит полную порцию убийства за то, что возился с Семеркой. Так это было?
— Так.
— А потом?
— А потом машина убила его.
Чаб с редким хладнокровием спросил:
— В тот день, когда погиб Пиблз, ты сказал, что с того случая на площадке в Семерке что-то изменилось. Ты что имел в виду?
— Я имел в виду именно то, что сказал! — яростно фыркнул Том. — Вы тут решили распять меня и я не могу этому помешать. Ну ладно. Что-то забралось в Семерку. Я не знаю что, и вряд ли когда-нибудь узнаю. Думал, что после того, как она разбилась, все кончилось. Хотя мне казалось, что стоит все же оставить ее, как есть — беспомощной, в разобранном виде. Я был чертовски прав, но сейчас слишком поздно. Она убила Риверу, она убила Денниса и явно имеет какое-то отношение к смерти Пиблза. И по-моему, она не остановится, пока на острове останется хоть один человек.
— С ума сойти, — сказал Чаб.
— Да, ты прав, Том, — мягко сказал Келли. — Она действительно хочет убить нас. Но не бойся, мы ее поймаем и разберем. Только не думай об этом больше и все будет в порядке.
— Действительно, Том, — вступил Харрис. — Тебе лучше пару дней посидеть в лагере, пока тебе не станет лучше. Чаб и все мы возьмем на себя твою часть работы. Ты слишком долго был на солнце.
— Какие вы все славные ребята, — с глубочайшим сарказмом констатировал Том. — Если вы хотите жить, — крикнул он, — разберитесь с этим сумасшедшим бульдозером!
— Сумасшедший бульдозер на дне болота, куда ты его загнал! — рявкнул Чаб. Он наклонил голову и пошел вперед. — Конечно, мы хотим жить. И лучший способ уберечь наши жизни, это поместить тебя туда, где ты больше не сможешь убивать. Взять его!
Он прыгнул. Том распрямил его левым кулаком и снова согнул правым. Чаб упал и свалил Харриса. Эл Новелз кинулся к ящику с инструментами, и вытащил здоровенный гаечный ключ и начал ходить кругами, уклоняясь от схватки, но стараясь выглядеть полезным. Том запустил в Келли кофейником, голова бывшего студента втянулась в плечи, как черепашья, а Том чуть не потерял равновесие. Харрис поднялся на колени и дернул Тома за ноги, Чаб толкнул его в спину плечом и Том упал лицом вниз. Эл Новелз обеими руками поднял ключ, взмахнул им как бейсбольной битой, в последний момент Келли выдернул ключ из его рук, наклонился и аккуратно стукнул Тома за левым ухом. Тот сразу обмяк.
Было поздно, но спать никому не хотелось. Они сидели вокруг фонаря и лениво разговаривали. Чаб и Келли играли в бесконечное казино и забывали подсчитывать очки. Харрис ходил по лагерю, как по камере, а Новелз устроился ближе к свету и широко открытыми глазами следил, следил…
— Мне надо выпить, — заявил Харрис.
— Десятка, — объявил один из партнеров по казино.
— Мы должны были убить его, — отозвался Эл Новелз. — Мы должны убить его сейчас.
— У нас хватает смертей, — ответил Чаб. — Заткнись. — Он повернулся к Келли. — У меня большое казино, — и развернул карты.
Келли поймал его за запястье и улыбнулся.
— Большое казино это десятка треф, а не червей. Запомнил?
— Ох.
— Когда приедет приемочная комиссия? — поинтересовался Эл.
— Через двенадцать дней, — ответил Харрис, — и им лучше привезти с собой какую-нибудь выпивку.
— Эй, ребята.
Все замолчали.
— Эй!
— Это Том, — отметил Келли. — У меня шестерки, Чаб.
— Я ему сейчас ребра переломаю, — сказал Новелз, не двигаясь с места.
— Я тебя слышал, — раздался голос из темноты. — Если бы я не был связан…
— Мы знаем, что бы ты тогда сделал, — сказал Чаб. — Какие ты думаешь нам еще нужны доказательства?
— Чаб, не надо больше этого с ним делать. — Келли бросил карты на стол и встал. — Том, ты хочешь пить?
— Да.
— Сядь, сядь, — повторил Чаб.
— Пусть он там подохнет, — добавил Эл Новелз.
— Ерунда. — Келли набрал чашку воды и принес ее Тому. Большой человек был тщательно связан, запястья и локти стянуты за спиной и между ними протянута толстая веревка. Колени и щиколотки связаны тоже. А идея Новелза пропустить короткую веревку от горла до щиколоток была отвергнута с негодованием.
— Спасибо, Келли, — Том жадно пил, Келли поддерживал его голову.
— Хорошо идет, — он глотнул еще. — Что меня ударило?
— Кто-то из ребят. Примерно тогда, когда ты сказал, что в бульдозер кто-то вселился.
— Ах да. — Том покрутил головой и зажмурился от боли.
— Я думаю, ты понимаешь, что мы должны были это сделать?
— Келли, неужели еще кто-то должен умереть, чтобы вы наконец проснулись?
— Я думаю, никто больше не умрет — теперь…
Остальные подошли к ним поближе.
— Он говорит что-нибудь разумное? — спросил Чаб.
— Ах-х, — рассмеялся Новелз. — Посмотрите, какой он страшный!
— Эл, — вдруг вмешался Харрис. — А ведь я собираюсь заткнуть твою пасть кожей с твоей шеи, учти.
— Ребята, я похож на человека, который видит призраков?
— Нет. С тобой раньше ничего такого не было. — Харрис опустился на колени рядом с Томом. — Но ты ведь раньше и не убивал.
— Ладно, идите отсюда. Пошли, — устало сказал Том.
— А ты встань и прогони нас, — ощерился Эл.
Харрис встал, развернулся и ударил его в зубы. Эл взвизгнул, отступил назад и упал, споткнувшись о бочонок со смазкой.
— Я тебе говорил, — почти нежно сказал Харрис. — Я ведь ГОВОРИЛ тебе, Эл.
Том прервал их:
— Заткнитесь, — прошипел он, а когда не сработало, крикнул. МОЛЧАТЬ!
И они заткнулись.
— Чаб, — сказал Том быстро и уверенно. — Что по-твоему я сделал с этой Семеркой?
— Похоронил в болоте.
— Ну да. Послушай.
— Послушать что?
— Заткнись и слушай!
И они начали слушать. Стояла тихая безветренная ночь, тонкий серп луны неверным светом окрашивал пейзаж в черный и тускло-серебряный цвета. От берега доносился почти неслышный шепот прибоя, а справа, издалека, оттуда, где раньше было болото, слышались жалобы оставленной людьми без крова лягушки. Но другой, тихий, уверенный звук, от которого у них мороз прошел по коже, накатывал из-за обрыва, из-за лагеря.
И это было четкое стаккато заводящейся машины.
— Это Семерка!
— Правильно, Чаб, — сказал Том.
— Кто-то ж ее заводит?
— Мы все здесь?
— Все, кроме Пиблза, Денниса и Риверы, — ответил Том.
— Это призрак Денниса, — простонал Эл.
— Заткнись, баран, — кинул Чаб.
— Она переключилась на дизель, — отметил Келли.
— Будет здесь через пару минут, — сказал Том. — Знаете ребята, мы не могли сойти с ума все вместе, одновременно. Но у вас есть время убедить себя в этом.
— А тебе, смотрю, все это нравится.
— В какой-то мере. Ривера называл ее Дэйзи Этта, потому, что по-испански Семерка звучит как «эль де сьете». Дейзи Этта хочет мужчину.
— Том, — сказал Харрис, — прекрати эту болтовню. Она действует мне на нервы.
— Мне же надо что-нибудь делать. Бежать-то я не могу, — объяснил Том.
— Надо пойти посмотреть, — сказал Чаб. — Если на этой киске никого нет, я развяжу тебя.
— Это очень благородно с твоей стороны. Ты думаешь, что доберешься сюда раньше нее?
— Мы вернемся. Харрис, пошли со мной. Возьмем каток. Он обгонит даже Семерку. Келли, возьмешь Эла и второй каток.
— Деннис на своей машине шину проколол, — дрожащим голосом вымолвил Эл.
— Так заделайте дыру и накачайте шину! Двигайтесь. — Эл и Келли сорвались с места.
— Доброй охоты, Чаб.
Чаб подошел к связанному, наклонился.
— Я думаю, я должен извиниться перед тобой, Том.
— Нет, не должен. Я поступил бы точно так же. Давай, иди, если считаешь, что должен. Только возвращайся быстрее.
— Я должен. И я скоро вернусь.
— Не уходи отсюда, Том, — сказал Харрис. И Том улыбнулся в ответ. Они ушли. Но скоро не вернулись. Они не вернулись вообще.
Через полчаса вернулся Келли, за ним, задыхаясь, бежал Эл Новелз.
— Эл, твой нож, быстро.
Он начал резать веревки. Лицо его было мрачным.
— Я видел кое-что, — прошептал Том. — Чаб и Харрис.
Келли кивнул.
— На Семерке никого не было, как ты и сказал, — он произнес это так, как будто не мог думать ни о чем другом, как будто только жесткий самоконтроль удерживал его от того, чтоб не повторять это снова и снова.
— Я мог видеть огни, — рассказывал Том. — Машина спускалась по холму. А потом вторая поднималась наверх и залила светом весь склон.
— Мы слышали, что она где-то урчит, — кивнул Келли. — А видеть ее не могли — она пятнистая.
— Я видел как перевернулся каток, как он кувыркался по склону. Фары еще горели. А потом что-то толкнуло его и снова покатило. Обо что он споткнулся вначале?
— О Семерку. Она сидела там, на самом краю обрыва. Ждала, пока Чаб и Харрис не подъедут ближе — на шестьдесят, семьдесят футов. Потом вывернула из-за края обрыв и покатилась на низ, выставив лезвие. Когда они столкнулись, она шла со скоростью тридцать километров в час. С поднятым лезвием. У них не было шансов. Она пошла за ними вниз по холму, а когда каток перестал кувыркаться, толкнула его снова.
— Тебе щиколотки размять? — спросил Эл.
— Ты! Пошел вон!
— Но Том… — пискнул Эл.
— Кончай, Том, — сказал Келли. — Нас слишком мало, чтобы продолжать ссориться. А ты Эл, с этого момент начинаешь вести себя прилично, ты понял?
— Я только хотел вам сказать… До меня бы дошло, что ты не врешь про Денниса, Том, если бы я остановился и подумал. Я тут вспомнил, что когда Деннис сказал, что возьмет бульдозер, ты ж тоже помнишь, Келли?.. Он пошел, взял ключ, подошел к машине, вставил его — чтоб завести. И только-только всунул, как застучал стартер. «С ума сойти!» — он мне говорит. — «Она сама заводится! Я ж еще ключ не поворачивал!». А я ему, мол, конечно, она рада работать.
— Нашел время и место для воспоминаний, — прошипел Том. — Пошли отсюда.
— Куда?
— Ты знаешь какое-нибудь место, куда Семерка не могла бы добраться?
— Сложно придумать. Нужна большая скала, например.
— Ничего такого в округе не водится, — заметил Том.
Келли подумал минуту, потом щелкнул пальцами.
— Наверху, там где я работал с лопатой, — сказал он. — Четырнадцать футов в высоту. Я там выковыривал маленькую скалу, а Чаб сказал, чтоб я все бросал и выгреб мергель из кармана рядом. Я развернулся и навалил на эту скалу кучу мергеля. Ну и образовался холм — в высоту футов тридцать. И где-то четыре фута в ширину — наверху. Если Дэйзи Этта попытается достать нас с утеса — рухнет и сломает шею. А снизу до нас ей и вовсе не добраться — холм крутой и почва сыпучая.
— А что, если она построит себе подъем?
— Мы успеем убраться оттуда.
— Тогда пошли.
Эл было предложил воспользоваться самосвалом — из-за его скорости, но на него рявкнули с двух сторон и он умолк. Том решил, что им нужно что-то, что будет трудно перевернуть и что не сможет проколоть себе шину. Они забрали каток с двухтактным двигателем и бульдозерным лезвием — бывшую машину Денниса — и растворились во мраке.
Где-то через шесть часов явилась Дейзи Этта и разбудила их. Ночь отступала перед бледным светом с востока, а с океана поднялся свежий бриз. Келли дежурил первым, а Эл — вторым, они решили, что Том должен нормально поспать, а Том слишком устал, но страх спорить с ними. Эл, конечно, немедленно уснул на часах, но страх уже имел такую власть над всеми его внутренностями, что первое, еле слышное рычание большого дизеля подняло его на ноги. Он подбежал к краю земляного холма, на котором они провели ночь, и взвизгнул, чуть не потеряв равновесие.
— Что случилось? — спросил мгновенно проснувшийся Келли.
— Она идет, — проблеял Эл. — Ох ты, боже мой, ох…
Келли встал и попытался рассмотреть что-нибудь в ранних, еще тусклых рассветных лучах. Гулкий рык мотора странно удваивался, как будто идущий на них звук отражался о стены обрыва.
— Она идет, и что мы можем поделать? — плакался Эл. — Что будет? Что будет?
— У меня отвалится голова, — сонно произнес Том. Он перекатился на спину и сел, обхватив руками страдающую часть тела. — Когда разобьется это яйцо, что у меня за ухом, из него вылупится взрослый отбойный молоток, он перевел взгляд на Келли. — Где она?
— Не знаю, — ответил тот. — Где-то в районе лагеря.
— Наверное, вынюхивает нас.
— Ты думаешь, она может?
— Я думаю, что она может все, — ответил Том. — Эл, перестань стонать!
Солнце просунуло свой багровый край в тонкую щель между небом и морем, ровный розовый свет залил скалы и деревья, тени и предметы. Взгляд Келли ходил из стороны в сторону, вперед и назад, пока, через какое-то время не засек движение.
— Вот она.
— Где?
— Чуть ниже стоек со смазкой.
Том встал и посмотрел.
— Что это она делает?
— Работает, — после недолгой паузы ответил Келли. — Роет яму перед бочками с горючим.
— Чушь какая. Ты хочешь сказать, что она собирается устроить себе хорошую смазку?
— Вряд ли. Она в этом не нуждается. Мы ее хорошо смазали и масло новое залили, когда собирали. Но может быть, ей понадобилось топливо.
— У нее же есть полбака.
— Ну, а вдруг она считает, что у нее сегодня будет много работы? при этих словах Эл тихонько завыл. Они не обратили на него внимания.
Горючее было в бочках на сорок четыре галлона, а бочки стояли пирамидой на краю лагеря. Семерка двигалась перед ней вперед и назад, приближалась, отходила, совершала заход за заходом, выгребая землю и выталкивая ее в сторону, за край пирамиды. Скоро она вырыла большую яму футов четырнадцать в ширину, футов шесть в глубину и футов тридцать в длину — прямо под внешним краем пирамиды.
— Во что, по-твоему, она играет?
— А я почем знаю? Кажется, ей нужно топливо, но я не… посмотри на это! Она остановилась в дыре, поворачивается… она взрезала краем лезвия бочку в самом низу!
Том поскреб пальцами наросшую щетину.
— Ты хочешь знать, что эта шутка может делать! Ну, ты посмотри, как она все просчитала. Она ведь знает, что если попробует пробить дыру в топливной бочке, бочка просто рухнет. И если даже у нее получится, как она поднимет горючее в бак — она же не может управляться со шлангом, понятно? Вот посмотри на нее! Она устроилась ниже самой нижней бочки в пирамиде и пробила дыру. Она могла сделать это без риска, потому что бочку держит вес всех остальных. Теперь ей остается только подставить бак под струю льющегося топлива!
— А как она снимет крышку бака?
Том фыркнул и рассказал им, как слетела с места и осталась в его руках решетка радиатора в тот день, когда покалечился Ривера.
— А знаете, — сказал он, помолчав минуту, — если б она тогда знала столько, сколько сегодня, я бы лежал рядом с Пиблзом и Риверой. Она тогда просто не умела себя вести. Сейчас она действует совершенно иначе. Она многому научилась с тех пор.
— Да уж, научилась, — сказал Келли, — и сейчас выдаст всю эту науку нам. Она направляется сюда.
Так оно и было. Прямо через грубо очерченное летное поле шла она, грохоча, и под ней грохотала земля, и пыль, успевшая собраться за ночь, курилась под ее гусеницами. Пересекая линию будущего земляного вала, она умело перестроилась, переваливала через случайные холмы, огибала оставленные камни, ехала свободно, быстро и легко. Том впервые видел, как она едет без оператора и по коже у него пошли мурашки. Машина казалась ненастоящей, ее обводы — размытыми, нереальными — и только из-за того, что на огромном корпусе отсутствовал маленький силуэт человека в кресле водителя. Она выглядела собранной, готовой, опасной.
— Что она собирается делать? — простонал Эл Новелз.
— Мы собираемся сидеть и смотреть, — сказал Келли. — А ты собираешься заткнуть свою пасть. Еще пять минут мы не будем знать, откуда она попробует нас достать — снизу или сверху.
— Если тебе здесь не нравится, — мягко сказал Том, — ты свободен. Эл опустился на место.
Келли задумчиво смотрел вниз на свою любимую лопату. Внизу и справа от их насеста она сидела в своей яме, кривая и некрасивая.
— Как, по-твоему, устоит Семерка против моего ковша?
— Ну, если дело когда-нибудь дойдет до рукопашной, — отозвался Том. Я скажу, что у Дэйзи Этта просто нет шансов. Только она не будет драться. Ты не сможешь подогнать к ней лопату на расстояние удара. Дэйзи будет просто отъезжать и посмеиваться.
— Я ее уже не вижу, — проскулил Эл.
Том посмотрел вниз.
— Она пошла по склону. Собирается добраться до нас поверху. Значит так, мы сидим здесь и ставим на то, что у нее хватит глупости и упрямства полезть к нам по этому узкому перешейку. Если она это сделает, то повиснет на брюхе — а траки будут кружиться в воздухе по обе стороны тропинки. А если нам повезет, то при попытке выбраться, она рухнет и разобьется.
Ожидание было бесконечным. Со своего насеста на холме они слышали, как работает мотор, дважды умолкал, меняя режим. Один раз они уже глядели друг на друга с надеждой — когда ровный гул перешел в серию вскриков, но потом поняли, что это она форсируют двигатель, преодолевая осыпь. Она добилась своего. Мотор взвыл — она перевалила через край холма, переключилась на четвертую скорость и рванула по площадке. Она подкатилась к краю среза, остановилась, снизила обороты и встала там, тихо урча. Эл Новелз отступил к самому краю того клочка земли, на котором они стояли, казалось, что его глаза висят на ниточках, как у рака.
— О'кей, — резко окликнул его Келли. — Падай или замолчи.
— Она обдумывает положение, — объяснил Том. — Эта узкая тропинка ей совсем не нравится.
Дейзи Этта чуть приподняла лезвие над землей. Потом бесшумно переключилась и медленно, на самых малых оборотах начала отъезжать назад.
— Она хочет прыгнуть, — крикнул Эл. — Я здесь не останусь!
— Сиди на месте, идиот! — рявкнул Келли. — Пока мы здесь, наверху, мы в безопасности. Если спустишься вниз, она загонит тебя как кролика.
Рев, исторгнутый мотором Семерки, был для Эла последней каплей. Он взвизгнул, перелетел через край и, скребя пальцами землю, заскользил вниз по отвесному почти краю среза. Упал, поднялся и побежал.
Дэйзи Этта опустила лезвие, подняла морду и, рыча, пошла вперед, поднимая лезвием землю. Шесть, семь, семь с половиной кубических футов почвы было на лезвии, когда она добралась до края. Тяжело груженое лезвие впилось в узкую тропинку, ведшую к их насесту. Это был белый, мягкий, зернистый мергель и нос машины немедленно утонул в нем, а мергель все так же сыпался с обеих краев перегруженного лезвия.
— Она сейчас сама себя похоронит! — закричал Келли.
— Нет. Подожди. — Том схватил его за руку. — Она пытается повернуть… она повернула! Она вылезает на площадку!
— Она… она отрезала нас от обрыва!
Семерка подняла свое лезвие так высоко, как только могла, гидравлический привод сверкал в лучах утреннего солнца. Освободившись, наконец, от своего тяжкого груза, машина развернулась между ними и обрывом настолько, чтобы сделать невозможным прыжок. Впрочем, и до того прыгать на сыпучий мергель мог только самоубийца. Сбросив вторую порцию земли, она повернулась к их убежищу — теперь изолированной со всех сторон колонне мергеля — и застыла в ожидании.
— Я не подумал об этом, — с виноватым видом сказал Келли. — Я знал, что она не сможет сюда забраться, но мне в голову не пришло подумать о другой стороне дела!
— Кончай. Как бы то ни было, а мы здесь застряли. Что дальше — будем ждать, что случится раньше: Дэйзи Этта сожжет свое топливо или мы умрем с голоду, или есть другие идеи?
— Да нет, Том, это будет не осада. В этой штуке слишком много от убийцы. Кстати, где Эл? Интересно, хватит ли у него пороху показаться здесь на нашем катке и отвлечься?
— У него хватило пороху только на то, чтобы взять каток и удрать, сказал Том. — Ты что, не видел?
— Он взял наш — что? — Келли перегнулся через край и посмотрел туда, где они оставили прошлой ночью свою машину. Ее не было. — Ну, желтая, маленькая, грязная крыса!
— Нет смысла ругаться, — спокойно сказал Том, обрывая в самом начале то, что он знал по опыту — было потоком весьма цветистых выражений. — А чего еще ты от него ждал?
Дэйзи Этта, очевидно, решила, что нашла способ нарушить их гордое одиночество. Что-то пробормотав, она набрала обороты и вонзила угол своего лезвия в их маленькую площадку, развернулась, дернула так, что огромный кусок земли упал на ее стороне трещины и проехалась по нему траком. Карликовое плато уменьшилось на девять дюймов.
— Ого. Это никуда не годится, — сказал Том.
— Она хочет срыть нас с лица земли, — хмуро заметил Келли. — Это займет у нее минут двадцать. Пошли отсюда, Том.
— Боюсь, что это вредно для здоровья. Ты вспомни, как быстро она теперь бегает. Она ведь совсем не та, какой была, когда ее водили люди. Она теперь может мгновенно переключаться на задний ход, перескакивать с первой скорости на пятую… — он щелкнул пальцами. — И она может развернуться быстрее, чем ты моргаешь, и еще она может ткнуть своим лезвием туда, куда ей хочется.
Рявкнул мотор, взвизгнули гусеницы и их маленький стол стал еще на фут короче.
— Ладно, — сказал Келли. — Чего ты хочешь? Чтоб мы сидели и смотрели, как эта тварь выбивает почву у нас из-под ног?
— Я только предупреждаю тебя, — ответил Том. — А теперь слушай. Мы подождем, пока она не потащит очередную порцию. Она потратит на это пару секунд, а за это время мы смоемся. Нам придется разделиться — она ведь не может догонять нас обоих одновременно. Ты выбежишь на открытое место и постараешься обогнуть обрыв и найти точку, где на него можно взобраться. А потом вернешься сюда, перепрыгнув через трещину. В случае чего — человек может выбраться из четырнадцатифутового разреза куда быстрее, чем бульдозер. А я побегу вдоль твоего разреза, понизу. Если она погонится за тобой, я тихо смоюсь. Если она пойдет за мной, я постараюсь добраться до лопаты и дать Дэйзи хороший бой за ее деньги. Я смогу играть в прятки вокруг экскаватора хоть до утра, если ей понравится.
— А почему я должен лезть на равнину?
— А тебе не кажется, что с твоими длинными ногами ты легко обставишь ее на этой дистанции.
— Наверное, да, — улыбнулся Келли. — О'кей, Том.
Они напряженно ждали. Дэйзи Этта вернулась и снова запустила лезвие в их насест. Когда мотор завыл от напряжения, Том прошептал: «Пора» — и они прыгнули. Келли, словно кот, приземлился на ноги. Том, чьи икры и колени были в черных синяках от веревок, сделал несколько неуверенных шагов и упал. Келли вздернул его на ноги, когда из-за угла высунулась стальная морда бульдозера. Семерка мгновенно переключилась на пятую скорость и с завыванием понеслась на них. Келли рванулся влево, а Том вправо и оба со всех ног кинулись к своей цели: Келли — к летному полю, а Том — к лопате. Дэйзи Этта какое-то время шла прежним курсом, не снижая скорости, видимо, надеялась поймать обоих. Потом ей показалось, что Том бежит медленнее, и она поехала за ним. Но этого мгновения колебания было Тому достаточно, чтобы получить необходимый отрыв. Отталкиваясь от земли как кенгуру, он добежал до лопаты и нырнул в проем между ее гусеницами.
В тот миг, как он коснулся земли, лезвие из марганцовистой стали ударило в правый трак лопаты, сотрясая сорокасемитонную махину. Том не остановился. Он выполз с другой стороны, вскочил, подпрыгнул и ухватился за край заднего окна кабины, одной рукой, потом второй, подтянулся и вбросил себя внутрь. Здесь он был в безопасности на какое-то время лезвие бульдозера едва доставало до верхнего края огромных траков лопаты. Том подошел к двери кабины и осмотрелся. Бульдозер отошел и снова стоял на нейтрали.
— Изучает на расстоянии, — прошипел Том и пошел к большому дизелю Мерфи. Он неспешно проверил прутиком уровень горючего, закрыл крышку. Достал из ящика прерыватель предохранительного клапана и вставил в нужное отверстие. Установил дроссель на половину, потянул стартер, дернул прерыватель. Машина выпустила из полуприкрытой выхлопной трубы клуб синего дыма и кашлянула. Том положил прерыватель на место, посмотрел на приборы, показывающие расход топлива и уровень давления и снова подошел к двери. Семерка не сдвинулась с места, но, как когда-то на плато, снижала и набирала обороты. Тому пришло в голову, что бульдозер собирается для прыжка. Он запрыгнул в кресло и потянул рычаг управления. Огромные шестерни, наполовину заполнявшие кабину, послушно дернулись. Движением ног он снял тормозные зажимы и осторожно поставил ступни на поднявшиеся навстречу педали.
Потом он потянулся через плечо и поставил дроссель на место. Когда дизель начал набирать обороты, Том захватил рычаг, управлявший лебедкой, и второй — двигавший ковш в стороны, и потянул. Машина взревела. Двухярдовая бадья резким толчком взмыла в воздух. Огромная машина тяжело наклонилась вправо, Том перекинул вперед рычаг лебедки и движением тормоза начал смягчать подъем бадьи. Он двинул рычаг вперед, бадья вылетела на всю длину стрелы, стукнула днищем по кабине Семерки, снося на своем пути выхлопную трубу, глушитель и фильтр воздухозабора. Том выругался. Он рассчитывал, что Семерка отскочит назад. Тогда бадья расплющила бы радиатор. Но машина мгновенно приняла верное решение и осталась стоять на месте.
А потом она двинулась, резко и четко. Невероятно быстро переключилась, прыгнула назад, развернулась и вылетела из радиуса действия, прежде, чем Том, успел направить следующий удар лопаты. Блоки стрелы прямо дымились, когда бадья замедлила движение, остановилась и пошла обратно. Том удержал ее, потом поднял повыше и сократил стрелу наполовину, развернулся к Семерке и встал, готовый ко всему. Четыре больших зуба ковша блестели на солнце. Том опытным взглядом осмотрел ковш, провода, стрелу. Ему нравилась черная блестящая краска на движущихся частях, легкое напряжение хорошо смазанных тяжей и связок. Огромная машина была сильна и готова к бою — и, несмотря на свою грубую мощь, — была в полной зависимости от человека.
Том внимательно оглядел покалеченную крышу Семерки. А прямо на него смотрел черным глазом обломанный конец воздухозаборной трубки.
— Ага, — отметил Том. — Пара стаканов прекрасного сухого мергеля по назначению — и у нее будет что жевать.
Не сводя настороженных глаз с бульдозера, он потянулся вперед, и воткнул бадью в землю. Воткнул глубоко, дизель стал звать на помощь, но работать не перестал. В решающий момент страшный толчок чуть не выбил его из кресла, он высунулся в дверь и увидел отъезжающую Семерку. Она, видно, разбежалась и стукнула по противовесу на задней стороне кабины. Том слегка улыбнулся. Ей придется опробовать что-нибудь еще. Сзади не было ничего, кроме восьми или десяти тонн цельной стали. И в этот момент его не беспокоили царапины и содранная краска.
Он снова потянул рычаг, белый мергель посыпался из перегруженной бадьи. Теперь лопата ехала прекрасно, ибо для того и поставлен противовес, чтобы машина могла ехать с полной бадьей. Лебедка разогрелась, влага, накопившаяся за ночь на поверхности и в сочленениях, высохла и теперь машина выполняла его команды с точностью, греющей сердце любого оператора. Том покачал рычаг, управляющий боковым движением стрелы. Чуть вперед — и стрела пошла влево, чуть назад — и она двинулась вправо, следуя за медленным сложным танцем Семерки — бульдозер подпрыгивал вперед и назад, как боксер, ожидающий, чтобы его противник открылся. Том все время держал бадью между собой и бульдозером, зная, что Семерка не может причинить серьезный вред инструменту, который был построен для того, чтобы крушить скалы по двенадцать часов в день и получать от этого удовольствие.
Дэйзи Этта взвыла и ринулась вперед. Том рванул назад рычаг лебедки и бадья поднялась, пропуская бульдозер. Том нажал на кнопку, огромные челюсти бадьи-ковша разжались, обрушивая мергель на разбитый капот. Вентилятор бульдозера погнал мергель вверх, словно огромное белое облако. Той минуты, которую Том потратил на попытку осмотреться, было достаточно, чтобы бульдозер убрался с дороги. Когда Том опустил бадью, желая обрушить ее на свернутые кольцами трубы топливопровода, машины уже не было.
Пыль рассеялась и Том снова увидел Семерку. Она сделала финт влево, потом замахнулась лезвием на еле успевшую подняться с земли бадью. Том рванул рычаги, чтобы встретить ее, ибо финт подвел ее опасно близко, лезвие и ковш столкнулись со всплеском искр и грохотом, который было слышно на полмили. Семерка высоко подняла лезвие и Том беззвучно застонал, когда увидел, что А-образная скобка находившаяся прямо за лезвием, застряла между зубьями ковша. Он потянул за рычаг лебедки и ковш стал подниматься, волоча вверх всю переднюю часть бульдозера.
Дэйзи Этта рвалась вперед и назад, ее гусеницы яростно вгрызались в землю, ее лезвие поднималось и опускалось, в тщетной попытке освободиться. Том переключился, стараясь подтянуть бульдозер ближе — стрела была поставлена слишком низко, чтобы даже пытаться поднять этот мертвый вес. А пока что внешний трак лопаты из кожи вон лез, чтобы снова ощутить под собой землю. Но ни мотор, ни переключение тяги не могли справиться с перекосом.
Том чуть-чуть опустил лебедку, внешний трак лопаты, наконец, коснулся земли. Том выругался, разжал зубья ковша и через мгновение Семерка была свободна. Том запустил в нее ковшом, промахнулся. Бульдозер описал длинную дугу, Том снова взмахнул ковшом, чтобы встретить его, страшный удар опять пришелся на лезвие. Но на этот раз, после удара Семерка не отступила, а продолжала двигаться вперед, толкая бадью перед собой. Прежде чем Том успел сообразить, что она, собственно, делает, его ковш оказался перед траками, между ними, на земле. Это был самый быстрый и искусный маневр, какой только можно было себе представить, и он лишал лопату возможности наносить удары — по крайней мере, до тех пор, пока Дэйзи Этта удерживает бадью между траками.
Том яростно защелкал рычагами, но ему удалось только еще выше поднять стрелу, и так прогнувшуюся под тяжестью собственного веса. Лебедка тоже ничем не помогла — после минутной работы блоки начали дымиться, а мотор чуть не остановился от напряжения.
Том снова выругался и потянулся к скоплению маленьких рычажков справа. Это были приводы. На экскаваторе этого класса рычаг бокового движения контролирует все, кроме лебедки. Этим же рычагом оператор, выбрав соответствующий привод, руководит движением — то есть подачей энергии на гусеницы, передним или задним ходом, им же он поднимает и опускает стрелу, при его помощи командует ковшом. Машина может делать только что-то одно. Если лопата движется, неподвижен ковш. Если ходит ковш, стрела не меняет положения. За годы работы это никогда не раздражало его, как оператора. Но нынешний случай был особым.
Том выключил привод ковша и врубил двигательный. Эти рычаги были челюстными и не действовали по принципу сцепления, так что Тому пришлось перейти на нейтраль, прежде чем он смог всерьез переключиться. Когда дизель Мерфи сбавил обороты, Дэйзи Этта приняла это за сигнал к действию и еще больше навалилась траками на ковш. Но Том оставил все приборы на нейтрали и Семерка только зарылась в землю еще глубже, новенькие сегменты ее гусениц начали тонуть в грязи.
Том снова выжал сцепление и толкнул вперед боковой, он же главный, рычаг. Громко затрещали ведущие цепи и огромные гусеницы начали поворачиваться.
У Дэйзи Этта были острые шипы, ее прокладки достигали четырнадцати дюймов в ширину, а сами траки тянулись на четырнадцать футов и весили около четырнадцати тонн. Большие плоские прокладки лопаты были около трех футов в ширину, длина трака была двадцать футов и весила лопата сорок семь тонн. Тут просто было нечего сравнивать. Дизель Мерфи проревел, что работа тяжела, но не проявлял желания останавливаться. Дэйзи Этта совершила головоломный трюк, переключившись на движение вперед, в тот момент, когда еще шла задним ходом, но это не принесло ей пользы. Ее гусеницы крутились, пытаясь двинуть ее вперед, врезаясь в землю, но медленно и верно лопата толкала бульдозер назад, к ровно срезанной стене.
Том услышал звук, который не был ревом усталого мотора. Он высунулся наружу и увидел Келли. Тот сидел на краю обрыва, свесив ноги, и колотил воздух сжатыми кулаками, как будто наблюдал с трибуны грандиозный матч что он как раз и делал.
Том предложил Семерке неприятный выбор. Или она повернет и уступит, или Том прижмет ее к стене и раздавит топливный бак. И если Тому удастся ее прищемить, он сможет поднять бадью и разнести Семерку в пух и прах. А если она успеет повернуть, ей придется самой освободить бадью. Да, ей просто придется это сделать.
Мерфи предупредил его, но слишком поздно. Он облегченно взвыл, избавившись от груза и Том понял, что бульдозер переключился на обратный ход. Он дернул назад рычаг лебедки и ковш поднялся, когда бульдозер съехал с него. Том занес ковш и со страшной силой опустил его — и промахнулся. Бульдозер отлетел в сторону, и Том на двигательном приводе не мог управлять ковшом. И тут Дэйзи Этта атаковала — один трак на стенке, второй едва касается земли, угол лезвия угрожающе приподнят. Это было настолько неожиданно, что Том совершенно не был готов. Бульдозер налетел на бадью и режущий край лезвия попал между зубьями ковша. Теперь она удерживала бадью всем своим весом. Она застряла сама и не смогла бы освободиться — но зато полностью парализовала ковш, приковав его так далеко от центра тяжести, что Том не мог всерьез использовать лебедку, не рискуя потерять равновесие и перевернуть своего мастодонта.
Дэйзи Этта поползла задним ходом, волоча за собой ковш, пока позволяла длина стрелы. Тогда она стала боком взбираться на край откоса и, когда Том попробовал подтащить бадью, затормозила ее, наполовину погрузив свое лезвие в стену.
Ничья. Семерка буквально повисла на бадье, приковывая ее к земле. Том еще раз попробовал потащить, но бульдозер слишком крепко зарылся в землю. Он попытался выдернуть ковш, поднять его лебедкой, но все, что он получил от блоков их сцепления, был дым. Том фыркнул, переключился на нейтраль и высунулся из кабины. Дэйзи Этта тоже стояла на нейтрали, порыкивала сквозь поломанный глушитель и плевалась через остатки выхлопной трубы. Но после грохота двух мощных моторов тишина была оглушительной.
Келли крикнул вниз:
— Ну что, двойной нокаут?
— Похоже, что да. Что ты скажешь на то, чтобы подойти к ней поближе и немножко ее успокоить?
— Не знаю. — Келли пожал плечами. — Если она действительно остановилась — это первый раз. Я уважаю эту штуку, Том. Она не полезла бы сюда, если бы у нее ничего не было в загашнике.
— Посмотри на нее! Представь, что она обычный, хорошо воспитанный бульдозер и тебе надо ее оттуда вытащить. Ты же видишь, она не может поднять лезвие достаточно высоко, чтобы освободить его из этих клещей. Ты думаешь, ты мог бы это сделать?
— Мда. Это заняло бы у меня пару минут, — вслух подумал Келли. — А она сухая и в хорошей форме.
— О'кей, давай заткнем ее пушки.
— А как?
— А возьмем балку и стукнем разок по ее трубкам — он показал на свернутые медные трубки, по которым сжатое топливо текло от помп к мотору. Несколько футов трубок, выходящих из резервуара и ложащихся кольцами на головку цилиндра.
Когда он это сказал, Дэйзи Этта снова зашлась в реве, как и раньше, то набирая, то сбавляя обороты.
— Ты смотри! — крикнул Том из-за ограждения кабины. — Она подслушивает!
Келли соскользнул по срезу, вскочил на трак лопаты и сунул голову в окно.
— Ну, так собираешься ты взять что-нибудь тяжелое и попробовать?
— Пошли.
Том полез в инструментальный ящик, вытащил здоровенные щипцы, которыми Келли обычно орудовал, заменяя кабели на своей машине, и соскочил вниз. Они осторожно приблизились к бульдозеру. Когда подошли совсем близко, Семерка взревела и задрожала мелкой дрожью. Морда ее поднялась и опустила, лихорадочно завертелись гусеницы. Семерка тщетно пыталась вывернуться из ловушки, куда попало ее лезвие.
— Не нервничай так, сестренка. Ты только в землю зароешься. Стой спокойно и веди себя, как хорошая девочка. Ты же сама напросилась.
— Будь осторожен, — предупредил Келли. Том перехватил щипцы и положил руку на крыло.
Бульдозер вздрогнул, из резинового шланга над радиатором ударила ослепляющая струя кипятка. Ударила в лицо обоим операторам. Они отскочили, ругаясь.
— Ты в порядке, Том? — Спросил через мгновение Келли. Ему обожгло щеку и рот. Том стоял на коленях и промокал лицо краем рубашки.
— Глаза… мои глаза…
— Сейчас посмотрим. — Келли опустился рядом с другом, взял его за запястья, осторожно отвел руки Тома от лица. Присвистнул. — Пошли, сказал он и помог Тому отойти на пару футов в сторону. — Оставайся здесь. — Он прохрипел эти слова, подобрал щипцы и пошел обратно к бульдозеру. Ты, грязная… — проорал он и метнул щипцы как дротик в свернутые кольцом трубы. Взял слишком высоко. Щипцы ударили по изувеченному капоту, проделав в нем глубокую вмятину. Вмятина тут же выпятилась и с громким «таангг» запустила щипцы обратно. Келли пригнулся, щипцы пролетели на его головой и ударили Тома по коленям. Тот упал, как оглушенный бык, но сразу начал подниматься на ноги.
— Давай отсюда, — рявкнул Келли, и схватив Тома за руку, потащил его за угол среза. — Посиди тут. Я сейчас вернусь!
— Ты куда? Келли — будь осторожен!
— Буду, и еще как!
Длинные ноги Келли мгновенно преодолели расстояние между срезом и лопатой. Он взлетел в кабину, потянулся к двигателю и поставил дроссель на полную мощность. Обойдя кресло, он открыл второй дроссель и дизель Мерфи взвыл. Потом он потянул рычаг лебедки назад до упора, повернулся и одним быстрым движением вылетел из машины.
Барабан лебедки повернулся и выбрал слабину. Кабель натянулся, принимая на себя напряжение. Ковш зашевелился под мертвым весом навалившегося на него бульдозера и вскоре задние края огромных плоских траков лопаты начали отрываться от земли. Огромная послушная масса машины подалась вперед, стоя на цыпочках, дизель Мерфи набирал и сбавлял обороты, завывая от напряжения, но удерживал эту страшную тяжесть. Одна струна двойного кабеля лебедки оборвалась и с пением обернулась вокруг стрелы. Машина стояла какое-то мгновение, качаясь на передних сегментах траков, потом потеряла равновесие…
Лопата дернулась вперед и упала, грохоча и сотрясая землю. Стрела, девять тонн прочной стали, лязгнула по лезвию бульдозера, и упала, навалившись на него, всем своим весом еще больше вминая лезвие в крепко сжатые челюсти ковша.
Дэйзи Этта стояла там, уже не пытаясь сдвинуться с места и в бессильной ярости набирала обороты. Келли прошел мимо нее, высморкался и направился к тому месту, где оставил Тома.
— Келли! Я уже думал, что ты никогда не вернешься! Что там произошло?
— Лопата перевернулась через голову.
— Молодец! И раздавила бульдозер?
— Нет. Но стрела улеглась как раз поперек лезвия. Семерка попалась, как крыса, в ловушку.
— Тогда нам лучше проследить, чтоб крыса не отгрызла себе лапу и не вылезла, — сухо произнес Том. — Она еще жива, ведь так?
— Да, но мы это быстро исправим.
— Да. Конечно. Как?
— Как? Понятия не имею. Динамитом, наверное. Как там твоя оптика поживает?
Том открыл один глаз и фыркнул:
— Плохо. Хотя кое-как видеть я могу. Обварил себе веки. Динамит, ты говоришь? Давай сначала подумаем, подумаем.
Том сел, прислонившись к срезу и вытянул ноги.
— Я так скажу тебе, Келли. Последние несколько часов я был слишком занят, чтобы подумать как следует, но есть одна мысль, которая все время крутиться у меня в голове — я начал ее пережевывать еще тогда, когда вы, ребята, знали про все это дело только то, что Ривера покалечился, а я не желал рассказать вам, как. Я надеюсь, ты не назовешь меня сумасшедшим, если я сейчас открою рот и выложу все, что думаю.
— С сегодняшнего дня, — горячо заявил Келли, — здесь нет сумасшедших. И я готов поверить чему угодно, — он сел.
— О'кей. Вернемся к нашим бульдозерам. Как ты думаешь, что в нее вселилось?
— Убей, не знаю.
— Нет — этого ты не говори. По-моему, мы не можем остаться с ответом «не знаю». Мы должны понять, что это за штука, прежде чем решить, что с ней делать. Давай разбираться по порядку. Когда все это началось? На плато. Как? Ривера вскрывал Семеркой старое здание. Эта штука выбралась оттуда. И вот то, к чему я веду: мы складываем все эти факты и получаем она разумная. Она может вселиться только в машину, а не в человека. Она…
— А это почему? Откуда ты знаешь, что не может в человека?
— Потому что у нее был шанс и она этого не сделала. Я стоял как раз рядом с отверстием, когда она выбралась оттуда. Ривера был на бульдозере. Она — сама по себе — не повредила никому из нас. Она вселилась в бульдозер и бульдозер стал буйствовать. Из этого ясно — она не может убить человека, когда находится вне машины, убийство становится единственной ее целью, когда она в машине. Правильно?
Дальше. Когда она вселяется в машину, она уже не может выйти обратно. Мы можем быть в этом уверены, потому что у нее была масса возможностей и она ими не воспользовалась. Эта история с ковшом, пример. Мое лицо было бы еще краснее, если бы ей удалось захватить лопату. И нет сомнений, что она сделала бы это, если бы могла.
— Я тебя понял. Что мы будем делать по этому поводу?
— Вот в этом все и дело. Видишь ли, я не знаю, достаточно ли уничтожить бульдозер? Мы можем сжечь его, или взорвать и все же не убьем того, что мы выпустили на плато.
— Это разумно. Только я не представляю себе, что мы еще можем сделать — кроме как поломать Семерку. Мы ведь даже не знаем, с чем мы сражаемся. Никакой зацепки.
— Думаю, что зацепка есть. Помнишь, я задавал тебе все эти идиотские вопросы о дуге, убившей Пиблза. Ну, когда это случилось, я припомнил пару других фактов. Во-первых, когда оно выбралось из дыры, там, на плато, я унюхал тот запах, который стоит в воздухе, когда варят сталь — или когда молния ударит слишком близко.
— Озон, — подсказал Келли.
— Да. Озон. И потом — она любит металл, а не плоть. Ну и главное это дуга. Это уж было вовсе очевидно. Ты же знаешь, как и я — даже лучше, что дуговой генератор просто не может запустить такую штуку. Он не может убить человека и не может выдать дугу на пятьдесят футов. Но он это сделал. Вот поэтому я и спрашивал тебя, может ли существовать что-то какое-то поле — которое способно высосать из генератора всю энергию быстро и разом. Потому что эта штука электрическая — это все ставит на место.
— Электронная? — с сомнением спросил себя Келли.
— Не знаю, что это. Теперь, когда Пиблз погиб, произошла интересная штука. Помнишь, что рассказывал Чаб? Семерка двинулась назад — прямо назад, футов на тридцать, пока не врезалась в каток, что стоял за ней. Без горючего в стартовом моторе, вообще, без завода — и с открытыми компрессионными клапанами.
Келли, если подумать, эта штука в бульдозере не так уж много может. Она не могла привести себя в порядок после того родео на плато. Она не может заставить машину сделать много больше, чем в эту машину заложено. Что она на самом деле может — это заставить пружину толкать, а не тащить, ну, на рычагах управления. Она может сама открыть клапан или включить стартер. Но если бы она всерьез была всемогущей, ей просто не нужен был бы стартер! Самым серьезным, на мой взгляд, из того, что она до сих пор делала, была эта прогулка после смерти Пиблза. Но почему именно тогда?
— Я думаю, она не любит запаха серы, как это сказано в Доброй Книге, — горько посетовал Келли.
— А ты не так уж неправ. Слушай, Келли, эта штука может чувствовать. Я хочу сказать, ее, например, можно разозлить. Если б нельзя было, она ни за что не стала бы так атаковать лопату. Она может думать. Но если она может все это, тогда ее можно напугать!
— Напугать? А чего же это ей бояться?
— Ты слушай. С этой штукой что-то случилось, когда в нее ударили дуга. Я что-то такое читал однажды в журнале, про теплоту — что молекулы при нагревании начинают носиться, сломя голову. Так?
— Да. Молекулы убыстряют движение, если увеличить подачу тепла. Но…
— Но — ничего. Через четыре часа после этого, машина все еще была горячей. Она была очень странно горячей — не только там, где ударила дуга, как это бывает при сварке — а целиком, от лезвия до топливных баков. Всюду. И температура на задних сегментах траков была такой же как на лезвии, куда бедняга Пиблз успел положить руку.
— И ты только посмотри! — Том приходил во все большее возбуждение по мере того, как его мысли кристаллизировались в слова. — Она была перепугана, перепугана настолько, что сумела двинуться назад, вложила все, чтобы оказаться подальше от сварщика. И после этого ей было плохо. Я говорю это потому, что за все время, как Семерка подхватила это не-знаю-что, она только однажды стояла смирно, не пытаясь убить каждого проходящего человека — в те два дня после того, как ее ударило. У нее хватило пороху завестись самой, когда Деннис подошел к ней с ключом, но она нуждалась в водителе, пока к ней не вернулись силы.
— Но почему она не развернулась и не разнесла сварочный агрегат, когда Деннис взял ее?
— Тут может быть несколько причин. Не хватило сил, или решимости, или она была так испугана, что хотела только убраться подальше от сварщика.
— Но у нее была вся ночь, чтобы вернуться.
— Она все еще боялась. Или… да, конечно! У нее была масса работы. Ее главная цель — убивать людей, это так — иначе концы с концами не сойдутся. Ее для этого построили. Не бульдозер — он в норме, это милейшая машина — а ту штуку, которая им командует.
— Что бы это могло быть, — вслух подумал Келли. — Оно вылезло из этого здания — храма — или чего там еще? — интересно, сколько этому лет? Как долго оно там просидело? Что его там удерживало?
— Его удерживала там странная серая масса, которой храм выложен изнутри, — ответил Том. — Она была как скала и — одновременно — как дым. Она такого особенного цвета, что на нее просто страшно смотреть, а когда мы с Риверой подошли близко, у нас мурашки пошли по коже. И не спрашивай меня, что это. Я потом вернулся посмотреть, но там уже ничего не было. По крайней мере, в здании. Только маленький холмик на земле. Я не знаю, может быть, она вся свернулась в клубок. Мне и думать-то о ней и то страшно.
Келли встал.
— Ладно, забудем про нее. Мы здесь и так слишком долго просидели. Во всем, что ты сказал, достаточно смысла, чтобы попробовать на ней что-нибудь нематериальное, ну, ты меня понимаешь. Если этот сварщик может изгнать дьявола из бульдозера, прекрасно, я готов. Особенно с расстояния в пятьдесят футов. Здесь где-то рядом должен быть самосвал. Ты уже можешь двигаться?
— Думаю, что да. — Том встал и они пошли вдоль края среза, пока не увидели самосвал. Они забрались в него, завелись и поехали по направлению к лагерю.
Где-то на полпути Келли обернулся, посмотрел назад, чуть не поперхнулся воздухом и, прижав губы к уху Тома, крикнул, перекрывая рев двигателя:
— Том, помнишь, что ты говорил про то, как крыса в ловушке отгрызает себе лапу? Ну так Дейзи так и сделала! Она оторвала лезвие вместе с рычагами и теперь гонится за нами!
Они вернулись в лагерь и, задыхаясь от пыли, поднятой самосвалом, остановились у сварщика.
Келли сказал:
— Поищи здесь что-нибудь, чем можно было бы прицепить сварщик к самосвалу, а я пойду принесу воды и чего-нибудь пожевать.
Том улыбнулся. Это надо же, чтобы старина Келли, забыл, что к самосвалу нельзя пристроить прицеп. Он подошел к инструментальному ящику, вгляделся через узкую щелочку между обваренными веками, сунул руку за ящик и извлек оттуда цепь с защелками. Снова залез на самосвал, развернул его и подогнал к сварочному агрегату. Пропустил цепь через кольцо на конце контрольной панели сварщика, задвинул защелку и набросил цепь на передний буксирный крюк самосвала. Поскольку самосвал был класса Дамптор, у него не было ни настоящего переда, ни настоящего зада, он двигался с одинаковой скоростью любым концом вперед и вести его «наоборот» не составит труда.
Тяжело топая и задыхаясь, набежал Келли.
— Ты все сделал? Хорошо. Цепью? Нет прицепа. Дэйзи приближается. Давай поедем берегом, мы сможем довольно далеко убраться из этой ловушки, прежде чем она увидит нас. И дорога вполне приличная, хотя, конечно, есть риск, что мы утопим этот гроб в песке.
— Хорошо, — согласился Том, забираясь на самосвал и подхватывая открытую банку пива. — Только поезжай осторожно, если нас будет трясти, сварщик может слететь с крюка. А мне почему-то не хочется его потерять.
Они тронулись и понеслись по берегу. Четверть мили спустя, они увидели, что Семерка выползает на площадку. Заметив самосвал, она немедленно развернулась и двинулась наперерез.
— Вот она, — прокричал Келли и всей тяжестью навалился на акселератор. Том перегнулся через спинку сиденья и не сводил глаз с буксирного крюка.
— Эй! Осторожней! Легче! Эй!!
Но было слишком поздно. Какой-то из толчков оказался для сварщика последней каплей. Цепь взвилась в воздух, соскользнула с крюка, сварщик резко дернулся, тяжело накренился влево, цепь попала под колеса, застряла там, агрегат перекатился через нее и встал, неестественно перекосившись. Только чудом не перевернулся.
Келли ударил по тормозам и у обоих операторов чуть не слетели головы с плеч. Они соскочили с самосвала и бросились к сварщику. Агрегат был цел и невредим, но буксировать его было не на чем.
— Если мы все еще собираемся устраивать шоу, нам придется делать это здесь.
Берег был почти тридцать ярдов в ширину, песок почти ровный, по внутреннему краю тянулись холмики травы, напоминавшие подушки или, скорее, маленькие острова. Пока Том возился с машиной, проверяя стартер и контакты генератора, Келли подошел к холмику, забрался на него и стал глядеть назад, в ту сторону, с которой они приехали. Вдруг он начал кричать и размахивать руками.
— Что с тобой стряслось?
— Там Эл! — отозвался Келли. — И каток!
Том уронил то, что проверял, подошел и встал рядом с Келли.
— Где Семерка? Я ее не вижу.
— Повернула вдоль берега и идет по нашему следу. Эл! Эл! Ты, маленький трусишка, давай сюда.
Теперь Том мог смутно разглядеть очертания катка, ломящегося сквозь заросли к берегу.
— Он не видел Дэйзи Этта, — с отвращением произнес Келли. — Иначе поехал бы в другую сторону.
В пятидесяти ярдах от них, Эл дернул рычаг и сбавил обороты. Келли продолжал звать его и размахивать руками. Эл встал на сиденье и сложил руки рупором.
— Где Семерка?
— К чертям Семерку. Давай сюда, со своим катком.
Эл не сдвинулся с места. Келли выругался и пошел к нему.
— Не подходи, — сказал Эл.
— У меня нет времени с тобой возиться, — ответил Келли. — Веди каток на берег.
— Где Дейзи Этта?
У Эла был странно напряженный голос.
— Как раз позади нас, — Келли показал большим пальцем через плечо. На берегу.
Маленькие глаза Эла выпучились так, что послышался треск. Он повернулся, спрыгнул с машины и побежал. Келли пробормотал короткое слово, которое было, пожалуй, самым неприличным из тех, что он когда-нибудь произносил, и вскочил на каток.
— Эй! — прокричал он вслед уменьшающейся фигуре Эла. — Ты бежишь прямо на нее. — Эл, будто и не слыша его, еще быстрее побежал к берегу.
Келли поставил машину на пятую скорость и выжал сцепление. Когда каток тронулся, он потянул вперед рычаг управления, еще выжал сцепление, чтобы перескочить на шестую скорость, поставил рычаг управления на место и все это так быстро, что машина даже не запнулась. Ныряя и подпрыгивая на неровной почве, быстрая машина фыркнула к берегу.
Том возился со сварочным агрегатом — уши говорили ему о местоположении Семерки больше, чем глаза, ибо бульдозер безусловно не был легконогой балериной — в особенности теперь. Келли подкатил к нему.
— Заходи сзади, — скомандовал Том. — Я зацеплю скрепкой за цепь, а ты посмотри, сможешь ли оттащить сварщик к тому карману между двумя холмиками. А где Эл?
— И не спрашивай. Он побежал вперед навстречу Дейзи.
— Он что?
Грохот двухтактного двигателя заглушил ответ Келли, если какой-нибудь ответ был. Он подъехал к сварщику сзади и осторожно прижал к нему лезвие. Потом на малой скорости, слегка касаясь ключа, он медленно вытолкал агрегат к тому месту, которое указал Том. Это была глубокая щель между двумя скошенными дюнами. Шумел прибой, не далеко от щели была воткнута вешка, обозначавшая верхнюю границу прилива, а сама вода плескалась всего в нескольких футах.
Том поднял руку и Келли остановился. С другой стороны шельфа, недоступная их взгляду, ревела сквозь поломанный глушитель Семерка. Келли спрыгнул с катка и побежал на помощь Тому. Тот яростно сбрасывал на землю мотки кабеля, обычно висевшие на тыльной стороне сварщика.
— В чем дело?
— Мы ведь должны как-то заземлить Семерку, — выдохнул Том. Он бросил последний кабель, разровнял его и повернулся к панели. — Как там было шестьдесят вольт и амперы на «специальное применение»? — Он отрегулировал приборы и нажал на кнопку включения. Мотор немедленно заработал. Келли подхватил зажим нижнего кабеля и держатель головки и постучал ими друг о друга. Предохранитель соленоида подхватил напряжение, и мотор рыкнул, когда вспыхнула белая молния.
— Хорош, — сказал Том, выключая генератор. — Давай, генерал-лейтенант из «Дженерал Электрик», придумывай способ заземлить это чудище.
Келли плотно сжал губы и покачал головой.
— Я не знаю. Разве что кто-то из нас подберется к ней с зажимом.
— Нет, малыш, так нельзя. Если одного из нас убьют…
Келли беспечно подкинул зажим заземления носком ботинка. Его сухое тело было натянуто как струна.
— Не надо, Том. Ты же знаешь, что это должен быть я, потому что ты плохо видишь. И не справишься. Ты знаешь, ты сделал бы это, если бы мог. Ты же знаешь…
Он остановился, потому что равномерно растущий рокот приближающейся Семерки вдруг оборвался, умолк, сменился тем неровным взвизгиванием, которое Дейзи Этта издавала, когда нервничала.
— Что там с ней стряслось?
Келли вскарабкался на дюну.
— Том, выдохнул он. — Том, подойди сюда!
Том забрался к нему, и они улеглись рядом на краю дюны и уставились на совершенно ошеломляющую картину внизу.
Дейзи Этта неподвижно стояла на берегу, около самой воды. Перед ней где-то в тридцати футах — раскинув руки и что-то яростно втолковывая, стоял Эл Новелз. Дейзи грохотала так, что слов его не было слышно.
— Ты думаешь, у него хватило пороху задержать ее, чтобы дать нам время? — спросил Том.
— Если это так, — выдохнул Келли. — Это самое странное, из того, что случилось на этом острове.
Семерка вогнала себя в дрожь, потом начала сбавлять обороты. Сначала казалось даже, что она выключила мотор, но потом снова рявкнула и переключилась на нейтраль. И вот тогда они услышали.
Голос Эла был истерически высок.
— Я пришел, чтоб помочь тебе, правда, чтоб помочь, не убивай меня, я хочу помочь… — Эл сделал шаг вперед, бульдозер фыркнул и он упал на колени. Я буду мыть тебя, и смазывать, и менять тебе масло… — он почти пел.
— Слушай, этот парень не человек, — удивленно сказал Келли.
— Зато не громила, — хихикнул Том.
— Позволь мне помогать тебе. Я буду тебя чинить, если что-нибудь сломается. Я помогу тебе убить всех остальных…
— Как будто она нуждается в помощи, — заметил Том.
— Мерзавец, — буркнул Келли. — Проклятый маленький вонючий двуличный хорек! — он встал. — Эй ты, Эл! Уходи оттуда. Немедленно. Двигайся, потому что если она тебя не шлепнет, это сделаю я.
— Заткнись! — взвыл Эл. — Я знаю, кто теперь здесь хозяин, да и ты тоже, — он показал на бульдозер. — Она убьет нас всех, если мы не будем делать так, как она хочет! — он снова повернулся к машине. — Я убью их для тебя. Я буду мыть тебя, полировать, я починю твой капот. Я поставлю на место лезвие…
Том подтянулся и схватил Келли за ногу как раз в тот момент, когда тот, слепой от ярости, чуть не ринулся с дюны вниз.
— Назад, — пролаял Том. — Ты что, решил пожертвовать жизнью за право надрать ему уши?
Келли подчинился и опустился рядом с Томом, закрыв лицо руками. Он дрожал от ярости.
— Не грызи себя, — сказал Том. — Парень явно ненормальный. С ним бессмысленно спорить — все равно, как спорить с Дейзи. Если кто-то должен его убить, пусть это сделает Семерка.
— Да не в этом дело, Том. Я знаю, что он не стоит того, но не могу же я сидеть и смотреть, как его убивают. Я просто не могу, Том.
Том похлопал его по плечу, не зная, что сказать. Вдруг он напрягся, щелкнул пальцами.
— Вот чем мы ее заземлим, — сказал он показывая рукой в сторону моря. — Вода — мокрый берег, там где прибой. Если мы сможем забросить в воду зажим нижнего кабеля — тот, что заземляет, а потом заманить ее к воде…
— Надо заземлить каток, загнать его в воду. Ну хоть наполовину. На это у нас хватит кабеля.
— Правильно, пошли.
Они соскользнули с дюны, подняли нижний зажим, прикрепили его на раму катка.
— Я поведу его, — сказал Том и, обращая внимания на удивление Келли, толкнул напарника к сварочному агрегату. У нас нет времени на споры! буркнул он, вскочил в кабину катка, дернул рычаги и был таков. Келли кинулся было за катком, но заметил, что изгиб нижнего кабеля захватил колесо сварщика. Он нагнулся, вытащил кабель и расправил его, чтобы тот шел ровно. Том, по давней привычке оператора, думавший только о выполнении конкретной задачи, внимательно следил за тянущимся по песку кабелем. Когда кабель натянулся, Том остановился. Переднюю часть катка омывал слабый прибой. Он слез с катка, чтобы быть подальше от Семерки и попробовал присмотреться. Что-то двигалось, и мотор Дэйзи Этта рокотал громче, чем раньше, но он не мог ничего отчетливо различить.
Келли взял сварочную головку и полез на свой наблюдательный пункт за краем дюны. Эл уже стоял на ногах, но все еще что-то истерически бормотал и с каждым шагом приближался к Дэйзи Этта. Келли нырнул вниз, врубил дуговой генератор, снова забрался на дюну и пополз, скрываясь в низкой траве, параллельно берегу, пока головка не дернулась в его руке и он не понял, что натянул кабель до предела. Он внимательно осмотрел берег, прикинул на глаз, какая дуга получится у него, если он оставит свою теперешнюю позицию и продолжая натягивать кабель, спрыгнул вниз, на песок. Ни при какой погоде он не подойдет к сумасшедшей машине и на семьдесят футов, не говоря уже о пятидесяти. Ее нужно подманить, ее нужно загнать в воду или на мокрый песок…
Эл Новелз, ободренный явным решением машины не двигаться, подходил к ней все ближе, слова текли из его рта:
— Мы убьем их всех и сохраним секрет, и когда та комиссия приедет и заберет нас с этого острова, мы найдем другую работу и там мы убьем еще больше… когда твои траки высохнут и начнут скрипеть, мы польем их кровью, так? И ты будешь настоящий король на горе, большая шишка… посмотри туда, только посмотри туда, Дэйзи Этта, видишь их там, рядом с тем катком, убей их, убей их, убей их, Дейзи, и дай мне помочь… слушай меня, Дейзи, скажи, что ты слышишь меня… — и в ответ взревел мотор. Эл положил дрожащую руку на решетку радиатора. Чтобы сделать это, ему пришлось сильно наклониться вперед, а бульдозер все еще стоял там, рыча, но не двигаясь с места. Эл отступил назад, махнул рукой и медленно пошел по направлению к катку, время от времени оглядываясь и повторяя, как повторял бы человек, приручающий собаку:
— Пошли, пошли, вот он там, один, давай убьем его, убей его, убей его.
Бульдозер фыркнул, набрал обороты и поехал за ним.
Келли безуспешно попытался облизать губы — его рот уже пересох. Сумасшедший прошел мимо него прямо по центру берега, а бульдозер, который уже не был похож на бульдозер, следовал за ним, а песок был сухой, выжженный солнцем, сожженный в пыль. Когда бульдозер проехал, Келли поднялся на четвереньки и соскользнул с дюны обратно на берег. И скорчился там.
— Я люблю тебя, малышка, я на самом деле очень тебя люблю, — пел Эл.
Келли побежал, пригнувшись, как под пулеметным огнем, пытаясь сделаться как можно меньше и ощущая себя огромным, как городские ворота. Теперь под его ногами был разметенный бульдозером песок. Он остановился, не решаясь подойти слишком близко, опасаясь, что слабея, плохо заземленная дуга сорвется с головки в его руках и только предупредит и разъярит то, что засело в бульдозере. И тут Эл увидел его.
— Вот! — вскрикнул он и бульдозер остановился. — За твоей спиной! Возьми его, Дейзи, убей его, убей его, убей его!
Келли устало выпрямился. Ярость и разочарование были почти нестерпимы.
— Замани его в воду! Намочи ее траки, Эл!
— Убей его, убей!
Когда бульдозер начал поворачиваться, что-то зашевелилось на катке. Это был Том. Он прыгал, кричал, ругался, размахивал руками. Потом выскочил из-за катка и побежал к Семерке. Мотор Дейзи Этта взревел, и бульдозер кинулся Тому навстречу. Эл едва успел отскочить с дороги. Том резко свернул, волна песка полетела из-под его ног, и побежал прямо к воде. Забежал в море по грудь, вдруг исчез, вынырнул отплевываясь и все еще что-то крича. Келли крепче перехватил головку сварщика и ринулся вперед. Дейзи, рванувшись за Томом, где-то в пятнадцати футах обогнула каток и теперь тоже заехала в воду. Келли сокращал расстояние между ней и собой так быстро, как только позволяли его длинные ноги. И когда он приблизился на вожделенные пятьдесят футов, Эл. Новелз бросился на него.
Эл брызгал слюной, что-то бормотал. Они буквально врезались друг в друга. Эл споткнулся, и его голова ударила Келли в живот, буквально вышибая дух из оператора. Келли упал, как спиленный ствол, весь мир для него закружился в красно-сером потоке. Эл навалился на противника, царапаясь и кусаясь, он был слишком зол, чтобы сообразить, что лучше использовать кулаки.
— Я буду убивать тебя, — прохрипел он. — Я убью одного, а она второго, и тогда она поймет…
Келли закрыл лицо руками и, когда воздух вернулся в его ссохшиеся легкие, рванулся и резко сел. Эл полетел вверх и вбок, в тот момент, когда он ударился о землю, Келли протянул длинную руку и погнал свои пальцы в жесткие волосы Эла, поднял его голову и кулаком свободной руки нанес удар, непременно убивший бы противника, если бы Эл не сумел во-время дернуться так он только размозжил скулу. Эл упал и больше не шевелился. Келли лихорадочно стал обшаривать песок в поисках головки сварщика, нашел, поднялся и снова побежал. Теперь он совсем не видел Тома, а Семерка стояла в прибое, время от времени качаясь в стороны или назад, гудя от ярости. Келли слепо выставил перед собой головку сварщика и побежал прямо на бульдозер. И тогда он ударил — тонкий бесшумный луч. Снова. Но в этот раз — в полную силу. Ибо кипящая вода прибоя была лучшим заземлителем, чем тело бедного старины Пиблза. Дейзи Этта буквально прыгнула к нему задом, и горячая волна ринулась из-под ее траков. Рев моторов поднимался все выше и выше, прервался, перешел в ритмичный неуверенный стук. Она бросалась из стороны в сторону, как кошка с мешком на голове. Келли подошел еще ближе, надеясь, что из головки в его руке вылетит еще один луч, но луча не было, потому что…
— Предохранитель! — крикнул Келли.
Он швырнул головку сварщика в бульдозер. Она упала на приборную доску, как раз перед сидением. А сам Келли бросился бежать через берег, наискосок, туда, где стоял сварщик. Он забежал за панель управления, положил палец на кнопку и вдавил ее.
Дейзи Этта прыгнула снова, потом еще… и вдруг ее мотор умолк. Волна тепла, исходившая от бульдозера, делала его очертания расплывчатыми. С грохотом пушечного выстрела взорвался маленький бак стартера. А за ним последовал большой, тридцать-сорок галлонов дизельного топлива. Он скорее открылся, чем взорвался и багровый занавес огня опустился на песок за машиной. Потом — мотор не мотор — Келли явственно увидел, как бульдозер корчится в конвульсиях. Весь корпус будто пополз, движение началось от топливного бака — к голове машины, и от гусениц — вверх. Волны сошлись на решетке радиатора, а потом кусок металла где-то в шесть или семь квадратных дюймов буквально переполз вперед. На мгновение он застыл там, а потом растаял и потек по бокам, выбрасывая вверх мелкие искры там, где наталкивался на остатки краски. И только тогда Келли почувствовал, как болит его левая рука. Он посмотрел вниз. Генератор сварочного агрегата остановился, хотя мотор еще работал, сломав свой собственный плавкий предохранитель. Из самого генератора, превратившегося в бесполезный кусок металла, шел дым. Келли однако не закричал, пока не поднял руку и не увидел, что с ней стало.
Придя в себя, он позвал Тома, но никто не отозвался. Наконец, он увидел что-то в волнах и кинулся туда. Когда его левая рука вошла в холодную соленую воду, он не ощутил боли — шок уже лишил руку чувствительности. Он ухватил Тома за рубашку здоровой рукой, а потом земля уплыла у него из-под ног. Значит, вот в чем дело — глубокая яма под самым берегом. Семерка подъехала к самому краю ямы, а Том хотел заманить ее глубже в воду и…
Он яростно забился, пытаясь добраться до берега — такого близкого и такого недоступного. Он хорошо хлебнул морской воды и если бы не земля, ударившая его под колени, несомненно захлебнулся бы от усталости. Чуть не плача, от того, что ноша слишком тяжела, он вытащил грузное тело Тома на песчаный берег за линией прибоя. Услышал плачь, хныканье ребенка, на какое-то мгновение подумал, что это он сам, потом поднял глаза и увидел, что это Эл Новелз. Келли оставил Тома и подошел к изувеченному существу.
— Вставай, ты, — прорычал он. Плач только стал громче. Келли перевернул Эла на спину — тот совсем не сопротивлялся — и бил по щекам пока тот не пришел в себя. Тогда он поднял Эла на ноги и подтащил к Тому.
— Стань на колене, урод. Просунь свое колено, между коленями Тома. Эл не двигался. Тогда Келли снова ударил его и Эл сделал, как ему было сказано.
— Положи руки на нижний край его ребер. Так. О'кей. Наклонись ты, крыса. Теперь сядь, — он сел на песок, придерживая здоровой рукой левое запястье, не обращая внимания на кровь, струившуюся из искалеченной руки. — Наклонись, придержи — назад. Наклонись. Назад. Вперед. Назад.
Сначала Том вздохнул, потом его вырвало, а после этого все было в порядке.
Мы рассказали вам историю про Дейзи Этта, машину, которая сошла с ума и зажила своей жизнью, а не про ракетные испытания, о которых известно только то, что это были те самые испытания, о которых не говорят. Но вы могли об этом услышать — слухи-то не остановишь. А ходят слухи, что проверялась принципиально новая система управления, и что было доказано, что она никуда не годится. Это была большая пташка с приличным зарядом и улетела она далеко-далеко. Слух уверенно сообщает, что а) она рухнула где-то в не нанесенных на карту джунглях Южной Америки и что б) жертв нет. А вот о чем действительно не говорят, так это о секретном докладе, утверждающем, что оба пункта — ложь. И только два человека (читатели этого рассказа не в счет) знают, что пункт а) — действительно вранье, а пункт б), как ни странно, отвечает истине — ибо жертв на самом деле не было.
Это знает и Эл Новелз, но он тоже не в счет.
А произошло это через два дня после смерти Дейзи Этта. Том и Келли сидели (нашли где!) в тени разрушенного храма. Они возились с пером и бумагой, пытаясь справиться с неисполнимой задачей — написать репортаж о том, что произошло на острове, и объяснить, почему их компания не смогла выполнить условия контракта. Они нашли Чаба и Харриса и похоронили рядом с остальными. Эл Новелз лежал связанный в тени: они услышали, как он бредит во сне — похоже он так и не поверил, что Дейзи Этта мертва и все еще хотел убивать для нее операторов. Они оба знали, что будет расследование, и знали, как воспримут их историю, а после того, как они избавились от Дейзи Этта, жизнь казалась им слишком прекрасной, чтобы проводить ее в тюрьме или сумасшедшем доме.
Боеголовка ракеты ударила туда, где стоял их лагерь — между пирамидой бочек с горючим и складом динамита. Второй удар на мгновение осветивший мили две в окружности, ударил как раз рядом с могилами. Келли и Том, спотыкаясь, подбежали к краю плато и какое-то время следили, как падают обломки ракеты и взлетают в воздух куски их собственного оборудования. Первым опомнился Келли:
— Боже, храни их неуклюжие лапы! — обрадовался он, взял у Тома исписанные листки бумаги и разорвал наискосок.
Но Том покачал головой и махнул рукой назад, в сторону кургана.
— Он расскажет им.
— Он? — спросил Келли и так красноречив был его тон, что перед глазами немедленно встал образ Эла Новелза с его запинающейся речью, слюнявым ртом и широко распахнутыми безумными глазами. — Пусть говорит, сказал Келли и еще раз разорвал бумаги.
И они позволили ему рассказать.
На этот раз счастье улыбнулось ему так ослепительно, что он даже зажмурился.
Джимми задержался на перекрестке - он обитал в той части города, где улицы еще пересекались на одном уровне, - и ждал зеленого светофора, как вдруг на столбик неподалеку прямо перед его глазами легла рука. На ее запястье красовался тонкий золотой браслет с часами. Диминг зажмурился как раз из-за этих часиков: такие ему приходилось видеть второй раз в жизни; изумительная безделушка! Узенькие цифирки, вырезанные из рубина, играли роль стрелки, поочередно загораясь каждый час, а минуты показывал бегающий по циферблату ржаво-янтарный лучик. Энергию часикам поставлял геомагнетизм - и тысячи лет не достало бы, чтобы они испортились или стали отставать. На какой-то планете в Крабовидной туманности представители одной из самых малоизвестных человечеству разумных рас дерзнули заняться точной механикой; оттуда-то и привозили такие часики.
Диминг оторвался от часиков и перевел глаза на лицо их владелицы. Он не относился к числу страстных любителей животных, однако знакомых женщин классифицировал в соответствии с правилами зоологии. Поэтому среди них в зависимости от внешности встречались цыпочки, жабы, зайчики и сучки.
На сей раз перед ним была старая коза.
Вид у нее был такой, словно за три с небольшим десятилетия ей удалось прожить лет шестьдесят. Даром что стоял еще ранний вечер, она была уже здорово под мухой; потому-то ей и пришлось опереться на столбик, дожидаясь, как и Джимми, светофора. Она еще не обратила на него внимания; это было ему на руку, и он сделал вид, что, как и она, поглощен своими мыслями.
Часа за два управлюсь, подумал он, однако через мгновение, когда женщина пошатнулась слегка, а затем восстановила равновесие слишком поспешно и слишком старательно, - как и положено пьяному, который перестает сохранять достоинство и начинает шататься, - снизил срок до полутора часов. Спорим?
Светофор сменился, и Диминг шагнул на мостовую еще прежде, чем это сделала женщина. За углом он задержался, разглядывая ее отражение в витринном стекле, как она приближается: шла прямо, однако ее то и дело заносило в сторону. Он пропустил ее вперед и к своей радости увидел, что она свернула в коктейль-бар. Он направился в противоположную сторону, вошел в ресторан, а там прямиком в мужской туалет. Оставался один недолго, однако этого времени хватило вполне; с верхней губы исчезли жесткие коротко подстриженные усики, с глаз - темно-желтые контактные линзы, так что теперь его глаза были голубые. Зачесал гладкие темные волосы на пробор, уложил волнисто. Достал из кармана полудюймовой толщины пробковые стельки, которые изменили ему походку, прибавив росту, и так уже значительного. Потом снял пиджак, вывернул наизнанку и расстался с серым, бесцветным обликом мистера Диминга, второго заместителя администратора в гостинице "Роторил", и стал спортивным парнем залихватской наружности Джимом Молнией. Джимми Молния всегда появляется и исчезает в туалетах, однако не из-за того, что ему требовалось уединиться, но потому только, что это было единственное место, куда не заглядывали эти чертовы Ангелы; собственно, зачем им туда заглядывать, раз они все равно ничего не едят?
Выходил из ресторана Диминг с приятной уверенностью, что никто не заметил, как в туалет вошел он, а вышел Джимми Молния. За углом он открыл дверь коктейль-бара.
Мрачный Диминг сидел на краю постели. Подбросил часы и поймал их в воздухе.
В полтора часа он не уложился; потребовалось почти два с половиной. Не принял во внимание, что она до такой степени может привязаться к каким-то часикам. Не захотела снять, чтобы он рассмотрел их получше, и не поверила, что идут неточно, а он может их в два счета отрегулировать: поэтому пришлось пустить в ход старый свой трюк с полуночным купанием. В машину ее удалось посадить так, что она не заметила номера, а потом он умело припарковался над рекой в темном местечке. Правда, он ошибся в оценке ее опьянения. Рассказывая о своем муже, от которого только и осталось, что эти часики, она слишком протрезвела, и пришлось потратить слишком много успокаивающих ласковых словечек, чтобы она сменила тему. В конце концов ее все-таки удалось уговорить снять одежду и часы и сложить все на берегу; тогда он подхватил все и помчался к машине прежде, чем она успела воскликнуть: "Ах, Джимми, как ты можешь!" больше двух раз. Он понятия не имел, как она доберется в город, но какое ему до этого дело? В ее портмоне он нашел пятерку и удостоверение личности. Деньги он сунул в карман - примерно столько потрачено на угощение, - а остальное сжег вместе с одеждой. Если не считать того, что работа, как обычно, чистая, она ничем не похожа на его прошлые делишки; ничто так наверняка не приводит в объятия Ангелов, как обыкновенное преступление, совершенное рутинно. Можно было гордиться собой.
И он был горд, но также и подавлен, а это бесило. Эта подавленность, равно как и угрюмость и раздражение, были ему чужды, и он никак не мог взять в толк, почему они вечно наваливаются как раз после удачного дела. Было немало причин для того, чтобы быть довольным. Он был рослым и симпатичным, ловким как Ангел, а может, даже и ловчее; промышляет этим уже столько лет, и никогда не возникло даже опасения, что попадется. Чертовы зомби. Кое-кто утверждает, что это роботы. Другие говорят, что сверхлюди. Люди прикасаются к их одеянию, - это якобы приносит счастье, или чтобы выздоровел их больной ребенок. Ангелы не спят. Не едят. Не носят оружия. Слоняются по улицам, улыбаясь, помогают, напоминают людям, что надо быть добрым к ближнему. В книжках пишут, что когда-то были какие-то полицейские, солдаты. Уже нету. А зачем, раз Ангелы появляются как из-под земли, даже когда не просят об этом заинтересованные лица. У, святоши с пуленепробиваемой шкурой!
Ясное дело, я ловчей Ангелов, думал Диминг. А что это вообще такое Ангел? Некто, придерживающийся своих принципов (у меня несколько больше индивидуальности). Некто, сразу бросающийся в глаза своей внешностью, а прежде, всего своими фокусами, золотыми одеждами и вообще (зато я в зависимости от ситуации или канцелярская крыса, мелкий клерк в сомнительном отельчике - или неуловимый фармазон с хорошо подвешенным языком и проворными пальцами).
Он подбросил кверху часы, поймал их в воздухе и остался мрачен. Он всегда был мрачен, когда дело выгорало, а выгорало дело всегда. Он никогда не принимался за работу, если грозила хоть малейшая возможность неудачи.
В том-то и беда, подумал он, вытянулся на постели и уставился в потолок. Я пользуюсь только частью своих способностей.
Никогда прежде он так об этом не думал.
Я нарушаю всяческие установления - но со страховкой. Страхуюсь надежней, чем какой-нибудь клерк перед автобусной поездкой. Сижу под покрышкой как слизняк под камешком. Ясно, что сам ее на себя надел; лучше это, чем покров, даже самый просторный, однако наброшенный обществом или религией. Но все равно... Небо закрыто. Размаха мне не хватает, вот что.
А может, думал он, сидя и глядя исподлобья на часики в руке, может, мне недостает выигрыша, эквивалентного затраченной ловкости и изобретательности? Сколько же лет я честно зарабатываю сущие гроши и ворую осторожно... ну, скажем, иной раз несколько больше, чем гроши.
А раз уж зашел об этом разговор, лучше мне подавиться этим сувениром от вдовы астронавта, чем он найдет себе фиговый листок и полицейского со свистком для свиристения.
Он поднялся, покивал недовольно: хоть бы раз, хоть один распроклятый разик получить от своей проделки заслуженное удовольствие.
Он протянул руку к двери - и в дверь постучали.
- Вот видишь? - сказал он сам себе все так же мрачно. - Вот видишь? Другой на моем месте побледнел бы, часы бросил в утилизатор, вспотел и заметался по комнате как крыса в клетке. А ты стоишь как ни в чем не бывало, мыслишь втрое быстрее компьютера восьмого поколения, проверяешь все, включая и то, что уже сделал как раз на такой случай: усики опять на верхней губе, глаза опять карие, рост прежний, стельки в кармане двустороннего пиджака, а пиджак в свою очередь укрыт за доской в шкафу.
- Кто там?
Голос сдержанный, пульс спокойный - да, голос Диминга, пульс самой невинности: это не шаржированный тон Джимми Молнии, не его пылкий стук сердца. Так чем ты недоволен? А, молодой человек? Что с тобой, что это ты так ненавидишь самого себя и всякую ситуацию, в которую ни угодишь, только потому, что с самого начала знаешь, что так превосходно владеешь собой?
- Можно с вами поговорить, мистер Диминг?
Голос незнакомый. Хорошо это или худо, покажут обстоятельства. Если хорошо, то к чему беспокоиться? А что толку беспокоиться, если худо?
Он бросил часы в боковой карман и открыл дверь.
На пороге стоял коренастый плотный тип.
- Надеюсь, не помешал?
- Входите. - Диминг оставил дверь отворенной, повернулся к гостю спиной. - Садитесь. - Засмеялся неуверенно, как положено заместителю заместителя. - Надеюсь, вы не торговец. Я ничего не покупаю, однако доброму собеседнику очень рад. Вы знаете, не с кем даже словечком перемолвиться.
- Допустим, с кем перемолвиться словечком у вас есть, - возразил коренастый негромко. - Скажем, с Ричардом Э.Рокхардом.
- Скажите пожалуйста, - обрадовался Диминг. - Какая прелесть. А кто он такой, этот ваш Ричард Э.Рокхард?
- Вы не слыхали о... Впрочем, ничего удивительного. Крупных рыб знают все. Зато тех, кто этих рыб держит на посылках, знают не больше, чем какого-нибудь младшего референта, мистер Диминг... Вам знакома торговая фирма "Антарес"? Или "Лунные и Внешние линии"? Или "Галактические рудники"?
- Значит, этот ваш Рокхард - это...
- И не только, мистер Диминг. Не только.
Джимми Молния вытаращил глаза и тихонько присвистнул. Диминг молитвенно сложил ладони и прошептал благоговейно: "О господа!"
- Итак? - спросил коренастый через некоторое время, не дождавшись продолжения. - Пойдете к нему?
- Вы хотите сказать... к Рокхарду?! Вы хотите сказать... я?! Вы хотите сказать... прямо сейчас?!
- Именно это я хочу сказать.
- Но почему он... как... собственно, почему я? - как и пристало рядовой канцелярской крысе, скромничал Диминг.
- Нам нужна ваша помощь.
- Господи, ума не приложу... Чем я могу такому человеку... А может, вы мне скажете, в чем дело?
- Не скажу, - отрезал пришелец.
- Не скажете?
- Не скажу. Кроме того, что дело срочное, важное и самое выгодное изо всех дел, что могли бы вам подвернуться в жизни.
- Господи! - повторил еще раз Диминг. - Ну так лучше поищите себе какого-нибудь Ангела. Они помогают людям. Я не способен...
- Вы способны на такое, мистер Диминг, что Ангелам не под силу.
Диминг хмыкнул и этим лучше, чем тысячей слов, определил место и назначение Маленького Человека в мире.
- Мистер Рокхард знает, на что вы способны.
- Ему известно обо мне?
- Вся подноготная, - отрезал гость без колебаний.
Диминг мимолетно пожалел, что не уничтожил часы. Теперь они казались ему громоздкими, неудобными и обжигающими, как миска с супом в кармане. И все же вам лучше обратиться к Ангелу, - опять посоветовал он.
Гость оглянулся на дверь и пододвинулся ближе.
- Уверяю вас, мистер Диминг, - сказал он негромко, но внушительно. Уверяю вас, в этом случае господин Рокхард не может и не хочет этого делать.
- Здорово смахивает на то, что в это дело лучше не совать нос, упирался Диминг.
Коренастый пожал плечами.
- Ладно. Вам виднее, - и повернулся к двери.
Диминг сдался.
- А что случится, - бросил он, - если я откажусь?
Коренастый даже не дал себе труд оглянуться.
- Вы пообещаете мне забыть об этом разговоре, - сказал он нехотя. Особенно если вас станет расспрашивать кто-нибудь из этих нарядных парней.
- И все?
Впервые на непроницаемой физиономии гостя появилась тень улыбки.
- Все, если не считать того, что до конца дней будете сожалеть о том, чего лишились.
Диминг облизнул пересохшие губы.
- Скажите мне еще только одно. Допустим, я пойду к вашему Рокхарду, поговорю с ним, а потом пожелаю выйти из игры?
- Ваше право. Если пожелаете.
- Идем! - решился Диминг.
Роскошный вертолет нес их над городом, как вдруг ему пришло в голову, что слова "Если пожелаете", произнесенные так, как произнес их коренастый, могут иметь много значений. Он повернулся и открыл было рот, однако на лице коренастого было написано спокойствие человека, выполнившего свое задание до конца, и ему стало ясно, что к сказанному тот не добавит ни слова.
Когда обладатель пепельно-голубой шевелюры и синих ледяных глаз Ричард Э.Рокхард открывал рот, его слова вонзались в собеседника как лезвие топора, вонзались прицельно, только что щепки не летели. Лезвие этого топора отточено было буквально до бритвенной остроты. Несомненно, именно этот человек - "Галактические рудники" и все прочее. Несомненно также, что Рокхард нуждался в помощи. Лицо его изрезали морщины, а ярко-красная сеть сосудов, оплетающая белки глаз, налилась кровью из-за недосыпания. Этот человек говорил правду, потому что времени на вранье у него не было.
- Вы мне нужны, Диминг. Уверен, вы мне поможете, поэтому давайте сразу к делу, - сказал он, когда они остались одни в великолепном кабинете, затерянном в прямо-таки сногсшибательных апартаментах. - Даю слово, если вы не согласитесь помочь мне, с моей стороны вам ничего не угрожает. Однако вам следует знать, что если примете мое предложение, опасность вам будет грозить нешуточная. - Он кивнул, подчеркивая свои слова, и повторил: - Нешуточная.
Гостиничный администратор Диминг сумел не выйти из образа и в соответствии со стереотипом выговорил, запинаясь: "Я не ожидал, мистер Рокхард, что вы обратитесь по делу к такому, как я..." - и осекся, потому что Рокхард ударил ладонями по столу, привстал и наклонился вперед.
- Мистер Диминг, - сказал он мягким, однако полным напряжения голосом, похожим на звук мощного двигателя на холостых оборотах, готового в любое мгновение рвануть с места. - Мистер Диминг, мне известно о вас все. Известно потому, что мне нужен был человек вроде вас, а я располагаю соответствующими средствами, чтобы такого человека найти. Можете разыгрывать серого человечка, раз уж вам так нравится, но если надеетесь меня провести, то заблуждаетесь. Вы не заурядный человек, иначе, скажем прямо, здесь и сейчас вас не было бы, потому что заурядный человек не соблазнился бы греховным с точки зрения Ангелов предложением.
Димингу пришлось расстаться с характерной для заместителя заместителя личиной серенького запуганного человечка, заискивающего и почтительного.
- Даже для человека незаурядного это риск, - сказал он. - Прочем обоюдный.
- Вы имеете в виду меня? Мне с вашей стороны ничего не грозит, мистер Диминг. Вы меня не выдадите, даже зная наверняка, что я не сумею отомстить. Вы не любите Ангелов. Вы не встречали еще никого, кто бы их так не любит, как я. Поэтому вы любите меня.
Димингу пришлось усмехнуться. Он кивнул. Интересно, подумал он, когда он даст понять, что если я откажусь, он станет шантажировать меня?
- Не собираюсь я вас шантажировать, - неожиданно сказал старик. - Я хочу соблазнить вас обещанием награды, а не вынудить угрозами. Ваше желание разбогатеть сильнее страха. - Однако, говоря это, он улыбался. И тут же, не дожидаясь, что Диминг на это скажет, представил ему свое положение. Он стал рассказывать о своем сыне.
- Владея неограниченными средствами, человек вначале думает, что найдет в единственном сыне как бы продолжение самого себя - потому что это твоя кровь, и желаешь, конечно, чтобы он пошел по твоим стопам. Когда же тебе придет в голову, что можно бы уже с этой дороги и свернуть, - а уясняешь это обычно слишком поздно, - дело остается брошенным на произвол судьбы, как бы ты в глубине души ни надеялся, что давлением добьешься того, в чем гены оказались бессильны.
И вот перед тобой выбор: не "удержать сына или потерять его", этого выбора у тебя уже нет; перед тобой встает выбор - отречься от него или оставить в покое. Если ты сам себе и дело, которое созидал всю жизнь, дороже, чем сын, вышвыриваешь его и пускай катится к дьяволу. Я... - он замолчал, провел кончиком языка по пересохшим губам, бросил быстрый взгляд на Диминга и опять уставился на сложенные перед собой руки. - Я оставил его в покое.
Он помолчал, разъединил сплетенные пальцы и аккуратно положил руки перед собою - одна рядом с другой, как Сфинкс.
- Об этом я не жалею, потому что расстались мы друзьями. Мы добрые друзья; я помогал ему как только мог, это значит, не вмешивался, когда он хотел поступить по-своему, и давал ему все, что бы он ни попросил, независимо от того, стоило давать ему это, по моему мнению, или нет. Неожиданно усмехнулся и прошептал скорее своим неподвижно покоящимся на столе рукам, чем Димингу: - Такому сыну, если ему придет в голову фантазия выкрасить живот в синий цвет, и краску купишь. - Он посмотрел на Диминга. - Его синей краской была археология, и я ему ее купил. Выработанные позиции, чистое знание; кусок хлеба этим не зарабатывают. По мне это не профессия, я мыслю другими категориями, но Дональд ни о чем другом и слышать не хотел.
- Есть еще слава, - заметил Диминг.
- Это путешествие - не тот случай. Парень хочет исчезнуть, перестать существовать, стать ничем, идя по следу, почти наверняка ведущему в никуда, но даже если он куда-то ведет, то только к какой-нибудь диковинке для эрудитов вроде камня Шамполиона, папирусов с Мертвого моря или застывших в пьезокристаллах с Фигмо-4 языков. - Он развел руками и снова их опустил. - Синяя краска. И я ее ему купил.
- Что вы имеете в виду, говоря: "Перестать существовать, исчезнуть"? Ведь не означает же это - умереть?
- Очень хорошо, Диминг. Вы исключительно сообразительны. Означает это, что для того, чтобы пойти искать свой Грааль, мой сын должен восстановить против себя Ангелов. Остановить его они не сумеют, однако могут дождаться его возвращения. Поэтому я купил ему еще одну банку краски: билет на Гребд.
Диминг невольно присвистнул. Наименование "Гребд" носили солнце в окрестностях Угольного Мешка, оборачивающаяся вокруг него планета и город на планете. Тамошние обитатели овладели методами псевдохирургии, на голову опережающими все известные в исследованной части космоса приемы. Они умели какое угодно существо преобразить так фундаментально, как только этому существу захочется, даже его биохимизм, основанный на углероде, могли преобразовать в опирающийся хоть на борные цепочки. Что уж говорить о таких мелочах, как изменение идентификационной характеристики мозговых волн, расположения сосудов в сетчатке глаза или формы носа! Им ничего не стоило воспроизвести (вырастить?) человека буквально из клочка его тела при условии, что клетки еще живы. А что самое важное, умели производить все эти изменения безразлично до какой степени радикальные, сохраняя в неприкосновенности (по желанию) духовную личность пациента.
Однако стоимость подобной степени капитального ремонта превосходила всякое воображение - разве что мотивы его помещались в границах представления.
Диминг посмотрел на старика с нескрываемым удивлением: тот не только был в состоянии уплатить такие деньги, но и хотел - хотел даже в деле, которого не одобрял. Чтобы так печься о сыне - чтобы так самозабвенно трястись над ним, надеясь лишь, что однажды встреченный совершенно случайно совсем чужой человек отведет тебя в сторонку и шепнет: "Привет, папа!", однако ничего для этого незнакомца ты уже не в силах будешь сделать... Потому что если сын этот нарушил так дерзко предписания Ангелов, что ему требуется путешествие на Гребд, то ведь Ангелы с папаши глаз не спустят до конца его дней - так что не посмеет он даже улыбнуться этому незнакомцу. Такая провинность равнозначна смерти. Отважится ли отец в такой ситуации хотя бы пожать руку сыну?
- Боже мой, - прошептал Диминг. - А чего это ему так сильно захотелось?
- Так, ерунда. Есть теория, что цивилизация Альдебарана происходит от тех же этнических корней, что и цивилизация на планете Массона. Для меня это звучит бессмысленно, но даже если это и правда, смысла все равно немного. Однако есть следы, правда, недостаточно ясные, указывающие на планету, которая называется Ревело. Там могли сохраниться остатки продуктов цивилизации, доказывающие справедливость этой теории.
- Не слыхал, - сказал Диминг. - Ревело... Н-нет. Ну ладно, совершает он свое открытие. Едет на Гребд. Его коренным образом переделывают. И никогда в жизни он не сможет объявить о том, что открытие сделал он!
- Теперь вы видите, какой он - мой Дональд, - сказал старик с усмешкой. - Для него главное - сделать открытие. А кому припишут заслуги, его не интересует.
Они посмотрели друг на друга, делясь непониманием. Наконец Диминг едва заметно кивнул в знак того, что неважно, понимает он или нет. Если Дональд Рокхард полоумный, это его дело.
- А при чем здесь Анголы? - спросил он.
- Ревело - закрытая планета, - пояснил старик.
Ну вот, подумал сразу же Диминг, вот все и прояснилось, в чем же загвоздка? Закрытая планета всегда окружена специальным полем; если сквозь такое поле проникает какой-нибудь мгновенник, все живое на его борту немедленно перестанет жить. Если Дональд оказался на Ревело, Дональда нет а живых. Однако если по пути его выдернуло из надпространства наружное предупредительное поле, значит, он вовсе не высаживался на Ревело, не нарушал запрета, наложенного Ангелами, и не попал в затруднительное положение. Диминг сказал это вслух.
Рокхард медленно покачал головой.
- В настоящее время он находится на Ревело, и он жив... Насколько мне известно, - добавил он.
- Быть того не может, - категорически заявил Диминг. - Нельзя пролететь сквозь окружающее планету поле и остаться в живых.
- Вы правы, - сказал старик. - Тем не менее, он там. Слушайте, я скажу вам то, что кроме меня известно еще только четверым. Есть возможность проникнуть на закрытую планету.
Четыре года назад один мой корабль наткнулся на погибшую посудину. Одному Богу известно, откуда принесло эту космическую развалину, однако у нее на борту уцелели две спасательные шлюпки. Спасательные шлюпки, оборудованные мигодвигателями.
- Шлюпки? В таком случае, они должны быть с корабль величиной!
- Черта с два. Летают они так же, как наши мгновенники, но принцип другой. Еще не установлено, как это происходит, хотя один мой человек сидит над этим. Капитан моего фрахтовика доставил их сюда для моей коллекции космических кораблей, не ведая, что везет. Докопались мы до этого случайно. Оборудовали их системой управления нашего типа, но хоть и знаем, какие кнопки нажимать, понятия не имеем, что за процессы происходят, когда их нажимаем. Никакого преимущества инопланетный мигопривод перед известным не имеет, поэтому не было смысла передавать информацию о нем в мой отдел рационализации. Потом мы выяснили, что они способны проникать сквозь поле вокруг закрытых планет, и решили держать язык за зубами. У меня свое мнение об Ангелах, однако должен признать, что если они закрывают планету, то не без серьезной причины. Может, там скальная инфекция, может, инь-янь водится. А может, она просто губительна для человека из-за солнечного излучения или присутствия какого-нибудь гормонального токсина.
- Ясно, - согласился Диминг. - Нанта, Сирион и та дьявольская планета Кет... - Он содрогнулся. - Хорошо, что нас держат на расстоянии от нее. Наверное, вы правы. В таких случаях Ангелы знают, что делают. А что такое на Ревело, из-за чего ее закрыли?
- Как обычно, ничего не говорят. Это может быть все, что угодно. Я уже сказал, в этом случае я им доверяю и не намерен распространять устройства, позволяющие кому бы то ни было проникать на такую планету.
- Если не считать Дональда.
- Если не считать Дональда, - согласился Рокхард. - Здесь мне нет оправдания. Если он там по какой-нибудь причине погибнет - он готов был погибнуть. Если нечаянно подхватит какую-нибудь заразу - с этим справятся на Гребд. Я уверен, что он не привезет намеренно ничего вроде семян инь-яня. Я все объяснил, нет? - голос его изменился, словно какой-то внутренний органист закрыл все регистры и открыл совсем другие. Пожалуйста, не говорите, что мне не следовало этого делать. Сам знаю. И тогда знал. Но сделал бы это опять, слышите, вы? Сделал бы это опять, если бы захотел.
Наступило молчание. Диминг, как пристало воспитанному человеку, отвел глаза.
- Мы уже установили, каким образом эти чужие маленькие мгновенники проникают на закрытые планеты. Они оборачивают направление протекания энергии в охранном поле. Аналогией может послужить полярность генератора постоянного тока. Мы удостоверились, - добавил он невесело, - что мгновенник попадает на поверхность планеты без малейшего ущерба. Только когда улетает оттуда, поле убивает все живые существа на борту.
Он поднял голову и невидяще уставился на Диминга.
- Дональд этого не знает, - прошептал он.
- О! - проворчал Диминг. - Догадываюсь, - сказал он после недоверчиво. - Вы хотите, чтобы я... чтобы кто-нибудь слетал туда и сказал ему об этом?
- Сказать ему об этом? Какой от этого прок?
- А разве его мгновенник не может снова обернуть попе?
- Изнутри - нет. Кроме того, этот пример со сменой полярности только аналогия, Диминг. В сущности, дело тут в другом: ему нужно отвезти вот это.
Он достал из ящика стола два маленьких цилиндрика. Вместе взятые они были короче мизинца, а диаметром тоньше карандаша. Диминг поднялся и взял один цилиндрик. На нем были четыре обособленные, плотно закрепленные на каркасе катушки индуктивности: тороиды, состоящие из тысяч витков микроскопически тонкого провода. С одного торца виднелось восьмигранное углубление, очевидно, для вращающегося сердечника, и пружинный зажим крепления. Противоположный конец переходил как бы в нематериальное состояние: он не был ни прозрачным, ни матовым, но одновременно и таким и другим, и при этом глядеть на него дольше чем секунду было неприятно.
- Сменные катушки для мигополя, - сказал он. - Только я еще не видал таких маленьких. Или это модели?
- Нет, настоящие, - отозвался Рокхард усталым голосом. - И в принципе это усовершенствованная версия того, что было в тех спасательных шлюпках. Скорее всего, строители их никогда не сталкивались со смертельными ловушками вроде тех, что расставляют Ангелы, потому что наверняка бы придумали что-нибудь похожее.
- Как они действуют?
- По мере приближения к закрытой области вводят в частоту мигополя фактор случайности. Подобно тому, как в результате воздействия мигополя корабль перестает существовать в нормальном пространстве и не существует в течение какого-либо измеримого промежутка времени в виде реальной массы, благодаря чему может превысить скорость света, так и эта катушка обнаруживает и анализирует частоту поля Ангелов, после чего согласовывается с ним. Поле смерти не может убить никого, потому что приближающийся корабль перестает существовать прежде, чем войдет в него, и не материализуется, пока поле не форсирует. В противоположность устройству, которым пользовался Дональд, вот это не влияет на охранительное поле и не обращает его полярность.
- Значит, если Дональд получит одну такую катушку и поставит вместо своей...
- Он может забыть о существовании охранительного поля...
- ...из Ревело и на любой другой закрытой планете. - Диминг подбросил катушку и поймал ее в воздухе. Но руку не опустил, а, держа катушку большим и указательным пальцами, поднес к глазам и посмотрел поверх нее на Рокхарда. - В моих руках все беды и несчастья Вселенной, - произнес он спокойно.
- В ваших руках вся проклятая зараза и все опасные сорняки, что только известны ксенологам, - согласился Рокхард.
- И инь-янь. А инь-янь - это большие деньги, - произнес Диминг задумчиво. Название происходило от слияния двух китайский слов: "инь" и "янь". Красно-голубой диск цветка, поделенный S-образной линией, практически безупречно воспроизводил древний символ единства всех на свете противоположностей - добра и зла, света и тьмы, мужского и женского начал и так далее. И был это наркотик - из известных самый страшный, страшный не только своей силой и тем, что от него практически невозможно отвыкнуть, но и тем, что впятеро усиливал мыслительные способности и удваивал, а то и утраивал физические силы принявшего инь-янь, превращая его в чудовище, превосходящее хитростью, упорством, силой и проворством любого другого представителя своей расы и пылающее неутолимой жаждой принять инь-янь опять и безжалостно уничтожающее всех и все на пути к обладанию зельем.
- Если и впрямь думаете сделать деньги на инь-янь, то вы свинья, спокойно промолвил Рокхард. - Но если это должна была быть шутка, то вы дурак.
Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, потом Диминг отвел взгляд.
- Вы правы, - пробормотал он. Положил осторожно катушку на стол рядом с другой.
- Вы меня встревожили, Диминг, - сказал Рокхард. - Предположи я, что вам придет в голову использовать катушки для чего-нибудь в этом роде... Дональд может умереть, вы знаете. Он умер бы с радостью, если бы знал.
- Видели вы когда-нибудь человека, - сказал трезво Диминг, склонного нарушить запрещение Ангелов, который в то же время отказался бы протянуть руку за тем, что в пределах досягаемости.
- В самую точку, - криво усмехнулся Рокхард. - У вас есть голова на плечах. Итак, вы уже знаете, о чем речь. Вы должны лететь на Ревело на втором катере, оборудованном такой катушкой. Вы проскользнете сквозь поле, отыщете Дональда, расскажете ему о том, что мы открыли, и замените его катушку этой. И тогда он петит на Гребд за своим... камуфляжем.
- А я?
- Возвращаетесь с известием от Дона. Он будет знать, что мне передать. Когда это услышу, я буду знать, выполнили вы свое задание или нет.
- А если не выполню, то не вернусь, - отрезал Диминг без церемоний, понимая уже, что на каком-то этапе беседы решился на эту безумную экспедицию. - А что вы станете делать, когда я прилечу и доложу, что задание выполнено?
- Я не стану называть сумму. Это будет немного похоже на заработок высших чиновников, мистер Диминг. После преодоления определенной границы речь уже не идет о жалованье, а просто начинают брать на покрытие расходов - всех расходов, - и все обеспечивается долей в деле. А когда эта доля достигает определенных размеров, фирма прекращает регистрировать расходы этого чиновника. С вами будет так же. Вы будете брать, сколько вам захочется, так часто, как вам заблагорассудится, до конца дней. Один человек мог бы таким образом разорить фирму, однако ему для этого пришлось бы швырять деньги на ветер ежедневно с утра до вечера в течение весьма продолжительного времени.
- Мы... гм... мы не составили договор, мистер Рокхард...
- Вот именно, мистер Диминг.
"Он этим хочет сказать, - подумал Диминг, - можешь мне доверять". Доверять - могу. Но сказать ему об этом? Нет. Он возразит.
- Вам следовало позволить ему умереть, - сказал он жестко.
- Знаю, - отозвался Рокхард.
- Я ужасный глупец, - сказал Диминг, - но я берусь за это дело.
Рокхард протянул руку, и Диминг ее принял. Ладонь была теплая и сильная, и когда он ее отпустил, отодвинулась неспешно, как бы сожалея о потерянном контакте, а не (как с некоторыми) отдернулась с облегчением. Этот человек не бросал слов на ветер.
Еще один экземпляр ужасного глупца, - подумал Диминг, - если хорошенько подумать.
- Почему я?
- Вопрос это был фундаментальный, вопрос принципиальный, вопрос на главный приз, на все, что происходило между той первой встречей и днем, когда он мигнул к Ревело. Но к тому времени он уже знал ответ.
Начало на Земле, пустячное дельце на Ревело и возвращение. Если бы это было все, Диминга впутывать не стали бы. С этим мог справиться и тот безымянный коренастый тип, и даже сам старик. Однако были определенные тонкости.
Диминг прошел две бесконечные тренировки. Получил новую катушку, его дело было только включить ее в схему корабля. Да только корабль был спрятан далеко от Земли. Ну хорошо, допустим, корабль есть. Остается только сунуть путевой жетон Ревело в автопилот и нажать кнопку.
Да только жетона Ревело у него не было. И ни у кого такого жетона не было. Да и знали, где он находится, лишь немногие. Конечно же, такой жетон существовал. В архивах Астро-Сити на планете Ибо. Придется добывать этот жетон. Архив...
Архив располагался в здании штаба Ангелов.
Итак, если у него будет корабль и жетон, и если Рокхард был прав, что новая катушка будет действовать как надо и не только перенесет его сквозь поле смерти, но и обратно, и если все это повезет провернуть, не привлекши внимания Ангелов (Рокхард считал, что они наверняка насторожились, когда Дон обернул поле), то новая модель, не влияющая на поле и не нарушающая его, должна обеспечить Димингу возможность проникнуть на Ревело и - уже с Дональдом - убраться оттуда, не приведя в действие тревожную сигнализацию, если такая имеется. Значит, если бы в течение некоторого неопределенного времени Ангелы действовали в соответствии с первоначальной информацией, что на планете появился один корабль и ни один ее не покинул, и если бы Диминг возвратился счастливо, а Рокхард правильно понял известие от сына и после всего отдал обещанное, то получилось бы весьма неплохое дело. А кроме того, еще кое-что такое, на что только такой человек, как Диминг, имеет право.
Итак, были эти две долгие обстоятельные беседы с Рокхардом и его заместителем по науке Полингом (из рассуждений последнего Диминг понимал едва одно слово из десяти) и поспешное возвращение в собственное жилище, где он написал соответствующие письма управляющему отелем, где работал, администрации дома, в оптовый потребительский распределитель, в ремонтную контору, в службу связи, и так далее, и так далее, не исключая определенных действий, связанных с пересылкой часиков старой козы в определенное место, где это наилучшим образом окупится, а также оплаты счетов за алкоголь, одежду и гараж, и, и, и... ("Пчелка целый день трудилась, оттого ума лишилась", - мурлыкал он бессознательно, занимаясь всеми этими делами, которые должны были убедить окружающий человеческий муравейник, что незачем беспокоиться, ничего особенного здесь не происходит, честное слово). Когда это было уже позади, все было готово к тому, чтобы через неделю-другую вернуться к нормальной жизни, а если нет, то была наготове другая пачка писем на предприятия, службам и бюро услуг с уведомлением о небольшой задержке и объясняющих следующие две недели отсутствия, а потом еще порция, оповещающая о том, что он занят на планете Синемаело где-то в Крабовидной туманности, и наконец открытка бармену привет, Джо! - которая будет отправлена под конец второго года. Если она вообще попадет на почту, то придет через полтора года после его кончины. Когда-то он трусил, но теперь, сочиняя эти послания, чувствовал, как мороз продирает по коже.
Пришел день (неужели только четыре дня назад он собирался с часами к скупщику краденого и услыхал стук в дверь?) отъезда. Рокхард пожал ему руку, и Диминг опять ощутил теплое прикосновение и увидел в холодных глазах старика что-то, что можно было назвать только мольбой. Если бы этот взгляд можно было облечь в слова, как бы они прозвучали? "Спаси мне моего мальчика"? Или: "Не обмани меня"? Или, может: "Верь мне, чтобы никогда во мне не усомнился!"? Или еще: "Ты вылеплен из той же глины, что и я, парень, - издание подешевле, но из той же, поэтому... держись, если что!"? Передал ему деньги, - столько денег у Диминга не было с той ночи, когда он за покером сорвал банк, правда, потом спустил все типу, который выиграл следующую сдачу. Но на этот раз это были деньги только на мелкие расходы, сумма, даже не упоминавшаяся в их соглашении. Рокхард, видно, и не подозревал, как близок к тому, чтобы потерять нанятого им человека как раз из-за размеров этой "мелочи на карманные расходу". А может, как раз подозревал. Потому что с той самой минуты проще было Димингу избавиться от собственной тени, чем от коренастого своего знакомца - человека Рокхарда.
И разве отправился он в путь, развалясь на мягких подушках роскошного лимузина, взирая на толпу друзей, на машущих вслед платочками из окон соседей? Черта с два. Вывезли в кузове продовольственного фургона и доставили во двор незнакомого дома. Ни слова не говоря, отвели в какое-то помещение, затолкали в скафандр и втиснули в ящик не просторнее бельевой корзины и притом округлый до боли в спине, - потому что поперечник его был на две ладони меньше, чем его рост, так что он никак не мог толком распрямиться. Начали приваривать крышку; и только тут он обнаружил, что позволяющая не выходить по нужде трубка никак не желает поворачиваться на ту самую четверть оборота, которая открывает дорогу в регенератор. Он убил почти всю ночь на то, чтобы стиснуть ее ягодицами, которые явно оказались мало приспособленными для хватания, а с течением времени к тому же все настойчивей стали домогаться исполнений своих потребностей, что - в этом он мог бы поклясться - превосходило его возможности. К счастью, оказался неправ: методом "мелких шажков" ему удалось наконец открыть сток, после чего долго лежал, мокрый как мышь - причем вспотел не только от усталости, но и от облегчения. А потом через его узилище протекло больше времени, чем в такой тесноте могло поместиться, когда делать было более нечего как размышлять.
Вот он и размышлял - снова и снова - о том, что, собственно, тюрьма эта не слишком стесняет и угнетает его, потому что к чему-то подобному был он, пожалуй, приспособлен. В конце концов, сколько лет он прозябал в своей дыре в отеле, и там было немногим просторней, чем в этой консервной банке. Его появления в образе Джимми Молнии подчинялись таким же ограничениям: нехватка времени и отсутствие соответствующих к тому же целей из-за вездесущих Ангелов с их добрыми, мудрыми физиономиями и снисходительностью - провалиться им всем в ад! Никого из них, якобы, нельзя убить, однако он много дал бы, чтобы заполучить одного такого под рождество и испытать на нем кое-какие методы, скажем, до лета. Это они в большей, чем кто другой, степени закрыли для него небо, так что приходилось ходить вечно с низко опущенной головой. Он попытался представить, как бы это выглядело, если его собственное небо позволило высоко подпрыгнуть и выругаться так, чтобы все слышали, - а прострел вам в поясницу! - однако мечты были так далеки от реальности, что он вернулся к стесненной мысли, что ему здесь не так уж и тесно; и так он кружился в замкнутом кольце испытаний и постижений под запертым небом. Черт бы подрал всех этих могучих и добрых Ангелов, - а интересно, кабы вправду? Но как он ни пытался представить себе это, здесь, взаперти, это было непредставимо.
А потом он заснул, а еще позднее поверхность, на которой он лежал, затряслась и накренилась, - и, представьте себе, - это было только следующее утро.
Он включил свой проникоскоп и стал с нетерпением дожидаться, пока псевдожесткое излучение прибора протолкается сквозь бериллиевую оболочку корпуса и изображение станет контрастным. Его узилище подняли краном и поставили на приземистую транспортную платформу, и едва груз на нее опустился, платформа отправилась в путь. С громыханием платформа вкатилась на стартовую плиту, где дожидался уже корабль, брюхом на бетоне, словно бескрылое насекомое, опирающееся на шесть членистых лап; одна лапа была без стопы, и поэтому ее поддерживал на весу высокий подъемник, будто конюх, поддерживающий копыто коня в ожидании, пока второй воротится с целительным бальзамом.
Платформа подъехала под ногу, и Диминг даже зажмурился - такой поднялся наверху грохот и скрежет, когда его саркофаг принялись прикреплять к посадочной опоре, чтобы он стал ее частью. Потом ненадолго наступила тишина, покуда убирались прочь монтажники и их подручные, задраивались наглухо шлюзы и люки, а экипаж занимал свои посты. Где-то раздался свист: Диминг услыхал его по радио своего скафандра, передавшее этот звук с интеркома, а тот в свою очередь с наружного микрофона на панцире корабля. Свист умолк, и вместо него раскатилось громоподобное мурлыканье распрямляющихся опор - они поднимали корабль с земли, чтобы главную часть захваченной мигополем земной материи составлял воздух.
А потом без предупреждения Земля исчезла, и корабль очутился в целых световых годах от посадочной площадки еще прежде, чем грохот охлопывающегося внутрь пространства перетряхнул кишки. Желудок у Диминга подскочил к горлу, однако через минуту тяготение вернулось, а с ним и изображение в проникоскопе: серо-зеленая равнина, несколько цилиндрических бараков на ней и шесть посадочных площадок.
В этом-то и вся трудность с нынешними космическими полетами, подумал хмуро Диминг. Космоса в них ни на понюх табаку.
Корабль висел в воздухе футах в трехстах над площадкой, питая свой антигравитатор потоком энергии с расположенного внизу генератора. Вот он начал неторопливо снижаться, направляясь к незанятой платформе.
Была это площадка номер четыре.
На тренировках ему вдолбили, что это должна быть площадка номер шесть. Со все возрастающим беспокойством он удостоверился, что шестую платформу занимает маленький спортивный мгновенник.
Выбраться из своей темницы ему можно было только если корабль опустится на посадочной площадке номер шесть. Ни одна живая душа на корабле не имела понятия, что Диминг находится здесь. И даже он сам не знал наверняка, ни откуда этот корабль прилетел, ни куда направляется, ни даже на какой планете он в данную минуту находится. Если мгновенник сядет на какой-нибудь другой платформе, он останется в заключении и, следовательно, полетит с кораблем дальше и подохнет с голоду или ему придется драть глотку по радио до тех пор, пока не те, что надо, люди не вызволят его не в том месте и не в то время.
Он включил передатчик и настроился на частоту космодрома.
- Проваливай отсюда, капитан, номер шестой наш, - сказал решительным тоном в надежде, что контроль полетов подумает, что это кто-то из экипажа обращается к капитану, в то время как капитан будет убежден, что это диспетчер.
Кто-то буркнул что-то в микрофон - Диминг не разобрал ни слова. Корабль замедлил движение, однако через минуту снова стал опускаться. Диминг ждал в напряжении, умоляя свой мозг изобрести что-нибудь, что угодно, а потом в прямом смысле слова разрыдался от облегчения, когда увидел, что из одного из бараков выбежал человек в скафандре и помчался к мгновеннику на платформе номер шесть. Кораблик поднялся в воздух и переместился на четверку, а тот, в чьей опоре торчал Диминг, уселся на предназначенную ему платформу.
Какое-то время Диминга сотрясала нервическая дрожь, но в конце-концов он успокоился и усмехнулся: интересно, придет в голову капитану с диспетчером контроля полетов задуматься и спросить Друг друга за кружкой пива, кто велел проваливать с площадки. Именно таким образом, заключил Диминг, и начинаются в кабаках потасовки.
Еще раз окинул окрестности взглядом через проникоскоп - больше ему этого пейзажа не видеть, - ухватился за выступающее из пола камеры металлическое кольцо и повернул. Едва слышно защелкали включающиеся реле, и вслед за этим плита, на которой он лежал, начала опускаться. Доехала до поверхности платформы и пошла еще глубже.
Уверенный в безопасности, Диминг включил прожектор на шлеме: снаружи не будет видно ничего кроме большой округлой "ноги", тяжело опирающейся на бетон. Кто может знать, что она втискивает в почву соответствующий ей по величине кружок бетона?
Движение плиты прекратилось. Справа от себя Диминг увидел вырубленную в бетонной стене нишу и молниеносно перекатился в нее, так как плита, свезшая его вниз, уже начинала свое движение обратно наверх. Беззвучно проползла она мимо, - он и не представлял, какая она толстая, - и стала сводом образовавшейся подземной камеры. Диминг спрыгнул на дно. Места здесь было немного: только для него и небольшой инопланетной спасательной шлюпки. Припорошенная пылью золотистая обшивка шлюпки отражала в стороны манящие блики. Шлюпка была шарообразной формы и на первый взгляд казалась слишком миниатюрной, чтобы хоть на что-нибудь годиться. Единственное кресло, как оказалось, проектировали для существа значительно ниже его ростом и куда более тощего. Сердито ворча, он втиснулся в лилипутское креслице. Пульт управления оказался проще, чем он ожидал. Материал корпуса шлюпки изнутри был совершенно прозрачен. Все силовое оборудование кораблика, видимо, находилось под креслом.
Большим пальцем он вдавил пуговки на поясе скафандра и стал ждать. Через некоторое время послышалось шипение: скафандр заполнял воздухом маленькую кабинку; сразу же вслед за этим датчики, анализировавшие атмосферу и проверявшие герметичность капсулы, весело замигали огоньками. Со вздохом облегчения Диминг скинул шлем и отстегнул перчатки. В сумочке не поясе нашел жетон для Ибо, - осмиевый кружок с неровными краями, напоминающий какое-то особенно сложное лекало, и сунул в щель автопилота. Затем уверенно нажал красную кнопку.
Ни звука не нарушило тишину. Шлюпка вроде: бы слегка осела, а затем снаружи подмигнула ему та самая неописуемая будоражащая серость. В дыре под корабельной опорой образовался вакуум, но Димингу было наплевать: кто услышит хлопок заполняющего пустоту воздуха среди портового грохота и скрежета. А может, обойдется и вовсе без шума, если воздух будет просачиваться в полость постепенно.
Диминг с довольным видом огляделся по сторонам. Люди Рокхарда и в самом деле потрудились на славу. Хотя мгновенник мог стартовать практически с любого места на поверхности, над или под нею, появление в месте назначения происходило обычно высоко над поверхностью. Столкновение с чем бы то ни было, что находилось на земле, начиная с детской игрушки и кончая случайным прохожим, могло кончиться неприятностью. Кораблю столкновение не повредило бы: он просто шмыгнул бы в надпространство, автоматически отодвигаясь при самомалейшем сигнале, указывающем на присутствие в этом месте другого материального тела, зато этому материальному телу на поверхности планеты повезло бы куда меньше. Одним из решений была посадочная плита, которую здесь как раз и использовали. Плита наводила корабль на себя, разве что на дороге находилось достаточно тяжелой материи, чтобы это было опасно; в таком случае включалась только система вызова, а наведение не функционировало, и корабль появлялся на безопасной высоте над поверхностью. Присыпанное слоем земли устройство наведения размером с тарелку обнаружить было невозможно.
Мгновенник опустился поблизости от дна глубокой узкой долины, прорезающей холмистый ландшафт. Стояла ночь. Неподалеку ласково журчал поток. Вокруг колыхались и кланялись заросли; взбреди кому в голову искать здесь корабль, он заметил бы его не прежде, чем споткнувшись о него. Диминг без колебаний открыл капсулу и отбросил купол назад: он уже бывал однажды на Ибо и знал, что эта планета - буквально двойник Земли. С откровенным удовольствием он вдыхал ароматный свежий воздух; надышавшись вдоволь, он поднялся, сбросил скафандр и сложил его на кресле. Разгладил помявшийся верный двусторонний пиджак, проверил карманы, убедился, что на месте все, что нужно, закрыл купол и стал взбираться по крутому склону оврага.
Иллюстрации John Giunta
Вскоре он оказался на краю лужайки. Прекрасная планета, сказал он себе радостно. Расправил плечи, на миг околдованный фантастическим зрелищем открывшегося собственного неба. Однако вдруг увидел движущиеся огни и сжался в комок в траве, а его собственное небо захлопнулось над ним.
Но это был всего лишь наземный экипаж, и никто из пассажиров наверняка не заметил его. Он смотрел, как экипаж неторопливо приближается, а затем и проезжает мимо не далее как в тридцати шагах. Хорошо: дорога, то есть то, что надо.
Он тщательно запомнил положение и вид откоса, на котором стоял, и только после этого направился вниз, к дороге. С удовлетворением обнаружил у основания каменного моста, по которому дорога переправлялась через поток, слышанный раньше, километровый столбик. Все легче будет отыскать место.
Он весело зашагал по дороге к огням города, вырисовывающегося невдалеке перед ним на фоне наросших деревьями холмов. Он все еще не ответил себе на вопрос: "Почему я!" и какое-то время совершенно искренне жалел, что Рокхард не может быть с ним здесь и принимать участие в этом приключении, или даже пережить его самому. Ну... раз уж ему угодно делать презенты в виде неограниченного кредита за выполнение столь приятного задания, как это, - то тем хуже для него.
Он взобрался на вершину холма, и вдруг его окружил город. Оказывается, он посадил свою шлюпку не на окраине, а прямо посреди огромного Центрального парка Астро-Сити. И к тому же перед ним был как раз Астро-Центр, пять минут ходу!
Было это внушительное здание, одно из тех низких просторных сооружений, которые изнутри кажутся обширнее, чем снаружи. На фасад выходило множество дверей, к ним вели широкие невысокие ступени. Был, видно, ранний вечер: окрест ярко освещенного здания все еще царило оживление. Димингу было известно, что Центр открыт всю ночь, но позднее толпа пилотов, портовых служащих, студентов факультета навигации, рабочих, обслуживающих мгновенники, и детей школьного возраста поредеет. Превосходно, подумал он. Нужна толпа - вот тебе толпа. Не нужна толпа нету толпы.
На верху лестницы в дверях появилась тоненькая девушка-подросток; остановилась и ослепительно улыбнулась в ответ на его механическую улыбку. К его бесконечному удивлению она вдруг опустилась на одно колено и склонила голову.
- Ну что ты, дитя мое... пожалуйста, не нужно, - раздался за спиной звучный голос. Его миновал рослый Ангел; он поднял девушку и поставил на ноги. Придя в веселое расположение духа, коснулся ее щеки, улыбнулся и вошел в здание.
- О, - прошептала девушка, - как бы мне хотелось... - она проводила Ангела горящими глазами, прижимая ладони к щекам. Вдруг она заметила рядом Диминга, смешалась и отодвинулась в сторонку. - Извините, я стою у вас на дороге...
Хоть и был в сером обличье посредственности - неброский костюм и коротко подстриженные жесткие усики, - но заговорил он голосом Джимми Молнии.
- Договаривай желание, маленькая, иначе не сбудется, - он улыбнулся открыто и весело, и улыбка эта так не вязалась с дурацкими усиками и "безликим" лицом, лицом Диминга в роли заместителя заместителя. Что-то в нем закипело. Неожиданное появление Ангела его испугало, но в то же время он был тронут, на одно безумное мгновение вообразив себя предметом совершенного обожания юной незнакомки. Кроме того, его пьянила близость последнего препятствия на его дороге поисков; и эта причина тоже заставила его так непривычно расчувствоваться. Вот почему впервые улыбка Джимми Молнии появилась на лице клерка, создавая таким образом новую личность, чьи поступки он неспособен был в полной мере предугадать. Например, этот быстрый взгляд в небо. Откуда это? Ну конечно, небо: чувствовал, как, захлопнутое над головой, оно приподнимается немного, давая ему свободу движений. Ну конечно же, подумал, всегда больше свободы, когда не знаешь, каково будет твое следующее движение. Безумный миг, все происходит в мгновение ока - а девушка принимает его удивленную улыбку с не той, что обыкновенно, физиономии, и возвращает ее уже окрашенную во все оттенки ее самой, со словами:
- Не сбудется?.. Ах, да, я же не досказала желание, правда? - Она коснулась ладонью пунцовой щеки и бросила быстрый взгляд на дверь, за которой скрылся Ангел. - Как бы мне хотелось стать парнем...
Диминг рассмеялся так неожиданно и громко, что все, кто был на лестнице, остановились, чтобы подхватить его смех, и удалились с сияющими лицами.
- Это желание не имеет права сбыться, - сказал он, ничуть не пытаясь скрыть удивление. У тоненькой стройной девушки были редко встречающиеся мягкие черты - люди с такими лицами выходят, не замаравшись, из любых несчастий.
- Разве кто-нибудь когда-нибудь слыхал об Ангелицах? - возразила она.
- А, значит, вот что тебя заботит. А почему тебе хочется стать Ангелом?
- Чтобы делать то же, что они: никогда еще не видала, чтобы Ангел занимался чем-нибудь, чего мне самой не хотелось бы делать. Помогать другим, быть добрым и мудрым, и сильным для всех, кому нужна сильная рука.
- Разве обязательно быть одним из них, чтобы научиться всему этому?
- Разумеется, обязательно! - воскликнула она тоном, исключающим всякую возможность дискуссии. Он понял, и - хотелось ему этого или нет уступил. То, что кто-то мыслит так, как Ангел, еще не дает ему силы и возможности стать им.
- Ну, даже стань ты мужчиной, это еще не сделало бы тебя Ангелом.
- Зато у меня появился бы шанс им стать! - сказала она, вытягивая шею, чтобы посмотреть вдаль на площадь перед зданием, где мелькнул золотистый отблеск мантии еще одного Ангела. Ее лицо просветлело, когда она его увидела даже на таком расстоянии, и все это вместе с улыбкой она выплеснула на Диминга, когда снова к нему повернулась. Такая улыбка расстраивала не хуже надпространства.
- Ты так думаешь? Разве прежде, чем стать Ангелами, они были обычными людьми?
- Разумеется! - сказала она с убежденностью правоверного. - Разве делали бы они столько для людей, не будь когда-то сами людьми?
- Как же, в таком случае, они стали Ангелами? - усмехнулся он.
- Никто не знает, - призналась она. - Но если бы мужчина на самом деле мог стать Ангелом, уж я бы нашла способ, будь я мужчиной!
Диминг стоял в лучах ее сильного чувства и без всякой связи с логикой думал, что будь эта девчушка и впрямь мужчиной и пожелай она стать Ангелом, или столь же горячо пожелай чего-нибудь другого, она как пить дать добилась бы своего.
- По-моему, - сказал он, - так когда-то это были люди.
- Уж будьте уверены. Как вас зовут?
- Что? Гм... - Небывалый синтез Незаметного Диминга и Джимми Молнии несколько сбил его с толку, и он никак не мог найтись с ответом. Пришлось замаскировать замешательство приступом кашля и закончить: - Я как раз прибыл с Бравадо, чтобы поглядеть на это место, - ведь о нем столько рассказывают...
Если девушка даже и обратила внимание на то, что он уклонился от ответа, или задумалась, где же может находиться эта Бравадо, она ничем этого не проявила. В те времена на каждой планете хватало чудаков, а небеса кишели названиями.
- О, ну так тогда я проведу вас по Центру? Я служу здесь. Закончила дежурство и как раз совершенно ничем не занята.
Он пожалел, что не знает ее имени. Впитывал ее горячность, совершенную беззащитность, доверчивость, искреннее желание быть полезной и чувствовал, как накатывается громадная давящая волна чувства, доселе совершенно неведомого. Вдруг ему стало не все равно, отчаянно не все равно, что будет с нею дальше; ему захотелось уберечь ее от всяческого зла, которое могло бы ей встретиться, захотелось бежать перед нею и убрать с пути все, обо что она могла бы споткнуться или пораниться, беречь ее, стеречь... Захотелось схватить за плечи и встряхнуть, и закричать: "Берегись меня, остерегайся чужого, не верь никому, не помогай никому, заботься о себе!" Однако чувство это прошло, и он не коснулся ее даже и не упомянул ни о чем. Бросил взгляд внутрь здания и припомнил, что там находится нечто, нужное ему позарез, и он обещался это добыть, неважно, какой ценой. Теперь он знал, что при нужде использует и доверчивость этой девушки, и сознание этого докучало ему, но было в нем, ничего не поделаешь.
- Спасибо, - сказал он. - Ты очень любезна.
- А, что тут такого? - отмахнулась она с обычным своим пылом. Обожаю это место. Это вам спасибо.
Она повернулась и вошла в здание. Он последовал за ней.
Прошло всего несколько часов, и искомое в руках. Во всяком случае, он знал, - где это находится. Где-то среди сотни отделов, ста тысяч карточек, десятков залов со стеклянными стенами, где размещались трехмерные карты всех закутков исследованного космоса, среди залов музейных, где выставлены произведения великих, диковинных, вымерших, совсем юных, опасных, совершенно таинственных цивилизаций прошлого и настоящего, находился жетон, курсовой жетон для Ревело - маленький кругляшок: сожми кулак - и нет его, который должен был привести его на закрытую планету; сквозь жетон, как сквозь замочную скважину, должна просочиться его сущность, чтобы вынырнуть по ту сторону, среди сокровищ, превосходящих всякое воображение. Он покосился на доверчиво идущую рядом девушку, и опять уже знал, что все равно, как бы дорога она ему ни была, не настолько она важна, чтобы заставить его повернуть обратно, не настолько дорога, чтобы пощадить ее, встань она у него на дороге. Все это несказанно огорчило его.
Показались ряды распределителей жетонов направления, где кто угодно мог получить жетон какой угодно планеты... ну, скажем, почти кто угодно практически какой угодно планеты. Отстучи на клавишах название планеты, и через несколько секунд соответствующий жетон упадет в стеклянный лоток под клавиатурой. Убедишь через стекло, то ли название вытеснено на нем, и если да, сунь большой палец в углубление сбоку (отпечаток большого пальца послужит для идентификации при выставлении счета), и крышка откроется. Если же ты ошибся, набирая название, и увидел не тот, что нужен, жетон, или передумал, нажми кнопку возврата, и жетон свалится обратно в накопитель.
Вот он и отстучал: "К-Е-Т" - и в корытце появился пустой жетон. Одновременно внизу появилась надпись: "Планета закрыта".
- Господи боже мой, ты же не это хотел заказать?! - воскликнула девушка.
- Нет, - сказал правду Диминг: во всем космосе Кет пользовалась самой дурной славой. - Просто мне хотелось посмотреть, что будет, закажи я что-нибудь в этом роде.
- Тогда появляется пустой жетон, - сказала девушка, нажала кнопку возврата, и приемник опустел. - Жетоны закрытых планет совсем в другом месте. Их держат отдельно, в специальной картотеке. Хотите посмотреть? Эту картотеку опекает Ангел Абдашель; он такой добрый...
Сердце Диминга затрепетало.
- Да, я бы не прочь. Только... Только не требуй, чтобы я заговорил с Ангелом. В их присутствии я чувствую себя таким... Наверное, тебе не понравится, что я скажу...
- Говорите.
- В их присутствии я чувствую себя таким маленьким...
- С чего бы мне сердиться? - засмеялась девушка. - Я тоже при них чувствую себя маленькой. Ну, пойдемте.
Серый коммуникационный подъемник вознес их на верхний этаж невысокого здания. По лабиринту коридоров они добрались к двери с надписью: "Только для персонала". Девушка открыла ее перед ним и пригласила войти шутливым жестом, и гордым, и почтительным. В конце этого коридора была лестничная клетка; внизу лестницы Диминг разглядел косяк выходной двери и ярко освещенные кусты. На площадку лестницы выходила открытая настежь дверь, и через проем было видно, как в помещении переливаются золотистые отблески. Значит, там был Ангел. Диминг придвинулся поближе к стене, чтобы не попасть в поле его зрения.
- Это здесь? - спросил он.
- Да, - отозвалась девушка. - Не стесняйтесь: Абдашель такой милый. Она постучала по косяку двери. - Абдашель!..
- Тенди! - послышался звучный голос, теплый и доброжелательный. Входи, дитя мое...
"Значит, ее зовут Тенди", - мрачно подумал Диминг.
- Я не одна, со мной приятель. Можно?..
- Твои друзья...
Еще до того, как приблизиться к двери, Диминг достал специально снаряженный игломет, полученный от Рокхарда. Теперь он опер оружие о косяк и выглянул одним глазом - только чтобы прицелиться. Выстрелил, и игла беззвучно вонзилась в широкую золотистую грудь. Ангел ничего такого не ожидал. В удивлении он наклонил голову, словно хотел посмотреть, что там его укололо, и рука его поднялась, будто чтобы коснуться иглы. Рука, конечно, застыла. И сам Ангел тоже.
- Абдашель! - растерянно позвала девушка. Она вошла в помещение. Ангел Абдашель... - Тут она, наверное, почувствовала что-то в напряженной позе своего спутника. Она обернулась и посмотрела на игломет в его руке, потом на застывшего Ангела. - Это... это вы?
- Мне очень жаль, Тенди, - прохрипел он. - Мне очень, очень жаль. Он тяжело дышал, глаза жгло как огнем, и он со злостью отирал слезы свободной рукой.
- Вы его ранили... - сказала она ошеломленно.
- Он ничего не почувствовал, - сказал он. - Это пройдет. Знаешь, я должен тебя убить! - взорвался он, пронзенный неожиданной болью.
Она не закричала, не упала в обморок, похоже, даже не испугалась.
- Правда? - спросила она просто, откровенно удивленная.
И он убрал ее с дороги, не колеблясь долее ни минуты, охваченный ужасом от мысли, что может усомниться в правильности того, что делает. Сосредоточился на единственной ледяной цели, и держался ее, перерывая бумаги на столе Ангела в поисках индекса. Нашел: это был полный список закрытых планет. В небольшой панели с клавиатурой рядом с вычислителем нетрудно было узнать уменьшенный вариант распределителя вроде тех, внизу, только без углубления для большого пальца для идентификации получателя жетона.
Взял Ангела за руку. Длинная, тяжелая, неподатливая, заметно холодная: ничего удивительного, если принять во внимание поглощающий тепло атермин - игла еще и сейчас вводила его в систему кровообращения Ангела. Было его достаточно, чтобы обычного человека заморозить в сосульку за считанные минуты, однако Рокхард заверял, что Ангела убить игла не в состоянии. Не то, чтобы этого как-то особенно не хотелось ему или Рокхарду. Для его целей иглы было достаточно, смертоносна она или нет.
Он поднял тяжелую ладонь Ангела и его пальцем отстучал название восьми закрытых планет, и среди них, само собой, и Ревело. Выгреб жетоны из лотка и сунул в карман. Потом подошел к двери и стал, затаив дыхание и чутко прислушиваясь. В коридоре ни живой души.
Снял пиджак и вывернул наизнанку, сунул стельки в башмаки, содрал усики, избавился от контактных линз, после чего вышел в коридор. Не оглядывался, потому что оглядывайся не оглядывайся, а перед глазами стоит скорчившаяся на полу фигурка с улыбающимся лицом. Улыбающимся благодаря случайной мышечной судороге... благодаря жестокой случайности, которая навеки теперь ляжет пятном на его мировосприятие, на внутреннюю индивидуальность.
Спустился по лестнице в ночную темень. Не торопился.
Пошел в сторону парка, не чувствуя ничего, если не считать холодной горечи, неизменно сопутствующей его удачам. Вспомнил, как когда-то считал, что ощущение это проистекает от убеждения, что добыча слишком скромна. На сей раз пришлось бы хорошенько пораскинуть мозгами, чтобы выдумать крупнее.
Небо навалилось ему на макушку и на плечи. Он рассчитывал каждый свой шаг и знал, какой будет следующий.
Было очень темно.
Он отыскал дорогу и километровый камень под мостом. Встречные прохожие не обращали на него внимания. Когда совершенно уверился, что за ним не следят, скользнул в чащу и пробрался на луг. Нашел опускающийся хребет, ведущий вниз от края оврага, и спустился, руководствуясь главным образом мышцами ног и слухом. Вынул игломет, потому что лучше иметь его в руке без нужды, чем не иметь при надобности; двигался тихо, потому что существовало нечто вроде статистического неправдоподобия, а когда достиг места непосредственно над спрятанной шлюпкой, пег на край обрыва и замер, прислушиваясь.
Доносился только плеск воды.
Он достал фонарик-трубочку с палец величиной, взял его в ту же руку, что и игломет, и сжал оба предмета вместе, параллельно, так, чтобы все, что осветит луч фонаря, было в то же время точно на линии выстрела. Затем, отталкиваясь локтями, пополз на животе к краю оврага и заглянул вниз.
Темно как в могиле. Ничего не видно.
Нацелил игломет и фонарик как мог точнее в то место, где должен был находиться кораблик; положил палец на спуск, а другой рукой нащупал кнопку фонаря и нажал.
Узкий луч ударил вниз. Он хорошо прицелился. Круг света выхватил из темноты корабль, клочок земли, на которой тот стоял, и фигуру Ангела, терпеливо сидящего на его куполе.
Ангел поднял глаза и улыбнулся.
- Здорово, дружище.
- Привет, - отозвался Диминг и выстрелил. Ангел остался сидеть где сидел - с улыбкой на губах и глазами, прищуренными от света. Долгое мгновение ничего не происходило, и вот, наконец, все еще с поднятой головой и улыбающимся лицом, застывший Ангел соскользнул с купола шлюпки и повалился назад, в каменистое русло ручья.
Диминг погасил фонарь и заставил себя спуститься вниз. Ощупью подобрался к шлюпке, открыл купол, прикоснувшись к затвору, запрограммированному на отпечаток его руки, и залез внутрь. Потом выругался и выбрался обратно. Нашел берег ручья и шарил вдоль него, пока не нащупал мягкую плотную ткань золотистой мантии. Зажег на короткий миг фонарь и изучил изображение, запечатлевшееся за это мгновение на сетчатке глаза. Ангел лежал на спине, согнувшись в поясе, так, что ноги его оставались согнуты, как в тот момент, когда Диминг в него выстрелил. Голова была запрокинута, так что лица Диминг не видел: оно было под водой.
Он подтащил тяжелое тело, поднял и передвигал, пока оно не оказалось в таком положении, как ему хотелось. Человек такого роста, как этот Ангел, - тяжесть значительная. Ангел был еще и на одну треть тяжелее. (Кто же они, собственно, такие?)
Затем он вернулся в шлюпку и закрыл купол. Достал украденные жетоны и аккуратно разложил рядом с теми, что уже были на корабле. Некоторое время размышлял.
"Здорово, дружище".
Ее звали Тенди.
(Умоляющий взгляд старика)
Инь-янь - это куча денег.
Он раздраженно пошевелился и прижал большие пальцы к глазам, пока не закружились перед ними искры. Не таких мыслей ему хотелось.
Погладил стойку для жетонов, потом запустил за нее пальцы и потрогал новую катушку, которую там включил. Эти маленькие штучки представляли собой могущество, каким испокон веков наверняка не располагал ни один человек. Свободный и тайный доступ на восемь закрытых планет, где наверняка можно найти что-нибудь такое, что где-нибудь и когда-нибудь принесет невообразимые деньжищи - даже если совершенно не принимать во внимание инь-янь. Можно с полным правом биться об заклад, что его путь с Ибо никто не проследил... нет, нельзя. Скажем лучше, что, насколько ему известно, никто за ним не следил. Все эти истории, что рассказывают про Ангелов, - что умеют читать мысли даже недавно расставшихся с жизнью... а впрочем, со всей их силой и уверенностью, со всем их общественным положением неужто они и впрямь полагают, что присутствия одного Ангела при хранилище жетонов закрытых планет достаточно, чтобы предотвратить потенциальную катастрофу, что таили в себе эти маленькие кружочки. Если бы он, Диминг, оборудовал этот кабинет, то Ангелы там или не Ангелы, а установил бы он там камеры, тревожные устройства и самые разнообразные предохранители вроде особого ритма выстукивания названий при получении жетонов, недоступного никому постороннему.
Чем дальше он углублялся в этот поток размышлений, тем меньше был убежден в том, что замел за собой все следы. Чем больше об этом думал, тем яснее понимал, что даже если и не сядут ему на хвост сразу, то расставят сети в стольких местах, что даже его все возрастающий страх не ожидает.
А что бы делал он сам, желая схватить кого-нибудь вроде него?
Во-первых, устроил бы блокаду закрытых планет (предположив, что распределитель регистрировал, какие жетоны выданы, а представить, что было иначе, он не мог).
Затем взял бы под наблюдение все места, где мог укрыться преступник при все крепнущей уверенности, что вскорости вычислят, кто он такой. А когда вычислят, Рокхарда обложат моментально: их договор наверняка будет раскрыт; был он слишком сложен и слишком много народу принимало в нем участие, чтобы долго оставаться в тени, раз уж Ангелы нападут на его след.
Из чего следовало, что Земля провалена, закрытые планеты провалены, так же, как Ибо, Синемаело, и все места, где ему доводилось бывать. Должно отыскаться какое-то другое место, где он никогда не был, где его никто не знает, где много народу, где можно затеряться. Надо как-то отыскать дорогу к Дону Рокхарду - и хоть к части обещанных стариком богатств.
Он вздохнул и порылся среди жетонов на попке. В руки попался жетон с выгравированной надписью: "Иоланта". Большая планета, немного чрезмерно отягощающая мышцы, если ты любитель комфорта, однако довольно плотно заселенная и совершенно ему незнакомая.
Он бросил жетон в отверстие и мигнул к цели.
Иоланта была действительно на уровне. Он вышел из надпространства на высоте около мили и быстро огляделся, прежде чем мигнуть на ночную сторону. Располагая кораблем столь неповторимой внешности, он не отважился сажать его там, где это вызвало бы комментарий. Поэтому завис в воздухе и воспользовался предложенными планетой телекоммуникационными услугами.
Было их много.
Одновременно с позывными непрерывно передавалась трехмерная карта поверхности планеты, а также призрачная радиолокационная сетка, пользуясь которой легко было сориентироваться. На одном канале передавали развлекательные программы, на другом - лучше не придумаешь - новости. Это был канал широкополосный, кадры видео здесь сдабривал дикторский текст. Можно было выбрать нужное место в программе: каждая информация была снабжена индексом и прекрасно отредактирована, и известия в программе содержались равно как в высшей степени важные, так и второстепенные; происшествия как местного характера, так и межзвездного значения.
Он начал с последних известий и стал постепенно углубляться в прошлое. Не было ничего, буквально ничего, что могло бы относиться к нему - даже упоминаний о местах, где побывал. И вдруг лицом к лицу столкнулся с Ричардом Э.Рокхардом.
Включил звук.
"...признанный вчера судом присяжных палаты С Верховного Суда Земли виновным по ста одиннадцати пунктам, - приятным голосом вещал диктор, как то: создание торговых ограничений; незаконное сосредоточение власти; форсирование высоких цен; монополистическая практика; рыночные махинации..." и так далее, и так далее. Старый жулик, видно, перегнул палку. - "...стоимость движимого и недвижимого имущества Рокхарда оценивается в два и три четверти миллиарда, однако в свете вышеупомянутых обвинений, очевидно, что просроченные счета, текущие задолженности, налоги и штрафы, по всей вероятности, составят сумму, превышающую стоимость имущества. Вся движимость и недвижимость, разумеется, находится о руках властей до проведения исчерпывающих подсчетов..."
Диминг медленно протянул трясущуюся руку и выключил приемник. Завороженно глядел, как черствая физиономия старика с холодными глазами тает, исчезает под пальцами, и вдруг... То ли это ему показалось, то ли затухающие электроны исказили гаснущее изображение, но так или иначе на долю секунды лицо Рокхарда приобрело то самое выражение безмолвной мольбы, что так тронуло его в тот раз.
- Глупая, противная старая свинья, - буркнул он, слишком потрясенный, чтобы выдумать какое-то действительно обидное оскорбление.
Денежки тю-тю. Не осталось ничего, все заграбастали власти. Ну да, как же, он уже видел себя обращающимся к властям с претензией.
Покопался в бумажках, выданных старикашкой на расходы. Он ими еще не пользовался, но вдруг ему перестало казаться, что их много. Затолкал деньги обратно в карман, и только тогда затрясся по-настоящему.
Надо что-то предпринять. Опуститься и исчезнуть.
Включил проникоскоп и настроил на видео. Аппарат транслировал ночные пейзажи значительно лучше, чем в прошлый раз - теперь не приходилось продираться сквозь бериллиевую сталь. Направил объектив вниз и, получив контрастное изображение планеты, занялся поисками укрытия для шлюпки. Какую-нибудь подходящую холмистую или скалистую местность с густой растительностью неподалеку от дороги или хотя бы реки...
По экрану промелькнуло что-то золотистое.
Диминг подавил восклицание и ударил по регулятору. По мере того, как гипотетическая точка зрения набирала высоту, угол обзора камеры увеличивался, а подробности размывались. Поймал, потерял, снова поймал и уже ни выпускал - изображение трех Ангелов с индивидуальными геогравитаторами, летящих клином над самой землей. Они избрали самый эффективный способ прочесывания местности, если искали... искали спрятанное внизу что-то небольшое, настолько небольшое, что объясняло бы столь пристальное внимание, и настолько неподвижное, что можно было положиться на зрение. Что-то, величиной, скажем, с его шлюпку.
Какое-то шестое чувство заставило его включить детекторы корабля. Изображение пошло волнами и застыло, снова пошло волнами по мере того, как детекторы нашаривали и отбирали, чтобы затем дать краткий обзор всего, что обнаружили от кратчайшего времени, что прошло до момента контакта с кораблем.
Два маленьких золотистых кораблика приближались с севера и с северо-востока.
Следующий шел на него с востока, а еще один держался сразу же над ним, маневрируя явно таким образом, чтобы при нужде накрыть.
На юге... нет, ничего, это просто крупный грузовик, занятый своими делами. Но нет: он выбрасывает катера! Он увеличил изображение. Так и есть, к нему мчались боевые истребители.
На юго-востоке... А, к дьяволу юго-восток! Он сгреб со стойки жетон Ревело и швырнул в щель приемника. Жетон выскользнул из пальцев и упал на палубу. Диминг бросился на него и поспешно снова схватил.
По правому борту вдруг вспухло яркое розовое облако; второе такое же появилось сразу же за ним. Это означало: "Остановись для допроса, иначе..."
Весь корпус шлюпки задребезжал; наведенные вибрации трансформировались в слова: "Именем Ангелов - остановись! Приготовься к причаливанию!"
- Ага, - сказал Диминг. - Сейчас вот.
На этот раз он попал жетоном в щель. Ударил по кнопке, и то, что видел на экране и за окнами, исчезло.
Выключил все ненужное и отвалился на спинку кресла, мокрый как мышь.
Ему и на миг не приходило в голову обдумывать микроскопическую вероятность того, что его приняли за другого. Они прекрасно знали, с кем имеют дело. Сколько, наконец, им надобно времени, чтобы взять его на мушку, ни малейшего понятия не имея, какую планету он избрал целью? Полчаса?
Поймал себя на том, что глядит в иллюминатор и с изумлением соображает, что все еще находится в надпространстве. Никогда еще не бывало это так долго; где же, черт подери, находится эта Ревело?!
Его снова прошиб пот. Может, генератор поля поврежден? Нет, огоньки на пульте управления утверждали, что все в порядке.
А за окном все та же монотонная жуткая серость. Он закрыл окна заслонками и съежился в кресле. Его бил озноб.
Зачем он вообще выбрал Ревело?
Только благодаря ни на чем не основанному предположению, что один человек там выжил. Другие закрытые планеты так или иначе означали смерть, неизвестно даже в какой форме. Предположительно и Ревело была в равной степени смертоносна, хотя, собственно, Дон Рокхард не стал бы рисковать, будь это на самом деле.
А еще возможно, - хотя и очень маловероятно, - новая катушка мигополя будет действовать в поле смерти Ревело так хорошо, что ему удастся проскользнуть незамеченным. Может, на минуту, на очень короткую минуту отыщет убежище, где можно будет спокойно поразмыслить.
Снаружи завизжал раздираемый воздух. Иллюминатор оставался темным. Он включил детектор, и только тогда вспомнил, что закрывал заслонки. Открыл их и впустил в шлюпку свет планеты Ревело.
Иллюстрация EMSH
Ничего подобного ему еще не доводилось видеть. Над ним проплывали массированными эшелонами радуги - голубая, голубовато-зеленая, розовая... В зените распустились фейерверки ярких, что едва можно было смотреть, вспышек. С востока почти во все небо поднялся громадный гипнотический пульсирующий язык нежно-пурпурного огня.
Диминг задрожал, однако все же настроил детектор на поиск шлюпки Дона Рокхарда и включил автопилот. Запустил анализатор наружного воздуха и погрузился в ожидание.
По той причине, что разыскиваемая шлюпка была столь миниатюрна, а планета громадна, ему пришлось значительно увеличить чувствительность детектора - за счет, конечно, избирательности. Аппарат находил ему всякую всячину: циклопические лоснящиеся глыбы самородной меди и молибдена, торчащие из выветренных рассыпающихся вершин, длинную мерцающую цепь маленьких озер расплавленного свинца, и даже передатчик предупредительного сигнала Ангелов и генератор поля смерти. Эти устройства явно никто не обслуживал, и понятно: снабженные автономными источниками питания, помещенные в контейнеры, которым вряд ли повредил бы термоядерный взрыв, они работали без поломок.
Некоторое время спустя его стало клонить ко сну. Он установил зуммер детектора на предельную громкость и откинулся на спинку кресла. Каждый раз, как засыпал, он видел сон, и всякий раз, как бы сон ни начинался, в конце концов он лицом к лицу сталкивался с Ангелом, улыбающимся, безоружным, славным парнем, который его просто ждал. Тут зуммер начинал истошно вопить, Диминг подскакивал в кресле и таращился в окошко: что там обнаружил детектор. Он начал чувствовать настоятельную необходимость пообщаться с кем-то, поделиться мыслями. Навязчивая идея бегства и мертвые ухмылки добрых, но неуступчивых Ангелов доводили его чуть ли не до истерики. Но когда зуммер оживал, он извещал о богатом рудном месторождении, или об особом электрическом тумане между двумя железными утесами, или ни о чем, или, наконец, о шлюпке Дональда Рокхарда.
К тому времени, когда она отыскалась, он уже погрузился в состояние тоскливого отупения - в состояние, противоположное истерике, и свыкся с монотонным чередованием сна и бодрствования, полубреда и яви. Он даже приспособился к этому состоянию: зуммер, мгновенный взгляд на экран, разочарованное нажатие на кнопку "не то", и все сначала. На самом деле, прежде чем отдал себе отчет в этом, он уже дважды пеленговал шлюпку Дона, и оба раза давал отбой, однако на этот раз его кораблик принялся описывать круги над шлюпкой, и мощное эхо не позволяло зуммеру замолкнуть, так что пришлось выключить его совсем. Он завис над маленьким бурым шариком, тупо вглядываясь вниз и понемногу возвращаясь к действительности.
Посадил кораблик. Самым невероятным на этой невероятной планете, ему показалась атмосфера: у почвы она была точь-в-точь как земная, разве что, с точки зрения любителя комфорта, немного слишком горяча. Он откинул купол и, едва передвигая затекшие от долгого сидения в лилипутском креслице ноги, выбрался наружу.
Ни следа Дональда Рокхарда.
Подошел ко второй шлюпке, заглянул в окошко. Купол был не заблокирован. Он поднял купол и заглянул внутрь. На стойке лежали только три курсовых жетона: для Земли, для Лебедя-2 и для Габрини в системе Беты Центавра. Он пошарил за стойкой; пальцы натолкнулись на плоский пакетик. Он вскрыл его.
Внутри было целое состояние - пачка банкнот громадных номиналов. А также карточка. И жетон.
Карточка из неуничтожимого эллинита была украшена знаменитым гербом хирургов с планеты Гребд и заполнена от руки чернилами, неизвестно как пропитавшими насквозь этот непроницаемый пластик. Надпись гласила: "Класс А. Уплачено. Предъявителя принять без расспросов". Внизу змеилась подпись и красовалась печать с тем же широко прославленным гербом Гребдианского хирургического общества.
Жетон, разумеется, был для планеты Гребд.
Диминг прижал это сокровище к груди; скрючившись в три погибели, он тискал его и хохотал навзрыд, так что слезы текли по щекам.
На Гребд, за новым лицом, новым сознанием, если захочется - за хвостом, за крыльями, кому какое депо? Единственный предел - небо. (Небо твое небо - всегда было тебе границей).
И после, с новым лицом, со всем остальным, соответствующим деньжищам - куда угодно, в любое место в Космосе, какое почту подходящим.
- Эй! Кто вы такой? Что там делаете? Убирайтесь из моей шлюпки! Оставьте это!
Диминг не стал оборачиваться. Он поднял руки и заткнул уши как малыш в птичьем павильоне в зоопарке.
- Я же сказал: выходите!
Диминг поднес к лицу трясущиеся руки с сокровищами. Банкноты посыпались на пол.
- Выходите! - рявкнул голос, и он вышел, не пытаясь ничего подобрать. Устало обернулся, держа очень, очень тяжелые руки поднятыми чуть выше плеч.
Перед ним стоял молодой человек с ввалившимися щеками, изможденным лицом и широко поставленными льдистыми глазами Ричарда Рокхарда. У ног его лежал мешок, по всей вероятности, брошенный при виде незнакомого человека в своей шлюпке. В руке молодого человека уверенно, как железный прут, лежал акустический разрушитель, нацеленный Димингу в живот.
- Дональд Рокхард, - сказал Диминг.
- Ну и что? - отозвался Рокхард.
Диминг опустил руки.
- Я прилетел, - проскрежетал он, - чтобы выкрасить тебе живот в синий цвет.
Некоторое время Рокхард стоял неподвижно; потом, будто его дернули за веревочку, рука с оружием упала, а по лицу разлилась широкая улыбка.
- Черт меня побери совсем, - сказал он. - Вас отец прислал!
- Дорогой мой, - прохрипел Диминг. - Как я рад, что ты сначала задаешь вопросы, а уж потом стреляешь!
- О, я не стал бы стрелять, кто бы вы ни оказались. Я так рад, что снова вижу человеческое лицо, что... А кто вы, собственно, такой?
Диминг назвался.
- Твоему отцу стало известно, что если шлюпка вроде твоей продерется сквозь поле смерти, ее вывернет наизнанку. Или что-то в этом роде. Во всяком случае, пожелай ты отсюда убраться, никуда уже никогда в жизни не долетел бы.
Дональд Рокхард посмотрел на безумствующее небо и побледнел.
- Не может быть, - прошептал он. Облизнул губы и нервно засмеялся. Смех был невеселый. - Ну хорошо, но раз вы уж сюда забрались, чтобы мне это передать, то как сами отсюда выберетесь?
- Не гляди на меня как на сорви-голову, - с тенью усмешки сказал Диминг. - Нужно только заменить катушку генератора поля. Именно этим я и занимался в твоей шлюпке, когда наткнулся на эти бумажки. Знаю, что не следовало бы их трогать, но ведь не каждый день попадают в руки четыре миллиона наличными?
- Трудно что-нибудь возразить, - признался Рокхард. - Думаю, вы выдели, что там есть еще.
- Видел.
- Теория гласит, что если кто-нибудь направляется на Гребд, ни одна живая душа не должна знать об этом.
Диминг покосился на руки молодого человека: разрушитель на самом деле смотрел в землю, однако все же он был не в кобуре.
- Это уже твое дело, - медленно сказал он. - Однако твой отец доверил мне эту информацию; тебе следовало бы знать об этом.
- Ну ладно, - сказал Рокхард. Убрал разрушитель. - Как он там?
- Твой отец? Не так чтобы очень. По-моему, тебе следовало бы сейчас быть рядом с ним.
- Мне? Появись я только в Солнечной системе и пронюхай об этом Ангелы, ему это дорого обошлось бы.
- Ничего подобного, - возразил Диминг и коротко описал, что стряслось с циклопическим зданием предприятия Рокхарда-старшего. - В конце концов эти жалкие четыре миллиона ему все равно не помогли бы.
Дональд прикусил губу.
- А за карту сколько можно получить?
Диминг прищурился, кивнул.
- Это уже кое-что.
- Пора отсюда убираться, - сказал молодой Рокхард. - Вы уже закончили с катушкой?
- Пока только вынул старую.
- Ну так заканчивайте, пожалуйста, хорошо? Я пока выберу себе кое-что из этого. - Он вытряхнул содержимое мешка на землю и присел над ним на корточки.
- Ты это искал? - спросил Диминг, направляясь к своей шлюпке за катушкой.
Рокхард фыркнул.
- Кто знает? Это могут быть и раковины, и окаменевшие лужи. Возьму лучшие для анализа... Как по-вашему, Диминг, все археологи - чокнутые, а?
- Ясное дело, - отозвался Диминг из шлюпки Рокхарда. - Однако, по-моему, чокнутые не только археологи, но и асе остальные. - Он лег животом на кресло и стал собирать кредитки. Подобрал все, положил сверху карту, старательно уложил в пакет. Рокхард смотрел на него.
- Возьмите себе что-нибудь.
Диминг покачал головой. Сунул пакет обратно за панель. - Я свое получил. - Он выбрался из шлюпки.
Рокхард забрался внутрь и через плечо оглянулся на Диминга.
- Возьмите немного. Можете даже много.
- Не нуждаюсь.
- Забавный вы парень, Диминг.
- Может и так.
- Еще увидимся?
- Нет.
Рокхард не нашелся, чем парировать эту последнюю короткую фразу. Тогда Диминг сказал:
- Давай закрою купол. - Под прикрытием руки, тянущейся к краю купола, достал игломет и спрятал в рукаве; дуло выглядывало между пальцами. Мизинец удобно лежал на гашетке. Он перенес тяжесть тела на руку, лежащую на кромке купола сразу же за ухом Рокхарда.
- Прощай, Рокхард, - сказал он.
Рокхард не отозвался.
Диминг долго стоял, в тупом изумлении разглядывая игломет. Почему он не стал стрелять? Потом, когда суденышко Рокхарда, мигнув, исчезло, опустил руки и потащился по горячему песку к своей шлюпке.
Боже, как он устал!
- Почему ты не выстрелил?
Диминг замер как вкопанный, даже не закончив шаг - одна нога выдвинута вперед, другая отставлена назад. Медленно поднял голову и посмотрел в смеющиеся глаза золотистого гиганта, облокотившегося на шлюпку. Набрал полную грудь воздуха и со стоном выдохнул.
- Боже мой, - проговорил хриплым голосом. - Даже не могу сказать, что особенно удивлен.
- Успокойся, - сказал Ангел. - Теперь все будет хорошо.
- Ну да, - сказал горько Диминг. - Выскребут теперь мозги, а взамен нальют в голову превосходного холодненького кефиру; и будет он всю оставшуюся жизнь драить полы где-нибудь в главном штабе Ангелов, - ведь есть же у них где-нибудь главный штаб. - Держи, - и добавил: - Ничего не скажешь, честно заработал. - И швырнул игломет Ангелу; тот повел ладонью, и оружие перестало существовать на середине траектории. - Хватает у вас таких трюков, - сказал Диминг.
- Ясное дело, - согласился Ангел. - Так почему ты на застрелил молодого Рокхарда?
- Знаешь, - отозвался Диминг. - Сам удивляюсь. Я ведь собирался. Честно, собирался. - Поднял пустой ошеломленный взгляд на Ангела. - Что это со мной? Ведь все было в руках, и все выпустил.
- Скажи мне вот еще что, - сказал Ангел. - Когда тот Ангел на Ибо упал головою в воду, почему ты задал себе труд вытащить его на берег? Ты же в него стрелял.
- Разве я его вытаскивал?
- Я видел. Я был там и видел.
- Враки, - отрезал Диминг, однако, поглядев Ангелу в глаза, прочел в них, что тот говорил серьезно. - Знаешь... не знаю. Просто вытащил, вот и все.
- А теперь скажи, почему не убил ту девушку, чтобы замести следы, а только оглушил кулаком?
- Ее звали Тенди, - подумав, сказал Диминг. - Только это и помню.
- Отступим еще в прошлое, - сказал Ангел непринужденным тоном. Тогда вечером, выйдя от Рокхарда, чтобы устроить свои дела, ты упаковал часики и отправил по почте. Кому?
- Не помню.
- Зато я помню. Той женщине, у которой их украл. Почему, Диминг?
- Почему, почему, почему! Я всегда так делал, вот почему!
- Не всегда. Только в тех случаях, когда такие часы были у женщины единственной памятью о погибшем муже, или дело было в чем-нибудь похожей ценности. Знаешь, кто ты такой, Диминг? Ты тюфяк.
- Послушай, - сказал Диминг. - Ты меня изловил, и теперь я получу свое. Давай оставим прошлое в покое вместе с душеспасительными беседами, ладно? Пошли. Я устал.
Ангел протянул перед собой руки с немного расставленными пальцами. У Диминга засвербила кожа. Он явственно услышал, как в позвоночнике дважды хрустнуло, почувствовал, как межпозвоночные диски напряглись, раздвигая позвонки, и опали снова. Вскинул голову.
Ангел ухмылялся.
- Все еще чувствуешь усталость?
Диминг пошевелил плечами, потрогал веки.
- Нет, - прошептал он. - Разрази меня гром, нет... - Опустил голову и добавил, растягивая слова: - Это первый ваш трюк, что мне по вкусу, малыш. - Еще раз посмотрел на добродушного великана в золотистой мантии. - Если честно, кто вы такие? А? Ну ладно, - добавил он сразу. - Знаю, знаю. На этот вопрос вы никогда не отвечаете. Считаем, разговора не было.
- Тебе можно спрашивать, - сказал Ангел, не обращая внимания на то, что у изумленного Диминга отвалилась челюсть. - Когда-то мы были просто службой порядка. Чем-то вроде маленькой частной армии, если тебе понятно это слово. История человечестве изобилует наемниками. Были некогда, например, детективы Пинкертона. Ты, верно, не помнишь, это было задолго до твоего рождения. Нашей группой руководил некто Ангел, человек с такой фамилией, - отсюда и название. Таким образом, название появилось прежде, чем эти корабли, не говоря уж о нашей деятельности на манер воскресной школы, какой в настоящее время занимаемся.
Со временем мы все тщательней, все придирчивей отбирали персонал, вследствие чего поднимался его моральный уровень. Одновременно сокращалось число руководителей, пока, наконец, они совсем не перестали быть нужны. Остались только мы, ну и наша уверенность, что можно избежать множества хлопот, если добиться, чтобы люди были взаимно милосердны.
- Иной раз ваша доброта принимает слишком оригинальные формы!
- В прошлом случалось, что человек убивал коня, сломавшего ногу. Это тоже было одно из проявлений милосердия.
- В таком случае зачем ты мне все это говоришь?
- Агитирую.
- Что такое?
- Агитирую, - повторил Ангел раздельно. - Мы набираем волонтеров, вербуем новых Ангелов. Возьмем и тебя, если захочешь.
- Ну нет, минуточку, - запротестовал Диминг. - Не станешь же ты убеждать, что сделаешь из меня Ангела. Со мной такие трюки не проходят.
- Почему?
- Это не для меня, - упирался Диминг. - Я на это не гожусь.
- Не годишься? А что ж это за человек, который не в силах жить единообразной жизнью, а должен параллельно разыгрывать своеобразного Робин Гуда навыворот? Отдаешь ли ты себе отчет, что за все время не обокрал никого, кто в конечном счете от этого не выиграл бы, чему-нибудь таким образом не научившись?
- Что, в самом деле?
- Могу показать историю всех случаев до единого.
- Так долго за мной следишь?
- С тех пор, как ты был в третьем классе.
- Брось, - сказал Диминг. - Для этого тебе пришлось бы стать невидимым.
Ангел исчез. Диминг заморгал, медленно подошел к шлюпке, провел рукой по обшивке.
- Ничего сверхъестественного, если знать, как это делается. По какой причине генератор мигополя нельзя миниатюризовать до размеров, скажем, кулака? - донесся из воздуха голос Ангела. Диминг резко обернулся. Никого. Глаза его расширились. Он прижался спиной к шлюпке. - Я здесь, - весело сказал Ангел и появился правее того места, где Диминг ожидал его увидеть. Откинул полу золотистой мантии и передвинул пояс на другую сторону. Диминг успел мельком заметить какую-то маленькую пластиковую коробочку с закругленными гранями.
- Тебе следует уяснить, - сказал Ангел, - что человеческие существа по природе своей суеверны и нуждаются в предмете поклонения. Если их теологию заменить наукой, они просто начнут поклоняться науке. Мы даем им только то, что нужно. Мы никогда не тщились выдавать себя за что-то особенное, однако в то же время не опровергаем создавшееся мнение. Если нас считают властолюбивыми работорговцами, мы представляем доказательства противного. Если нас окружают ореолом полубогов или что-нибудь в этом роде, мы не оправдываемся. И это дает эффект. Войны, не было так давно, что половина человечества не знает, что это слово означает. А появились мы, когда нужда в нас была самая настоятельная, поверь. Когда человек расширял рубежи своих владений среди внеземных цивилизаций, и вопреки им, и через них. Нужно было распространять учение, в противном случае, черт побери...
- А в чем заключается ваше учение? В чем, собственно, суть?
- Я уже говорил тебе, но оно так чертовски просто, что никто не хочет в него верить, пока не увидит в действии - но и тогда находит другие слова, чтобы его сформулировать. С тобой я попробую еще раз, - Ангел засмеялся. - Наша доктрина формируется кратко: будьте добры друг к другу. И это и есть ключ от неба.
- Мне надо это обмозговать, - сказал Диминг, угнетенный и подавленный. Вдруг он встрепенулся. - Обдумаю позже... Я слыхал о вас всякую всячину... Будто бы вы не едите...
- Это правда.
- И не спите.
- Точно. Так же как и не размножаемся - не удалось еще нам так овладеть трансформацией, чтобы можно было применять ее к женщинам. Но когда-нибудь у нас получится... Мы не отдельный вид, не раса; мы не супермены - ничего подобного. Мы продукт садизма техники, растения инь-янь.
- Инь-янь?
- Это наша мрачная и смертоносная тайна, - засмеялся Ангел. - Ты же знаешь, что это зелье способно сделать с человеком, принимающим его без ограничения. Употребляемое как должно, оно делает вас зависимым от него не более, чем обыкновенное лекарство. И видишь ли, Диминг, нельзя, ну просто невозможно впятеро усилить свой интеллект, не уяснив в то же время, что люди должны быть взаимно добры. Ну так вот это учение, как я его назвал, не есть как таковое ни доктриной, ни философией. Это просто логическая неизбежность. К слову сказать, если не пожелаешь присоединиться к нам, про инь-янь не болтай; в противном случае придется сделать тебе бо-бо.
- Что ты сказал? - вырвалось у Диминга. - Если не пожелаю... А у меня есть выбор?!
- Ты впрямь способен вообразить ситуацию, что мы заставим тебя призывать людей быть взаимно милосердными? - спросил Ангел, нахмурясь.
Диминг зажмурился, отошел на несколько шагов, потом вернулся, ударяя кулаком по раскрытой ладони.
- Ну ладно, значит, вы меня не заставляете. Но у меня все равно нет выбора. Могу поверить вам на слово, - хоть пройдет много месяцев, прежде чем всерьез в это поверю, - что вы не таскаетесь за мной по пятам. Но не могу я вернуться в эту галиматью на Земле, где идет прахом дело старого Рокхарда, а власти суют нос во все его связи...
- О чем это ты? - спросил Ангел и засмеялся. - Диминг, какая галиматья?
- Но ведь Рокхард...
- Не было никакого Рокхарда. Ты слыхал о Рокхарде, прежде чем тот толстячок навестил тебя тогда вечером?
- Нет, но это не значит... О господи, именно, что значит... Ну ладно, но что с этим его генеральным провалом, с его делами, это же было во всех Программах новостей, я сам слышал...
- И сколько раз ты это слышал?
- Пока был на Иоланте! Своими глазами... Ага. Ага, понимаю, это был сеанс специально для меня...
- Нельзя было допустить, чтобы ты что-нибудь заподозрил, - любезно пояснил Ангел. - Вот ты и не заподозрил.
- Ваши искусные пилоты меня едва не подстрелили. Я же мог погибнуть.
- Ясное дело.
- Если честно, промолчи я тогда, пока торчал, законсервированный в опоре того корабля, так и сидел бы в ней по сю пору?
- Справедливо.
- А если бы схалтурил на Ибо, заполучил бы порцию из разрушителя?
- Когда с этим освоишься, не будешь так возмущаться. Конечно же, тебе грозила опасность. Все было так спланировано, что ты мог совершить правильный выбор или неверный, а между ними было еще достаточно свободы. Ты выбрал правильно, и потому сейчас здесь. Ты можешь нам пригодиться. Тот, кто в чрезвычайной ситуации делает неправильный выбор, нам не нужен.
- Говорят, вы вдобавок бессмертны, - сказал вдруг Диминг.
- Чепуха, - отмахнулся Ангел. - Это всего лишь слух, вызванный, вероятно, тем, что еще никто из нас не умер. Но когда-нибудь это, несомненно, случится.
- Ага, - сказал Диминг, и стал думать о другом, и вдруг подлинный смысл услышанного оглушил его как удар обухом: но ведь Ангелы толкутся по Космосу две тысячи лет!
- Две тысячи триста, - поправил Ангел.
- И этому вы принесли в жертву способность производить потомство... сказал Диминг. - Скажи-ка, дядя, а стоило ли? - съехидничал тут же, не удержался.
- Несмотря на всю мою доброту, - усмехнулся Ангел, - у меня создается впечатление, что два-три зуба у тебя явно лишние, и если я помогу тебе от них избавиться, ты впредь не станешь делать подобных замечаний в присутствии кого-нибудь, кто может воспринять это хуже, чем я.
- Беру свои слова обратно, - сказал Диминг, низко кланяясь; когда выпрямился, лицо его было сморщено, как у ребенка, собирающегося разреветься, но пока держащегося молодцом. - Мне надо немного посмеяться, не видишь, что ли? Иначе я... я...
- Ладно, парень. Не принимай это так близко к сердцу... Такое кого хочешь придавит, если свалится на голову без предупреждения. Думаешь, я об этом забыл?
Они помолчали.
- Сколько у меня времени на размышление? - спросил наконец Диминг.
- Сколько угодно. Ты прошел испытание, понимаешь? Приглашение постоянное. Может быть отменено, только если обманешь мое доверие.
- Не могу представить себя основателем движения, проповедующего ненависть человека к человеку. После всего случившегося - не представляю. И ничего никому не скажу. Да и кто, в конце концов, станет слушать?
- Ангел, - мягко сказал золотистый великан. - Независимо от того, кому станешь говорить. Ну так... Что собираешься делать?
- Хочу вернуться на Землю.
Ангел махнул рукой в сторону шлюпки.
- Милости прошу.
Диминг бросил на него взгляд и прикусил губу.
- Не хочешь знать, зачем?
Ангел молча усмехнулся.
- Я просто обязан! - взорвался Диминг, будто ему кто-то возражал. - Я имею в виду, что все эти годы жил только вполсилы. Даже когда продумал себе это второе "я", чтобы покривляться, выключал свое первое "я" на время функционирования второго. Мне хотелось бы вернуться к себе такому, каков я есть, и научиться быть таким, каков я на самом деле. - Он наклонился вперед и постучал пальцем в широкую грудь Ангела. - Это... чертовски велико. Позволь я сделать из себя что-нибудь подобное - я был бы больше, чем на самом деле. Наверное, в этом все и дело. Не нужно быть Ангелом, чтобы быть большим. Не нужно, наконец, быть кем-то еще, кроме как человеком, чтобы жить в соответствии с вашим учением. - Он замолчал.
- А почем ты знаешь, каков ты на самом деле?
- Чувствовал. Правда, всего минуты три, когда стоял на ступенях Астро-Центра на Ибо. Разговаривал с...
- Можешь завернуть на Ибо по дороге.
- Она на меня и смотреть не захочет, разве что меня арестовывать станут, - отозвался Диминг. - Она же видела, как я стрелял а Ангела.
- Ну так мы устроим, чтобы этот самый Ангел тебя и арестовал - и таким образом восстановим ее доверие к нам.
До Земли Диминг так никогда и не долетел. Его арестовали на Ибо, и Ангел, который это сделал, на глазах девушки по имени Тенди демонстративно обнял его за плечи своей мощной рукой. Она увидела Ангела, удаляющегося со своим пленником, и побежала за ними.
- Что ты с ним собрался делать?
- А что бы сделала ты?
Они долго глядели друг на друга.
- Можешь ли честно заверить, что есть что-то, чему ты мог бы у нее научиться, и что хочешь этого?
- О да, - сказал Диминг.
- Научить его... чему?! - воскликнула девушка, захваченная врасплох. - Научить его... как?
- Достаточно того, что ты останешься собой, - сказал Диминг, и тогда Ангел отпустил его.
- Загляни ко мне, - сказал он Димингу, - через три дня после того, как все это закончится.
Закончилось это с ее смертью, после того, как они прожили вместе на Ибо почти семьдесят четыре года. Через три дня после этого он собрал вокруг себя правнуков, чтобы решить, как быть дальше.
Не говори правду людям. Никогда. Не помню, чтобы я когда-нибудь специально формулировал это правило, но всю жизнь следовал ему.
А Генри?
Впрочем, это неважно, можно сказать, что с Генри я никогда не считался.
Кто упрекнет меня? Я обнаружил, что мне по характеру надо быть одиночкой. Я мог делать кое-что лучше, чем другие, что само по себе уже награда. А наводить справки об убийствах, десятках убийств, за которые никто не поплатился, и не иметь возможности о них рассказать... Может, это мучило меня, но зато я поступал как человек во многих других случаях.
Мне помешал Генри.
Когда я был ребенком, то жил за три мили от школы и бегал на роликах, покуда не выпадал снег. Иногда мне было довольно холодно, иногда слишком жарко, а чаще всего я промокал до нитки. Но в любую погоду Генри ждал меня у входа. Прошло уже двадцать лет, но, стоит только закрыть глаза, и я вижу этот знакомый, преданный взгляд, чересчур подвижный рот, растянутый в улыбку, и слышу слова привета. Он, бывало, возьмет у меня книги, прислонит портфель к стене и трет мои руки, согревая, или подаст мне полотенце из спортивной раздевалки, если идет дождь или донимает жара.
Я не мог понять, что им движет. Его чувство было выше дружбы, дороже преклонения, но, видит Бог, от меня он не получал ничего взамен.
Это продолжалось много лет, потом он окончил школу, а мне пришлось кое-где застрять, и я получил аттестат позже. Пока Генри был рядом, я особо не старался; когда он исчез, школа показалась мне такой унылой, что я приналег и окончил ее.
После чего я начал крутиться, пытаясь обеспечить себе регулярный доход, не имея специальности. Я пристроился писать статейки в воскресное приложение одной газеты - из тех, что вызывают отвращение у приличных людей, - но это меня не смущало, потому что таковые их не читают.
Я писал о наводнениях, убеждая читателей, что Америку ждет гибель под водой, потом о засухе, рисуя картины смерти наших потомков на сухих, как пережаренный картофель, равнинах; строчил заметку о столкновении с кометой, а следом - о придурках, предсказывающих конец света; сочинял биографии великих патриотов, соразмеряя их с величиной передовой статьи, чтобы они ее не затмили. Это приносило деньги, совесть меня нисколько не мучила, и я жил в свое удовольствие.
Словом, много воды утекло за эти двадцать лет, пока я вдруг не встретил Генри.
Самое нелепое, что он совершенно не изменился. Даже как будто не повзрослел: те же жесткие волосы, уродливый широкий рот и веселые, блестящие глаза. Одет он был, как всегда, в чьи-то обноски: рубашка, судя по воротнику, на четыре размера больше, мешковатый костюм, свалявшийся свитер, который совершенно не вязался бы по цвету с костюмом, если бы и то и другое имело какой-либо цвет.
В этот осенний день, когда все, кроме него, уже ходили в пальто. Генри подбежал ко мне, задыхаясь и словно виляя хвостом от восторга. Я его тут же узнал и, не в силах сдержаться, принялся хохотать. Он тоже засмеялся, радуясь до неприличия. Его совсем не интересовало, почему я смеюсь, он снова и снова невнятно произносил мое имя; он всегда говорил невнятно из-за этой улыбки от уха до уха, красующейся на лице.
- Ну что, пошли! - заорал я, прибавив крепкое словцо - такое, от каких он всегда морщился. - Я поставлю тебе рюмашку, я поставлю десять рюмашек.
- Нет, - сказал Генри, улыбаясь, и слегка попятился, втягивая голову в плечи и съеживаясь. - Сейчас не могу.
Мне показалось, что он рассматривает мой твидовый костюм с жесткими складками на брюках и жемчужно-серую шляпу. А может, он заметил, что я разглядываю его одежду. Он замахал руками, как старуха, которую застали голой, и она не знает, что прикрывать.
- И вообще я не пью.
- Так будешь пить, - сказал я.
Я схватил его за руку и потащил за угол, в кафе Молсона; он робко вырывался, бормоча что-то сквозь свои крепкие неровные зубы. Мне нужна была выпивка и веселье, причем немедленно, и я не собирался тащить его к себе домой только потому, что на людях ему будет не очень уютно.
За одним из столиков кафе я заметил девушку, именно ту, которую мне больше всего не хотелось видеть. Как, впрочем, и быть увиденным. Правда, я не дрогнул. И все же: когда я наконец научусь справляться с такими, как она?
- Садись, - сказал я, и Генри пришлось сесть; я толкнул его так, что он ударился о край дивана. Я плюхнулся рядом, задвинув его в угол, чтобы он не смог выйти.
- Сти-и-в! - заорал я, оповещая всех присутствующих о своем прибытии. Бармен, правда, уже направлялся к нам, но я всегда так кричу, чтобы его подразнить.
- Иду, иду, - откликнулся он. - Что будете пить?
- Что ты пьешь. Генри?
- Да ничего. Я вообще не пью. Фыркнув, я сказал Стиву:
- Две по сто, и к ним содовую, отдельно.
- Поверь, я ничего не хочу, - сказал Генри, опять втягивая голову в плечи и съеживаясь. - Я не пью.
- Нет, пьешь, - ответил я. - Что это с тобой? Давай начнем сначала, с самой школы. Ты расскажешь мне историю своей жизни: все тяготы, трагедии, неудачи и триумфы.
- Моей жизни? - повторил он, искренне удивленный. - Боже мой, я ничего такого не достиг. Работаю в магазине.
Я смотрел на него, удрученно качая головой, и он тут же спрятал руки под стол, словно стесняясь неопрятных ногтей.
- Да, я знаю, я ничего не добился, - он взглянул на меня своими необычными блестящими глазами. - Не то что ты - каждую неделю в газете, и все такое.
Стив вернулся, неся виски, и я подождал, пока он уйдет. Я всегда делаю вид, что ворочаю большими делами и не хочу посвящать обслугу в свои проблемы. Могу поклясться, что Стив иногда скрипит зубами от досады, хотя и молчит. У хорошего клиента всегда чуть больше прав, так что Стиву приходится терпеть. Он ведь всего лишь бармен.
Когда он ушел, я поднял бокал:
- За кривую, что нас вывезет, за коня, что унесет, за идею, что все выразит, за вранье, что нас спасет.
- Честное слово, я не пью...
- Я намерен тебя угостить, так что отказываться бесполезно. - С этими словами я взял его бокал и поднес к самому его носу.
Генри успел приложиться как раз вовремя - иначе бокал угодил бы прямо за широкий воротник. Он сделал глоток, и его огромный рот чуть не завязался узлом, словно его прошили тесьмой. Глаза округлились и наполнились слезами, он попытался задержать виски во рту, но чихнул, сделал судорожный глоток и отчаянно закашлялся.
Я едва не лопнул от смеха. Как-нибудь в другой раз я включу магнитофон, повторю фокус - и прославлю старину Генри на века.
- Черт возьми! - выдохнул он, обретая дар речи. Он вытер глаза потрепанным рукавом (видимо, платка у него не было).
- Крепкое, - сказал он, вымученно улыбаясь. - Неужели ты это пьешь? последнее он почти прошептал.
- Ну да, вот так, - сказал я и допил остаток в его бокале. - И еще вот так, - и допил остаток в своем.
- Сти-и-в! - заорал я, хотя у Стива был наготове поднос с новой порцией, и я это знал. - А теперь - о том, о чем ты начал говорить, Генри, - сказал я, но умолк на время, пока Стив расставлял бокалы и убирал пустые. - Словом, о тебе. Ты заявляешь "нечего рассказывать", потом сообщаешь, что работаешь в магазине, и точка. Так вот, теперь я сам расскажу историю твоей жизни. Прежде всего: кто ты такой? В этой созданной Господом серо-зеленой Вселенной нет большего оригинала, чем ты. Заметь, это только начало.
- Но я.. - заикнулся Генри.
- Ни одна гора, - перебил я, - и наоборот, ни один атом - новейший, расщепленный, выбрасывающий альфа-частицы - не значат больше, чем твоя самобытность. Вспомни землетрясение, вековой дуб, скачки или научное исследование и, клянусь Богом, я назову то же самое, но на тысячу лет раньше. А ты, - тут я наклонился и воткнул указательный палец в ямку над его ключицей, - ты,
Генри, уникален - как на нашей планете, так и во всей галактике.
- Ну нет, что ты, - засмеялся он, освобождаясь от моего пальца, который пригвоздил его к стене.
- Ты уникален! - повторил я, обнаружив, что эти слова помогают выдохнуть через ноздри запах виски, - но это только начало. Уже сам факт твоего бытия это чудо, не считая того, что ты когда-либо сделал, сказал или о чем мечтал. Тут я убрал свой палец и откинулся на спинку дивана, одарив его улыбкой.
- Навряд... - сказал Генри и покраснел. - Слишком много таких, как я.
- Ни одного, - взяв свой бокал, я понял, что он уже пуст, и выпил его порцию, потому что мои губы уже были сложены подобающим образом. - Сти-и-в! Пока бармен приносил новую порцию, я молча наблюдал, как Генри потирает свою ключицу. - Итак, мы начали с чуда. Куда направимся дальше? Как ты думаешь?
Он хмыкнул.
- Не знаю.
- Раньше о тебе кто-нибудь говорил такое, а?
- Нет.
- Ну ладно. - Я выставил указательный палец, но не тронул его, потому что он был к этому готов.
В огромном зеркале за спиной Генри я снова увидел ту женщину. Она рыдала. Это, надо сказать, вообще было ее любимым занятием.
- Почему я об этом говорю, Генри? - сказал я. - Ради твоей же пользы. Ты ходишь по этой земле и всем рассказываешь, что ничего не сделал. А ведь ты уникум. Ну что, тебе лучше?
В ответ он пожал плечами.
- Нет... Просто я не думал об этом. Наверное, да. - Он взглянул на меня, пытаясь понять, чего я жду.
- Ладно. Это уже хорошо. Это облегчает мне задачу, потому что я намерен продолжить свой опыт. Так кто ты. Генри?
- Ну, ты сказал, что я... уникум. Чудо. Я стукнул кулаком по столу, да так, что все подпрыгнули, даже плачущая девушка, отраженная в зеркале. А больше всех Генри.
- Не-е-е-т! Я скажу тебе, кто ты. Ты - бесцветность, ты зануда, ты ничтожество! -Я неожиданно наклонился к нему, а он шарахнулся, как змея от соли, - Думаешь, это парадокс? Полагаешь, я сам себе противоречу?
- Не знаю, - губы его задрожали, но он через силу улыбнулся.
- Выпей, - я снова поднял бокал. - За паза, голубые и карие, за огонь, пылающий в них, не за тот, на котором варево, а за тот, что сжигает двоих.
- Нет, спасибо, - сказал Генри. Я осушил свой бокал.
- А теперь объясню, почему, называя тебя чудом и в то же время ничтожеством, я не считаю это парадоксом. - Понюхав его бокал, я поставил его на стол. - Ты начинал именно так, как я уже сообщил: ты был уникален, необычен и так далее. Но сам-то ты считал, что родился голым и беззащитным. И потому все время что-то приобретал - способность говорить, читать, писать. Ты приобрел какое-то образование, работу в магазине. Ты получил право голоса и этот... извини меня... костюмчик. И какими бы скромными ни были твои достижения, ты приобрел намного больше, чем имел, когда родился. Впрочем, пожалуй нет, с тех пор ты все время теряешь... Какого черта ты все время смотришь в ту сторону?
- Эта девушка плачет. Но я тебя слушаю.
- Да, слушай, я говорю все это для твоей же пользы. А она пускай плачет: в конце концов поймет, что слезами горю не поможешь. И перестанет.
- А почему она плачет, ты знаешь? Еще бы я не знал! Но сказал только:
- Пустое... На чем я остановился?
- Я все время теряю, с самого рождения, - послушно напомнил Генри.
- Именно. Ты растерял свой потенциал. Ты начал, имея способность делать все что угодно, а сейчас не можешь ни черта. Вот я, например, - я начал с того, что почти ничего не умел, а теперь могу почти все.
- Удивительно, - сказал Генри с чувством.
- Ты все еще не понял, - продолжал я. - Поясняю. В наше время одни в чем-то совершенствуются, другие нет. Если тебе повезло: у тебя есть талант и работа, где он нужен, - ты далеко пойдешь. Если в твоей работе не нужен талант - ты все же проживешь. Если таланта нет, то, специализируясь в одной области, его можно почти заменить. Но в каждом случае все зависит от того, насколько ты владеешь ремеслом и сколь усердно вкалываешь. Я вот, например, совсем другой. С-т-и-и-в!
- Мне не надо, - жалобно произнес Генри.
- Принеси то же самое, Стив... Не перебивай меня, Генри, я делаю тебе одолжение. Кто я такой? Можно сказать: специалист без специальности. Таких парней, как я, очень мало. Если я долго делаю одно и то же, у меня вот здесь, - я похлопал себя по лбу, - зажигается красный свет. И тут же я закрываю лавочку и придумываю что-то другое. Что касается способностей - я думаю, они у меня есть. Но я предпочитаю ими не пользоваться. Потому что они загоняют меня в одно какое-то дело, а я не тот человек, которого легко поймать в мышеловку. Нет - шалишь!
- Ты талантливый журналист, - робко сказал Генри.
- Спасибо, друг, но ты ошибаешься. Журналистика - это не талант. Это навык. Это умение расставить слова, облечь свои идеи в привычные всем формулы. Это все равно что учиться печатать на машинке - ты просто переводишь свою молекулярную энергию в символы. Имеет значение не то, что ты пишешь, а то, как ты это делаешь... Что такое, ты, кажется, отвлекся?
Генри смотрел мимо меня в зал.
- Она все плачет.
Иллюстрации STONE
- Не обращай внимания. Каждый день какая-нибудь женщина теряет мужа. Потом привыкает.
- А что - он умер?
- Окончательно и бесповоротно.
Он посмотрел снова на нее, а я - на его большой рот, на этот ряд крепких, неровных зубов. Его можно было понять - девушка привлекательная, да к тому же на горизонте чисто. Я задумался: что бы такое сказать Генри, чтобы он перестал улыбаться?
Он снова повернулся ко мне.
- Ты говорил о журналистике.
- Так вот. Предположим, ты пишешь один опус в неделю, и все написанное тобой заставляет читателя верить каждому слову. Предположим, в одной статье ты утверждаешь, что нас ждет конец света, а в другой, что мир вечен. Одна убеждает: хороших людей нет, просто каждый подавляет врожденные пороки. А другая провозглашает: никакое зло не убьет природного гуманизма человека. Понимаешь меня? И каждое слово любой статейки воспринимается как откровение, а вся серия - да она просто дышит правдой! Скажи мне, верит или не верит сам автор этой галиматьи тому, что пишет?
- Ну, я думаю... нет, не знаю. - Он снова взглянул на меня, пытаясь угадать, какого ответа я жду. Потом смущенно заговорил, видя, что я ему не помогаю: - Что ж, если ты сначала говоришь, что белое это белое, а потом - что оно голубое...
- То такой писатель сам не верит тому, что пишет, так? Я знал, что ты это скажешь. Но ты ошибаешься на все сто процентов. Такой писатель умеет верить всему, о чем пишет. Конечно, белое бывает белым. Но подумай: если взглянуть на материю через микроскоп, что мы увидим? Всего лишь частицы, которые уже не частицы, а точки с неясными свойствами. Другими словами - это область, где уже нет фактов и нет правил, которые мы установили для этих фактов.
Теперь давай двинемся в противоположном направлении, в космос, туда, куда только может проникнуть сильнейший телескоп. И что же мы увидим? Да то же самое! Область возможного и вероятного, область догадок и не больше.
У нас было бы для этого оправдание, если б мы думали, что все линейки сделаны из резины, а рулетка из макарон. Но мы знаем, что это не так. Почему же мы считаем, что там, наверху, все смутно, внизу все расплывчато, а у нас здесь, посередине, все выверено и точно, чисто и проверено? Я утверждаю, что "ничто" не является "чем-то", что "ничто" не докажешь "ничем", что "ничто" не вытекает из "чего-то". Более того: реальное - не реально, а идея, что мы живем в аккуратной начинке некоего бутерброда, - абсурд.
Но не можем же мы, не веря в реальность, ходить на работу, аккуратно получать зарплату и как-то жить. Остается одно: верить всему, что увидишь, услышишь, и особенно тому, о чем думаешь.
Генри заикнулся:
- Но я...
- Заткнись. Дело в том, что вера - это вещь особая. Знания помогают верить, и в то же время вера живет только рядом с невежеством. Для меня аксиома, что только полная, самая полная информация о данном предмете может развеять веру в него. И что только пустоты между ступенями логической лестницы дают возможность проникнуть невежеству, которое мы называем "интуицией" и без которого мысль никуда не движется. Итак, мы вернулись к тому, с чего начали: не специализируясь ни в чем, я оберегаю свое невежество и поэтому могу поверить во что угодно. Вывод: жизнь - это удовольствие, и я черпаю его полной ложкой.
Генри широко улыбнулся и покачал головой в знак восхищения.
- Я рад, если это так. Рад, что ты счастлив.
- Что значит - "если"? Я получаю, что хочу, причем всегда. А если это не счастье, то в чем же оно?
- Не знаю. - На мгновение он закрыл глаза, потом повторил: - Не знаю. Можно... выйти?
- Но я не кончил разговор, мой мальчик, я только начал подбираться к теме.
Генри с тоской посмотрел на дверь и еле слышно вздохнул. Потом опять улыбнулся:
- Я просто хочу... ты понимаешь?
- Ясно. Использованное пиво сдают вон там - вниз по лестнице. Поднявшись, я пропустил его. Я знал, что улизнуть из кафе он может, только миновав меня.
Почему я не хотел, чтобы он улизнул?
Потому что рядом с ним мне всегда было хорошо. У Генри есть черта, которую можно назвать "эффектом изумления": даже если прочесть в его присутствии алфавит от "а" до "я", клянусь Богом, он будет изумлен. Это очень забавно. Впрочем, теории, которые я ему тут наплел, изумили бы кого угодно.
Именно тогда я и решил ему рассказать об убийствах.
Однако в этот миг комната покачнулась, и я вцепился в край стола, чтобы поставить ее на место. Это было мне знакомо: нужно срочно что-нибудь съесть, прежде чем снова залить в себя горючее.
Но тут я почувствовал, вернее, услышал какую-то суету. Генри, старый дурак, стоял рядом с плачущей девушкой. Когда она взглянула на него, лицо ее исказилось, она вскочила и так съездила ему по физиономии, что он покачнулся. Не успел я опомниться, как она выбежала из кафе, а Генри остался стоять, потирая щеку и улыбаясь.
- Генри!
Повернувшись ко мне, он снова посмотрел на дверь, потом приковылял к нашему столику.
- Сказал бы мне, что хотел приволокнуться, - возмутился я, - я бы тебя предупредил: она сейчас в "дауне".
- Ты не понял. Я просто спросил, не могу ли чем-нибудь помочь. Она как будто не расслышала, я спросил снова. А она пришла в ярость и огрела меня. Вот и все.
Я рассмеялся.
- Может, ты и помог: ей сейчас лучше взбеситься, чем сидеть вот так, терзая себе душу. Но все же, почему ты решил, что можешь с ней столковаться?
Он опять расплылся в улыбке:
- Я же сказал, что не хотел ничего такого, только пытался помочь. - И добавил, словно в этом была суть. - Она же плакала.
- А тебе какая выгода? Он промолчал.
- Я так и знал! - я хлопнул его по плечу. - Тебя нужно переделать. Вот с этого и начнем. Мы избавим тебя от чересчур широких рубах и слишком узких взглядов. Мы узнаем, что тебе в самом деле нужно, и научим этого добиваться.
- Но я не... Серьезно, я...
- Заткнись. Элементарная истина, которую ты будешь учить до посинения, такова: не делай ничего просто так. Всегда спрашивай: "А мне какая выгода?" И не вздумай ударить палец о палец до тех пор, пока не услышишь: "Больша-а-я!" Сти-и-ив! Тогда у тебя в кармане новенького костюма всегда будет новенький бумажник, и никто, ни одна девица не посмеет съездить тебя по роже в таком гнусном кабаке, как этот.
Собственно, заведение Молсона - совсем не "гнусный кабак", но как раз в это время подошел Стив, и я хотел, чтобы он это услышал. Я заплатил, а сдачу оставил ему. Я даю на чай, немного, пенсов двадцать. А он не догадывается, что если сопоставить счета и чаевые, то последние составят как раз девять процентов - за обслуживание. В один прекрасный день он или сам додумается до этого, или я ему скажу, и это будет забавно. А секрет всего забавного в том, что надо учитывать мелочи.
На улице Генри остановился и стал переминаться с ноги на ногу.
- Ну что ж, до свидания.
- Никакого "до свидания", мы идем ко мне.
- Нет, - сказал он, - не могу. Мне придется...
- Что "придется"? Пойми, Генри, тебе надо помочь, хоть сам ты об этом не знаешь. И я помогу, хочешь ты того или нет. Я разве не сказал, что мы тебя сломаем и построим заново?
Он дернулся вправо, потом влево.
- Я не могу отнимать у тебя время. Пойду домой, и все.
Я понял, что если мне не удастся его переубедить, то останется одно: нести его на руках. Я мог бы это сделать, но мне не хотелось: всегда есть способ увернуться от тяжелой работы.
- Генри, - начал я и замолчал.
Он ждал, и не то чтобы нервничал, но ощущал некоторое беспокойство.
Типы вроде Генри не дерутся, не убегают, с ними можно делать все, что угодно. Но надо думать. Думать над тем, что бы такое сказать, самое правильное. Я придумал.
- Генри, - сказал я как-то по-настоящему мягко, искренне, и эта перемена поразила его больше, чем если бы я заорал. - У меня страшная беда, и ты единственный человек в мире, которому я могу довериться.
- Черт возьми. - Он подошел поближе и в сгущающихся сумерках взглянул мне прямо в глаза. - Почему ты сразу не сказал?
У каждого человека, если поковыряться в его душе, спрятан такой болтик. Остается только нащупать его. Сдерживая смех, я отвернулся и вздохнул.
- Это долго рассказывать... Не буду морочить тебе голову. Может, лучше...
- О, нет! Я пойду с тобой.
- Ты настоящий друг, - прошептал я и громко сглотнул слюну, как бы от волнения.
Мы подошли к парку. Я брел медленно, держа дистанцию, как на похоронах, а Генри семенил рядом, то и дело тревожно заглядывая мне в лицо.
- Это насчет той девушки? - спросил он.
- Нет. Она здесь ни при чем.
- А ее муж... Что с ним случилось?
- То же, что с бараном, который попер на овцу, да промахнулся, - я толкнул его локтем. - Понял? Короче, он ухнул в пропасть. - Мы как раз шли под фонарем, и я видел его лицо. - Послушай, однажды из-за этой улыбочки голова твоя расколется, как орех. Зачем ты все время демонстрируешь свои зубы?
- Виноват, - сказал он. И когда мы уже почти пересекли парк, он спросил: А почему?
- Что "почему"?
- Ее муж... в пропасть?
- А-а. Она вроде с кем-то переспала, а когда сказала мужу, он и навернулся. Знаешь, есть люди, принимающие вещи всерьез... Вот мы и дома. - Я пропустил его вперед, мы прошли по дорожке, потом через вертящуюся дверь. В лифте он уставился на стены, отделанные деревом.
- Очень красиво.
- Не так сыро, - скромно заметил я. Двери скользнули в стороны, я провел его через холл и толкнул дверь ногой.
- Входи.
Мы вошли в переднюю и, естественно, наткнулись на Лоретту. На ее лице застыло дежурное выражение, с помощью которого она выдает злость за оскорбленные чувства. Я подтолкнул Генри вперед, наблюдая за тем, как негодование сменилось Светской Радостью.
- Познакомься, это моя жена. Он отступил, но я снова толкнул его вперед. Он заулыбался, склонил голову и завилял хвостом.
- Хм, хм, - сказал он, сглотнул и начал снова, - как поживаете?..
- Это Генри, - сказал я, - мой школьный друг Генри, о котором я тебе рассказывал, Лоретта. - Никогда я ничего не рассказывал. - Он хочет есть, и я хочу есть. Сообрази нам что-нибудь. - Не давая ей вставить ни слова, я сказал: - Ужин на бумажных тарелках в моей каморке организовать легче, чем накрыть на стол, а? - Ей пришлось кивнуть, а я толкнул Генри к моей келье и сказал: Прекрасно и спасибо, о, лучшая из женщин! - Она еще раз кивнула - уже соглашаясь. Войдя внутрь, я закрыл двойную дверь и, хохоча, прислонился к ней.
- Черт возьми, - сказал Генри, у которого загорелись глаза. - Ты не говорил, что женат. - Улыбка померцала, потом исчезла вовсе.
- Наверное, не говорил. Это же мелочь. Мы не говорим о воздухе, которым дышим, о насморке, о дороге на работу.
- Да, но, может быть, она... Может, мы ее беспокоим? А почему ты смеешься?
Я смеялся, вспомнив, как изменилось лицо Лоретты, когда мы вошли. Конечно, я опоздал и этим испортил обед, да плюс ко всему явился пьяным, а Лоретта приготовилась весь вечер демонстрировать свое негодование и никак не ожидала, что я кого-то приведу. Ах, Лоретта, такая учтивая, такая воспитанная! Скорее умрет, чем выдаст свои чувства незнакомому человеку.
- Я смеюсь, потому что, какое это беспокойство? Он сел и сказал:
- Хорошенькая.
- Кто? Лоретта? Плохих не держим. Генри, а ведь я не такой, как все.
- А другие - разве такие, как все? - спросил он робко.
- Конечно, идиот. Говоря "не такой", я хочу подчеркнуть: совсем не такой. Это не обязательно лучше, чем другие, - скромно добавил я. - Просто не такой.
- В каком же смысле? - Ох этот Генри. Обязательно должен докопаться!
Как бы в ответ на его вопрос я достал футляр для ключей, взвизгнул молнией, нащупал бронзовый ключик от ящика стола и повертел у него перед носом.
- Все расскажу, когда запихнем что-нибудь в брюхо и останемся вдвоем.
- Это та самая неприятность, которая... та, где нужна моя помощь?
- Та самая, но это дело настолько личное и тайное, что я не позволю себе даже думать об этом, пока не запру дверь.
- Ну ладно, - сказал он, - хорошо. - Он явно подыскивал другую тему для разговора. - А можно я спрошу про ту девушку, чей муж...
- Шпарь, - сказал я, - хотя это не так интересно. Ты, Генри, здорово умеешь путать кошмарное с банальным.
- Прости. Но она выглядела ужасно... расстроенной. Я... мне кажется, не понял, что ты сказал? - Этот странный порядок слов он завершил знаком вопроса. - Она с кем-то еще... - Слова угасли, и Генри покраснел. - И муж об этом узнал?
- Не то чтобы узнал - она сама ему сказала. Понимаешь, ее втянули в какие-то опыты, ну что-то вроде испытаний нового лекарства, которое подавляет волю. Под воздействием этого снадобья, - я улыбнулся приятным воспоминаниям, -- она была послушна, как овечка. Ты видел, что она совсем не дурнушка, скорее наоборот, значит, произошло то, чего следовало ожидать. Carpe diem*, говорят римляне в таких случаях, - то есть - сверли и получишь нефть.
Генри смотрел рассеянно, но все же улыбался.
- А тот ученый, который дал ей это лекарство... В общем, она совсем не была виновата, то есть ее муж не должен был?..
- "Не должен был", - передразнил я. - Должен, если знать этого мужа. Один из тех идеалистов, кто считает любовь священной, и всякое такое. Кроме того, у него пол-лица осталось в Корее, и это сильно его удручало. Любовь - это чушь. - Откинувшись на спинку стула, я продолжал: - Он никогда бы ничего не узнал. Но этот медикамент похож по действию на "эликсир правды". Хотя человек, проглотив его, не выглядит "поддатым". Она пошла прямо домой, причем выглядела как всегда, но не могла ничего скрыть. Она и не знала, что ее, как бы это сказать... накачали. Ей подсыпали в кофе. Она рассказала мужу, что случилось, и не ручалась за свою будущую верность. Почти всю ночь он прокручивал это признание в своей голове, а потом встал, влез в машину, разогнался и ухнул в пропасть.
Генри улыбнулся два раза подряд, причем одна улыбка как бы наехала на другую.
- А теперь она только и делает, что пьет в баре?
- Она не пьет. Ты читал когда-нибудь "Леди-фантом" Уильяма Айриша? Там одна девица изводит героя одним своим присутствием. Она всегда оказывается там же, где он, днем и ночью, целыми неделями. Эта цыпочка из кафе, вроде бы такая смирная, пытается так же действовать на меня. Сидит там, где я могу ее встретить, и ненавидит. Ненавидит меня и плачет.
--------------------------------------------
*Carpe diem - "лови мгновенье" (лат).
--------------------------------------------
- Тебя?
Я подмигнул и пощелкал зубами.
- Научная работа, Генри, решает разом много проблем. Я люблю решать проблемы по одной. Ясное дело - мне знакома химия, я ведь говорил тебе, что оказался специалистом без специальности. А теперь убери с лица свою ухмылку, иначе не сможешь есть.
Подошла Лоретта с подносом, на котором красовались креветки, поджаренные на сливочном масле, под пикантным апельсиновым соусом, салат из разной зелени с луком и молотыми орешками, а также медовый торт по-арабски.
- О-о! - задохнулся Генри и вскочил на ноги. - Это прекрасно, миссис...
- Лоретта, ты не принесла выпивку, - сказал я.
- Право, не хочу, - сказал Генри.
- Он очень деликатен. А мы не любим показной деликатности, правда, Лорри?
Лоретта колебалась, закусив нижнюю губу. Потом сказала:
- Хорошо, я сделаю коктейль...
- Не надо, - перебил я, - принеси целую бутылку. А потом мы не будем тебя больше беспокоить, да, Генри?
- Я, ей-Богу, не хочу...
- Давай действуй, до-р-рогая. - Произнося это слово, я как правило, рычу на нее. Лоретта поставила поднос на кофейный столик и метнулась вон. А я засмеялся.
- Теперь обязательно принесет. Когда Генри расплывался в улыбке, я почти слышал шорох в уголках его рта. Жена принесла бутылку, и я взял ее в руки.
- Не надо содовой, мы настоящие мужчины и не запиваем. Хорошо, дор-р-рогая, грязные тарелки уберешь завтра.
Пятиться задом она не решилась, но не сводила с меня глаз - вероятно, от страха - и потому вышла как-то боком, не забыв одарить Генри улыбкой гостеприимной хозяйки, хотя эта улыбка получилась кривой и мятой.
Он лепетал в это время: "Спасибо, миссис..." - но не успел закончить фразу, как я захлопнул дверь.
Потирая руки, я сел на диван.
- Давай сюда бутыль, Генри.
Он принес бутылку, сел рядом со мной, и мы начали есть. Все было очень вкусно, но это - тот минимум, который должен требовать любой мужчина от своей жены. Я было хотел потребовать, чтобы Лоретта принесла сигареты, но почувствовал, что уже достаточно позабавился с ней и это не доставит мне удовольствия. Желудок был вполне ублажен тем, что в него попадало. Генри тоже замолчал и сосредоточенно ел.
Позволив себе быть щедрым, я налил стаканчик Генри и не забыл себя. Потом, откинувшись на спинку дивана, рыгнул, отчего Генри вздрогнул. Я проглотил виски, налил еще порцию, наблюдая за Генри, который собирал мед с тарелки куском хлеба.
- Н-да, твоя жена поистине...
- Я же сказал, плохих не держим. Сядь сюда и захвати горючее.
Поколебавшись, он принес бутылку и поставил на письменный стол, а сам уселся на кончик кресла. Он смахивал на котенка, впервые в жизни усевшегося на забор и поэтому неустойчивого. Я рассмеялся ему в лицо, и он тут же ответил виноватой улыбкой.
- Знаешь, что я собираюсь сделать? - спросил я у этого банального, глупого, трусливого и преданного Генри, - я собираюсь посвятить тебя в некоторые тайны, неизвестные никому на свете. И в то же время эти тайны кое-кому известны. Этих людей не много, но они есть. Можно ли считать оба эти утверждения правильными?
- Ну... - он покраснел.
- Поскольку соображаешь ты медленно, лично для тебя я упрощу задачу. Сейчас я высказал парадокс. Но это не парадокс. Перестань улыбаться и кивать, просто слушай, и, может быть, что-то поймешь. Итак, ты и я - разные люди, так?
- Да, - вздохнул он.
- Правильно. И в то же время все люди похожи друг на друга. В этом как раз парадокса нет.
- Разве?
- Да, и вот почему. Ты похож на мою жену, на бармена, на редактора городской газеты и на миллиарды всех, кто ползает по земному шару и называет себя человеком. Как ты проницательно отметил, я не похож на тебя. И к тому же я не похож ни на Лоретту, ни на Стива, ни на редактора. Теперь ты видишь, что это не парадокс?
Генри смущенно поежился. Он меня вообще изумлял: как может такой человек, не умеющий ни притворяться, ни ловчить, даже соврать и то не способный, - как он может прожить на свете хотя бы три дня? Посмотрите, как он бьется над моим вопросом, стараясь найти правильный ответ.
- Не знаю... - это прозвучало, как мольба о прощении. Глаза его смущенно замигали. - Может, ты хочешь сказать, что ты не человек? - он тихо захихикал и снова как-то съежился.
Прислонившись к спинке дивана, я просиял:
- Потрясающе: оказывается, ты не так глуп!
- А ты действительно хотел это сказать? Но я думал, что все на свете люди. - Это прозвучало патетически.
- Не путай разные вещи, - сказал я мягко. Я наклонился к нему резко, чтобы испугать, и он испугался. Опустив палец в виски, нарисовал на столе довольно большой мокрый круг.
- Предположим, что внутри этого круга, - я повозил рюмкой внутри окружности, - и в этой рюмке содержится то, что мы называем человеческим. Когда она здесь, или вот здесь, или чуть дальше - в ней все по-прежнему человеческое. Ты, например, отличаешься от Стива, потому что его человеческое - вот здесь, а твое вот тут... Вы разные, потому что помещены в разных частях этого круга, но вы одинаковы, потому что вы оба - внутри круга. Итак, парадокса нет. - Я опорожнил рюмку и положил руку внутрь круга. Полировка на столе бледнела от спирта, но это неважно, завтра Лоретта отполирует.
- Внутри круга, - продолжал я, - человек может быть умным или глупым, музыкальным, агрессивным, изнеженным, технически грамотным: он может быть югославом, математическим гением или кондитером, но он прежде всего человек. Однако глупо утверждать, что человек обязательно должен жить внутри круга. А что делать тому, кто родился за его пределами? Или живет на границе? А кто может запретить ему жить вот здесь? - Тут я грохнул кулаком по столу за пределами круга.
- Я... - заикнулся Генри.
- Заткнись. Отвечаю: есть люди и за пределами круга. Не так много, но они есть. Но если мы уже назвали людьми тех, кто внутри, то живущие снаружи должны иметь свое какое-то название.
- И ты один из них? - прошептал Генри.
- Точно.
- Вы - те, кого называют мют...мут...
- Мутанты? Нет. Хотя, черт возьми, это название подойдет. Но не такие мутанты, как ты думаешь, Не результат атомной пыли, космических лучей или чего-то в этом роде. Обычная, будничная разновидность. Смотри: от одной точки окружности до другой внутри круга дальше, чем от точки внутри до точки снаружи - верно? Однако по всей длине диаметра возможны разновидности, то есть разница между людьми, которая позволяет им оставаться людьми. Но один маленький шаг вот сюда, - я вывел палец за окружность, - и ты обнаружишь нечто совсем другое.
- В каком смысле - другое?
- Да этого другого - тьма-тьмущая. - Я пожал плечами. - Возьми любой биологический вид, ну хоть котят одного помета: у одного острее зрение, а у другого - когти. Кто лучше?
- Я думаю, что...
- Никто, неандерталец ты косматый. - При этом он улыбнулся. - Ни один не лучше, они просто разные, у каждого свой способ охотиться. Теперь представь, что у другого котенка из того же семейства - жабры, у третьего - чешуя, как у рыбы. Что это такое?
- Суперкошка? - просиял Генри.
- Ну, скажем, просто не-кошка.
- Значит, ты, хм...
- Я не-человек, - подтвердил я. - Но выглядишь как...
- Ну да, ведь кошка с жабрами тоже выглядит обыкновенной кошкой. А я другой. Генри. Я всегда знал, что я другой. - Я снова ткнул в него указательным пальцем, он съежился. - Вот ты, например, обладаешь качеством, которое я встречал очень редко, - способностью сопереживать. Ты словно видишь мир глазами других людей, ощущаешь шероховатость жизни их пальцами. Ты смеешься вместе с ними или плачешь, когда рыдают они.
- Да, я думаю, что
- Вернемся ко мне - я умею сопереживать, как крокодил - петь. Но у меня есть иное. Знаешь ли ты, что я никогда не злюсь? Вот почему я могу наслаждаться жизнью! Вот почему я могу распоряжаться людьми, заставить любого делать то, что нужно мне, - потому что я умею держать себя в руках. Я могу рычать, как пев, и вообще устроить целый спектакль, но всерьез никогда не выхожу из себя. Ты знаешь меня давно. Генри Ты читал мои опусы, ты наблюдал за мной. Итак, ты можешь назвать меня человеком?
Он облизнул губы сцепил пальцы, щелкнул суставами. Бедный Генри! От этой новехонькой идеи у него раскалывалась голова.
- А вдруг, - решился он наконец. - ты вовсе не другой, а просто талантливый?
- Ну вот мы и подошли к сути. Вот тебе аргумент (кстати, об аргументах где бутылка?). - Я налил себе и ему. - Видишь ли, Генри, я скромный парень. Будь на моем месте человек, он возомнил бы себя суперменом. Я же понял одно: на свете слишком много существ разных видов. Следовательно, должны быть и такие, как я.
- Хочешь сказать такие же, как...
- Нет. Просто, кроме меня, существуют еще люди самых разных типов. И уж раз я умею думать как не-человек, я нашел способ отыскивать подобных себе.
Пытаясь подняться с кресла, я понял, что ничего не выйдет, и рухнул на место.
- Черт с ним. Представляешь, я голоден как... Нечего сказать - обед! Не могла приготовить что-нибудь посущественней. Я пуст, как бумажный мешок. Генри, дверь заперта?
Он подошел к двери и подергал ее. Когда он вернулся, я достал бронзовый ключик.
- Сейчас я тебе открою глаза кое на что, старина. Я отпер ящик письменного стола, который со временем оказался заполненным доверху. Ну что ж, когда хочешь позабавиться, нельзя упускать из виду даже мелочи.
Достав папку, на которой было написано "Справедливость", я шлепнул ее рядом с пишущей машинкой.
- Итак, я нашел еще одного не-человека. Чтобы получилась пара, один должен поймать другого, ведь так? Теперь слушай меня внимательно: способен ли человек задумать нечто подобное, не говоря уже о том, чтобы претворить это в жизнь? И я открыл папку. - Это началось, когда я писал статейку о нераскрытых убийствах. Ты ведь знаешь, что ни один муниципалитет не публикует данных на эту тему. Представь себе: в одном городе 69 процентов, в другом - 73. Кое-где процент удалось довести до 40, а в нашем городе в каком-то году было 38. Но в любом случае - остается чертова уйма нераскрытых убийств!
Так вот, в своей статье я раскопал все, что мог, и таких дел набрался целый ящик. Можно было приступать к поиску решения. Что здесь важнее всего? Кто убийца? Несущественно. Кто мог бы стать убийцей? Ерунда.
Я пришел к выводу, что ко всем нераскрытым делам должен подходить один ключ. Там убили заурядного рекламного агента, не имевшего врагов, здесь нашли подростка с ножом в груди, а потом обнаружили богатого наследника, утонувшего рядом со своей яхтой. И так далее.
Я отверг все случаи, когда погибший имел врагов или когда у убийцы мог присутствовать побудительный мотив. В результате остался довольно странный набор: убийства, для которых вроде бы не было ни причины, ни повода, и к тому же совершенные в разных местах и разным способом.
Должен тебе сказать, что я подолгу звонил, носился по стране, брал интервью у сотни людей.
Я продолжал искать убийства, не имевшие причины. Обнаружив мотивировку, я тут же отбрасывал дело в сторону. К тому времени я уже собрал материал на тему "Убийство - ради чего?", которого хватило бы на парочку крупных "кусков", а то и на целую серию выступлений.
В одну прекрасную ночь я проснулся и перечитал все, что у меня накопилось. И что же я понял? В каждом, абсолютно в каждом случае после убийства кто-то оказывался счастливее! Во всяком случае ему становилось легче жить. Я не говорю о тех, кто унаследовал пожитки убитого, или о женах и детях, замученных пьяными загулами хозяина в дни получки... Передай мне бутылку, Генри.
К примеру, жила-была старуха, здоровая, как буйвол, которая слегла в постель и восемь месяцев притворялась больной, чтобы не дать своей дочери выйти замуж. И когда девушка была в девяти милях отсюда, старой карге перерезали горло.
Или такой случай: студент технического колледжа, весьма положительный юноша, сам оплативший свою учебу, вынужден был вернуться домой, потому что его папаше взбрело в голову расширить семейное дело (магазин скобяных товаров), и он потребовал от студента прекратить занятия. И вот в прекрасное летнее воскресенье, когда юноша (при восьмидесяти свидетелях, то есть без дураков) находился в церкви, кто-то раскроил папаше череп. Убийцу так и не нашли. Так вот, теперь я подхожу к главному - умению рассуждать не так, как рассуждают люди. Предположим, существует человек, как ты сказал - мутант, слабое отклонение, - тот, кто родился сразу за окружностью; он переезжает с места на место и убивает тех, кто мешает кому-то жить. Никогда - одним и тем же способом, никогда - похожих людей, никогда - в одной местности. Так как же его обнаружить?
Потом я начал анализировать случаи так называемого "естественного конца". Почему? Потому что этот парень убивал так, что иногда это выглядело убийством, а иногда - естественной смертью. Этот деятельный малый перепробовал массу способов убийства. И тут я начал вынюхивать не убийцу, а людей невинных, которым после чьей-то смерти стало легче жить.
Обнаружив подобный случай, я начинал "крутить назад", то есть, выяснять причину смерти. Иногда это оказывался пустой номер, но, бывало, я находил то, что искал. Например, скарлатину. Ты слышал когда-нибудь, что можно умереть от скарлатины? Как правило, нельзя, но можно накормить человека беладонной, и врач, ничего не подозревая, напишет свидетельство о смерти от скарлатины. Комар носа не подточит, и вот уже покойника оплакивают родные... Налей-ка мне еще, Генри.
Эх, Генри! Я пьянею не от вина, а от того, что душа полна!
Конечно, к тому времени у меня было материала гораздо больше, чем на одну вшивую статейку или даже серию статей. Н-да. Теперь я целыми неделями таскался за похоронными процессиями и просиживал в моргах. Я поступал просто: если случай казался мне странным, я его отправлял в эти папки. Э-эх, приятель, если бы следователь добрался до моих папочек, какая поднялась бы шумиха! Они опрокинули бы все мраморные надгробья и перерыли кладбище, как картофельное поле!
Слушай, а знаешь ли ты растение Aconitum napellua, или аконит, а проще говоря - волчий корень? Если растереть его, можно приготовить пикантную специю вроде хрена для любителей остренького. Вот тут в конце нашей улицы жила женщина, в прошлый вторник ее скрутило, и она отдала концы, а диагноз был сердечная недостаточность. Дочь ее сразу же помчалась в Голливуд, где из нее выйдет в лучшем случае второразрядная официантка, которая подает клиентам еду прямо в машину, но ведь она этого и хотела.
Значит, рано или поздно, этот парень, который приносит столько радости угнетенным, может найти меня и спросить: "Эй, приятель, ты меня искал?"
- И что же ты ответишь, - спросил Генри без знака вопроса.
- А ты как думаешь? - подзадорил я.
- Запросишь награду или сорвешь куш - кажется, так это называется в газетах?
- Да, в кинофильмах. "Держи, Курочка, - ах, спасибо". Вот видишь, я бутылку опрокинул, помоги поднять. И вытри эту чертову "Справедл-л-ивость", я хотел ск-а-зать папку. Надрался я, пр-ри-ятель, а знаешь ш-то? Мне это нравится. Н-на-лей еще. Я бы нал-лил с-ебе, да ты видишь, что со мной. Спасибо.
Так вот, о чем это я? Ну да, ты г-го-вришь, я п-прижму этого парня и п-по-лу-чу к-куш. Так вот, Генри, это ты мыслишь как ч-че-лов-век. А я, сэр Генри, такого не сделаю. У меня есть к нему про-сь-ба. Спр-ра-ведли-вая.
Ты в-видел эту испуганную зайчиху с под-носом? Ну да, Лоретту. Так вот, с этой Лорретой все было прекр-рас-но поначалу, а на-чало быстро конч-илось, месяца че-ты-ре назад. Все вр-ре-мя она перед глазами, и эти все "не-пей-так-много" да "где-ты-был-я-волновалась". Я бы сам справился, но коль скоро есть тот, кому это нд-рав-вится...
Но настоящая причина, по которой я хочу познакомить этого не-человека с милой женушкой, другая - я получу громадное удовольствие, если заставлю его это сделать. С людьми я управляюсь, но заставить его гораздо интереснее. Человека можно подбить на что угодно или отговорить от чего-то. А я как раз умею подбирать правильные слова... Скажи, а твою подружку не пугает эта клавиатура?
- Какая? - испуганно спросил Генри.
- Да эта твоя улыбочка... Мне страшно хочется узнать, как мой "подследственный" успевает перемещаться по всей стране. Сначала он ищет "клиентов", потом придумывает, как их угрохать, потом ждет удобного случая... и все успевает! Уже на этой неделе он прикончил пятерых, а ведь еще только четверг.
- А может, он не один, - несмело заметил Генри.
- Смотри-ка, я об этом не подумал! - воскликнул я. - Наверное, потому что я только один... Черт побери, какая прекрасная картина: команды нелюдей, мыслящих не-по-человечески, делают с людьми то, чего требуют их не-человеческие идеи. Но ради чего же он и ему подобные так рискуют: чтобы осчастливить нескольких идиотов?
- А для них неважно, осчастливят ли они кого-нибудь или нет... Почему ты шепчешь?
- Наверное, слишком набрался, не могу говорить громче. У-у-у-х, классная была выпивка!.. Что? Ты сказал, что их это не интересует?.. Слушай, приятель, не заливай мне про не-людей. Кто по ним специалист? Говорю тебе: стоит им кого-то убрать, как другой начинает жить лучше. Вот в этих папках...
- Папки-то хорошие, а выводы плохие. Ты все время беспокоишься о том, кто ты. А мы - нет. Мы просто есть.
- Кто это - "мы"? Ты что, приглашаешь к себе в компанию меня?
- Нет, не приглашаю, - сказал Генри, на сей раз не улыбнувшись. - Человек ты или нет, я не знаю, да мне все равно. Однако ты большой хвастун.
Я зарычал и попытался подняться. Однако когда рычишь шепотом, никто не пугается. А если к тому же руки у тебя, как бревна, а ноги слушаются примерно так же, как старые трубы, сваленные на соседском дворе, впечатления от твоего рыка никакого.
- Что это со мной? - спросил я, едва шевеля губами.
- А ты уже почти покойник, - ответил Генри.
- Что... Что ты сказал. Генри? О чем ты? Я просто пьян...
- Дикумарин, - ответил Генри, - слыхал о таком?
- Еще бы! Это яд, разрушающий капилляры. Внутри тела лопаются все мельчайшие сосуды, и происходит кровоизлияние. Генри, ты отравил меня?
- Конечно.
Я пытался подняться, но не смог.
- Ты ничего не понял! Ты должен был убить Лоретту! Вот зачем я привел тебя домой. Я считал, что убийца должен быть полным антиподом мне, а ты как раз такой и есть. Ты же знаешь: я ее терпеть не могу, это убийство осчастливило бы меня. Ее надо убить, Генри!
- Нет, - ответил он упрямо. - Только не ее. Я уже говорил, нам неважно, станет ли кто-то счастливее. Надо было убрать тебя.
- Но за что? За что?
- От тебя много шума.
Я посмотрел на него, пытаясь грозно свести брови, но ничего не получилось.
- Мы вынуждены защищаться, - объяснил он терпеливо. - Я тот, кого ты, возможно, назовешь телепатом, хотя это не совсем верно. Я не вижу картин, не слышу слов. Один только шум. Да, думаю, слово "шум" подходит. Ты знаешь, что есть определенные существа - неважно, люди это или нет, - которые не умеют злиться. Они получают удовольствие от того, что оскорбляют и унижают других, и когда занимаются этим, издают вот такой... шум. Мы его не переносим. А ты особенный. Тебя слышно за тысячи миль. Когда мы уничтожаем одного из вас, конечно, кому-то делается лучше. Тому, кого ты унижал.
- Прости меня, Генри, - прошептал я. - Я перестану. Честно, перестану.
- Не сумеешь, - сказал Генри, - пока ты жив - не перестанешь. Э-э-х, черт бы тебя побрал, ты даже умираешь с удовольствием! - Он сжал руками голову и стал качаться взад-вперед, продолжая улыбаться.
- А ты все время улыбаешься, - прошипел я. - Ты и убиваешь с удовольствием.
- Это не улыбка, - сказал Генри, - а убиваю я для того, чтобы прекратить этот шум. Как тебе это объяснить? Одни люди не переносят, когда кто-то царапает ногтем по стеклу, другие не могут слышать, как лопата скребет тротуар, большинство не выносит скрипа рашпиля по металлу.
- Это меня совсем не беспокоит, - сказал я.
- Смотри сюда, черт возьми! - Схватив булавку, он вонзил ее себе под ноготь. Улыбка его стала еще шире. - Вот это боль, понимаешь? Боль. А то, что делаешь ты, - невыносимая боль! Я не могу терпеть шум, который ты производишь! У меня раскалывается голова и ноют зубы!
Я вспомнил все те случаи, когда он улыбался в моем присутствии. Выходит, каждый раз для него это был визг стекла, скрип двери, скрежет рашпиля и иголка под ногтем...
Я выдавил смешок.
- Тебя поймают. Яд легко обнаружить.
- Дикумарин? Черта с два. Его не будет в стаканах, если ты на это намекаешь. Я отравил тебя несколько часов назад, еще у Молсона. В том бокале, который я не взял, а ты выпил.
- Я позову Лорри и расскажу ей.
- Расскажи мне, - предложил он, склонившись надо мной и сияя огромной улыбкой, впрочем, это была совсем не улыбка.
Язык у меня распух, онемел, и слова застревали в горле.
- Не надо, - выдавил я, - не убивай меня, Генри. Снова он сжал руками голову.
- Разозлись! - вскрикнул он. - Если ты сможешь разозлиться, ты прекратишь этот шум. Ах вы змеи, ах вы чудища... все, кто так любит ненависть. Ты помнишь женщину в кафе? Она производила такой же шум, пока я ее не разозлил. Теперь, когда ты умер, ей станет лучше.
Я хотел сказать, что я еще не умер, но язык не слушался меня.
- Это я заберу, - сказал Генри и сгреб со стола все папки. - Все в порядке: ты все равно умер бы от пьянства, а сейчас выглядишь не хуже, чем всегда. Только на сей раз ты не проспишься. Вот если бы тебе удалось разозлиться...
Я наблюдал, как он отпирает дверь, как уходит, слышал, как он прощается с Лореттой. Хлопнула входная дверь.
Лоретта вошла в комнату, остановилась и вздохнула.
- О, Боже, сегодня ты особенно напакостил, правда? - сказала она оживленно.
Клянусь, я старался: я хотел наорать на нее, завизжать, но не смог. Сознание мутилось.
Нагнувшись, Лоретта забросила мою руку себе на шею.
- Помоги мне хоть чуть-чуть, - сказала она. - О-о-п ля! - Натренированным движением, задействовав свои сильные плечи и бедро, она поставила меня на ноги.
- Знаешь: мне понравился этот Генри, - щебетала она. - Он так улыбнулся, прощаясь: мне показалось, что все будет в порядке.
Солнце стало сверхновой в тридцать третьем году П. И. "П. И." означает "после Исхода". А Исход начался лет через сто пятьдесят от Р.Х., что значит "рождение Хода". Отбросив технические тонкости, можно сказать, что Ход - это туннель в пространственно-временном континууме. Его создает устройство, по сложности несколько уступающее женщине, но значительно превосходящее секс. Оно делает так, что космический корабль исчезает здесь и мгновенно появляется там, где надо, преодолевая тем самым ограничения, налагаемые скоростью света. Я мог бы долго рассказывать о Ходовой астрогации, дотошно описывать способы ориентации здесь и там, где надо, философствовать о трудностях в общении миров, лежащих за много тысяч световых лет друг от друга. Но это уже совсем другая научно-фантастическая история.
Полезнее упомянуть, что Солнце стало сверхновой не в одночасье, что первые пятьдесят лет от Р.Х. были потрачены на совершенствование Хода и поиски (посредством беспилотных звездолетов) планет, пригодных для жизни, а оставшиеся сто ушли на подготовку человечества к переселению. В то время появилось, разумеется, множество идеологов, каждый предлагал свой план построения Идеального Общества и воевал с конкурентами не на жизнь, а на смерть. Впрочем, с помощью Хода было найдено столько пригодных для колонизации миров, что их хватило на сторонников всех идеологий. Стоило подать заявление в соответствующее ведомство, и вам выделяли целую планету. Я мог бы проанализировать различные идеологические течения и прийти к поразительным выводам... Но это уже другая научно-фантастическая история. Совсем другая.
Короче говоря, произошло вот что: за тридцать лет с гаком с Земли к сотням миров направились тысячи космических кораблей, имевших на борту почти все население планеты (кроме, конечно, горстки старожилов, решивших умереть па родной земле, что им благополучно удалось). Колонисты выказали себя людьми упорными, и вскоре новые миры были освоены - где с большим, а где и с меньшим успехом.
Но кое-что земляне все-таки упустили из виду - но причинам столь туманным, что я не стану описывать их здесь. Дело в том, что координаты всех колонизируемых планет остались в астрогационном центре на Земле, вернее, в его компьютерном банке данных, поэтому когда ставшее сверхновой Солнце поглотило свою третью спутницу в пламени, новым мирам пришлось отыскивать друг друга почти вслепую, при помощи все тех же беспилотных звездолетов. И хотя построить и отладить такие корабли колонистам удалось далеко не сразу (были другие неотложные дела), в конце концов на планете Террадва (или Терра-2, если хотите, - ее окрестили так потому, что она была третьим спутником в системе звезды того же класса, что и Солнце) возникло что-то под названием Архив. Туда стекались сведения о всех обитаемых мирах. Посему Террадва стала центром связи и главным перевалочным пунктом в межгалактической торговой сети, что здорово упростило жизнь всем и каждому. Побочным результатом такого положения вещей стало убеждение жителей Террадвы в том, что, раз уж их планета является основным связующим звеном между остальными, значит она - "пуп" Вселенной и обязана повелевать ею. Впрочем, подобные претензии - неизбежная "производственная болезнь" всех властей предержащих. Но пора объяснить, о чем же все-таки идет речь в нашей научно-фантастической истории.
- Чарли Бэкс! - рявкнул Чарли Бэкс. - К Архивариусу.
- Одну минуту, - ответила секретарша с прохладцей. Таким тоном красивая девушка разговаривает с торопыгой или задавакой, который не обращает внимания на ее прелести.
- Вам назначено?
Хотя посетитель ужасно спешил и был полон негодования, он казался довольно приятным молодым человеком. Однако у секретарши пропали к нему остатки симпатии, когда он прищурился и поглядел на нее сверху вниз, ничуть не тронутый ее миловидностью, которая даже поблекла от такого невнимания.
- Разве у вас, - произнес он ледяным тоном, - нет книги записи на прием?
Секретарша промолчала - книга лежала перед ней на столе. Найдя фамилию посетителя, девушка с деланным равнодушием взглянула на него и провела золотистым холеным ноготком до конца строчки, где было указано время приема. Потом посмотрела на встроенные в столешницу часы, щелкнула рычажком селектора и сказала:
- К вам мистер Чарли Бэкс, господин Архивариус.
- Пусть войдет, - откликнулся селектор.
- Можете войти, - проговорила девушка.
- Сам знаю, - отрезал посетитель.
- Какой вы грубый, - не удержалась секретарша.
- Чего? - рассеянно переспросил Чарли, думая о чем-то постороннем, и, не успела она повторить, как он исчез за дверью.
Архивариус занимал свою должность давно, поэтому привык и любил, когда посетители относились к нему вежливо, уважительно и даже заискивали перед ним. Однако Чарли бесцеремонно ворвался в кабинет, ухнул на стол пухлую папку, без приглашения сел, подался вперед и, покраснев от натуги, рявкнул:
- Черт зияет что!
Архивариус ничуть не удивился - его насчет Бэкса предупредили, и он выработал целую стратегию, как обуздать этого непоседу. Но, увидев перед собой настоящего верзилу, понял, что от стратегии пользы не будет ни па грош. И вдруг удивился по-настоящему - его изумленно разинутый рот и задрожавшие руки (а ведь он считал, что его уже ничем не проймешь) сделали больше любого заранее продуманного плана.
- Вот.., вот тебе и раз! - недоуменно проворчал Пэкс и его негодование как рукой сняло. - Ну и дела, звездолет мне в глотку! - Он оглядел брови Архивариуса, в ужасе взлетевшие чуть ли не на макушку, и простецки улыбнулся. - Пожалуй, не стоило на вас кидаться, вы же ни в чем не виноваты. - И уже без улыбки добавил:
- Просто моя бюрократическая одиссея побивает все рекорды глупости и разгильдяйства. Знаете, сколько порогов я обил, таскаясь с ней, - он ткнул пальцем в пухлую папку, - по инстанциям после возвращения?
Архивариус знал, по все-таки спросил:
- Так сколько?
- Предостаточно, и все же хлопот было гораздо меньше, чем тогда, когда я собирался на Вексфельт. - Чарли внезапно захлопнул рот, щелкнув челюстями, и пронзил старика взглядом, подобным лазерному лучу. Архивариус изо всех сил старался не опустить глаза - даже стал подаваться назад, но вскоре уперся в спинку кресла, задрав подбородок к потолку. Он понял, что оказался в дурацком положении - как если бы его втянули в драку с незнакомцем.
Первым отвел глаза Чарли, но не по воле Архивариуса. Взгляд Бэкса был столь пронзителен, что в тот момент, когда посетитель опустил глаза, старику показалось, будто его перестали давить ладонью в грудь, и он чуть не упал на столешницу.
Однако Чарли не подозревал о своей маленькой победе Он напряженно над чем-то поразмыслил и произнес:
- Пожалуй, вам стоит узнать, как я очутился на Вексфелые. Сначала я не хотел об этом рассказывать - вернее, думал поделиться только тем, что, па мой взгляд, вам следовало знать. Но потом вспомнил, сколько мне пришлось попортить крови, чтобы попасть туда. А сколько еще, чтобы достучаться до вас!.. В общем, одно другого стоит. Но с меня хватит. Я уже здесь и не намерен больше хороводы водить. Как избежать этого, я еще не знаю, но клянусь рогами всех чертей в аду - меня эта бодяга уже достала! Поймите!
Последний возглас недвусмысленно призывал Архивариуса к примирению, но старик не мог взять в толк, с чем ему следует примириться. Поэтому он, как истинный дипломат, предложил:
- Расскажите обо всем, да по порядку, - и добавил, не повышая голос, но очень веско:
- Только не шумите. Чарли Бэкс громогласно расхохотался.
- Наверное, нет такого человека, который, поговорив со мной минуты три, не захотел бы на меня цыкнуть. Так что добро пожаловать в "Клуб любителей цыкать на Чарли". Одна половина населения Вселенной уже состоит в нем, а вторая с нетерпением ждет вступления. Впрочем, простите меня. Я родился и вырос па планете Бнлули, где нет ничего, кроме ураганных ветров, песчаных бурь и штормов. Приходится орать, даже когда хочешь что-нибудь прошептать. - Он немного понизил голос. - Но цыкали на меня не только те, кто был недоволен моими шумными речами. Я имею в виду нечто совсем иное. Исходя из разных мелочей, я пришел вот к какому выводу: есть никому не известная планета.
- Таких тысячи...
- Я хочу сказать, что есть планета, о которой никто не хочет знать.
- Классический тому пример - Магдилла.
- Да, воздух там населен галлюцпногенными бактериями четырнадцати видов, а вода вызывает рак. Никто не полетит туда сам и другому путь закажет, однако сведения о ней получить проще простого. Нет, я имею в виду планету, подходящую для колонизации па девяносто девять процентов. И на девяносто девять и девяносто девять сотых процента. Или... Словом, после запятой можно написать столько девяток, что в конце концов покажется, будто она по природным условиям превосходит саму матушку-Землю.
- Это все равно, что сказать о человеке: он нормальный ни сто два процента, заявил Архивариус.
- Только если вы любите статистику больше правды, - возразил Бэкс Поймите: воздух, пода, флора, фауна, полезные ископаемые - в общем, все на этой планете как нельзя более пригодно для жизни людей; добраться до нее не сложнее, чем до любой другой, а о пей никому не известно. Или бюрократы притворяются, что не знают о ней. А если припрешь их к стенке, тебя отфутболят в другое ведомство.
Архивариус пожал плечами:
- Ничего удивительного. Если мы не торгуем этим, э...э, замечательным миром, значит, все, что он способен предложить, можно получить по другим, более налаженным каналам.
- Черта с два! - взревел было Бэкс, но осекся и покачал головой.
- Еще раз простите, однако подобной чепухой мне уже все уши прожужжали, и она не перестает приводить меня в ярость. Вы рассуждаете как неандерталец, убеждавший сородича в том, что дома строить ни к чему, поскольку все живут в пещерах. - Заметив, что старик, прикрыв глаза, массирует побелевшие виски, Бэкс взмолился:
- Я же попросил прошения за то, что раскричался.
- В каждом городе, - не спеша начал Архивариус, - на каждой обитаемой планете есть бесплатные больницы, где диагностируют и лечат последствия стресса - быстро, качественно и не унижая пациента. Надеюсь, вы извините меня за нахальство, если я, ничуть не скрывая невежество в области медицины, отважусь заметить: человек подчас не сознает, что потерял контроль над собой, в то время как окружающим это очевидно. Поэтому не стоит считать грубияном или невежей того, кто отважится посоветовать ему...
- Хватит словесной шелухи. Вы предлагаете мне отправиться к мозгоправу?
- Ни в коем случае. Я же не специалист. Однако если вы обратитесь в больницу, а до нее рукой подать, нам, по-моему, станет гораздо легче общаться. С удовольствием побеседую с вами еще раз, как только вам станет лучше. То есть как только вы.., э - э... - он с кислой улыбкой потянулся к рычажку селектора.
Бэкс повел себя почти как Ходовой звездолет. Он исчез из кресла для посетителей и тут же появился у стола, перехватив толстыми пальцами подкрадывавшуюся к селектору руку.
- Сначала выслушайте меня до конца, - произнес он тихо. По-настоящему тихо. Но, даже затрубив как слон, Бэкс не добился бы более ошеломляющего результата. - Выслушайте меня. Прошу вас.
Старик высвободил руку, переплел ее пальцы с пальцами на другой и сложил их аккуратной стопкой на краю стола. Этот жест должен был олицетворять нетерпение.
- У меня мало времени, - сказал Архивариус, - а ваше досье очень толстое.
- Это потому, что у меня собачий нюх на подробности. Я считаю его не достоинством, а недостатком - мне иногда изменяет чувство меры. Суть я ухватываю быстро, но доказать ее пытаюсь слишком основательно. Папка могла бы похудеть наполовину, не будь я таким дотошным. До безумия дотошным. Но хватит об этом, вы только что подобрали ключ к моей душе, сказав: "Нам станет гораздо легче общаться". Что ж, хорошо. Не буду ругаться и кричать, постараюсь быть кратким.
- А получится?
- Черт вас возьми... - Он осекся, одарил старика улыбкой в тридцать тысяч свечей, покачал головой и глубоко вздохнул. - Удалось-таки меня подловить... Потом он взглянул Архивариусу прямо в глаза и тихо сказал:
- Несомненно получится, сэр.
- Что ж, посмотрим, - Старик жестом пригласил его сесть обратно в кресло: стоя, даже укрощенный, Чарли Бэкс казался слишком высоким и широкоплечим. Но усевшись, вдруг замолчал, да так надолго, что Архивариус в конце концов нетерпеливо заерзал. Чарли окинул его взглядом, в котором читалась напряженная работа мысли, и пояснил:
- Я пытаюсь расставить все по местам, сэр. И все-таки многое в моей повести вызовет у вас желание упрятать меня в психушку - да-да! Вам даже не придется оправдываться невежеством в вопросах медицины. Но знаете, в детстве я читал рассказ о девочке, которая боялась темноты, ссылаясь на то, что в чулане живет заросший шерстью лиловый гном с ядовитыми клыками, а все кругом уверяли ее, что таких не бывает, и просили набраться благоразумия и смелости. В конце концов девочку нашли мертвой со следами укусов, похожих на змеиные, а ее пес расправился с лиловым гномом и все такое прочее. А я заявляю, что существует заговор с целью скрыть от меня сведения об одной планете, но я, столкнувшись с ним, разозлился настолько, что решил попасть на эту планету во что бы то ни стало. "Они", дабы мне помешать, сделали псе: подтасовали результаты какой-то лотереи, и мне достался суперприз - путешествие на другую планету, так что отпуск у меня оказался бы занят; я отклонил приз - тогда мне сказали, что на Вексфельт не организован Ход, а лететь туда обычным путем слишком долго (все это наглая ложь, сэр!); однако я нашел способ добраться до Вексфельта на перекладных - тогда "они" аннулировали мои кредитные карточки, чтобы мне не удалось купить билеты... Словом, можете считать меня чокнутым, я не обижусь. Но помните: я не преувеличиваю и не выдаю сны за явь, хотя все вокруг и даже две трети меня самого (после того, что "они" со мной сделали) в этом давно усомнились. Щепотку доводов в защиту моей гипотезы, которым я поверил, опровергали вагон и маленькая тележка доказательств. Словом, сэр, надо было побывать на Вексфельте, постоять, утопая по колено в его ласковой траве, ощутить смолистый дым костра и теплый ветер, овевали лицо, а ладони девушки по имели Тинг в своих руках, и волшебный трепет надежды в сердце, и потрясающее чудо, разноцветное как рассвет и сладкое как слезы радости". Только тогда я поверил бы, что существует такая планета, а на ней есть все, чего я ожидал еще многое, очень многое, о чем я никогда не расскажу тебе, старик". Он умолк, потупив заблестевшие глаза.
- С чего началась ваша.., одиссея? Чарли Бэкс вскинул голову, как будто вспомнив о чем-то почти позабытом.
- Да, да! Совсем из головы вон. Работал я в фирме "Интеруолд Бэнк энд Траст" программистом в таможне. Кстати, не такое уж скучное занятие, как может показаться па первый взгляд. Я увлекаюсь минералогией, поэтому каждый груз означал для меня не просто табличную строку с названием, количеством и ценой. Вот так-то! - выпалил он, подражая архимедовскому "Эврика!". - До сих пор помню этот груз. Полевой шпат. Используется для изготовления стекла или фарфора по старинным рецептам. А память у меня цепкая, и я прекрасно знал, что этот минерал стоит около двадцати пяти кредитов за тонну. А за эту партию просили по восемь с половиной франке борт. И я позвонил на фирму для проверки; поймите, тогда я еще ничего не заподозрил, просто цена была удивительно низкой. Тамошний бухгалтер сверился с отчетностью и подтвердил: все правильно, восемь с половиной за тонну, высококачественный полевой шпат, измельченный и упакованный. Продавал его какой-то дилер с планеты Лэте. Потом фирме так и не удалось связаться с ним.
Я бы забыл об этом, если бы вскоре не наткнулся на новый, столь же диковинный груз. На сей раз ниобия. Некоторые называют его колумбием. Он, кроме всего прочего, нужен для легирования стали. Я никогда не слышал, чтобы проволоку из него продавали дешевле ста тридцати семи за тонну, и вдруг вижу, что за ее партию, причем небольшую, просят всего девяносто, да еще с доставкой. Был там и листовой ниобий но цене на треть ниже вселенской. И тоже с доставкой. Прочерка показала, что ошибки нет. "Прокат высококачественный!", - сообщил посредник. Об этом случае я тоже забыл - или посчитал, что забыл. Пока не повстречал одного астронавта. Звали его (верите ли?) Мокси Магдилл. Косоглазый коротышка, он хохотал так, что стены в космопорте дрожали. Пил вес, что горит, но на иглу не садился. Рассказывал об одном парне, у которого в пупок был вдернут большой шуруп из чистого золота. Вечно болтал о других временах и планетах - классный был рассказчик". Как-то раз он заикнулся о том, что на Лэте закон один: "Развлекайся!" и его никто не нарушает. Вся планета представляет собой гигантский перевалочный пункт и, так сказать, санаторий. Она покрыта водой целиком, если не считать одного острова в тропических широтах. Климат теплый, благодатный. Ни промышленности, ни сельского хозяйства, одна, мягко выражаясь, сфера обслуживания. Тысячи людей тратят там сотни тысяч кредитов, а единицы зарабатывают миллионы. И все довольны. Тогда я упомянул о полевом шпате - просто так, чтобы козырнуть своими знаниями о Лэте. "И опростоволосился. Мокси взглянул на меня так, словно видел впервые и зрелище ему не понравилось. Сказал: "Если ты решил приврать, то сглупил. Из болота полевой шпат не добудешь. Так ты меня разыгрываешь или себя дурачишь?". Вечер был безнадежно испорчен". Астронавт заявил, что полевого шпата на Лэте нет и быть не может, ведь там кругом вода. Я бы и об этом забыл, если бы не кофе. Сорг назывался "Блю маунтин". На ярлыке значилось, что он выведен еще на старушке Земле, на острове Ямайка. А еще там утверждалось, что растет он только в тропиках, на высокогорье. Вкуснее кофе я не пил, но когда решил прикупить его снова, он уже кончился. Я заставил торгового агента проследить его путь от оптового продавца на Террадве до импортера - вот как мне полюбился этот сорт!
По словам импортера, его выращивали на Лэте. На прохладных склонах высоких гор и прочее. Остров на Лета и впрямь находится в тропиках, но горы гам не настолько высокие, чтобы на склонах царила прохлада.
Полевой шпат, добытый якобы на этой же планете - а его там в принципе быть не могло - напомнил мне о сверх дешевом ниобии. Я проследил его происхождение, и что бы вы думали? Он тоже прибыл с Лэте. А получить чистый ниобий нельзя нельзя! - не имея горнорудной промышленности.
Очередные субботу и воскресенье я провел здесь, в архивах, и вскоре выучил историю и географию Лэте назубок. Оказалось, этот мир был, есть и будет болотом. Получалась неувязка.
Вполне возможно, она объяснялась очень просто. Однако я был заинтригован. "Мало того, я выказал себя ослом перед одним чертовски хорошим парнем. Эх, старик, если поведать тебе, сколько я слонялся по космопорту в поисках этого косолапого коротышки, ты тут же препроводишь меня к мозгоправам. Тайна Лэте не давала мне покоя - нет, не так, как зелье притягивает наркомана: скорее как заноза в пятке: вроде бы не болит, но напоминает о себе при каждом шаге. В конце концов, несколько месяцев спустя. Мокси Магиддл объявился снова и, так сказать, вытащил занозу. Э-хе-хе... Старина Мокси... Поначалу он даже не узнал меня - не узнал, и все тут! Забавный он, право, - приучил свои мозги забывать все неприятности. Честное слово! После того трепа о полевом шпате с собутыльником, который решил показать себя всезнайкой и наврал с три короба, да так бездарно, что его тут же вывели на чистую воду... - после этого рейтинг собутыльника (то есть мой) упал до нуля минус цена пяти человеко-часов, проведенных в баре. А когда я загнал Мокси в угол - мы чуть не подрались - и рассказал о полевом шпате, ниобии и сказочно вкусном кофе, да еще показал накладные, подтверждающие, что товар прибыл именно с Лэте, он хохотал до слез: отчасти над собой, отчасти над сложившимся положением, но больше всего надо мной. Потом мы решили обмыть это дело, я здорово надрался и знаете что? Понятия не имею, как Мокси удается не пьянеть, но он весь вечер был как стеклышко, и только после пятой рассказал, откуда взялись те грузы и намекнул, почему никто не хочет это признать. А еще он проболтался о прозвище, которым наделили всех вексфелътиин мужского поля. Но Архивариусу Бэкс сказал вот что:
- Однажды я заикнулся об этом диспетчеру. И он разъяснил неувязку, сказав, что полевой шпат, ниобий и кофе прибыли с Вексфсльта, но через Лэте, а тамошние брокеры часто перекупают товары и придерживают их в ожидании прибыльной сделки.
Но если планете выгодно продавать посредникам сырье такого качества и по таким низким ценам, какую же прибыль она может получить от прямых поставок?! Кроме того, ниобии в таблице Менделеева стоит на сорок первом месте, а, согласно гипотезе Элкхарта, если в месторождении встречается один элемент из третьего или пятого периода, то там же скорее всего залегают и остальные. А кофе! Я ночи напролет размышлял, что же вексфельтиане приберегают для себя, если с такими потрясающими зернами они расстаются без сожалений.
Посему неудивительно, что я пришел сюда разузнать все о Вексфельте. Разумеется, в компьютере он числился, но если Террадва и торговала с ним, то сведения об этом были стерты из памяти машины давным-давно - мы очищаем "мертвые" файлы каждые пятьдесят лет. Я узнал, что с файлами о Вексфельте такая процедура проводилась уже четырежды; впрочем, три последних раза мы могли обнулять уже и так пустые ячейки. Кстати, знаете, что есть по Вексфельту у вас?
Архивариус не ответил, хотя знал, какие сведения о Вексфельте находятся в его секретных досье и где они хранятся. Он знал и о том, сколько раз этот настырный парень приезжал сюда, желая раскрыть тайну, сколько остроумных подходов к ней он изобрел и как много ему удалось выведать - по сравнению с тем, сколько выведал бы на его месте любой другой, возьмись он за это дело сейчас. Но Архивариус промолчал.
Чарли Бэкс начал считать, загибая пальцы:
- Во-первых, результаты астрономических наблюдений. Последние два года, кстати, такие наблюдения не проводились вообще. По старым данным, в радиусе двух световых лет от Вексфельта есть лишь несколько сестер-планет (жизнь на них невозможна) и спутников типа земной Луны. Во-вторых, итоги космологических исследований. Однако если Вексфельт и сканировали компьютеры (а как же иначе в противном случае сведения о нем не попали бы в архив вообще), то результаты сканирования были изъяты, и теперь определить координаты планеты невозможно. О геологических и антропологических исследованиях не упомянуто вовсе. Есть кое-какие данные о напряженности магнитного поля и спектре излучения тамошнего солнца, но пользы от них ни на грош. Существует торговый прогноз, из которого следует, что вести деловые отношения с Вексфельтом нецелесообразно. Но ни слова о том, кому конкретно принадлежит такое мнение и на чем оно основано. Я попытался выудить что-нибудь из результатов пилотируемых экспедиций на Вексфельт. Но нашел имена лишь трех астронавтов, высаживавшихся туда. Первым в списке стоял некий Трошан. Вернувшись с Вексфельта, он попал в серьезную передрягу и был казнен: шестьсот-семьсот лет назад мы, оказывается, убивали преступников. Представляете?! Что это была за передряга, я не знаю. Ясно одно: его ухлопали раньше, чем он успел составить отчет об экспедиции. Вторым был Барлау. Он написал-таки отчет. Но какой! Я помню его наизусть: "Ввиду особых условий контакты с Вексфельтом нецелесообразны". Все! Если разделить стоимость экспедиции Барлау па число слов в отчете, он окажется самым дорогим на свете литературным произведением. "Верно", - подумал Архивариус, но промолчал.
- Затем некто по имени Оллмэн высадился на Вексфельте опять, но, как гласит заключение медкомиссии, "по возвращении у Оллмэна развилась клаустрофобия, в связи с чем выводы, сделанные им в отчете, нельзя принимать во внимание". Означает ли это, что сей документ уничтожен?
"Да", - подумал старик, но сказал:
- Не знаю.
- Вот такие дела, - подытожил Чарли. - Если бы мне захотелось "закосить" под страдающего манией преследования, достаточно было бы рассказать о моих злоключениях всю правду А потом добавить, что "они" не случайно выбрали на роль искателя истины именно меня, нарочно подбросили мне зацепки для расследования - полевой шпат по баснословно низкой цене и отличный кофе, которыми я не мог не соблазниться. Может быть, и этот Мокси-черт-побери-Магиддл - живая пародия на человека - тоже работает на "них"? Как вы думаете, что произошло, когда в анкете я без обиняков заявил о своем желании провести очередной отпуск на Вексфельте? Мне сообщили, что туда не проложен Ход, до Вексфельта можно добраться только по реальному космосу. Это, конечно, ложь, но опровергнуть ее нельзя ни здесь, ни, как утверждал Мокси, даже на Лэте. Тогда я попросил доставить меня на Вексфельт через Лэте обычным транспортом, но мне сказали, что останавливаться на Лэте туристам не рекомендуется, да и обычные звездолеты оттуда не летают. Тогда я попросился на Ботил - настоящую туристскую планету, откуда можно заказать транспорт до любой точки Вселенной, а находится она в соседнем с Лэте секторе. Тут-то мне и выпал суперприз - бесплатный тур на Зинин, воистину райский уголок с крытым кортом для гольфа и молочными ваннами. Передав путевку какой-то благотворительной организации, я вновь заказал билет до Ботила - вновь потому, что "они" аннулировали прежний заказ, едва узнав о моем выигрыше. Вроде бы ничего необычного, однако пока я заново оформлял билет, очередной корабль до Ботила улетел и неделя отпуска пропала впустую. А когда я пришел платить за поездку, оказалось, что мой счет в банке обнулен и на устранение досадного недоразумения ушла еще неделя. В конце концов получилось, что поездка продлится на пол месяца дольше моего отпуска, и туристическая фирма сняла мой заказ, уверенная, что я не рискну опоздать на работу, - Чарли опустил взгляд на руки и сжал кулаки. Раздался громкий хруст. Бэкс пропустил его мимо ушей.
- Думаю, к тому времени всякий, у кого оставалась хоть капля здравого смысла, смекнул бы, что к чему, и отступился от задуманного. Но только не я Позвольте объясниться. Я отнюдь не считаю себя человеком из стали, который добивается намеченного любой ценой. И не кичусь дерзостью собственных убеждений. Их просто нет. Я убедился лишь в одном: существует цепь совпадений, которые никто не хочет объяснить, хотя сделать это, скорее всего, проще простого. Да и дерзким я себя никогда не мнил.
Я просто испугался. Конечно, я был зол и раздосадован, но главное испугался. Стоило кому-нибудь логически объяснить мне происходящее, и я бы обо всем забыл. Если бы Вексфельт оказался непригодной для житья планетой с мощными залежами полевого шпата и одним горным склоном, подходящим для кофейной плантации, я бы просто посмеялся над своими подозрениями. Но последние события - и особенно неразбериха, связанная с покупкой билета, вселили в меня страх. Развеять его могло лишь одно - возможность увидеть Вексфельт воочию. Именно это мне и не позволяли.
Не сумей я побывать там - где гарантия, что "заноза в пятке" не стала бы мучить меня до конца дней? Ведь можно страдать как от самой неизлечимой болезни, так и от опасения заболеть ею.
- Боже мой! - вырвалось у Архивариуса. Он молча слушал Чарли столь долго, что его неожиданный возглас прозвучал как гром среди ясного неба. - По-моему, есть гораздо более простой выход. В каждом городе существуют бесплатные больницы, где...
- Вы повторяетесь, - перебил Бэкс. - На этот довод я отвечу, но не сейчас. Скажу лишь, что к мозгоправам обращаться бессмысленно, и вы понимаете это не хуже меня. Психиатры ничего не меняют. Они просто примиряют вас с собственными мыслями.
- Какая разница? А если она и есть, что в этом плохого?
- Однажды ко мне прямо на улице подошел один знакомый и сообщил, что через месяц умрет от рака. "Как раз успею, - сказал он и хрясь меня по плечу, да так, что искры из глаз посыпались, - как раз успею подготовиться к своим похоронам". И пошел дальше, подвывая как чокнутый.
- Л вам бы хотелось, чтобы он корчился от боли и страха?
- Не знаю. В одном я уверен: то, что с ним сделали, - противоестественно. Словом, если мир под названием Вексфельт существует, психиатрам незачем убеждать меня в том, что его нет - а ни на что иное они не способны.
- Неужели вы не понимаете: тогда вам бы не пришлось...
- Считайте меня ретроградом. Или экстремистом, или невеждой, - в гневе Чарли забылся и снова повысил голос:
- Слыхали старинное присловье: "Из каждого толстяка с криком хочет вырваться тощий"? А у меня не выходит из головы вот какая мысль. Человеку можно заморочить голову настолько, что он в конце концов откажется от своих самых твердых убеждений и даже начнет произносить опровергающие их речи, но в глубине его души объявится некто связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту; он будет биться головой о внутренности, дабы выбраться и доказать-таки, что изначальные убеждения были верны. Однако я сюда не философствовать пришел. Я здесь, чтобы говорить о Вексфельте.
- Сначала признайтесь: вы и впрямь считаете, что кто-то пытался помешать вам попасть туда?
- Нет, конечно. По-моему, я просто напоролся ни извечную глупость, укоренившуюся и привычную. Потому в досье и не было сведений о Вексфельте. Заговорщики действовали бы хитрее. Мало того, жители Террадвы способны заглянуть правде в лицо, не пугаясь. А если поначалу испугаются, им хватит благоразумия, чтобы перебороть страх. Что касается путаницы с билетами, то она объясняется очень просто. Теория вероятности с легкостью описывает длительное везение или полосу неудач - жаль только, что она не знает, как удлинить одно и сократить другое.
- Понятно, - Архивариус сложил руки домиком и посмотрел на его крышу. Как же вам все-таки удалось добраться до Вексфельта?
Бэкс широко улыбнулся.
- Я слышу много разговоров о свободном обществе, о тех, кто этой свободой злоупотребляет, и о том, что ее надо ограничить. К счастью, никто не в силах лишить людей возможности повалять дурака. Уволиться с работы, например. Я только что назвал неразбериху с билетами полосой невезения. А невезение можно перехитрить - точно так же, как таинственных и могущественных заговорщиков. По-моему, человек чаще всего виноват в собственных неудачах сам. Он действует как бы в противофазе с событиями и постоянно оступается. Стоит ему попасть с происходящим в унисон, и брод окажется у него прямо под ногами. Но для этого иногда бывает нужно пройти вверх по течению жизненной реки, что не всегда просто - можно столкнуться с неожиданностями. Одно несомненно: такой подход способен раз и навсегда избавить человека от многих неприятностей.
- Как же вы все-таки попали на Вексфельт?
- Я уже сказал, - Чарли выдержал паузу и улыбнулся. - Но если нужно, повторюсь. Я уволился. "Они" или "полоса неудач", или "невезение" - называйте как хотите - могли настичь меня лишь потому, что знали, где я в данную минуту, куда отправлюсь потом и зачем. Неудачам легко было меня подстеречь. Поэтому я решил двинуть вверх но течению. Дождался конца отпуска, ушел из дому, не взяв с собой почти ничего, отправился и местный банк и, пока не поздно, снял со счета все деньги. Потом на Ходовом челноке добрался до Лунадвы и взял билет на грузопассажирский корабль до Лэте.
- Но на корабле так и не появились?
- Откуда вы знаете?
- Догадался.
- А-а, - протянул Чарли Бэкс. - Да, моя нога так и не ступила в его уютную каюту. Я поступил иначе - по грузовой шахте скользнул в трюм помер два и очутился наедине с тонной овсяных хлопьев. Положение мое было довольно забавным. Я даже слегка пожалел о том, что меня не нашли и не допросили. "Зайцем" путешествовать запрещено, однако но закону - его я знаю досконально "заяц" - это безбилетник. Между тем билет я купил, заплатил за него сполна и документы у меня были в порядке. Мое положение облегчалось еще и тем, что на Лэте документы не стоят и ломаного гроша.
- Значит, вы решили добираться до Вексфельта через нее?
- Иного пути не было. Грузы с Вексфельта доходили до Лэте - иначе вся эта каша вообще не заварилась бы. Я понятия не имел, кому принадлежит доставляющий их транспортник - вексфельтианам или каким-нибудь бродягам (если бы им владела официальная астрокомпания, то я бы об этом знал), - когда он приходит на Лэте и куда отправляется после разгрузки. Мне было известно лишь, что Лэте связывает его с остальными планетами. Кстати, вы в курсе того, что творится на Лэте?
- Ее репутация давно подмочена.
- Значит, вам все известно?
На лице Архивариуса отразилось раздражение. Он привык не только к уважению и послушанию со стороны других, он привык читать нравоучения, а не выслушивать их.
- О Лэте известно всем, - отрезал он.
- Нет, не всем, господин Архивариус. Старик развел руками:
- Без подобной планеты не обойтись. Людям всегда нужно...
- Значит, вы одобряете происходящее там?
- Не одобряю, но и не осуждаю, - сухо ответил Архивариус. - Об этом все знают и относятся как к неизбежному злу, понимая, что Лэте не претендует на роль благороднее той, какую играет. Мы миримся с нею и спокойно занимаемся другим. Но как вы добрались до Вексфельта?
- На Лэте, - гнул свое Чарли Бэкс, - можно заниматься чем угодно. И с женщинами, и с мужчинами, и с несколькими людьми сразу - были бы деньги.
- Не сомневаюсь. Итак, на очередном отрезке вашего пути...
- А некоторых, - произнес Чарли зловещим шепотом, - привлекают уродства язвы или культи. И на Лэте есть люди, нарочно выращивающие уродов. Мутантов с чешуей вместо кожи, мальчиков с...
- Может, обойдемся без тошнотворных подробностей?
- Сейчас, сейчас. Один из неписаных, но непререкаемых законов на Лэте гласит: если кто-то платит за то, чтобы чем-то заняться, найдется другой, готовый заплатить за то, чтобы понаблюдать, как этот "кто-то" занимается этим "чем-то".
- Закончите вы когда-нибудь?! - на этот раз кричал уже не Бэкс.
- Вы миритесь с существованием Лэте. И потакаете происходящему там.
- Но я не утверждал, что одобряю его.
- Вы же с ней торгуете.
- Разумеется. Но это не значит, что мы...
- На третий день, вернее, третью ночь моего пребывания там, - Бэкс решил перевести беседу в новое русло, дабы не дать ей превратиться в "сказку про белого бычка", - я свернул с главной улицы в какой-то закоулок. Я понимал, что это неразумно, однако другого выхода не было: прямо перед моим носом завязалась драка со стрельбой. К тому же до ближайшего проспекта было рукой подать - он виднелся в конце переулка.
Дальше события развивались молниеносно. Откуда ни возьмись в переулке появились человек восемь - хотя за миг до этого он, не очень темный и довольно узкий, был совершенно пуст.
Меня схватили, подняли, бросили навзничь, и в лицо ударил луч фонарика.
- Черт побери, это не он, - раздался женский голос. А потом мужской скомандовал, чтобы мне дали встать.
Меня поставили на ноги. Женщина с фонариком в руке извинилась, причем довольно вежливо. Потом сказала, что они караулят там одного... Стоит ли, господин Архивариус, называть вещи своими именами?
- Если без этого нельзя обойтись...
- Тогда, пожалуй, не стоит. На любом звездолете, во всякой бригаде строителей или у фермеров - словом, там, где вместе работают или выпивают мужчины, - есть одно словечко-бомба, неминуемо приводящее к драке. Если тот, к кому оно относилось, не защитит свою честь кулаками, он в глазах остальных навсегда останется слюнтяем. Женщина произнесла его так же легко, как сказала бы "терранец" или "Лэтенянин". Потом добавила, что один такой находится в городе, и они собираются его прищучить. "Ну и что?" - буркнул я. Сдается мне, это единственная фраза, какую можно без опаски произнести по любому поводу. Тогда другая женщина, отметив, что я парень крепкий, спросила, не хочу ли помочь им в этом деле. Один из мужчин намекнул, что сначала неплохо было бы посоветоваться с шефом. Другой стал с ним спорить. Завязалась потасовка. Тогда вмешалась третья женщина - сняла туфлю, грязной подошвой надавала мужикам по щекам и пригрозила в следующий раз побить их каблуком. Та, у которой в руках был фонарик, рассмеялась и сказала, что Элен в роли укротительницы неподражаема. У нее был довольно забавный акцент. А еще она заявила, что для Элен вырвать глаз - раз плюнуть. Вдруг сама Элен воскликнула:
"Глядите, собачье говно!" - и попросила посветить. Оказалось, "кренделя" давно засохли. Один из мужчин вызвался обмочить их. Элен остановила его, сказав: "Я сама их нашла, сама и обмочу". И тут же занялась этим. Потом опять попросила посветить ей. Луч фонаря упал на ее лицо, и оказалось, она писаная красавица... Что-нибудь не так, сэр?
- Я просил рассказать, как вы установили контакт с Вексфельтом, - выдавил старик, задыхаясь от негодования.
- Так я и рассказываю! - воскликнул Чарли Бэкс. - Тут один из мужчин протиснулся вперед и стал разминать кренделя руками. Вдруг, словно повинуясь шестому чувству, женщина погасила фонарик.., и пропала вместе с остальными. Просто исчезла. Невесть откуда взявшаяся рука приперла меня к стене. Я не услышал ни звука - все как будто затаили дыхание. Только тогда в переулке показался вексфельтианин. Как они его учуяли - понятия не имею.
Рука, прижавшая меня к стене, принадлежала, как вскоре выяснилось, женщине с фонариком. Не поверив, что ее ладонь нарочно легла туда, куда.., гм.., легла, я взял ее в свою, но женщина отдернула руку и вернула на то же самое место. Потом я ощутил удар фонариком по бедру. Всксфельтианин направлялся к нам. Высокий, стройный, он был одет в светлое, что показалось мне проявлением не смелости, а бравады: мужчина ясно выделялся в сумраке переулка. Шагал он легко, стрелял глазами во все стороны, но нас не замечал.
Если бы то же самое случилось сейчас - после всего, что мне стало известно о Вексфельте и Лэте, - я бы действовал не задумываясь. Но поймите, тогда я еще ничего не знал. Меня просто разозлило, что они ввосьмером нападали на одного, - он задумчиво помолчал, потом добавил:
- А может, все дело в кофе. Одним словом, тогда я с бухты-барахты поступил так же, как сделал бы сейчас, но уже осознанно.
Вырвав фонарик у женщины, я в два прыжка преодолел метров десять и осветил то место, откуда убежал. Показались двое мужчин. Они распластались спиной к стене, готовые броситься на незнакомца. Красавица присела, опираясь оземь одной рукой, а второй собираясь запустить в незнакомца пригоршней собачьего дерьма. Испустив чисто звериный рык, она так и сделала, по промахнулась. Остальные, захваченные светом врасплох, еще сильнее вжались в стену. Я бросил через плечо:
- Осторожней, дружище. По-моему, тебя хотят встретить с почестями.
А он в ответ знаете что? Просто рассмеялся.
- Я задержу их, - сказал я тогда, - а ты сматывайся.
- Зачем? - удивился он, протискиваясь между мною и кирпичной стенкой. - Их всего восемь. - И смело шагнул им навстречу.
Я поднял что-то, подкатившееся к ногам. Оказалось, это обломок кирпича. Тут меня ударило в грудь - видимо, второй его половинкой, да так сильно, что я вскрикнул. Высокий буркнул, чтобы я погасил фонарик, а то стою как живая мишень. Я послушался и когда глаза привыкли к сумраку, заметил силуэт мужчины в дальнем конце переулка, за большим мусорным баком. Он держал нож с руку длиной; занес его для удара, когда мимо проходил высокий. Я запустил в мужика кирпичом и попал точно в темечко. Услышав, как тот грохнулся наземь, а нож со звоном покатился по мостовой, высокий даже не обернулся. Он миновал одного из распластавшихся на стене так, словно забыл о нем. Однако он ничего не забыл: схватил того за обе лодыжки, оторвал от стены и ударил им, словно цепом, по второму, притаившемуся рядом. Они проехались пузом по переулку, сбив с ног остальных членов шайки.
Незнакомец, уперев руки в бока, поглядел немного на кучу-малу, оглашавшую переулок ругательствами. Он даже не запыхался. Я стал рядом с ним. Нападавшие один за другим поднимались на ноги и ковыляли кто куда. Одна из женщин завопила что-то - наверно, ругательства; слова было не разобрать. Я навел на нее луч фонарика, и она тут же заткнулась.
- Цел? - спросил высокий.
- Грудь кирпичом промяли, только и всего, - ответил я. - Но вмятина сойдет за вазу для фруктов, когда лежишь.
Рассмеявшись, он повернулся к нападавшим спиной и повел меня из переулка тем же путем, каким вошел туда. Тут мы и познакомились. Он назвался Воргидиным с Вексфельта. Я представился и сказал, что разыскиваю вексфельтиан, по не успел объяснить, зачем - слева вдруг открылась здоровенная дыра, кто-то прошептал: "Скорей, скорей". Воргидин легонько подтолкнул меня в спину и произнес: "Полезай, Чарли Бэкс, житель Террадвы". И я очутился в дыре, тут же споткнулся о невесть откуда взявшиеся ступеньки и спустился по ним. Сзади захлопнулась тяжелая дверь. Забрезжил тусклый желтый свет. Показался коротышка с блестевшими, словно промасленными, усами и кожей оливкового цвета. "Черт возьми, Воргидин, - проворчал он, - я же просил тебя не соваться в город, если жизнь дорога". На это Воргидин откликнулся так: "Это Чарли Бэкс, мой друг". Коротышка осторожно шагнул вперед и стал ощупывать Воргидина, проверяя, все ли кости целы. Тот со смехом отогнал его.
- Бедняга Третти! Вечно ты всего боишься. Оставь меня в покое, суета несчастный. Поухаживай лучше за Чарли. Он принял удар, предназначавшийся мне. Коротышка пискнул что-то в ответ, в мгновение ока расстегнул на мне рубашку, вынул из моих рук фонарь и направил на синяк. "Твоя новая девушка обалдеет от его переливов", - заметил Воргидин, а Третти молниеносно отыскал нужное снадобье и сбрызнул мне грудь чем-то освежающим. Боль сразу отступила.
"Чем порадуешь?" - спросил Воргидин, и Третти перенес лампу в соседнее помещение. Оно было завалено тюками и ящиками. Я разглядел кучу тридеокассет, в основном с музыкой и пьесами, но находилась среди них и пара-тройка романов. Остальное было, чаще всего, в одном экземпляре. Воргидин поднял двадцатикилограммовый ящик, крутанул его в руках, ища ярлык, и прочел: "Молярный спектроскоп". Поставив ящик на место, он сказал:
"Мы таким барахлом обычно не пользуемся, однако хотим знать, что творится на свете, далеко ли шагнула жизнь. Иногда наши товары превосходят здешние, иногда уступают им. Нам просто хочется сравнить их". Он вынул из кармана пригоршню камешков, засверкавших так, что глазам стало больно. А один, голубой, светился сам. Воргидин взял руку Третти, притянул к себе, насыпал ему полную ладонь самоцветов и спросил: "За все, что здесь есть, этого хватит?". Меня так раззадорило, что я огляделся, подсчитал в уме примерную цену сваленных в комнате товаров: они не стоили и сотой доли одного только голубого камня. Третти от изумления вытаращил глаза. Он потерял дар речи. Воргидин тряхнул головой, расхохотался и сказал: "Ну, ладно", - снова запустил руку в карман штанов и выудил еще несколько камушков. Мне показалось, что Третти вот-вот расплачется. Так оно и случилось - он залился слезами.
Потом мы сели перекусить, и я поведал Воргидину о том, каким ветром меня занесло на Лэте. Он сказал, что мне лучше всего ехать с ним. Куда, спросил я. На Вексфельт, ответил он. Тут настал мой черед расхохотаться. Воргидин уставился на меня в недоумении. Я пояснил, что уже давно ломаю голову над тем, как заставить его сказать это. Тогда он тоже засмеялся и ответил, что я нашел самый лучший способ, даже два. "Во-первых, я твой должник, - напомнил он и кивнул на дверь в переулок. - Во-вторых, тебе на Лэте и до утра не дожить". Я поинтересовался, почему, ведь мне много раз доводилось видеть, как люди, еще полчаса назад дравшиеся не на жизнь, а насмерть, мирно лакают виски из одной бутылки. Но Воргидин заявил, что на сей раз дело обстоит иначе. Вексфельтианам здесь помогают только их сопланетники. На Лэте обычай такой: выручил вексфелтианина - значит, сам стал таким же. Тогда я спросил, почему у местных жителей зуб на соотечественников Воргидина. Тог перестал жевать и долго смотрел на меня непонимающим взглядом. Потом его осенило: "Ты, видно, ничего о нас не знаешь, да?". "Почти ничего", - признался я. Тут он говорит: "Вот и третья веская причина свозить тебя к нам".
Третти распахнул двойные двери в дальнем конце склада. За ними, вплотную к другим, точно таким же, стоял фургон.
- Мы загрузили в него ящики и забрались в кабину. Воргидин сел за штурвал. Третти поднялся на приступок, прильнул к окулярам и стал крутить какую-то рукоятку. "Перископ, - пояснил Воргидин. - Снаружи он смотрится как флагшток". Третти помахал нам рукой. По его щекам опять текли слезы Наконец он щелкнул рубильником и наружные двери распахнулись. Фургон выскочил из склада, и двери тут же захлопнулись. Дальше Воргидин ехал как старая дева. Стекла у фургона были односторонние, и я спросил себя, что подумали бы толпами шатавшиеся по улицам алкоголики и извращенцы, если бы им удалось заглянуть внутрь. "Чего они опасаются?" - обратился я к Воргидину. Он не понял, пришлось пояснить: "Если люди гуртом нападают на одного, значит, они его боятся Так что же, по их мнению, ты мог у них отнять?". Он усмехнулся, сказал: "Приличия", - и замолк до самого космопорта.
Звездолет вексфелтианина стоял в нескольких милях от главного здания где-то у черта на куличках, на самом краю взлетного поля близ рощицы. Около него пылал костер. Но когда мы подъехали ближе, оказалось, что костер полыхает не рядом с кораблем, а под его днищем. Рядом толпилось человек пятьдесят: в основном женщины и по большей части пьяные. Одни плясали, другие бесцельно бродили, пошатываясь, третьи подбрасывали дрова в костер. Звездолет стоял вертикально, как ракета из старинной сказки, работавшая на химическом топливе. Воргидин буркнул: "Идиоты!" и повернул что-то, висевшее на запястье. Звездолет зарокотал, и толпа с криками бросилась врассыпную. Потом из-под днища вырвался мощный столб пара, головешки разметало во все стороны, и на взлетной площадке воцарилась неразбериха: люди метались, спотыкаясь и падая, вопили, а сновавшие туда-сюда воздушные челноки и автомобили врезались друг в друга. Наконец все стихло, и мы подъехали к звездолету. В днище открылся продолговатый люк, высунулась лебедка. Воргидин зачалил фургон, жестом скомандовал мне забраться в кабину, сел за штурвал, пощелкал тумблерами на приборной панели, коснулся браслета на запястье. И фургон въехал внутрь звездолета.
- Из экипажа там была только молоденькая радистка, - сказал Чарли, тщательно подбирая слона. "С длинными черными как вороново крыло волосами и кусочками неба в раскосых глазах, с полным чувственным ртом. Она долго л крепко обнимала Воргидина, радостным смехом выражая без слов понятную мысль: "Ты невредим". Воргидин сказал: "Тамба, это Чарли с Террадвы. Он спас мне жизнь". Тогда она подошла к Бэксу, поцеловала его... Ах, эти чудесные губы теплые, сильные! Хотя поцелуй длился всего мгновение, Чарли ощущал его вкус еще час. Целый час ее губы, казалось, принадлежали ему, совершенно ошеломленному".
- Корабль стартовал и двинулся к северу от местного солнца. Этим курсом он летел двое суток. У Лэте два спутника: меньший просто кусок скалы, астероид. Воргидин скорректировал скорость так, чтобы наш звездолет завис в километре над ним.
"В первую ночь Чарли перенес койку к кормовой переборке и лежал там без сна - его сердце перегружала не только тяга реактивных двигателей, но и тяга, исходящая из причинного места и присущая любому нормальному мужчине. Никогда еще не встречалась ему такая женщина - едва перешагнувшая девичество, полная счастья, совершенно неповторимая и естественная. Через полчаса после старта она сказала: "Согласись, одежды на корабле только мешают. Но Воргидин попросил посоветоваться на этот счет с тобой - ведь на каждой планете свои обычаи". "Здесь я буду жить по вашим", - с трудом выдавил Чарли. Тамба поблагодарила его - его тронула нечто, блестевшее на шее, и платье упало к ее ногам. "Так гораздо больше ценишь личную жизнь, - сказала она уходя. - Закрытая дверь для обнаженного гораздо важнее, чем для одетого, поскольку связана с чем-то посерьезнее нежелания быть застигнутым без исподнего". Одежду она отнесла в одну из кают. Увидев, что там обосновался Воргидин, Чарли без сил прислонился к переборке и закрыл глаза. Соски у Тамбы оказались такие же полные и чувственные, как губы. Воргидин запросто ходил голышом, но Чарли оставался в одежде и вексфельтиане не обращали на это внимания.
Ночь казалась нескончаемой. Потом вожделение переросло в гнев, и Чарли стало легче: "У Воргидина уже виски серебрятся, а он все туда же. Да она ему в дочери годится!". И Чарли вспомнил свою первую поездку на лыжный курорт. Публика там собралась разношерстная - молодежь и старики, богатые бездельники и пожелавшие развеяться труженики. Но курорт по самой сути своей был призван уравнять их всех - седеющие сутулые старперы и обрюзгшие сибариты не очень выпадали из общей картины: глаза у них прояснились, спина выпрямилась, тела омолодил загар. Люди не слонялись, а куда-то целеустремленно шли. А кто не двигался, тог наслаждался благодатной усталостью. Воргидин тоже олицетворял целеустремленность - причем не только осанкой и открытым взглядом чистых глаз, хотя все это, разумеется, присутствовало. Жажда деятельности - вот что пронизывало его до мозга костей, он буквально излучал ее. Утром второго дня, будучи в рубке наедине с Чарли, Воргидин шепнул ему на ухо: "Не хочешь ли ты переспать с Тамбой завтра ?". Бэкс ахнул, словно ему за шиворот снегу насыпали. Потом покраснел и забормотал: "Если она.., если только она сама... ", - лихорадочно соображая, как спросить ее об этом. Оказалось, он волновался напрасно - увидев выражение его лица, Воргидин прокричал: "Он с радостью это сделает, голубушка!". Тамба просунула голову в дверь рубки я улыбнулась Бэксу. "Большое тебе спасибо", - сказала она. А когда после нескончаемой ночи наступил самый долгий день в его жизни, Тамба не стала томить Чарли ожиданием, пришла к нему через час после завтрака. Их мощной волной захлестнула нежность, не омраченная спешкой. После он посмотрел па Тамбу со столь откровенным изумлением, что она расхохоталась, залила его лицо сначала черными как смоль волосами, а потом поцелуями и снова разожгла в нем страсть: на этот раз Тамба была неистова и требовательна, пока он с криком не упал с вершины наслаждения прямо в пропасть самой сладостной дремы... Минут через двадцать он очнулся, глядя в бездонную синь ее глаз - они были так близко, что щекотали ресничками его веки. Потом он взял ее за ладони и заговорил, но вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и увидел стоявшего у порога Воргидина. Тот шагнул к ним, обнял обоих за плечи. Слова оказались не нужны. В атом деле, что тут скажешь ? ".
- Я долго расспрашивал Воргидина, - сказал Чарли Бэкс Архивариусу. Никогда не доводилось мне встречать человека, более уверенного в себе и лучше знающего, чего он хочет, что любит и во что верит. Когда я заговорил о торговле, он первым делом спросил: "А зачем?". За всю мою сознательную жизнь этот вопрос не пришел мне в голову ни разу. Я только и делал, что пытался купить подешевле, продать подороже - как все. А Воргидин допытывался у меня: "Зачем это нужно?". Тогда я вспомнил о пригоршне самоцветов, ушедших в оплату какого-то ширпотреба; о чистом ниобии, проданном по цене марганца. Один перекупщик назвал бы Воргидина за это дураком, другой бы воспользовался его щедростью, чтобы обогатиться: как в старину европейцы за дешевые бусы выменивали у туземцев слоновую кость. Впрочем, случаи бескорыстной торговли известны - она ведется по этическим или религиозным соображениям. А может быть, просто-напросто сопланетники Воргидина богаты. Может быть, на Вексфельте всего навалом и единственная цель торговли его с другими планетами поглядеть, как сказал Воргидин, "что творится на свете, далеко ли шагнула наука"? Тогда я спросил у него об этом без обиняков.
Он взглянул на меня так, " что мне показалось, будто я утонул в бездонных озерах голубых глаз Тамбы.., но гляди, дружище, не вздумал проболтаться об этом старику", как будто хотел просветить меня рентгеном. И наконец ответил: "Да, мы, наверное, богаты. Нам не хватает совсем немногого". И все же, сказал я ему, торговать нужно с выгодой. Он усмехнулся и покачал головой: "Надо лишь окупать затраты, иначе игра потеряет смысл. Если же заняться тем, что ты именуешь настоящей торговлей, в конце концов получишь больше, чем имел изначально, а это несправедливо. И так же неестественно, как уменьшение энтропии во Вселенной. - Он помолчал, потом спросил:
- До тебя не доходит?".
Я признался, что не доходит и, видно, никогда не дойдет.
- Продолжайте.
- К спутнику Лэте вексфельтиане подвели ответвление Хода, ведущее напрямик к их родной планете. Я уже говорил, что мне казалось, будто Вексфельт находится вблизи Лэте, но это не так.
- Ничего не понимаю. Ходовые туннели общественная собственность. Почему же Воргидин не воспользовался тем, который есть на самой Лэте.
- Не знаю, сэр. Если только...
- Что?
- Я просто вспомнил о пьяной толпе, пытавшейся поджечь звездолет.
- Да, конечно. Значит, ответвление на спутнике Лэте просто мудрая предосторожность. Я всегда считал - а вы подтвердили мое мнение, - что на других планетах вексфельтиан недолюбливают. Но вернемся к сути дела. Итак, вы совершили Ходовой скачок.
- Да, - отозвался Чарли и смолк, вспомнив, как у него захватило дух, когда черное, осыпанное крупинками звезд небо в мгновение ока сменилось огромной дугой окруженного лиловым ореолом горизонта. То тут, то там виднелись зеленые, золотистые и серебристые извивы - как у мрамора дорогих сортов. Внизу поблескивало хромом безбрежное море. Быстро подошел тягач, и мы сели без труда. Космопорт значительно уступал тому, что на Лэте: десяток ангаров, под ними склад, а вокруг помещения для пассажиров и работников порта. И никаких таможеннкой - видимо потому, что инопланетные корабли на Вексфельт почти не летают.
- Разумеется, подтвердил старик.
- Мы разгрузились прямо в ангар и ушли. "Первой шла Тимба. День выдался солнечный, дул теплый ветерок, л если сила тяжести на Вексфельте отличается от земной, Чарли этого не заметил. Никогда еще не дышал он таким свежим, прозрачным, опьяняющим и одновременно теплым воздухом. Тамба остановилась у бесшумного фуникулера, оглядывая подножие сказочно красивой цепи гор: ровные склоны, колючий хвойный лес па полпути к вершине, серые, коричневые и охряные утесы да слепящая белизной снежная шапка, вывешенная на макушку сушиться. Словом, хоть сейчас снимай видовую открытку. Перед горами лежала равнина, окаймленная с одной стороны их подножием, л с другой стороны рекой. Дальше начиналось морс; его словно ласковой рукой обнимала полоска пляжа. Когда Чарли подошел к погрустневшей девушке, разыгрался проказник-ветер, закружил вокруг них, и ее короткое платьице поднялось и опало подобно тучке. У Бэкса одеревенели ноги, зашлось сердце и перехватило дух - такая красивая картина получилась. Он стал рядом, бросил взгляд на людей внизу и в фуникулерах и понял, что одежда в здешних местах отвечает лишь двум требованиям - красоты и удобства. Все вокруг - мужчины, женщины, дети носили то, что им нравилось: ленты или халат, сабо или пеней, кушак, кильт или вообще ничего. Ему вспомнилась удивительная строка Рудовского, давно умершего поэта-землянина, и он вполголоса прочел ее: "Скромность не так доступна, как честность". Тамба с улыбкой повернулась к нему - она, видимо, решила, что эту крылатую фразу придумал он сам. Чарли тоже улыбнулся и не стал разубеждать девушку.
"Ты не против немного подождать? - спросила она. - Мой отец вот-вот подойдет и мы двинемся домой. Ты поживешь у нас. Договорились ? "
О чем речь?! Кто откажется еще немного постоять в окружении разноцветных гор, послушать неумолчное адажио моря?!
У него не хватило слов для ответа - он лишь взметнул сжатые кулаки и закричал во всю мощь легких, а потом расхохотался и на глаза ему навернулись слезы счастья. Не успел Чарли успокоиться, как к ним подошел покончивший с формальностями Воргидин. Бэкс встретился взглядом с Тамбой, она охватила его локоть обеими руками, а он все хохотал и хохотал. "Вексфельтом объелся", пояснила она Воргидину. Тот положил мощную ладонь Чарли на плечо и засмеялся вместе с ним. Наконец Бэкс успокоился, смахнул слезы, застлавшие глаза, и Тамба сказала:
"Ну, пошли".
"Куда?".
Она тщательно прицелилась и указала на росшие вдали три стройных дерева, похожие на тополя. Они ясно выделялись на изумрудной зелени луга.
"Но я не вижу там никакого дома... ". В ответ Воргидин и Тамба рассмеялись: замечание позабавило их.
"Пойдем ".
"Но разве не надо ждать ?".
"Больше не надо. Вперед".
Хотя до их жилища было рукой подать, рассказывал Чарли Архивариусу, из космопорта его не видно. Кстати, это просторный дом, со всех сторон окаймленный деревьями. Они даже сквозь него растут. Я жил там и работал. Он указал на папку:
- Работал над всем этим. И мне никто не отказывал в помощи.
- Неужели? - казалось. Архивариус впервые заинтересовался рассказом Чарли всерьез. Или, может быть, по-новому? - Они, говорите, помогли вам? Как, по-вашему, им хочется торговать с нами?
Ответ на этот вопрос должен был, по-видимому, стать решающим. Поэтому Чарли заговорил, осторожно подбирая слова:
- Могу лишь сказать, что я попросил перечень и прейскурант экспортируемых с Вексфельта сырья, товаров и материалов. Почти все они пользуются на вселенской бирже большим спросом, а отпускная цена их столь низкая, что может оставить не у дел многие другие планеты. Причин тому несколько. Во-первых, это природные богатства - они разнообразны и практически неисчерпаемы. Во-вторых, вексфельтиане разработали такие методы их добычи, какие нам просто не снились. То же можно сказать о методах сбора урожая и сохранения скоропортящихся продуктов.., да о чем угодно. Пасторальной эта планета кажется только на первый взгляд. Она - кладезь природных богатств, а добываются они упорядоченнее, планомерно и как нигде с толком. Ведь ее жители никогда не враждовали, так что им не приходилось отступаться от первоначального замысла освоения планеты, а он оказался правильным, господин Архивариус, верным! В результате выросла раса здоровых людей, без остатка отдающихся избранному делу и выполняющих его - простите за старомодное слово, однако подход вексфельтиан оно характеризует как нельзя лучше - с радостью... Но вам, кажется, наскучили мои речи.
Старик открыл глаза и заглянул посетителю прямо в лицо. Пока Бэкс ораторствовал, Архивариус избегал его взгляда - веки сомкнул, губы скривил, а его руки блуждали у висков, словно он изо всех сил сдерживал желание зажать уши ладонями.
- Пока я слышу в них только одно: жители Вексфельта, отверженные всеми и какое-то время мирившиеся с этим, решили воспользоваться вами, чтобы навязать остальным планетам связь, которую наше содружество упорно отвергает. Так или нет? Если я прав, то их замысел обречен на неудачу. Однако догадаются ли они о том, во что превратится их мир, если факты, собранные здесь - он указал на папку, - подтвердятся? Сумеют ли они устоять против захватчиков? В деле защиты своей родины от вторжения извне они так же искусны, как во всем остальном?
- Этого я не знаю.
- Зато знаю я! - Архивариус вдруг не на шутку рассердился. - Их лучшая защита - сам жизненный уклад. К ним никто и близко не подойдет - никто и никогда. Даже если они выгребут из планеты все богатства и предложат остальным мирам даром.
- И даже если научат нас лечить рак?
- Большинство раковых заболеваний уже излечимо.
- Но они могут вылечить любую его форму.
- Новые методы лечения появляются каждую...
- А их методы существуют давным-давно. Столетия. Поймите, на Вексфельте пет вообще.
- И вам известна формула лекарства?
- Нет. Но группа хороших врачей найдет ее за педелю.
- Неизлечимые формы рака не поддаются объективному анализу. Они считаются психосоматическими.
- Знаю. Именно это и подтвердит группа хороших врачей.
Наступила долгая напряженная тишина. В конце концов ее прервал Архивариус:
- По-моему, вы что-то недоговариваете, молодой человек.
- Совершенно верно, сэр.
Собеседники умолкли вновь. И вновь первым заговорил старик:
- Вы намекаете на то, что главная причина отсутствия рака на Вексфельте это образ жизни тамошнего населения?
На сей раз Бэкс не ответил - он дал возможность Архивариусу призадуматься над собственными словами. Наконец их потаенный смысл дошел-таки до старика, и он, трясясь от гнева, прошипел:
- Позор! Позор! - он брызнул слюной, она повисла на подбородке, но Архивариус этого не заметил. - Да я лучше соглашусь, чтобы меня живьем съел рак, - сказал он, чеканя каждое слово, я лучше умру безумцем, чем примирюсь с тем, что предлагаете вы!
- Думаю, с вами не все согласятся.
- А я уверен, что все! Да стоит вам высказать такие мысли во всеуслышание, как вас просто растерзают! Именно такая участь постигла Эллмана и Барлау. А Трошана уничтожили мы сами - он был первым, и мы не подозревали, что всю грязную работу способна сделать за нас толпа. С тех пор прошла уже тысяча лет, понимаете? Но и еще через тысячу лет толпа обойдется с человеком вроде вас точно так же. А эта, он брезгливо кивнул в сторону папки, эта мразь будет лежать в архиве вместе с остальным ей подобным, пока очередной не в меру любопытный идиот с извращенным мышлением и бесстыдный не будет донимать очередного Архивариуса, как вы сейчас донимаете меня, и этот Архивариус тоже посоветую ему держать язык за зубами, иначе толпа просто-напросто разорвет его на куски. А потом он его выгонит Как я вас. Убирайтесь! Вон отсюда! - Старик зашелся в крике, потом всхлипнул, прохрипел что-то и умолк - глаза горели, на подбородке висела слюна.
Побелевший от потрясения Чарли Бокс медленно поднялся и тихо сказал:
- Воргидин предупреждал меня, но я не поверил. Не мог поверить. И, помнится, возразил ему: "О жадности мне известно больше, чем вам, и я убежден - наши цены их соблазнят. И о страхе я осведомлен получше вашего - перед лекарством от рака им не устоять". В ответ Воргидин лишь посмеялся, но в помощи не отказал. Как-то я заговорил с ним о том, что знаю толк в человеческом благоразумии, и оно, по-моему, рано или поздно восторжествует. По, даже не закончив мысль, я понял, что заблуждаюсь. А теперь сознаю, что обманывался насчет всего - даже страха и жадности. Прав оказался Воргидин. Однажды он заявил, что Вексфельт обладает самой надеж-нон и неприхотливой системой обороны. Она основывается на человеческой косности. Он оказался прав и в этом.
Тут до Чарли Бэкса дошло, что старик, вперившийся в него безумным взглядом, мысленно отключил слух. Он откинулся на спинку кресла, склонил голову набок и задышал часто, словно пес па жаре. Бэксу почудилось, что Архивариус вот-вот раскричится вновь. Но Чарли просчитался - старику едва удалось выдавить хриплое: "Вон! Вон!" И Бэкс ушел. Папка осталась на столе: подобно Вексфельту, она пребывала под защитой собственной уникальности выражаясь языком химиков, можно было сказать, что она, как благородные металлы, не окисляется.
Но сердце Чарли покорила не Тамба, а Тинг.
Когда они вошли в просторный дом, располагавшийся рядом с остальными и все же такой уединенный и уютный, Чарли познакомился с семьей Тамбы. У Бриго и Тинг были одинаково рыжие, словно раскаленные, волосы, и становилось понятно, что их обладательницы - мать и дочь. Сыновья Воргид и Стрен (первый - еще ребенок, второй - подросток лет четырнадцати) пошли в отца - были стройные и широкоплечие, а у сестер, Тинг и Тамбы, позаимствовали разрез очаровательных глаз.
Были там еще двое детей - чудесная двенадцатилетняя девочка по имени Флит (когда Чарли вошел в дом, она пела, поэтому знакомство с домочадцами пришлось ненадолго отложить) и коренастый карапуз Гандр (наверно, самый счастливый малыш во Вселенной). Потом Чарли встретился с их родителями, причем черноволосая Тамба была гораздо больше похожа на их мать, чем жгучая шатенка Бриго.
Поначалу имена сыпались на него как горох; он не успевал их запоминать, они вертелись у него в голове подобно калейдоскопическим картинкам - как и сами домочадцы вокруг Чарли, отчего ему становилось неловко. Впрочем, атмосфера гостиной дышала любовью и застой, и ответные чувства переполняли Чарли, чего раньше с ним не случалось.
Не успели миновать день и вечер, а Бэкс уже ощущал себя полноправным членом большой семьи. А поскольку Тамба тронула его сердце и разбудила в нем страсть - жгучую, от которой перехватывало дух, - он сосредоточил внимание именно на этой девушке. Она тоже не сводила с него восхищенных глаз, не отходила от него ни на шаг. Наконец наступила ночь. Сначала зевая разбрелись по своим комнатам малыши, потом разошлись и взрослые. Когда Чарли остался с Тамбой наедине, он стал просить, вернее, умолять ее провести с ним ночь. Она ласково, с любовью.., отказалась наотрез.
- Пойми, дорогой, - объяснила она, - сегодня я не могу. Не могу. Я слишком долго не была на Лэте, но вот вернулась и должна сдержать слово, данное перед отлетом.
- Кому?
- Стрену.
- Но он же... - Чарли захлестнули слишком противоречивые мысли, чтобы разобраться в них в тот миг. Возможно, он просто не понял, кто из домочадцев братья и сестры - их было ни много ни мало десять человек: четверо взрослых и шестеро детей. Чарли дал себе слово выяснить это завтра же, иначе.., нет, не стоит об этом.
- Ты пообещала Стрелу не спать со мной?
- Какой ты дурачок! Нет, я дала Стрену слово провести эту ночь с ним. Только, пожалуйста, не сердись, дорогой. У нас впереди уйма времени. А хочешь, завтра? Завтра утром? - она засмеялась, положила свои ладони ему на щеки и заставила повертеть головой, чтобы он стряхнул с лица недовольную мину. Завтра утром, рано-рано. Согласен?
- Может показаться, что я в вашем доме без году неделя, а уже качаю права, но пойми, мне слишком многое неясно, - промямлил он с досадой. А потом волной накатилось отчаяние и он, послав к чертям этикет и приличия, воскликнул:
- Я же люблю тебя! Неужели не видишь?
- Конечно, вижу. И тоже люблю тебя. Мы будем любить друг друга крепко-крепко. Разве ты не догадался? - Она столь неподдельно стушевалась, что он заметил это даже сквозь боль, дымкой застлавшую глаза, и, едва сдерживая слезы, недостойные мужчины, признался, что ничего не понимает. - Со временем, любимый, тебе все станет ясно. Мы растолкуем тебе все, не жалея часов на беседы, - И с невинной жестокостью закончила:
- Но начнем завтра. А теперь мне пора, Стрен заждался. Спокойной ночи, любовь моя.
Ее речь задела самые нежные струны в душе Чарли, и он не нашел в себе сил рассердиться на Тамбу. Ему просто стало больно. Еще вчера он и представить не мог, что способен страдать так сильно, что обида бывает такой невыносимой. Он зарылся лицом в подушку дивана, стоявшего.., в гостиной? В этом мире понятия "изнутри" и "снаружи" были так же запутанны, как и чувства, переполнявшие сердце Чарли, но не столь противоречивы. Итак, он зарылся лицом в диванную подушку, упиваясь обидой. Потом кто-то присел перед ним на корточки и легонько тронул за шею. Он слегка повернул голову и увидел Тинг. Ее волосы переливались в сумерках, а па лице отражалось сочувствие.
- Позволь мне остаться с тобой вместо нее, - попросила она, и Чарли воскликнул с искренностью безнадежно влюбленного:
- Тамбу мне никто не заменит!
Тинг неподдельно разочаровалась и обиделась. Она призналась в этом Бэксу, прикоснулась к нему еще раз и пропала. Где-то заполночь он заставил себя встать с дивана и разыскать отведенную ему комнату. Изнеможенно упав на постель, он тут же забылся глубоким сном без сновидений.
На другой день он решил искать забвение в работе и начал составлять перечень природных богатств планеты. Домочадцы время от времени пытались заговорить с ним, но если их речи не касались его перечня, он отвечал неохотно (всем, кроме неотступного Гандра, быстро ставшего закадычным другом Чарли). Тинг все чаще подворачивалась ему под руку, и не без пользы, а он был не настолько высокомерен, чтобы отвергнуть вовремя поданный фломастер или справочник, открытый на нужной странице. Так Тинг провела с ним многие часы готовая услужить, но молчаливая, и он оттаял, начал советоваться с ней - к примеру, о местной системе мер и весов или о принципах расчета производительности труда. И если Тинг не могла ответить сама, то быстро находила нужные сведения. Впрочем, она знала гораздо больше, чем он от нее ожидал. И к концу дня они уже весело болтали, обсуждая то, что необходимо сделать завтра.
Зато с Тамбой он не обмолвился ни словом. Он не хотел обижать ее, но вместе с тем не мог без боли смотреть, как она стремится попасться ему на глаза. В конце концов она поняла это и отошла в тень.
Два дня и две ночи бился Чарли над одной особенно запутанной статистической выкладкой Тинг не отходила от пего ни на шаг, ни разу не возроптала... Но в предрассветные часы третьей бессонной ночи она, закатив глаза, упала без чувств. Тогда Чарли, с трудом поднявшись на одеревеневшие от долгого сидения ноги, отвлекся от плясавших перед глазами цифр, переложил девушку на пушистый меховой коврик и вправил ей подвернувшееся колено. В тусклом свете торшера, который случайно забыли выключить, ее красота казалась гораздо изысканней, чем в ярких лучах солнца, как он привык ее видеть. Сумрак по-особенному оттенил алебастровую кожу, бледные губы стали почти незаметны, отчего девушка обрела диковинное сходство с античной статуей. Платье на ней было похоже на те, что носили древние жительницы Крита: тугой лиф, поддерживающий полуобнаженную грудь, и полупрозрачная юбка. Опасаясь, что лиф мешает ей дышать, Чарли расстегнул его. Там, где кромка врезалась в плоть, кожа немного сморщилась, и Чарли нежно разгладил ее. Он устал настолько, что не мог отделаться от бессвязных мыслей о пирофиллите, Лэте, брате, месторождениях ванадия, Воргидине, осадках химических реакций и о Тинг, смотревшей на него, Чарли. Она едва могла разглядеть его в сумраке. Он перевел взгляд с ее лица на собственную руку, что разглаживала кожу девушки. Несколько минут назад рука замерла и как будто уснула - сама по себе. А его глаза - они открыты или закрыты? Он хотел встать, посмотреть на себя в зеркало, но потерял равновесие. Голова упала на грудь Тинг, и они уснули, почти соприкасаясь губами, но так и не поцеловавшись.
До-Исходовый мыслитель Платон утверждал, что люди поначалу были четвероногими гермафродитами. Но однажды ужасной ночью силы зла наслали на них страшную бурю и всех людей разорвало пополам. С тех пор каждый ищет потерянную половинку. Во всем, что создают одни мужчины или женщины, ощущается незавершенность. Но если одна половинка найдет вторую, ничто и никто не сможет их разлучить. А в ту ночь друг друга нашли Чарли и Тинг - это произошло с ними во сне, и они не помнят, когда именно их души слились. Им просто показалось, будто они попали куда-то, где до них никто не бывал, и остались там навсегда. Но главное - Чарли смирился с происходившим на Вексфельте, памятуя о заповеди "не судите да не судимы будете", стал не осуждать его, а изучать. Это было нетрудно - жизнь вокруг не стыдилась посторонних глаз. Дети спали где хотели. В эротические игры молодежь играла столь же часто и увлеченно, как в мяч, и ни от кого не скрываясь. О сексе вексфельтиане говорили гораздо меньше, чем жители любой другой планеты. Чарли по-прежнему упорно работал, но перестал закрывать глаза на многое из происходившего. И увидел немало такого, на что прежде запрещал себе смотреть, и с удивлением обнаружил, что подобные вещи отнюдь не свидетельствуют о конце света.
Но вскоре ему случилось пережить ужасное потрясение.
Иногда он спал у Тинг, иногда - она у него. Однажды ранним утром он проснулся в одиночестве и, вспомнив о недоделанной с вечера работе, встал и направился в комнату Тинг. Оттуда слышалось мелодичное пение, но смысл его дошел до Чарли слишком поздно; лишь потом он понял, как сильно рассердился, когда сообразил, что Тинг поет кому-то другому. Не удержавшись, он зашел к ней в комнату.., и тут же выскочил в коридор, трясясь от гнева.
Воргидин отыскал его в саду - сидящим на росистой траве в овражке под ивой. (Чарли так и не понял, почему оказался там и как вексфельтианину удалось его найти.) К тому времени Чарли столь долго смотрел в никуда, что глаза воспалились, но он смаковал это болезненное ощущение. А пальцы с такой силой вонзил в землю, что руки вошли в нее но запястья. Три ногтя сломались, а он все давил и давил. Воргидин молча сел рядом. Выждал ровно столько, сколько подсказывала интуиция, и окликнул молодого человека по имени. Чарли не шевельнулся. Воргидин обнял его за плечи, и это было ужасно. Чарли вновь не повернул к нему голову, но его вытошнило, едва вексфельтианин дотронулся до него. Вернее, вырвало. Но и облитый с ног до головы остатками завтрака, он все так же сидел, глядя в никуда воспаленными глазами. Воргидин - а он прекрасно понимал, что произошло, и, возможно, даже готовился к подобной сцене - тоже не двинулся с места, не убрал руку с плеча молодого человека. Лишь приказал:
- Говори!
Чарли взглянул на вексфелтианина. Проморгался. Выплюнул кислятину, скривил губы. Они задрожали.
- Говори, - тихо, но настойчиво потребовал Воргидин, понимая: Бэксу нельзя оставлять эти слова у себя в душе, однако ему легче облеваться, чем произнести их, - Говори!
- Т-ты... - Чарли вновь сплюнул. - Ты-ы... - прохрипел он и наконец возопил:
- Ты же ее отец'. - И вне себя от ярости вскочил, задергался, словно шаман у костра, и набросился на Воргидина как разъяренный тигр, забыв даже сжать в кулаки перепачканные кровью и землей руки. Воргидин не стал защищаться, лишь съежился немного и отвернулся, спасая глаза. Ведь синяки заживут, а Чарли, если не сорвет на нем злость, может сойти с ума. А тот все бил и бил вексфелтианина, не ощущая усталости. Но вдруг повалился наземь в полном изнеможении. Воргидин, крякнув, подался вперед, с трудом встал, нагнулся над потерявшим сознание Бэксом, поднял его и, заливая кровью, капавшей из ран на лице, понес в дом. Мало-помалу Воргидин объяснил ему все. На это ушло очень много времени: поначалу Чарли не хотел слушать вообще никого, потом стал разговаривать со всеми, кроме Воргидина, но в конце концов выслушал и его. Вот краткая выжимка из их бесед.
- Кто-то из древних утверждал, - сказал однажды Воргидин, - "Возмутительно не то, чего ты не знаешь, а то, что противоречит твоим убеждениям". Посему ответь на несколько вопросов не раздумывая. Впрочем, я сказал глупость. Твои сопланетники никогда не задумываются о кровосмешении. Зато много и гладко говорят о нем. Итак, я спрашиваю, ты быстро отвечаешь. Многие ли животные включая и зверей, и птиц, и насекомых - не практикуют кровосмешение?
- Признаться, не знаю. Не помню, чтобы читал об этом, да и кто о таком станет писать? Наверное, многие. Это же вполне естественно.
- А вот и не правильно. Причем вдвойне. Во-первых, патент на это держит лишь человечество. Только оно, Чарли, одно во всей Вселенной. Во-вторых, это неестественно. Не было и не будет естественно.
- Ты подменяешь понятия. Под словом "естественно" я подразумеваю, что это в людях не нужно воспитывать.
- Опять ты не прав. Это необходимо воспитывать в человеке. В подтверждение своих слов я мог бы привести результаты специальных исследований, но ты ознакомишься с ними сам - они есть в библиотеке. Так что поверь мне на слово.
- Что ж, поверю.
- Спасибо. А как по-твоему, много ли людей испытывают влечение к близким родственникам - братьям или сестрам?
- Сколько лет этим людям?
- Не имеет значения.
- Но половое влечение просыпается в определенном возрасте, не так ли?
- Каков, по-твоему, этот возраст? В среднем?
- Зависит от человека... Но ты сказал "в среднем".., думаю, лет восемь. Или девять.
- Нет. Вот подожди, появятся у тебя дети, и ты все поймешь. На мой взгляд, половое влечение проявляется у них минуты через две-три после рождения. Но я почти уверен, что оно возникает еще в утробе матери.
- Не верю!
- Еще бы ты поверил! - воскликнул Воргидин. - Хотя на самом деле все именно так, как я говорю. А как насчет влечения ребенка к родителю противоположного пола?
- Оно не проявится, пока младенец не осознает разницу между полами.
- Та-а-ак! На этот раз ты недалек от истины, - заметил Воргидин без тени сарказма. - Но ты и представить себе не можешь, сколь рано это происходит. Дети начинают чувствовать эту разницу задолго до того, как увидят ее собственными глазами. Скажем, через неделю после рождения.
- Я об этом и не подозревал.
- Разумеется. Теперь забудь обо всем, с чем ты столкнулся на Вексфельте, представь, что мы еще на Лэте и я спрашиваю тебя: как изменится общество, если все его члены станут запросто доступны друг другу?
- В смысле совращения? - нервно усмехнулся Чарли. - Тогда я назвал бы это извращением, излишеством.
- Такое слово здесь неуместно, - отрезал Воргидин. - Пресытившись сексом, мужчина теряет способность заниматься им, а женщина - получать от него удовольствие. Одному вполне достаточно испытывать оргазм дважды в месяц, а другому - восемь-девять раз в день.
- Последнее я не посчитал бы естественным.
- А я бы посчитал. Необычным - да, но такое нормально на все сто процентов, если происходит без переутомления. Словом, у каждого свои возможности: у одного они измеряются чайными ложками в час, а у другого лошадиными силами. В этом смысле человек - та же машина: повредить ему способны лишь перегрузки. А наиболее пагубно для него чувство вины и сознание греховности содеянного - если грехом общество считает нечто вполне естественное. Я читал о мальчиках, покончивших с собой из-за того, что у них были поллюции или потому, что они поддались искушению позаниматься онанизмом после полуторамесячного воздержания - воздержания, которое зацикливало их на мысли, не стоящей, в общем-то, выеденного яйца. Мне бы очень хотелось заверить тебя, что столь жуткие истории встречаются только в древних рукописях, но увы - подобное происходит на многих планетах в эту самую минуту.
Кое-кому понятия вины и греха осознать легче, если вывести их из области секса. Поэтому и существуют религии, требующие от приверженцев соблюдения строгой диеты, полностью исключающей некоторые продукты. Хорошенько промыв человеку мозги, можно заставить его есть, например, только постную пищу. И он станет впроголодь сидеть на одной постнице, даже когда вокруг полно свежей и вкусной скоромницы; вы можете довести такого фанатика до недуга - и даже уморить, - если сумеете убедить его, что та постная пища, которую он недавно съел - это лишь хорошо замаскированная скоромница. А еще его можно свести с ума, внушая, что скоромная пища вкусна до тех пор, пока он не купит ее, а потом спрячет и станет питаться ею тайно, когда не сможет устоять перед искушением.
Теперь представь, какое сильное чувство вины должно вызывать не разрешение религиозных табу, а отказ от подавления естественных потребностей организма. Представь, что в неком безумном обществе наложен запрет на употребление витамина В или кальция. Как тогда быть?
- Но, прервал его Чарли, - ты же заговорил о насущных потребностях, без которых невозможно выжить.
- Это как пить дать. - Воргидин употребил любимую поговорку Чарли, а потом быстро и точно сымитировал его широкую улыбку. - Теперь перейдем к тому, о чем я уже упоминал и что способно возмутить тебя гораздо сильнее того, чего ты не знаешь - к тому, что противоречит твоим убеждениям. - Он вдруг усмехнулся. Забавно все это, черт побери. Я побывал на множестве планет, культуры которых отличались Друг от друга как небо от земли, однако стоило затронуть интересующую меня тему, как собеседники, словно сговорившись, отключали глаза и уши. А ты готов побеседовать со мною откровенно? Тогда скажи мне, что дурного в кровосмешении? Нет, не мне, я и так знаю ответ. Представь, что ты разговорился с каким-нибудь пьяницей в баре. - Он вытянул руку, скрючив пальцы точь-в-точь так, как если бы они обнимали рюмку. И заплетающимся языком произнес:
- 11-ну, парень, чего плох-хого в кр-ровосмешении? - Один глаз он закрыл, второй скосил на собеседника. Чарли призадумался, потом спросил:
- Ты имеешь в виду моральные соображения?
- Давай отбросим начало объяснения. Ведь понятия "плохо" и "хорошо" разнятся от планеты к планете. Представим, что вы уже согласились: кровосмешение - это ужасно, и продолжаете разговор. Какие же доводы вы приводите друг другу?
- От брака близких родственников рождаются неполноценные дети. Идиоты, уроды и прочее.
- Так я и знал! Так и знал! - воскликнул вексфельтианин. - Ну разве не забавно? Человечество прошло долгий путь от каменного века через войны и опереточные монархии к компьютерной технократии, научилось вживлять в мозг электроды и записывать мысли, однако на вопрос о кровосмешении отвечает полной чепухой. И она столь прочно укоренилась в людском сознании, что никто даже не пытается подтвердить ее фактами.
- А где их искать?
- Да па обеденном столе - когда вы едите мясо глупой свиньи и бестолковой коровы. Всякий, кто занимается разведением домашнего скота, скажет: если хочешь вывести новую породу, найди особь с нужными качествами и скрещивай с родственниками - с дочерью или внучкой, с братом или сестрой - до тех пор, пока вызывающий эти качества рецессивный ген не станет преобладающим. Впрочем, такое удается далеко не всегда. Но вероятность того, что из-за кровосмешения уже в первом приплоде начнутся неполадки, очень невелика; однако вы, сидящие в баре, уверены именно в этом. И даже готовы заявить, что любое отклонение от нормы связано с кровосмесительными узами. Так или нет? Но не спешите с подобными заявлениями, иначе вы обидите немало хороших людей. Дети с отклонениями могут появиться в любой семье - даже если их родители не являются самыми дальними родственниками.
Наконец упомяну о самом забавном.., или, может быть, самом диковинном противоречии. Секс - довольно популярная тема на многих планетах. Но в связь с продолжением человеческого рода он ставится очень редко. На каждое упоминание о нем как о причине беременности и деторождения найдутся сотни материалов о сексе как таковом. Но стоит заговорить о кровосмешении, и тебе тут же напомнят о детях-уродах. Обязательно! Видимо, чтобы обсуждать прелести любви между кровными родственниками, нужно сделать над собой усилие; большинству оно дается нелегко, а некоторым и вовсе невмоготу.
- Признаться, я никогда его не делал. И все-таки, почему человек не приемлет кровосмешение, даже безотносительно к деторождению?
- Если отбросить моральные соображения, суть которых в том, что мысль о кровосмешении спокон веку внушала людям ужас, ничем, в общем-то, не обоснованный, я отважусь утверждать: ничего плохого в этом нет. Ничего. По крайней мере, с биологической точки зрения. Но пойдем дальше. Вы слышали о докторе Фелвельте?
- Кажется, нет.
- Это биолог-теоретик, один из трудов которого запрещен на планетах, никогда прежде не имевших цензуры - даже там, где свобода слова и науки считается краеугольным камнем всей цивилизации. Одним словом, Фелвельт отличался очень раскованным образом мыслей, всегда был готов сделать очередной шаг к истине и не огорчался, если случалось замарать ноги. Он прекрасно мыслил, отлично писал, знал невероятно много из находившегося за пределами той области науки, в которой работал, и на редкость хорошо умел раскапывать нужные сведения. Он пришел к выводу, что влечение кровных родственников друг к другу - фактор, способствующий выживанию.
- Что натолкнуло его на эту мысль?
- Множество внешне разрозненных фактов. Всем известно (и это правда!), что эволюция видов без изменчивости невозможна. Однако мало кто до Фелвельта задумывался о факторах устойчивости вида. И кровосмешение - один из них. Неужели непонятно?
- Пока нет.
- Раскинь мозгами, старик. Возьмем, к примеру, стадо коров. Бык покрывает их, они рожают телок, которых потом покрывает тот же бык. Иногда проходит четыре поколения, прежде чем его сменит более молодой производитель. И все это время характеристики стада улучшаются. У потомков сохраняются особенности родительского обмена веществ, и они не ищут новых пастбищ. Телки не вырастают выше определенного предела, и его величеству быку не приходится таскать с собой приступочек, чтобы становиться на него во время любовных игр.
Чарли расхохотался, а Воргидин как ни в чем не бывало продолжил:
- Итак, картина ясная - порода улучшается, у нее увеличиваются шансы выжить, и все только потому, что ее представители не чураются кровосмешения.
- Теперь понятно. То же самое относится к львам, рыбам, древесным жабам...
- И ко всем остальным животным. О природе мы говорим много обидного - и безжалостной называем, и жестокой, и расточительной. А, на мой взгляд, она просто разумна. Не отрицаю - подчас она добивается своих целей ценою огромных жертв. Но все-таки добивается, и это главное. Вызвать у живых существ влечение, способствующее закреплению в особях полезных признаков, а свежую кровь вливать лишь раз в несколько поколений - это, по-моему, самый разумный подход.
- Да, он гораздо эффективнее того, какой применяем мы, люди, - пришлось согласиться Бэксу. - Если, конечно, посмотреть на проблему с твоей точки зрения. У нас кровь обновляется в каждом поколении, поэтому все время проявляются свойства, мешающие выжить.
- По-видимому, - продолжил Воргидин, - мне можно возразить, сказав, что запрет на кровосмешение вызвал в душах первобытных людей некое беспокойство, которое и вывело их из пещер, но этот довод я бы посчитал чересчур упрощенным. Мне больше по душе человечество, которое идет вперед не столь поспешно, как наше - зато верной дорогой и не сбивается с пути. Я считаю, что ритуальная экзогамия и закон "о сестре покойной жены", направленные против кровосмешения, лишь наделали бед. - Воргидин посерьезнел. - Существует теория о том, что некоторые особенности поведения человека не стоит даже пытаться изменить. Возьмем к примеру сосательный инстинкт. Говорят, что из младенцев, отлученных от материнской груди слишком рано, вырастают люди, которым все время хочется найти собственному рту какое-нибудь занятие - пожевать соломинку, выкурить трубку, попить из горлышка бутылки, покусать губы и прочее. Подобными аналогиями можно объяснить всю историю человечества. Кто, как не горстка людей, комплексующих по поводу того, что им запретили проявлять любовь к близким родственникам, мог придумать выражение "Родина-мать", а потом жертвовать ради нее жизнью? Еще пример. Сын очень часто разрывается между любовью к отцу и стремлением занять его место в семейной иерархии. Так и человечество - одной рукой оно возводило своих Отцов и Старших Братьев на трон, обожало и боготворило их, другой же безжалостно отправляло их на эшафот, а потом заменяло другими точно такими же. Отрицать не стану - большинство свергнутых заслуживало казни, но не лучше ли было судить их "да по делам их", а не из глубоко потаенной, неразрывно связанной с сексом страсти, о которой предпочитают помалкивать, потому как эта тема негласно объявлена запретной?
Нечто подобное происходит и в семьях. Всем известно так называемое родовое соперничество, а ссоры между членами одной семьи столь распространены, что давно стали "притчей во языцех". И лишь немногие психологи отваживаются утверждать, что чаще всего такие трения - лишь результат извращенного любовного влечения, изрядно сдобренного страхом и чувством вины. Посему конфликтов между близкими родственниками избегать не удается - если отказаться от способа их разрешения, который напрашивается сам собой... Ты читал Вексворта? Нет? Тогда почитай - думаю, он тебя заворожит. Крупный эколог, он в своей области такой же исполин, как Фелвельт в своей.
- Экологи занимаются проблемами окружающей среды?
- Скорее, влиянием человека на окружающую среду и наоборот - окружающей среды на людей. Главная цель и задача живого существа - выжить. Это прописная истина. Однако данный термин потеряет смысл, если не учитывать особенности среды, в которой это существо обитает. Ведь перемены в ней заставляют изменяться и живые организмы - подчас коренным образом. Но наиболее рьяно Природу изменяет человек, чаще всего не задумываясь о последствиях. А они бывают ужасны - перенаселение вкупе с нехваткой жилья, хищническая вырубка лесов, загрязнение источников питьевой воды. И еще одно: извращение и подавление естественных половых нужд в угоду общественному мнению.
Воргидин перевел дух и заговорил на новую тему:
- Вексфельт основали двое ученых - Фелвельт и Вексворт. Их фамилии и дали планете имя. Насколько я знаю, во Вселенной нет другого мира, который бы, как наш, зиждился на уважении экологии. В основе морали моих сопланетников тоже лежит отклик на зов природы, но это лишь одна из многочисленных граней нашей жизни, и далеко не главная. Однако именно из-за нее жители других миров объявили нас неприкасаемыми.
Усвоить эти идеи Чарли смог далеко не сразу; а на то, чтобы найти в них рациональное зерно, ушло еще больше времени. Однако помогло окружение: Чарли жил в атмосфере красоты и довольства, среди людей, которые - и стар, и млад с одинаковым рвением отдавались искусству, наукам и ремеслам, а друг другу и окружающему миру возвращали чуть больше, чем брали у них. Свой отчет Чарли закончил только потому, что любил доводить всякое начинание до конца: одно время он просто не знал, что с ним делать.
В конце концов он пошел к Воргидину и заявил, что хотел бы остаться на Вексфельте. Воргидин улыбнулся и, покачав головой, сказал:
- Я догадывался об этом, Чарли. Но истинно ли твое стремление?
- Не понимаю, о чем ты говорить, - Бэкс поглядел на ствол осокоря неподалеку. Под деревом стояла Тинг, похожая на прекрасную орхидею. Чарли продолжил:
- Дело не только в том, что мне хочется стать Вексфельтианином. Я нужен вам.
- Мы тебя полюбили, - откровенно признался Воргидин. Но сказать, что ты нам нужен...
- Если я вернусь, - начал объяснять Чарли, - и на Террадве прочтут мой отчет, как по-твоему, что станет с Вексфельтом?
- А по-твоему?
- Сначала с вами начнет торговать сама Террадва. Потом другие миры. Прибыль будет большая, поэтому рано или поздно они начнут грызться между собой. И в конце концов втянут в войну вас самих. Тут-то я вам и пригожусь. Мне известны повадки жителей других планет, и я помогу вам выиграть схватку с ними. А схватка все равно начнется - даже если мой отчет никто не увидит. Рано или поздно кто-нибудь повторит мою одиссею. И Вексфельту придет конец.
- Инопланетяне к нам и близко не подойдут.
- Это вам так только кажется. На самом деле жадность перевесит все моральные соображения.
- Только не на этот раз, Чарли. Именно эту мысль я никак не могу тебе втолковать. Но если ты это не осознаешь, то не уживешься здесь. Пойми, Чарли: нас превратили в отщепенцев. Для тех, кто родился здесь, сознание этого не столь мучительно. Однако если свою судьбу с нами разделишь ты, тебе придется нелегко. Ведь ты должен будешь смириться с тем, что окажешься полностью отрезан от мира, в котором прожил столько лет.
- А почему ты уверен, что я это еще не осознал?
- По-твоему, нам нужна система обороны, дабы не попасть в рабство к жителям других миров. Значит, ты еще ничего не понял. Послушай мой совет, Чарли: возвращайся па Террадву, попробуй убедить тамошних жителей завязать с нами торговлю и посмотри, как они на это отреагируют. А уж потом решай, что делать дальше.
- Неужели ты не боишься, что я могу оказаться прав и Вексфельт из-за меня разорят дотла?
Воргидин покачал большой головой и с улыбкой ответил:
- Ничуть не боюсь, старик. Ни капельки. И Чарли поехал на Террадву. После неизбежных проволочек он встретился с Архивариусом, разобрался во всем... Наконец он вышел из Архива, огляделся вокруг, словно хотел окинуть взглядом сразу все миры, созданные по тем же законам, что и Террадва. Потом отправился в укромное место, где стоял звездолет вексфельтиан. Там его ждали Тинг, Тамба и Воргидин. Чарли уселся рядом с ним и заявил: "Отвези меня домой". Перед самым прыжком в иное измерение он бросил прощальный взор на сверкающее лицо Террадвы и воскликнул:
- Ну почему, почему? Откуда у людей эта способность возненавидеть какую-то идею настолько, что они вместо примирения с ней предпочтут безумие или мучительную смерть. Как же так, Воргидин?
- Не знаю, - был ответ.
- Копай в этом месте, - ткнул пальцем Оссер. Чернобровый мужчина сделал шаг назад. - Почему?
- Мы должны углубиться, чтобы строить выше, и мы будем строить выше.
- Почему? - переспросил мужчина.
- Чтобы отвадить врага.
- Но нам никто не угрожает. Оссер зло рассмеялся.
- Враги у меня появятся.
- Почему?
Оссер подошел ближе к землекопу и раздельно произнес:
- Потому что я собираюсь взять эту деревню и хорошенько потрясти ее, пока она не проснется. А не проснется, буду трясти до тех пор, пока не переломаю ей хребет. Копай!
- Я все же не понимаю, - принялся за свое мужчина. Оссер посмотрел на свои золотистые ладони и сжал пальцы в кулак.
- Вот почему, - ответил он, поднимая глаза на стоявшего перед ним человека и ударяя правой рукой его по лицу, а левой в живот. У мужчины перехватило дыхание, и он рухнул на землю, жадно хватая ртом воздух и всхлипывая. Отдышавшись, он открыл глаза и взглянул на Оссера. Все, что он хотел сказать, за него сказали его глаза, полные боли и отчаяния, в которых читался немой вопрос - почему?
Иллюстрации EMSH
- Тебе нужны объяснения? - продолжал Оссер, когда понял, что мужчина очнулся. Тебе нужны объяснения... они нужны всем вам. Любой вопрос вы выворачиваете наизнанку, взвешиваете, прикидываете в уме, ну а потом сами же себя опровергаете. Я хочу положить этому конец. Я хочу довершить начатое.
Он наклонился над бородатым человеком. Оссер был выше его на полголовы, и плечи у него были широкие и покатые, как основание чаши. Светлые волосы, переливаясь золотом, рассыпались по плечам, а на руках вздулись сухожилия. Он легко оторвал рабочего от земли, поставил на ноги и отпустил только тогда, когда убедился, что тот твердо стоит на ногах.
- Ты меня не понимаешь, да? Мужчина слабо покачал головой.
- И не пытайся. Ты больше выкопаешь, если будешь поменьше думать. - Он сунул ему лопату в руку, а сам поднял кирку. - Копай, - приказал он, и тот принялся за работу.
Видя, что мужчина орудует лопатой, Оссер улыбнулся и втянул ноздрями теплый чистый воздух. Теперь ему все здесь нравилось: и солнечный свет, и утренний запах свежеископанной земли, и сама идея строительства.
Стоя с высоко поднятой головой, он заметил, как неподалеку мелькнуло ярко-желтое пятно, и успел разглядеть лицо девушки, прежде чем она скрылась. Оссер невольно сжался, нахмурившись. Если она увидела его, то теперь растрезвонит всей деревце, по потом он улыбнулся - пусть. Пусть все знают. Рано или поздно это дойдет до их ушей. Но пусть только попробуют остановить его. Он засмеялся, перехватил поудобней кирку, и комья земли полетели в разные стороны. Выходит, Джубилит решила последить за ним. Ничего страшного. Пожалуйста.
Он снова засмеялся: сперва дело, а потом Джубилит. Со временем у него будет все.
Все.
***
Главная улица деревни изгибалась и петляла меж домов, сооруженных каждый на свой прихотливый лад: рядом с дорогой, вдали от нее; дома встречались высокие и низкие, развернутые фасадом и так и сяк. Не образуя единого гармоничного целого, они между собой хорошо контрастировали, и по такому поселению было приятно пройтись.
На пороге своей мастерской сидел сапожник и, ловко орудуя долотом, выдалбливал сабо, а по соседству расположился шорник, который плел вечные ремни из сырых шкур, связывая их прямоугольными узлами. Дальше стоял жилой дом, за ним - второй, а следом приютилась убогая хижина. Пройдя еще шагов сорок, можно было попасть на зеленую лужайку с играющими детьми; за лужайкой вырисовывался каркас сооружаемого здания, где строитель весело, со знанием дела, забивал тяжелой киянкой прочные шпильки, вынимая их из топорщихся карманов фартука.
Сапожник, шорник, дети и строитель - все замерли на месте, наблюдая за красивой и бегущей Джубилит. Когда она скрылась из виду, они переглянулись и, не произнеся ни единого слова, лишь улыбнулись и помахали друг другу. Щенок с перебитой задней лапой, проворно перебирая тремя, увязался за девушкой. Будь он напуган, то не побежал бы, а окликни она его, то последовал бы за ней на край света. Однако она не обратила на щенка внимания, даже когда он негромко залаял, чтобы через минуту побежать назад - как бы давая ей понять, что ему все равно не по пути. Отбежав подальше, он сел и, тяжело дыша, с укором посмотрел ей вслед.
Ее путь пролегал мимо кузни с огороженным пылающим горном, мимо мельницы с ее удивительным колесом, которое, принимая зерно, уже выдавало щедрыми пригоршнями муку. Шаловливый мальчишка катнул ей под ноги обруч, и она, не сбившись с широкого шага, легко перескочила через него и побежала дальше. Заметив бегущую девушку, от своей трубки оторвался стеклодув: невозможно улыбаться и в то же самое время выдувать стекло. Уж если заниматься, то чем-то одним.
Когда, наконец, Джубилит подбежала к дому Ренна, она принялась делать глубокие и ритмичные вдохи и выдохи. Так дышат те, кто умеет красиво и легко бегать. Девушка остановилась у распахнутой двери и стала вежливо ждать, пока не вышла Ойва и не тронула ее за плечо.
Джубилит подняла голову, не смея открыть глаза, потому что Ойва была не только очень старая, но и доводилась ему женой.
- Это ты, Джуби? - спросила Ойва улыбаясь.
- Да, - ответила девушка, открывая глаза.
Ойва, заметив, как напряжены уголки ее губ, сказала:
- Беспокойная Джубилит.., не буду тебя задерживать. Заходи.
Девушка натянуто улыбнулась старой женщине и прошла в дом, оставив старуху размышлять над тем, где и когда за свою долгую жизнь она сталкивалась с подобным очарованием. Кажется, это было крыло жар-птицы.., или зеленый метеор? Немного поразмышляв, она пришла к выводу: вот когда Ренн поцеловал ее и улыбнулся - это и был для нее самый очаровательный день. Сделав это открытие, довольная Ойва опустилась на трехногий табурет, стоявший у порога.
В коридоре был установлен экран из плотной ткани, образующий своего рода лабиринт, и, пройдя по нему, Джубилит очутилась в очень темной комнате. Она остановилась, выжидая, когда глаза привыкнут к темноте. В глубине дома раздались звуки музыки, и Джубилит почувствовала аромат цветов, сухие лепестки которых только что растерли, и услыхала тихое пение. Этот голос и музыка звучали легко и свободно, вызывая щемящее чувство, словно перенося на поле, усеянное желтыми нарциссами.
Внезапно пение и музыка прекратились, и в темноте послышалось сдавленное дыхание.
- Это ты... Ренн? - дрожащим голосом спросила девушка.
- Я.
- Это Джубилит.
- Отодвинь экран, - сказал голос. - Мне больше нравится разговаривать с тобой, Джубилит, когда светло.
Она вытянула руку и, нащупав материю, подвешенную на многочисленных петлях, без труда отодвинула экран в сторону. Ренн сидел в углу комнаты, поджав ноги, а перед ним лежала конструкция с ярко-блестящими камнями.
- Садись сюда, дитя, - предложил он, стряхивая с пальцев пыльцу лепестков, - и скажи мне, что тебя мучит.
Она села напротив старика и, прежде чем опустить глаза, успела заметить, как сильно увеличились его зрачки, словно погас сильный источник света.
Видя что девушка молчит, Ренн решил прийти ей на помощь и мягко проговорил:
- Постарайся, Джубилит, если сможешь, выразить то, что хочешь, одним словом.
- Оссер! - выпалила она.
- О...
- Сегодня утром я следила за ним до предгорья, что за рощей небесных деревьев. Он...
Ренн ждал, не торопя девушку.
Джубилит выставила свои маленькие ладони, сжала их и затараторила:
- Сасстен.., с черными бровями.., он был вместе с Оссером. Они остановились, и Оссер принялся орать на пего, а когда я приблизилась, чтобы получше их разглядеть, Оссер пустил в ход кулаки и свалил Сасстена на землю. Потом он засмеялся и поднял его с земли. Сасстену здорово досталось; он испытал страшный шок, и его лицо было разбито в кровь. Оссер приказал ему копать, и он подчинился, и тогда Оссер снова засмеялся.., он смеялся. Мне показалось, что он заметил меня... Вот я и пришла к тебе.
Девушка медленно опустила кулаки. Ренн молчал, давая ей возможность облегчить душу.
- Я, - вздохнув, продолжала Джубилит, - понимаю: когда мужчина с чем-то работает, будь то железо, глина или дерево, он старается превратить то, чем располагает, в то, что хотел бы видеть. - Она подняла руку, снова сжала ее в кулак и резко опустила вниз, потом тряхнула головой, разметав по плечам тяжелые и мягкие волосы. - Но бить человека... А что толку? Сасстен останется Сасстеном.
- Хорошо, что ты решилась мне все рассказать, - сказал Ренн, поняв, что девушка высказала ему, что у нее накипело.
- Хорошего здесь мало, - возразила Джубилит. - Я хочу понять.
Ренн многозначительно покачал головой. Джубилит склонила голову набок, отчего стала похожа на птичку, присматривавшуюся к окружающему ее миру. Догадавшись, что его жест означает отказ, она нахмурилась.
- Мне не дано знать? - спросила Джубилит.
- Ты не должна знать, поправил ее Ренн. - Вернее, пока не должна. Возможно, со временем, возможно, никогда...
- Понятно.
- Что тебе понятно, - как бы обращаясь к самому себе, проговорил он и неожиданно прибавил:
- Не смей больше следовать за Оссером, Джубилит.
Девушка приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но потом поднялась и вышла.
- Теперь тебе легче, Джуби? - спросила подошедшая Ойва.
Джубилит отвернула лицо, но спохватившись, что поступает невежливо, смело встретила пристальный взгляд старой женщины. В глазах девушки стояли слезы, и из уважения к ней она закрыла их. Ойва тронула ее за плечо, давая понять, что Джубилит может идти на все четыре стороны.
Глядя в спину стройной и смышленой девушки, бредущей по улице и ничего не замечающей вокруг, Ойва забормотала себе под нос и, тяжело ступая, направилась в дом.
- Неужели тебе понадобилось обижать ее? - требовательно спросила она у мужа.
- Понадобилось, - мягко ответил Ренн и, помолчав, прибавил. - Из-за Оссера.
- О, - протянула женщина точно таким же тоном, что и Джубилит, когда она впервые назвала это имя. - Что он натворил на сей раз?
После того как Ренн пересказал содержание их с Джубилит разговора, Ойва медленно облизнула губы и спросила:
- Почему она, как тень, следует за ним?
- Я не интересовался. А ты сама не догадываешься?
- Вроде бы догадываюсь, - вздохнула женщина. - Это не должно было случиться, Ренн.
- Дело поправимое. Я сказал, чтобы впредь она не следовала за ним.
Ойва с любовью посмотрела на мужа.
- Знаешь, порой ты поступаешь как дурак.
- Дурак? - испугался он.
- Она его любит. Чтобы ты там ни говорил, она не может не следовать за ним.
- Ты судишь по себе, - также любовно заметил Рени. - Джуби совсем еще ребенок. Через день.., неделю в ее мечтах появится кто-то еще.
- А если не появится?
- Не смей так думать! - содрогнулся он.
- Я не могу так не думать, - решительно произнесла Ойва. - Было бы неплохо, если бы и ты задумался. Уловив в его глазах тревогу, она нежно коснулась щеки Ренна. - Поиграй, пожалуйста.
Он уселся перед инструментом и вытянул вперед руки. Его пальцы коснулись крошечных углублений, растирая порошок из сушеных лепестков. Прошло секунды три, и камни засветились, превращая аромат цветов в звуки музыки и играющие краски.
И полилась песня под чарующую мелодию.
***
Они глубоко вгрызались в землю, работая изо дня в день без перерывов. Оссер вкалывал за троих, и порой рядом с ним работали шесть-семь человек. Однажды их даже оказалось двенадцать.
Когда три каменных яруса поднялись над уровнем земли, Оссер взобрался на ближайший холм и с гордостью окинул свое детище с толстыми крепкими стенами, которые росли не по дням, а по часам.
- Оссер?
Окликнувший его голос прозвучал тихо и робко, так тихо и робко тянется к свету лист папоротника и приходит весна, несущая с собой новые радости и надежды.
Он резко обернулся.
- Это я, Джубилит.
- Что ты здесь делаешь?
- Я прихожу сюда каждый день, - ответила она, указывая рукой на рощицу, раскинувшуюся на вершине горы. - Я укрываюсь там, поджидая тебя.
- Чего ты хочешь?
- Я бы хотела копать землю и носить камни, - ответила она, сплетая пальцы.
- Нет, - ответил он, отворачиваясь и принимаясь снова обозревать воздвигаемое сооружение.
- Почему пет?
- Никогда не спрашивай меня "почему". Потому что я так решил. Вот и все! Это мой тебе ответ.., тебе и остальным.
Она подошла и остановилась возле него.
- Ты строишь быстро.
- Так быстро в деревне не строят, - сказал он, чувствуя, что в ней назревает новое "почему", и ей трудно бороться с возникшим желанием.
- Я тоже хочу строить! - взмолилась девушка.
- Нет, - повторил свой отказ Оссер, и вдруг его глаза округлились, и он сломя голову бросился вниз. Свернув за угол недавно возведенной стены, он остановился и молча уставился на рабочего, который стоял и прохлаждался, но тут же, обернувшись, схватился за камень. Оссер презрительно улыбнулся и принялся ему помогать. Джубилит осталась стоять на месте и смотреть, не переставляя удивляться, как они слаженно работают.
Теперь не проходило и дня, чтобы она не побывала на стройке. Оссер перестал с ней разговаривать. Не отрывая глаз, она следила за тем, как солнечные лучи скользят но его гибкому телу, покрытому грудой мышц. Он стоял на земле уверенно и твердо, как крепкое дерево, как скала, но двигался стремительно, как грозовая туча. Для нерадивых его голос был как удар хлыста или рев разъяренного быка.
В деревне она видела его все реже и реже. Может, это было и к лучшему. Однажды, рано утром, он появился откуда ни возьмись, схватил одного из жителей, поднял над головой и швырнул на землю.
- Где я вчера приказал тебе быть, - прорычал он и, широко шагая, удалился.
Друзья подошли и подняли беднягу. Он кашлял и шатался, и тогда они отнесли его домой, чтобы тот отлежался.
Об этом эпизоде было решено не говорить Ренну. По деревне прошел слух, что никому не дано проникнуть в суть того, что задумал Оссер. Ренн призван был разъяснять те редкие явления, которые мало кто понимал, но даже Ренн порой бывал бессилен. Поэтому Оссера оставили в покое. Пусть поступает, как хочет. В конце концов строительство башни дело добровольное. Он свободен так же, как и они, и вправе пользоваться своей свободой.
На этот раз Джубилит ждала дольше обычного. Наступили сумерки. Она ждала до тех пор, пока рабочие по-одиночке и но двое не покинут строительную площадку, до тех пор, пока сам Оссер не взберется на близлежащую гору; до тех пор, пока он не остановится и не бросит прощальный взгляд на свое сооружение и не прикинет, что делать завтра; до тех пор, пока он тоже не направится в город.
Убедившись, что поблизости никого не видно, Джубилит скользнула вниз, к башне, обогнула ее и стала осторожно подниматься по лесам, громоздившимся на дальней стороне. Поднявшись, она огляделась Башня с незавершенной крышей взметнулась на четыре этажа. На каждом этаже, имевшем круглое поперечное сечение, располагались две комнаты; на первом их разделяла стена, ориентированная на запад и восток, на следующем - уже в противоположном направлении: юг-север и так далее.
В ее центре находилась шахта с лестницей в виде двойной спирали, одна как бы входила в другую. Таким образом, на каждом этаже было по два раздельных выхода. Сами же комнаты соединялись коридором. В каждой из комнат было по три окна, широкие изнутри и узкие снаружи.
Часть крыши, усеянной зубьями, перекрывал козырек. Он нависал над входом и имел проем, сквозь который человек, лежащий наверху, мог незаметно следить за теми, кто приближается к башне.
На носилках лежал приготовленный на завтра камень, а в деревянном коробе остался раствор. Джубилит взяла мастерок, размешала раствор, захватила немного и нанесла его на незавершенный верхний слой стены. Она часто видела, как это делал Оссер. Потом, отложив мастерок, выбрала подходящий камень. Он оказался тяжелым, намного тяжелее, чем она себе представляла, но тем не менее она сдвинула камень и положила его на свежий раствор, аккуратно заровняла место соединения, сделала два шага назад и принялась любоваться проделанной работой в сумеречном свете наступающего вечера.
Ее радость длилась недолго. Внезапно она почувствовала, как чьи-то зубы впились ей в правое бедро и левое плечо одновременно. Неведомая сила, словно ураган, подхватила ее и подняла над краем парапета.
От испуга у Джубилит перехватило дыхание.
- Кажется, я говорил тебе, чтобы ты здесь не появлялась, - процедил сквозь зубы Оссер. Он был такой сильный, его руки были такими длинными, и он держал ее так высоко, что земля показалась ей с овчинку.
Оссер наклонился над краем стены и встряхнул ее.
- Я сброшу тебя вниз. Эту башню строю я, слышишь? Лишившись дара речи, Джубилит не могла даже закричать. Если бы она стала кричать или умолять его, то он мог бы в самом деле разжать руки. Однако молчание девушки поразило Оссера. Он пробормотал что-то нечленораздельное и грубо поставил ее на ноги. Чтобы не упасть, она ухватилась за его плечо, но тут же отпрянула и прислонилась к парапету, закрыв голову руками. Мягкие волосы упали на лицо Джубилит, и она застонала.
- Я же говорил тебе, - повторил он, глядя в глаза девушки, и голос его странно задрожал. Оссер сделал шаг навстречу и протянул руку. Джубилит испуганно закричала. - Успокойся! - заорал он. От его крика она тихо заплакала. - Ведь я говорил тебе. Ты ничего не должна здесь строить.
В следующую секунду Оссер подбежал к стене, отыскал тот камень, который она с таким трудом подняла и положила в кладку, одной рукой вырвал его и швырнул в чернеющую бездну.
- Я только хотела помочь тебе, - прошептала она.
- Как ты не поймешь! - воскликнул он. - У меня работают только те, кто мне нужен.
Но Джубилит медленно покачала головой, потом глубоко вздохнула и вся затряслась от пережитого шока. Когда дрожь прошла, она, совершенно ослабев, прислонилась спиной к парапету, отбросив движением головы волосы с лица, которые упали ровно направо и налево, подобно тому, как на утренней заре волны огибают нос корабля. Она взглянула на Оссера, и в этом взгляде было столько недоумения и жалости, что злость Оссера как рукой сняло.
Он опустил глаза и, переминаясь с ноги на ногу как провинившийся ребенок, попросил.
- Джуби, оставь меня.
На губах девушки мелькнула улыбка. Она взмахнула ушибленной рукой и мимо него направилась к подмосткам, опоясавшим башню.
- Не сюда, - остановил ее Оссер. - Пошли.
Взяв Джубилит за руку, он подвел ее к спиральной лестнице, внутри которой царила сплошная темнота. Спуск показался ей вечностью. Она была одна в черной вселенной, состоящей из бесконечных поворотов, и только горячая рука Оссера уверенно вела ее к далекому выходу.
Когда, наконец, они выбрались из шахты, Оссер остановился в таинственно мерцающих сумерках; весь мир погрузился в темноту, но им она предстала ослепительным блеском - настолько их глаза привыкли к кромешному мраку спиральной лестницы. Она попыталась было отнять руку, но не тут-то было. Тогда Джубилит приблизила к нему свое лицо, чтобы лучше рассмотреть Оссера. Его глаза были широко раскрыты, и он невидящим взором глядел на далекие горные вершины. Брови его были плотно сдвинуты, но рот не так жестко очерчен, как раньше, и, пожалуй, свидетельствовал о нерешительности. Лицо почти перестало выражать душевные переживания Оссера, и лишь по слегка дрожащей руке Джубилит догадывалась о том, какие отголоски страсти бушуют в его груди. Забывшись, он сильно сжал руку девушки.
- Оссер!
Он выпустил ее ладонь и, стыдясь, отступил.
- Джуби, я проведу тебя... Джуби, ты хочешь понять? - спросил он, указывая пальцем на башню.
- О, да!"
Оссер пристально посмотрел на нее, и она уловила робость в его голосе и сообразила, что он сердит на самого себя.
- Полдня там, полдня здесь, - пробормотал молодой мужчина.
Пред ней предстал дикий и несчастный человек, просящий у нее разрешения.
- Я хотела бы понять, - повторила она.
- Если бы ты не хотела, я бы убил тебя! - выпалил он, резко повернулся и, не оглядываясь, направился на запад.
Джубилит проводила его взглядом, и внезапно ее большие глаза озорно сверкнули. Скинув сандалии, она подхватила их и бесшумно побежала за Оссером. Он шел уверенным шагом, ни разу не обернувшись, и его ноги, как острые зубья мельничного колеса, вгрызались в мягкий грунт. Она поняла, как важно для него не обернуться. Но Джубилит также знала, что мужчины, привыкшие все делать правой рукой, имеют привычку оглядываться назад через левое плечо, и поэтому старалась подкрасться к нему с левой стороны. Когда же.., когда он повернется, чтобы проверить, идет ли она следом?
Вверх по склону.., к его вершине.., а теперь вниз. О!., ну сейчас он непременно повернет голову: только с этого места в последний раз можно разглядеть башню. Все правильно'. Он оборачивается.., и она легкой тенью скользит мимо него.
Оссер остановился, вытянул шею и бросил прощальный взгляд на свое творение. Плечи его обмякли, он медленно повернулся, чтобы следовать дальше.., и увидел перед собой улыбающуюся Джубилит. От удивления у Оссера отвисла челюсть, но губы быстро сжались, придав его лицу сердитое выражение. Он долго смотрел на девушку, затем помимо своей воли залился резким раскатистым смехом. Джубилит протянула руку, он взял ее в свою, и они зашагали уже вместе.
Было очень поздно, когда они подошли к какой-то деревне, и Оссер решил обойти ее стороной. Вскоре на их пути попалась вторая деревня, и Джубилит подумала, что и ее они обогнут, потому что Оссер повернул на юг, по, когда они с ней поравнялись, он резко изменил направление.
- Нас так или иначе заметят, - недовольно заявил он, - и решат, что мы движемся с юга на север.
Джубилит все не решалась спросить, куда он ее ведет и к чему такие сложные перемещения, хотя начала кое о чем догадываться. То, что лежало на западе, не было под запретом, нет, скорее нецелесообразным. Считалось, что в той стороне нет ничего примечательного.., ничего заслуживающего внимания. Поэтому любого, кто направляется туда, запомнят обязательно.
Очутившись в деревне, они на скорую руку перекусили в местном трактире и отправились дальше на север, чтобы потом, в сгущающейся темноте, повернуть на запад. В лесу было так темно и страшно, что Джубилит снова взяла его за руку. Вскоре они остановились и развели костер. Оссер наломал мягких гибких веток и широкие листья папоротника и из них приготовил ей постель, а сам устроился под деревом, держа в поле зрения и ее и огонь.
. За долгую ночь Джубилит просыпалась дважды. В первый раз она заметила, что глаза Оссера были закрыты, но почувствовала, что он не спит; во второй раз она обратила внимание, что в них отражаются догорающие языки пламени, и решила, что он спит, или, по крайней мере, куда-то унесся в своих мечтаниях, где ей, наверное, нет места.
С наступлением утра, собрав на завтрак ягоды и умывшись в весело журчащем ручье, они опять двинулись в путь. В течение долгого перехода Оссер и Джубилит лишь обменивались короткими фразами, вроде "Ты первый иди", "Осторожно - можно упасть", "Еще не устала?".
Джубилит ничего не требовалось объяснять. Она не имела ни малейшего представления, куда ведет ее Оссер, и почему он так поступает, но понимала, что, повинуясь его желанию, им во что бы то ни стало надо добраться до желанной цели как можно скорее и никем не замеченными.
Как могла, она помогала ему преодолевать тяготы перехода, стараясь не докучать вопросами, которые можно будет задать позднее, в более подходящее время. Поэтому они перебрасывались отрывистыми предложениями: "Вот там ягоды", "Смотри, красная птица", "Пойдем прямо или обойдем?". И больше ничего.
***
Шли они легко и быстро, благо погода стояла хорошая, и вскоре достигли тех мест, которые местные жители окрестили Кривыми холмами. Раньше Джубилит видела их только издали.., огромные, не правильной формы образования из земли и камня, громоздящиеся на западной стороне, где никто и никогда не был, и о которых она толком ничего не знала.
Перед ними лежала открытая местность, и Джубилит пожалела, что кончился живописный лес, полный жизни.
Здесь росла странная трава, похожая и вместе с тем непохожая на росшую возле их деревни. Трава была высокая, острая и с необычайно безобразными цветами. Тут и там попадались пересохшие глубокие овраги, как будто великан в этом месте расплескал ведро, заполненное кислотой. Ни животных, ни птиц, одни лишь редкие насекомые. Такой пейзаж навевал грусть; страха он не вызывал, а сожалений - много.
Ближе к полудню они приблизились к огромному искривленному хребту, сложенному из каменных глыб. В этом месте земля словно встала на дыбы, противясь неведомой силе и не желая вступать с ней в схватку. Когда они начали взбираться, Оссер ускорил шаг, и хотя Джубилит пришлось тяжело, она поняла, что близится конец и, стиснув зубы, старалась выдержать жесткий теми.
Достигнув вершины, обдуваемой всеми ветрами, они остановились и принялись обозревать местность, раскинувшуюся перед ними.
Каменная граница, на которой они стояли, имела почти правильную круглую форму диаметром в полторы мили, и в ее центре находилось озеро с усеянными щебенкой голыми берегами.
Но не красивое озеро привлекло их внимание, а неподдающиеся описанию и заросшие сорняками обломки огромной конструкции искореженных и тускло поблескивающих металлических перекрытий и балок, торчащие из земли. На площади в полгектара, рядом с искореженной грудой металла, на боку лежало сооружение из ламинированного камня, имевшее отдаленное сходство с глубокой тарелкой.
- О таком высоком здании Джубилит даже не слыхала.
Постепенно она уловила определенную закономерность этого ни на что не похожего места: все обломки сооружений, образуя чудовищную свалку металлолома, располагались строго перпендикулярно относительно центра озера, расходясь от него лучами.
- Что это? - выдавила она наконец.
- Почем я знаю, - глухо ответил Оссер. Он подошел к краю обрыва и, скользя и падая, стал спускаться. Когда Джубилит настигла его, он сказал:
- Этого добра на запад и на север отсюда на многие мили.., там еще больше. Но мы пришли не ради него. Смелей!
Он поглядел направо и налево, сориентировался и нырнул в густые заросли, которые тщетно пытались скрыть переломанные металлические кости. Джубилит старалась не отставать, еле успевая отводить в сторону ветки, чтобы не хлестали по лицу.
Пройдя шагов сорок, Оссер свернул за острый выступ камня и как сквозь землю провалился.
Джубилит остановилась, беспомощно крутя головой. Вокруг нее были сплошные сорняки и одинокие руины, навевающие скорбь. Оссера нигде не было видно. Она прислонилась плечом к камню, не зная как быть.
Но вот росшие поблизости кусты зашевелились, раздвинулись, и показалась голова Оссера.
- В чем дело? - строго спросил он. - Давай живей! Едва сдержав крик, Джубилит бросилась к нему. Оссер отодвинул куст, и она заметила узкую черную дыру со ступеньками, ведущими вниз.
Джубилит застыла в нерешительности, но он нетерпеливо дернул головой, приглашая ее лезть первой. Когда Оссер протиснулся следом, его широкая спина заслонила вход, и доступ света прекратился. Стало так темно, что у нее заболели глаза.
- Иди, иди, - произнес он, слегка подталкивая ее в спину.
Ступеньки кончились раньше, чем она предполагала. Колени Джубилит подкосились, и она едва не упала, но, успев опереться о стену и взволнованно дыша, устояла на ногах.
- Погоди, - снова раздался голос Оссера, и в уголках его губ мелькнула улыбка: куда она без него теперь.
До слуха девушки донесся шорох, и затем в глаза ударил резкий сноп света, заставивший ее вскрикнуть и заслонить лицо руками.
- Посмотри, - продолжал Оссер. - Я хочу, чтобы ты взглянула на него. Держи, - и с этими слонами он сунул ей продолговатый цилиндр, на одном конце которого было стекло, и через которое струился голубоватый свет.
- Видишь эту штучку, - сказал Оссер, нажимая на выступ, расположенный сбоку цилиндра.
Джубилит восхищенно рассмеялась, взяла цилиндр и принялась играть им, включая и выключая свет.
- Какая прелесть! Просто замечательно, правда?
- Держи, - довольный произведенным эффектом произнес Оссер, протягивая ей второй фонарик и забирая первый. - Этот не очень хороший, но сойдет. Пусти, я пойду первым.
Она взяла из его руки фонарик и включила. Чудо-предмет работал; правда, из него лился слабый оранжевый свет.
Оссер уверенно двинулся по наклонному туннелю. Сначала мусор, валявшийся под ногами, мешал им идти, но по мере того, как они углублялись в темноту подземного хода, мелкие камни попадались все реже и реже. Оссер почти бежал вперед, и Джубилит догадалась, что здесь он был раньше, возможно, не один раз.
- Пришли, - наконец сказал он, останавливаясь и поджидая девушку. Его дрожащий от возбуждения голос причудливым эхом прокатился по коридору.
Оссер поднял фонарик над головой и принялся водить им направо и налево.
Джубилит стояла перед входом в просторное помещение. В высоту оно достигало три человеческих роста. В ширину было больше деревенской лужайки. Девушка не верила собственным глазам.
- Смелей, - опять сказал он, направляясь в дальний угол, где стоял массивный объект, одна панель которого, расположенная на уровне глаз, была изготовлена из гладкого материала мелочно-белого цвета, а остальные - из черного. Напротив большого ящика находился рычаг, выступающий из пола. Оссер схватил его одной рукой и уверенно потянул на себя. Рычаг неохотно поддался и вернулся в исходное положение. Оссер снова надавил на него. Изнутри послышалось глухое рычание. Тогда Оссер принялся тянуть и отпускать рычаг, ускоряя темп, и приглушенный звук быстро перешел в писк.
- Выключи свет, - попросил он.
Джубилит нажала на кнопку, и комната погрузилась в кромешную темноту. Когда ее глаза привыкли к темноте, она заметила свечение, исходящее от молочно-белой панели. Когда Оссер в очередной раз потянул рычаг, писк усилился, и прямоугольник засветился ярче. Свечение постепенно возрастило, и вскоре Джубилит могла в полутьме разглядеть свои руки.
И вдруг - картинки!
Ничего подобного Джубилит в жизни не видела. Эти картинки, во-первых, двигались, во-вторых, не имели цвета и почему-то были окрашены только в черно-белые и серые тона и полутона. Вместе с тем они словно ожили.
Постепенно движущиеся картинки замерли и совсем пропали, но когда Оссер принялся быстрее орудовать рычагом, их движение ускорилось. Изображение сделалось устойчивым, и Оссер начал водить рычаг с равномерной скоростью, легко переводя его туда-сюда за одну секунду. Писк внутри ящика прекратился, перейдя в ровный и мягкий стон.
Она увидела шар, вращающийся на фоне черного, светящегося мириадами ярких точек, занавеса. Шар стремительно понесся на нее и занял весь экран. У Джубилит возникло ощущение, что она падает с немыслимой высоты и с немыслимой скоростью. Все ниже, ниже и ниже, и вот уже поверхность земли видна с птичьего полета А там река с озерами.., большие скопления гор...
И наконец город!
Воображение отказывалось верить в существование фантастически сложного мегаполиса, где дома-башни устремились в заоблачные высоты, а по широким улицам медленно полз транспорт; длинные мосты были переброшены через полноводные реки, и над парками, словно выступы гор, нависли здания... Серебристый глаз опустился еще ниже, и она увидела, что машины ползут совсем не медленно, напротив, движутся быстрее птиц, быстрее ветра. Блестящие машины, прижавшись к асфальту, сновали как челноки.
А по тротуарам двигались люди. Изображение резко изменилось и, замедлившись, выхватило их крупным планом. Эти люди были накормлены и изысканно одеты. Спеша по своим делам, они, однако, соблюдали порядок... Затем на экране возникла площадь, на которой скопилось не менее тысячи человек. Все были похожи друг на друга и выстроены в прямые и длинные шеренги. По сигналу они двинулись вперед одновременно; тысячи левых ног сделали шаг, отведя правую руку назад.
Новый ракурс, и город отдаляется дальше и дальше, но ему не видно конца. Джубилит поражена его грандиозностью. Наконец открытое пространство, которое пересекают дороги. Они необыкновенны. Каждая шириной с деревню! Каждая протянулась на многие и многие мили. На этих дорогах машины-птицы взлетают, садятся, сидят неподвижно, планируют, разворачиваются, делая немыслимые пируэты. Каждую минуту они десятками взмывают в воздух. Очередная смена изображения - она уже как бы сидит внутри машины, которая, паря, мчится мимо огромного перекрестка к береговой линии.
Там стоят корабли. Они такие же большие, как дома-небоскребы, и вокруг них суетятся десятки, нет, сотни кораблей поменьше, из труб которых идет дым, заволакивая серую поверхность воды. Гигантские машины зависают над большими кораблями. Они вынимают и переносят грузы; тут и там между доками и складами шныряют маленькие машины.
Наконец магический глаз взметнулся вверх, изображение сразу уменьшилось, кадры замелькали, а детали пропали. На экране появились стремительно мчащиеся облака. Через секунду они слились в сплошной узкий диск, и шар снова повис в пространстве, залитом звездным светом.
Оссер отпустил рычаг, и тот с лязгом вернулся в первоначальное положение. Стон быстро перешел в визг, движение на экране замедлилось, замерцало, поблекло и пропало.
Джубилит молча стояла в наступившей и гнетущей темноте. Увиденное потрясло ее до глубины души. Постепенно девушка пришла в себя и ощутила рядом тяжелое дыхание Оссера. Включив фонарик, она направила оранжевый луч на него, заметив, что он не сводит с нее глаз.
- Что это было? - тихо спросила Джубилит.
- То, что я хотел тебе показать.
Джубилит задумалась, припоминая и его башню, и его отказ в помощи, и его жестокость к тем, кто трудился рядом с ним, потом снова посмотрела на него, переведя взгляд на потухший экран, который, судя по всему, должен был служить ключом к разгадке, и молча покачала головой.
Оссер медленно, как животное, опустился на корточки, обхватив руками колени, а костяшками пальцев упершись в пол. Ничего не говоря и насупившись, он выжидал По дороге сюда Оссер заявил: "Я убью тебя, если ты не поймешь", но у него не хватит духу.., или хватит?
Тогда он кричал и грозился, но ей не было страшно. Сидящий на корточках, молчащий, подобравший под себя руки, Оссер был похож на дикого зверя, поджидающего добычу.
Она выключила свет, чтобы избавиться от кошмарного видения, и сразу ее охватил ужас.., ужас от того, что он сидит в темноте так близко и готов в любую секунду наброситься на нее. Можно, конечно, попытаться убежать, она всегда отличалась проворством.., хотя, нет.., один его прыжок, и, не сделав и двух шагов, она окажется в его лапах...
Джубилит, повернув голову в сторону потухшего экрана, срывающимся голосом спросила:
- Ты.., ты не можешь объяснить?
- Могу.
- Тогда скажи.., когда ты впервые увидел эту картинку... Ты понял? В самый первый раз?
Выражение лица Оссера не изменилось, но скованность в теле пропала. Он зашевелился и сел, вытянув ноги. Джубилит снова увидела человека, а не монстра. Она невольно задрожала, но быстро взяла себя в руки.
- Мне понадобилось приходить сюда много раз. Я не должен был требовать от тебя, чтобы ты сразу все поняла.
Она во второй раз почувствовала, что он делает робкую попытку извиниться, и была благодарна ему за это.
- Они.., мужчины и женщины.., такие же, как и мы, - продолжал Оссер. Заметила? Ничем не отличаются.
- Их одежда...
- Точно такая, как у нас, - стоял он на своем. - Конечно, они одеваются по-другому и живут по-другому. А почему бы и нет? В том мире, в котором они живут? А как они умеют строить.., что у них за здания!
- Да... - прошептала она. - Эти дома.., эти сверкающие стремительные машины.., толпы, идущие как один человек. Кто они?
- А ты не догадываешься? Думай.., думай.
- Оссер, я очень хочу понять. В самом деле! Джубилит принялась судорожно подыскивать слова, которые помогли бы ей передать то ускользающее ощущение, имевшее для него такое огромное значение. У нее всегда были готовы ответы на те вопросы, которые она хотела понять. Достаточно было закрыть глаза, сосредоточиться и ответ возникал сам собой.
Всегда, но не сейчас.
- Оссер, - взмолилась девушка, - но где находится этот город.., такой большой и непонятный?
- Скажи лучше, где находился, - пробурчал он. Джубилит уловила намек и изумилась.
- Здесь?.. Эти руины.., да, Оссер?
- Ага, - удовлетворенно сказал он. - До тебя начинает доходить, не так ли? Нет, Джуби, не здесь. Здесь располагался аванпост.., деревня по сравнению с большим городом. Этот город простирался на север и на запад. Я же говорил тебе... Он был необъятный, - он широко развел руки, как бы подчеркивая его безмерность, но потом безнадежно опустил их. Внезапно наклонившись к ней, Оссер с жаром продолжал. - Джуби, тот город.., тот мир.., был возведен людьми. Почему они смогли его построить, а мы нет? Что различает нас и их?
- У них должно быть...
- У них ничего не было такого, чего не было бы у нас. Они также скроены, но они располагают чем-тo таким, чего у нас нет. Джуби, кажется, я ухватился за это "нечто". Теперь и я могу строить. Я могу заставлять людей строить.
Образ башни смутно возник в ее сознании.
- Ты строишь с ненавистью, - задумчиво произнесла она. - Неужели и у них было это.., жестокость, ненависть, зверство?
- Да!
- Не верю! Не верю! Как можно жить, имея в душе столько ненависти!
- Может, ты и права.., но с ее помощью они построили город. Они строили, и один плеткой заставлял других работать, и они строили быстрее и выше, чем если бы наши объединились и стали помогать друг Другу.
- Но люди возненавидят того, кто заставляет их работать.
Оссер хрустнул костяшками пальцев и рассмеялся. Эхо вобрало в себя все то, что было неприятного в его смехе, и разнесло по дальним уголкам подземной пещеры.
- Возненавидят, - согласился он. - Этот человек сильный, и должен им оставаться, чтобы они довершили начатое ими же. Ты догадываешься, как они выразят свою ненависть, поняв, что им с ним не сладить?
Джубилит покачала головой.
- Эти люди ухватятся за работу, - фыркнул Оссер, - и будут строить быстрее и выше, стараясь перегнать его. Они отыщут среди себе подобных самого сильного и попросят его, чтобы он заставлял их работать. Только так можно построить большой город. Сильный строит, и сильные следуют его примеру, затем самый сильный подчиняет просто сильных. Уловила?
- А как же слабые?
- А что слабые? - спросил он презрительно. - Их пруд пруди.., значит, больше рук для выполнения заданий сильного. Что ты имеешь против них? Разве они не строят город, в котором сами же и будут жить? Разве они не ездят в быстрых и красивых машинах и не летают, подобно птицам, по воздуху?
- Будут ли они.., счастливы? - робко спросила она. Оссер взглянул на нее с неподдельным изумлением.
- Счастливы? - переспросил он, ударяя тяжелым кулаком по ладони. - У них появится город, - возбужденно воскликнул он. - Как вы живете.., ты и вся деревня? Как ты поступишь, если захочешь иметь сад или свои продукты?
- Вскопаю землю, - спокойно ответила она. - Засею. Буду ее поливать и пропалывать.
- А если тебе потребуется плуг?
- Изготовлю. Или отработаю на того, кто его изготовит для меня.
- Попятно, - проворчал Оссер. - Все вы одинаковы. Каждый понемногу пашет, кует понемногу, кроет соломой крыши понемногу и понемногу строит. Одного поля ягоды, за исключением четырех-пяти человек.., шорника, старого Гриака, который изготавливает деревянные гвозди, и прочих.
- Им нравится делать что-то одно. Но есть те, кто преуспел в своем деле, и им нет цены. Кто-то ведь должен поддерживать и передавать свое умение по наследству.
- Нет! Поставь сильного и дай ему сильных, которые станут ему подчиняться. Я бы взял с десяток деревенских и заставил бы их засеять поле. Таким образом, ты обеспечила бы пищей не десять человек, а пятьдесят!
- Но она пропала бы!
- Не пропала, потому что целиком принадлежала бы старшему, который распределил бы се по своему усмотрению.., больше тому, кто послушен, ничего непослушному. Остаток он сохранит у себя, перейдя па прямой обмен. Пройдет немного времени, и ему будет принадлежать самый крупный дом, самые лучшие животные и самые красивые женщины. И чем больше он будет иметь, тем станет сильнее. На земле появится еще один город! И самый сильный будет заботиться о тех, кто работает усердно, и будет их защищать.
- Защищать? От чего? От кого?
- От других сильных. Они обязательно появятся.
- А ты...
- А я буду сильнейшим, - гордо ответил Оссер, указывая рукой на чудесный ящик. - Когда-то мы были великими. Теперь - муравьи, если не хуже. Муравьи, по крайней мере, работают сообща ради достижения общей цели. Я снова вас сделаю великими. - Он подпер голову рукой и мрачно уставился в застывшие тени. Что-то случилось в нашем мире. Это что-то разрушило город и довело людей до состояния, в котором они находятся сегодня. Они словно сломались и не стремятся быть великими. Ну что же, они станут ими. Я обладаю этим нечто, которое было отнято у них.
- Что было отнято у них, Оссер?
- Кто знает... Не имею понятия. Впрочем, это неважно, - заметил он и для убедительности коснулся ее руки длинным указательным пальцем. - А важно вот что: они были раздавлены, поскольку оказались недостаточно сильными. Я стану таким сильным, что меня не раздавить.
- В живот больше положенного не влезет, - философски заметила Джубилит. И целый день не проспишь. И все одежды на себя не наденешь. Почему ты никак не угомонишься, Оссер? - Джубилит отдавала себе отчет в том, что ее вопросы злят его, но она знала, что он не уйдет от ответов.
- Потому что я.., я хочу стать сильным, - честно сказал он.
- Ты и так сильный.
- Кому это известно! - взорвался он, и эхо ответило ему издевательским хихиканьем и шепотом.
- Мне. Ренну. Сасстену. Всей деревне.
- Но я хочу, чтобы узнал весь мир. Все должны работать на меня.
Она подумала: "Чтобы все отдавали свой труд одному.., целый мир, исключая тех, кто неспособен...".
Джубилит посмотрела на его мощные плечи, волевой перекошенный рот и коснулась синяков, оставленных его рукой, и забрезжившее было понимание, к которому она так стремилась, рассеялось окончательно.
- Твоя башня... - сухо напомнила она. - Ты бы лучше вернулся к ней.
- Стройка не останавливается, - едко улыбнулся он, - и неважно, присутствую я там или не присутствую. Главное, чтобы они не догадывались о моих планах. Да, они боятся.., да, они.., но хватит об этом. Пора возвращаться.
Резко поднявшись, он щелкнул кнопкой своего фонарика, и тот вспыхнул голубоватым пламенем, затем желтоватым и погас.
- Свет... - начал было Оссер.
- Не волнуйся, - успокоила она его. - Мой в порядке.
- Когда они вот так горят, того и гляди откажут, - забеспокоился он. Идем! Нам надо торопиться. Здесь полно коридоров и разных переходов, и можно в потемках плутать днями.
Девушка бросила беспокойный взгляд на наползавшие тени и предложила:
- А если его исправить?
Оссер взглянул на ставший бесполезным предмет и безразлично произнес:
- Ну что же, попробуй, - и бросил ей фонарик. Она поймала его на лету, положила тот, что был в ее руках, на пол, а севший (перегоревший) фонарик, закрыв глаза, принялась ощупывать в мерцающем желтом сиянии своими сверхчувствительными пальцами, как бы медленно стараясь вникнуть в его конструкцию. Через минуту она взяла его обеими руками и повернула в противоположные стороны. Раздался слабый щелчок, и внешняя оболочка цилиндра отделилась. Взяв одну половинку, которая оказалась полой, Джубилит увидела, что располагается за линзами. Затем она осторожно прикоснулась к стеклам, стараясь не задеть хрупкие детали, снова закрыла глаза, ненадолго задумалась и еще раз осмотрела внутренности фонарика. Удовлетворенно кивнул головой, она достала из волос шпильку и отделила медный зажим, отогнула и отломала узкую пластинку, после чего осторожно вставила ее на прежнее место. Так же осторожно Джубилит развела в разные стороны два проводка, опустила их еще ниже, подцепила шпилькой крохотный белый шарик и выбросила его, вздохнув:
- Бедняжка!
- Что за бедняжка?
- Это было паучье яичко, - огорчилась она. - Пауки сражаются не на жизнь, а на смерть, лишь бы спасти их, а этому не суждено было даже вылупиться. Он сгорел.
Джубилит взяла обе половинки, соединила их вместе и протянула фонарик Оссеру.
- Зря старалась, - пробурчал он.
- А вот и не зря, - возразила девушка. - Попробуй. Оссер нажал на кнопку, и пещера озарилась ярким белым светом.
- Ты права, - тихо признался он.
Следя за его лицом, Джубилит почувствовала, что, если бы она умела читать его мысли, то сейчас получила бы ответ на мучившие ее вопросы.
Оссер повернулся и, светя себе под ноги, направился в темный коридор. На обратном пути он не проронил ни слова.
Когда же они остановились у выхода на поверхность, давая глазам возможность привыкнуть к свету, он нарушил молчание.
- Ты даже не проверила, работает ли фонарик?
- Я была уверена, что он заработает, - ответила она, с изумлением глядя на него. - Ты проголодался?
- Да.
Оссер взял у нее фонарик и спрятал оба в нише разбитого лестничного колодца. Вскоре они были наверху, где нещадно палило полуденное солнце, и голубой карлик светил сквозь бледную газообразную массу гиганта, отбрасывая на поверхность планеты одну-единственную тень.
- Сегодня сильно парит, - сказала Джубилит, заметив, что Оссер продолжает молчать. Решив, что он, видимо, размышляет о чем-то неприятном, до самой деревни она не пыталась больше завести с ним разговор.
Старая Ойва, разморенная жарой, зашевелилась в своем кресле и выпрямилась.
К ней приблизилась Джубилит, бледная, с ничего не выражающим лицом, и спросила:
- Это ты, Ойва?
- Я, Джубилит, - ответила старуха. - Дорогая, я знала, что ты придешь. Мое сердце исстрадалось по тебе.
- Он здесь?
- Да. Вернулся из путешествия. Ты найдешь его уставшим.
- Ему следовало бы быть здесь после того, что случилось, - заметила Джубилит.
- Он поступает так, как считает нужным, - резко сказала Ойва.
Джубилит поняла свою чудовищную бестактность, и во рту у нее сразу пересохло. Никому не полагалось критиковать поступки Ренна.
Она взглянула на Ойву и стыдливо закрыла глаза.
- Ничего, ничего, дитя мое, - успокоила ее старая женщина, дотрагиваясь до девушки рукой. - Ты огорчена чем-то... Ренн! Она пришла!
- Заходи, Джубилит, - послышался из дома голос Ренна.
- Он знает? Никто же не знал, что я приду!
- Он знает все, - сказала Ойва. - Иди, дитя. Джубилит вошла в дом. Ренн сидел в своем углу, и музыкальный инструмент теперь отсутствовал. В комнате, кроме подушек, ничего не было.
Ренн улыбнулся приятной и мудрой улыбкой.
- Джубилит, подойди поближе. - Выглядел он плохо, но сохранял спокойствие. Старик положил одну из подушек рядом с собой, и она медленно опустилась на нее.
Ренн молчал, и девушка сообразила, что он ждет, когда она заговорит первой. Тогда Джубилит произнесла:
- Отдельные вещи трудно понять.
- Верно.
Она сплела пальцы и спросила:
- И ничего не меняется?
- Всегда что-то меняется, - ответил он. - В свое время.
- Оссер...
- Скорее псе поймут Оссера.
Джубилит собралась с духом и продолжала:
- Этого "скоро" долго ждать. Я должна узнать сейчас.
- Раньше остальных? - мягко спросил Ренн.
- Пусть все узнают вместе со мной, - предложила она. Он покачал головой, и взор его потух.
- Тогда скажи только мне одной. Я сделаюсь частью тебя и буду общаться только с тобой.
- Почему тебе так не терпится? Девушка вздрогнула. Не от холода, не от страха, просто давно сдерживаемые эмоции выплеснулись наружу.
- Я люблю его, - медленно проговорила она. - А любить - значит охранять и защищать. Я нужна ему!
- В таком случае отправляйся скорее к нему, - посоветовал он, но она осталась сидеть, опустив длинные ресницы, и слезы потекли по ее лицу. Тогда Ренн спросил:
- Ты что-то еще хотела мне сказать?
- Я люблю... - Она вытянула перед собой руки, как бы охватывая этим жестом и Ренна, и дома, и деревню. -Я люблю людей.., наш уют.., как мы приходим и уходим, поем и играем.., изготавливаем инструменты и одежду. Любить - значит охранять и защищать.., мне нравится все это. Я люблю Оссера. Я могу его уничтожить, ведь он ни о чем не догадывается, и если решусь на это, то защищу вас всех. Если я встану на его защиту, то он уничтожит вас. Я не знаю, что мне делать, Ренн. Передо мной дорога, - сквозь слезы воскликнула она, - а по обе стороны пропасть, и не остановишься.
- И понять его - найти ответ?
- Иного выхода нет! - продолжала она изливать душу, с мольбой взирая на старика. - Оссер - сильный, понимаешь, Ренн.., у него есть что-то такое, чего ни у кого из нас нет. Мы только что говорили с ним об этом. Это может изменить нас.., сделать частью его. Своими руками он воздвигает город.., и построит его на наших костях, если мы попытаемся помешать ему. Он хочет снова сделать нас великими.., говорит, что однажды мы были ими, но потом все растеряли.
- По-твоему, величие заключается в городах-башнях и машинах-птицах?
- Откуда тебе известно про них? Величие... Не знаю, не знаю, - плача, пробормотала она. - Я люблю его, и он хочет построить город, подобного которому у нас не было. Он сумеет, Ренн? Как ты считаешь, а?
- Смог бы, - спокойно ответил Ренн.
- Сейчас Оссер в деревне. С ним те, кто возводит башню. Они дрожат от страха, ненавидят его, но боятся уйти. Он направил в дальние деревни, поселки гонцов с вестью, чтобы завтра с утра народ собирался у подножия гор для закладки города. Он хочет за сто дней построить дом, в который мы переселимся из деревни. Пригрозив, что сожжет ее. Но зачем.., зачем, Ренн?
- Затем, чтобы мы почувствовали его силу и уступили ему. Человек, который в состоянии переселить из одного места в другое целую деревню за сто дней ради демонстрации своей силы, действительно, способен на невесть что.
- Что же нам делать?
- Я думаю, утром мы отправимся к горам и примемся строить.
Джубилит встала и направилась к двери.
- Теперь я знаю, что делать, - прошептала она. - Больше я не буду стараться понять. Я просто буду помогать - Да, иди, - попрощался с ней Ренн. Скоро ты ему будешь очень нужна.
***
Джубилит и Оссер стояли на парапете, любуясь кровавыми предрассветными всполохами на небе. Красное солнце вот-вот должно было встать; белое уже поднялось, и теперь его резкие причудливые тени покрыли землю. В роще небесных деревьев весело щебетали птицы, а в ее глубине глухо ухали летучие мыши с размахом крыльев в семь футов, укладываясь спать.
- Допустим, они не придут? - засомневалась она.
- Еще как придут, - мрачно заверил он. - Джубилит, а что тебя привело сюда?
- Я не догадываюсь, что ты замыслил, Оссер, и не знаю, правильно ты поступаешь или не правильно, но я уверена, будет много боли и трудностей, и я.., я пришла, чтобы попытаться спасти тебя. Я люблю тебя.
Оссер посмотрел на нее сверху вниз; такой же высокий и мрачный, как и его башня, возвышающаяся над предгорьем, и расхохотался. Его губы дрогнули, и он спросил:
- Маленькая бабочка, ты считаешь, что сможешь защитить меня?
Ее прекрасное и одухотворенное лицо не могло не тронуть Оссера. В его мире, помимо двух солнц, вспыхнуло третье - Джубилит. Обняв девушку за плечи, он засмеялся, подхватил ее, потом осторожно опустил, а сам подскочил к парапету и уставился вдаль.
Потрясенная Джубилит проследила за его взглядом и на горизонте, сквозь туманную дымку, оставленную поднявшимся красным солнцем, различила нескончаемую процессию. Они шли и шли - молодые мужчины и старые из дальних и близких деревень, а с ними их отцы, матери, жены и сестры, сидящие на всем, что могло перемещаться па колесах. Тут были открытые телеги, двухколесные брички, в которые впряглись люди, детские коляски, передвижные лотки; четыре тигровых быка, хрипя и взрывая землю, тащили широкую платформу, а за ними шествовали носильщики, которые, сменяя друг друга, несли на шестах разные грузы.
Оссер презрительно скривил губы и сказал, скорее обращаясь к самому себе:
- Вот, убедись сама. Перед тобой быдло. Достаточно одного слова, и они бросаются исполнять твою волю. Болваны. - Он сплюнул и продолжал:
- Но однажды один из них возразит мне, и я вправлю ему мозги, чтобы другим было неповадно. А пока.., здесь тысяча рук и одна голова. Сегодня состоится закладка фундамента, - воодушевляясь, заметил он, - а когда это стадо построит дом, то поймет то, что сейчас им невдомек. Они - "настоящие" мужчины!
- Пришли все, - тихо проговорила Джубилит. - Все до одного, Оссер.
- Тише, - остановил он ее, наклоняясь вперед навстречу дующему в лицо ветру и злорадно следя за процессией. Чувствуя его тяжелые руки на своих плечах, она неожиданно пришла к выводу, что, когда его мысли захвачены строительством, ей в его сердце нет места и что так будет продолжаться всегда и лишь изредка будут налетать мимолетные и счастливые минуты. Но с болью осознания пришла уверенность, что отныне она навсегда связала с ним свою судьбу, хотя между ними так мало общего...
Процессия скрылась из виду и вскоре приблизилась к основанию горы, направляясь к башне. Столпившись на наклонном узком участке земли, прибывшие принялись что-то прикидывать, ковырять почву, оглядываясь вокруг и споря, где и что посадить, как лучше сделать дренаж и не испортить окружающий красивый ландшафт. Оссер не верил собственным глазам.
Он облокотился о парапет и покачал головой, осуждая их поспешность и нерасторопность. Разве так проводят планировку? Ну ладно, пусть потешатся, пока не зайдут в тупик. Тогда он спустится и покажет им, как надо работать. Зашедшие в тупик люди - мягкие люди. Теми, кто работает из-под палки, легко повелевать.
В этот момент Джубилит приглушенно вскрикнула, и Оссер быстро обернулся.
- Что с тобой?
Она указала пальцем на копошащихся внизу людей.
- Вон там.., отдающий распоряжения... Видишь, у платформы с камнями? Это же Ренн!
- Ерунда! - воскликнул Оссер. - Он давно не выходит из дома. Чтобы он очутился среди пропахших потом строителей? Ты что? Этот человек общается только с теми, кто говорит ему, что он прав еще до того, как тот откроет рот.
- Говорю тебе, что это он. Он! - закричала Джубилит, сжимая его руку. Оссер, я боюсь.
- Боишься? Чего?.. Клянусь красным солнцем. Он! Точно, Ренн отдает приказания, словно это его город. - Он засмеялся. - Знаешь, Джуби, сильных людей хватает, но здесь я сильнейший. А ведь он вкалывает на меня!
- Я боюсь, - прошептала опять девушка.
- Все бросаются исполнять малейшие его желания, - задумчиво сказал Оссер, прикрывая глаза ладонью. - Пожалуй, я был не прав, загоняя их на работу и выжимая все соки... А теперь с его помощью.., хм! Я думаю, у нас дело быстро пойдет на лад. Он оттолкнулся от парапета и бросился к лестнице.
- Оссер! Остановись! Прошу тебя, не надо! - крикнула вслед ему Джубилит.
Оссер замер и смерил ее холодным взглядом.
- Тебе не переубедить меня, Джуби. Тебе не поздоровится, если ты будешь мешать мне. - Он устремился вниз, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, и вдруг остановился как вкопанный, несвязно бормоча под нос. Джубилит, затаив дыхание, приблизилась к колодцу и увидела Оссера, стоящего на цыпочках. Невероятно, но факт - он застыл на самых кончиках пальцев ног, едва касаясь сандалиями каменных ступенек.
Стиснув зубы и упершись руками в стену шахты, сильный и молодой мужчина пытался сдвинуться с места, но сандалии словно прилипли к каменной поверхности. Его лицо налилось кровью, шею избороздили вздувшиеся вены, плечи захрустели, а из горла вырвался сдавленный хрип. Ладони Оссера скользили по стене, и он висел в воздухе, оставаясь стоять на одних мысках. Со стороны это выглядело смешно; он походил на лодку, поставленную на якорь, которую били и трепали бушующие волны.
Затем из груди Оссера вырвался нечленораздельный рев, он согнулся пополам, выставил вперед руки, приготовившись, несмотря ни на что, нырнуть вниз, но это движение отозвалось в ладонях острой болью. Тогда он принялся ощупывать стену, но воздух на лестнице превратился в вязкую и упругую субстанцию, которая, оставаясь невидимой, была непреодолима.
Оссеру ничего другого не оставалось, как вернуться на крышу. Теперь его лицо выражало целую гамму чувств: от ярости и раздражения до обиды и унижения.
Джубилит, ломая руки, закричала:
- Оссер, осторожней!
Плохо соображая, он решил выместить свою злость на девушке и замахнулся на нее кулаком. Оторопевшая Джубилит не пыталась даже уклониться от удара.
- Оссер! - раздалось снизу.
Оссер весь напрягся и так остался стоять с занесенным кулаком, символизируя монумент насилию. Его окликнул Рени.., просто невероятно! Эхо подхватило это слово, прокатилось по холмам и стихло.
- Оссер, взгляни, как движется стрелка, - продолжал Ренн спокойно, даже доверительно, и эхо его слов снова огласило дремавшее предгорье.
Оссер в изумлении опустил руку и приблизился к парапету.
Далеко внизу, у самого подножия большого холма, стоял, задрав голову, Ренн. Заметив Оссера, он повернулся к нему спиной, сделал знак своим помощникам, облепившим широкую платформу, и те сдернули брезент, укрывавший груз.
Руки Оссера впились в каменную кладку, а зрачки расширились.
Сначала ему показалось, что на грубо сколоченной платформе, запряженной быками, он видит крупный слиток серебра, но, приглядевшись, различил очертания машины, машины настолько совершенной по своей форме и назначению, что перед ней меркло то, что Джубилит видела по удивительному ящику.
Сасстен, мужчина, которого Оссер жестоко избил, прыгнул в машину и, удобно устроившись на сиденье, задним ходом съехал с платформы. Машина, мягко урча, поплыла по-лебединому по пересеченной местности, плавно опуская и поднимая свои гусеницы. Затем она остановилась и развернулась у поля, которое размечала одна из бригад, заколачивая в мягкую землю колья.
Поблескивающие плоские борта машины раздвинулись и сложились, образовав длинное режущее устройство. Нож опустился, слегка коснулся своими острыми зубьями поля, на миг замер и вонзился в верхний слой.
Перед необычным лемехом образовалась кучка земли, и в следующую секунду она полетела от широкого отвала. Машина плавно двинулась вперед, оставляя за собой два ровных валка. Складывалось впечатление, что, сидя в гигантской песочнице, великан провел по ней ладонью, идеально выровняв песок. Машина работала легко и споро, и человеку невозможно было угнаться за ней.
Из горла Оссера невольно вырвался тяжелый стон.
Ориентируясь на разметку, машина доехала до края ноля, развернулась и, подрезав образованный валок, принялась переносить его в другое место, расширяя очищенную полосу земли К немалому своему удивлению, Оссер заметил, что наряду с машиной работают и люди. Их движения отличались не меньшей эффективностью и слаженностью. На Оссера они работали спустя рукава, когда каждого приходилось убеждать, порой прибегая к побоям. У Ренна их словно подменили: измеряя, заколачивая, перенося, каждый стремился выполнить свою работу играючи, подчиняясь беззвучному ритму причудливой музыки.
Вот подъехала телега с очень толстыми и высокими металлическими кольями. Взявшись вчетвером, рабочие установили их в вертикальное положение на очищенном пространстве, один приставил скобу, а двое принялись кувалдами заколачивать ее в грунт, пока кол надежно не стал. Не мешкая, четверка побежала за вторым колом.
За короткий промежуток времени было вбито двадцать шесть остроконечных костылей, но на платформе их оставалось еще очень много. Сасстен развернул свою машину и остановился. Отвал плуга поднялся, сложился и снова слился с серебристыми боками машины. Затем Сасстен подъехал к первому установленному костылю, который точно вошел в паз на передней части машины. Раздался скрежет металла о металл, как будто обезумевший исполин принялся бить в набат, и огромный шип, как нож в масло, вонзился в землю.
Забив костыль на две трети, машина перешла к следующему, от него к третьему.., четвертому. Сасстен работал так быстро, что ему пришлось ждать целую минуту, пока рабочие притащат и установят последний костыль. Наконец наступил долгожданный момент, и над толпой прокатился веселый гул, никогда не звучавший при строительстве башни - доброжелательный и слегка язвительный смех тех, кто в своей проворности почти не уступил бездушной машине.
На следующем этапе стремительно развернувшегося строительства одни подхватили тяжелый кабель, а другие, вооружившись инструментом, натянули его между торчащими костылями. После того как кабель был подсоединен, с платформ, повозок и телег стали сгружать металлические детали, узлы и агрегаты. Мужчины и женщины набросились на них с гаечными ключами, кусачками и другим инструментом и принялись закручивать, зажимать, устанавливать. К толстому заземляющему кабелю они подсоединили три силовых провода, после чего закрепленная растяжками широкая корзина взмыла в воздух.
Ренн подбежал к повиснувшей конструкции и повернул рукоятку. Послышался пронзительный тошнотворный писк силового поля, перешедший в надрывное рокотание, которое, к счастью, быстро вышло за пределы слышимости.
Под корзиной образовалась розоватая дымка в виде сверкающей сферы почти правильной формы, которая стала сгущаться и вскоре приобрела устойчивое мерцание.
Толпа, выстроившаяся теперь в одну линию, шумно приветствовала появление сферы. Все мыслимые и немыслимые средства передвижения, прибывшие на строительство, направились к мерцающему объекту, и когда останавливались неподалеку, люди принимались сгружать тяжелые металлические предметы. Чего тут только не было: ножки от чугунных плит, длинные полосы оловянного припоя, колокола, чайники, каркасы железных скамеек, а также кузнечные наковальни с отдельными деталями горна.., чугунки, кастрюли и сковородки.., храповые колеса с собачками от мукомольной мельницы.., гири и маятники от больших сельских часов...
Стоящие наготове люди хватали эти предметы и с размаху швыряли их в странную сферу. Не встречая никакого сопротивления, металлические изделия без звука исчезали в чреве огненного шара. Платформа за платформой, телега за телегой, коляска за коляской разгружались, а сфере все было мало.
Она вобрала в себя уже столько, что во много раз превысила собственную массу, и тем не менее, оставаясь в изначальных габаритах, требовала все новых и новых даров.
Вскоре, однако, цвет сферы начал изменяться, перейдя из оранжевого в красный, а затем в темно-коричневый. Прошло еще немного времени, сфера потемнела, потом почернела. Совершенно черная, она блестела ярче и ярче, и вскоре на нее уже невозможно было смотреть, и эта ненасытная чернота требовала чего-то более интимного, чем металл. Железный поток не переставал течь, и сфера жадно заглатывала его.
Внезапно предгорье огласилось ревом тысяч глоток, и тысячи глаз устремились на небо, туда, где на западе заблестела золотистая искра, оставляя за собой длинный голубой шлейф. Она быстро промчалась и скрылась за горизонтом, и спустя мгновение ответом людям был гром, грянувший прямо над их головами.
Если раньше темп работы был быстрым, то теперь он стал сумасшедшим. Мужчины больше не ждали, когда платформы с прицепами подъедут к ним, стоящим у раскаленного шара, а сами подбегали и хватали детали, чтобы, сгибаясь под их тяжестью, поскорее швырнуть в центр сферы. Женщины, срывая па ходу с рук браслеты и выдергивая из ушей серьги, бросали свои украшения в сферу, которая никак не могла насытиться. Мужчины, перебросав более или менее крупные предметы, принялись за свои ножи и даже пуговицы. И мелкие металлические вещи слепящая темнота пожирала все с той же неумолимостью.
Так продолжалось несколько минут, пока по толпе снова не прокатился тяжелый вздох, к которому уже примешивалась тревога. Все остановились, задрав головы. На небе во второй раз вспыхнула золотистая точка, но теперь она походила на мчащийся яйцеобразный предмет, след от которого, как голубой стяг, закрыл полнеба. Долетавшее эхо, казалось, разорвет барабанные перепонки.
И в том месте, где промчалась комета, долго еще висела голубая полоса...
Тяжелый стон, в котором угадывалось страстное нетерпение, вырвался у сотен людей и сменился радостными криками, летевшими отовсюду. Это Сасстен, сидя в своей прекрасной машине, пробивался сквозь плотно стоявшие ряды. На ходу он выпустил нож и направил его прямо перед собой.
Когда последний зевака увернулся из-под колес, он остановился, опустил грозное оружие, включил машину на максимальную скорость, отпустил тормоз, а сам отпрыгнул в сторону. Неуправляемая машина по инерции устремилась на сферу, готовая ее уничтожить, но в последнюю микросекунду лезвие несущейся со страшной скоростью машины уткнулось в землю, и она, совершив кульбит, в прямом смысле прыгнула в сферу.
Наступившую черноту невозможно описать словами. Одни упали на колени, закрыв лицо руками, другие, мгновенно ослепнув, зашатались, а третьи в немом ужасе продолжали во все глаза смотреть на невообразимую черноту, пока чьи-то услужливые руки не оттаскивали их в сторону и не приводили в чувство.
Нашелся, однако, один смельчак, который, прищурившись, подобрался к сфере и кинул в нее чугунную опору для гостиничной вывески.
О чудо! Сфера отторгла ее!
Окрестные места огласились таким восторженным ревом, что летучие мыши, уснувшие в чаще небесной рощи, расположенной за три мили от деревни, зашевелились, и их недовольный писк влился в общий шум и гвалт.
Крича и расталкивая окружающих, не замечаемая никем, к Ренну подбежала незнакомая женщина и, толкнув его, указала пальцем на вершину башни, где одиноко возвышалась фигура Оссера.
Ренн вытащил из-за пояса миниатюрный диск и поднес его к губам.
- Оссер! - раздался мощный голос, перекрывающий исступленные крики. Оссер, спускайся, или ты мертвец.
Шум внезапно стих, и взгляды всех устремились туда, к кому обращался старик.
- Да, да.., спускайся, спускайся, - подхватили отдельные голоса, но они после многократно усиленного призыва Ренна звучали так слабо и нелепо, что вскоре смолкли.
Оссер стоял, широко расставив ноги, и невидящими глазами смотрел перед собой. Его ладони с такой силой сжимали парапет, что из-под ногтей сочилась кровь.
- Спускайся, спускайся...
Он стоял, не в силах пошевелиться. Его глазные яблоки высохли, а на подбородке запеклась слюна.
- Джубилит, веди его сюда.
Девушка, всхлипывая, тихо умоляла Оссера сойти вниз, но тот продолжал стоять, словно каменное изваяние.
- Джубилит, оставь его! Оставь его и спускайся, - голос Ренна, мудрого Ренна, всегда уверенного в себе, непоколебимого и невозмутимого, задрожал, ч эта дрожь, усиленная микрофоном, болью отозвалась в сердце Джубилит.
Тогда она опустилась на колено и подставила худое, но крепкое тело под руку Оссера, пытаясь, не без страха, сдвинуть его с места. С огромным трудом ей удалось оторвать ладонь Оссера от стены, оставив кусочек его живой ткани на стене. Затем она подсела под его другую руку и попыталась оторвать и ее, но всегда сильная мужская рука вяло повисла, и Джубилит, не рассчитав сил, чуть было не упала, но сильно толкнула плечо Оссера, который зашатался и сделал шаг вперед.
На миг, показавшийся ей вечностью, они зависли в воздухе, но в следующую секунду Джубилит яростно оттолкнулась ногой от парапета и ушиблась. Из разбитого колена брызнула кровь, смешавшись с кровью Оссера. Извернувшись как кошка, она все же приземлилась на обе ноги с тяжелым Оссером на хрупких плечах.
Шатаясь и кружась, они принялись на крыше исполнять безумный танец, пока не добрались до лестничного пролета. К счастью, энергетический барьер перестал действовать, и вскоре Джубилит, таща за собой Оссера, вышла на солнечный свет, где услыхала громоподобный голос Ренна.
- Всем лечь. Немедленно!
Она бросилась бежать, увлекая за собой покорного Оссера, который тяжело дышал, широко раскрыв глаза как кошкобык. Ноги Джубилит отказывались слушаться, но воля подстегивала двигаться вперед, однако и воля не бывает беспредельной. Обессилив, девушка рухнула на голые камни, почувствовала острую боль в ноге, а вместе с ней и беспредельную муку утраты, когда рука Оссера выскользнула из ее руки, и он, ничего не замечая вокруг, шатаясь, побрел дальше - один среди распластавшихся на широком лугу людей: большой и сильный молодой мужчина, тяжело идущий неизвестно куда.
Джубилит истошно закричала; кто-то поднялся во весь рост.., кажется, старая Ойва, успела подумать Джубилит.
- Оссер, ложись - опять раздался мощный голос Ренн затуманенным взором Джубилит следила за тем, как Оссер остановился и принялся вертеть головой.
И вдруг Оссер, обезумевший и забрызганный слюнями, повернулся к ней. Вытаращив глаза, он сжал кулаки и принялся размахивать руками направо и налево. Ничего не замечая, он приблизился к Джубилит и с такой энергией замахал кулаками, сражаясь с врагом, несущим страх и ужас, что казалось, вот-вот вывихнет плечи и локти.
- Лечь? Никогда! - вырвался из его груди хриплый старческий стон, перешедший в пронзительный фальцет. - Лечь. Ни за что! Только наверх. Я буду строить.., строить.., строить, сокрушая и убивая.., и все, кто способен хоть что-то делать.., все равно что.., будут строить для меня. Я сильный! - завопил он. - А те, кто станут работать па меня - ничто по сравнению со мной!
Оссер замолчал и принялся заново наносить удары незримому врагу, как вдруг рядом с ним возник Ренн, который опустил левую руку в круглый плоский футляр и, что-то передвинув в нем, направил предмет на Оссера жестом хозяина, предлагающего гостю сесть. Оссер послушно опустился рядом с Джубилит, с отрешенным лицом уткнувшись в землю. Сила, которая встретила их в лестничном колодце, продолжала давить и на него, и на Джубилит, затрудняя дыхание. Если бы Джубилит не лежала на боку, повернув лицо к небу в конвульсивном стремлении вдохнуть воздух, то никогда бы не увидела того, что произошло. На западе возник стремительно летящий объект золотистого цвета. Дальнейшее воспринималось ею как во сне. Земля содрогнулась от грохота пришедшей в движении сферы. Джубилит не заметила, как она взмыла вверх, да это, наверное, и невозможно было заметить. Девушка скорее ощутила ее отсутствие, когда в необозримой вышине увидела, как траектория необыкновенного шара пересеклась с траекторией золотистого объекта.
И - ничего.
Широкий голубоватый след протянулся от западного горизонта до зенита и резко оборвался. Ни звука, ни удара, ни вспышки. Сфера соприкоснулась с кораблем, и наступила аннигиляция. Эта аннигиляция принесла с собой ветер, налетевший невесть откуда, налетевший отовсюду, и побравший в себя силу всех ветров, когда-либо дувших на планете. Ветер яростно понесся в ту точку, где только что находилась сфера, заполняя собой огромное пространство, равное массе погибшего золотистого корабля. Платформы, быки, деревья, камни - все, смешавшись в одну невообразимую кучу, засасывалось в эпицентр этого чудовищного и направленного внутрь взрыва.
Тяжесть, созданная по воле Ренна и давившая на плечи Джубилит, пропала, но дышать полной грудью было трудно, хотя вокруг было воздуха в избытке.
Постепенно до сознания Джубилит дошло, что при желании она может погрузиться в бессознательное состояние. Недолго думая, она устремилась к заветной цели - вся, целиком, без остатка, погрузилась в нирвану, лишь бы поскорее оставить этот мир с его жалобно завывающим ветром...
Джубилит очнулась от плача, и время, проведенное в забытьи, показалось ей вечностью. Она зашевелилась и подняла голову. Машины-сферы нигде не было видно. На горизонте, правда, стоял высокий и плотный столб пыли, закрывая собой полнеба. Тут и там.., по одному.., по двое.., потрясенные люди молча поднимались. Кое-кто продолжал сидеть или лежать, понемногу приходя в себя.
Кто это плачет рядом?
Джубилит уперлась ладонью в землю, подобрала под себя ногу и с трудом приподнялась.
Плакал Оссер.
Подобно ребенку, сомкнув ступни и разведя колени, он сидел и раскачивался из стороны в сторону, то поднимая, то опуская руки, и время от времени ударял ладонями по земле. Его рот был широко открыт, глаза превратились в узкие щелочки, а лицо взмокло. От его плача у Джубилит разрывалось сердце. Она хотела было утешить его, но потом поняла, что Оссер ее не услышит. Когда же пронзила острая боль, от которой она чуть было не лишилась чувств.
Оссер плакал.
Девушка отвернулась (а что, если он припомнит ей потом эту сцену?), догадываясь о том, что творится с ним. Он плакал, потому что больше не существовало его башни. Башня, символизирующая силу; башня, бросившая вызов окружающим; башня, с которой он связывал все свои надежды; башня, воплотившая в себе ненависть, непокорность и честолюбие, которых хватило бы для целой расы городских жителей, исчезла безо всякой борьбы; исчезла, лишив его триумфа исчезнуть вместе с ней; исчезла в буквальном смысле от одного дуновения ветра.
- Где у тебя болит? - услышала она вопрос. Это был Ренн, который подошел незаметно, когда она лежала, ничего не замечая вокруг, полная сострадания к Оссеру.
- Там, - ответила она, указывая на Оссера.
- Я знаю, - мягко сказал Ренн, остановив ее движением руки. - Нет, мы не станем помогать ему. Когда он был маленьким, то никогда не плакал. Ему доставалось больше других, но он никогда не ныл. У каждого из нас большая чаша и чаша поменьше. Детство кончается только тогда, когда слезы из большой чаши перетекут в чашу меньшую. Пусть выплачется. Может быть, он станет мужчиной... Колено очень беспокоит?
- Да.., но я не выдержу. Я не вынесу его слез! - в отчаянии воскликнула Джубилит.
- Дай ему возможность облегчить душу, - осторожно посоветовал Ренн, вынимая из плоского футляра на поясе какое-то снадобье с бинтом. Он пошевелил своими оперенными пальцами над коленом девушки. - Ты с Оссером теперь неразделима. Его слезы - твои слезы. Тебе и ему это пойдет только на пользу во время периода выздоравливания.
- Теперь мне дано понять?
- Да, но поскольку он научил тебя ненавидеть, ты возненавидишь меня?
- Я не смогла бы тебя, Ренн, возненавидеть. В его спокойных глазах промелькнула улыбка или нечто такое, что было ведомо ему одному. Что именно, Джубилит так и не разобрала.
- Может, и смогла бы.
Накладывая повязку, Ренн принялся излагать суть философии своего народа.
- Оторви любого человека от работы и скажи ему, что каждый из его пальцев усеян узлами и завитками, и ты зря потеряешь время. Ему это прекрасно известно и без тебя. Он ведь рассматривал свою ладонь не раз и не два и может убедиться в этом каждую секунду. Короче говоря, это вещь явная и ничем не примечательная. С другой стороны, если ему не указать на данный факт, то он никогда не узнает, что узор на пальцах является исключительным, характерным для него одного, и второго такого узора просто не может быть в природе. Не укажи ему на такой трюизм, он может оказаться в неведении...
Теперь, отталкиваясь от указанного трюизма, перейдем к вещам, которые тебе понять будет легче. Итак, наберись терпения, если я пойду проложенными тропинками, но они, в конце концов, приведут нас к замечательному открытию... Мы древний и изобретательный народ, и многого достигли. Наше счастье, наша простота, наша гармония в отношении окружающих и самих себя - всем этим мы обязаны нашему интеллекту, как таковому, хотя все хорошее, как правило, происходит от одного качества, которым мы обладаем в большей степени по сравнению с другими известными нам родами. Я имею в виду логику. В первую очередь, я имею в виду очевидную логику: прежде ты могла, не разбивая колен, знать, что, случись с тобой подобная беда, будет больно. Или другой пример. Держа в руке камень-гальку, ты не ошибешься, предположив, что, если выпустить его из руки, он упадет, хотя раньше никогда не видела этот камень. Эта очевидная политика простирается также и на более глубокие уровни. Если я отпущу камень, и он не упадет, логика подскажет тебе, что вступила в действие некая непредсказуемая сила, которая не только воздействует на него, но и многое расскажет о характере самой силы: во-первых, применительно к нашей гальке, она равна силе тяжести; во-вторых, она находится с ней в статистическом равновесии: в третьих, она является феноменальной, поскольку не укладывается в статистический порядок вещей... Качество логики, которым, как нам кажется, мы обладаем, в двух словах сводится к следующему: любой из нас в состоянии сделать все то, что могут остальные. Тебе не нужно никого просить, чтобы решить проблемы, с которыми ты сталкиваешься каждый день - при условии, конечно, если эти проблемы являются общими для всех нас. Так, для раскроя материала на рукав, который точно бы совпал с плечом, тебе достаточно задуматься, закрыть глаза, и принцип кроя сам по себе возникнет в твоем воображении. Берись и делай. Тебе ничего не придется переделывать, поскольку первый способ - самый логичный. Ты можешь повесить готовый предмет одежды в шкаф, даже не примерив его, поскольку он будет в самую пору... Если я поставлю тебя к машине, которую ты в жизни ни разу не видела, и принцип ее работы тебе совершенно незнаком, или она функционирует по неведомым для тебя принципам, и если я скажу тебе, что она сломана и требует ремонта, то тебе достаточно осмотреть ее изнутри, снаружи, сверху и снизу, закрыть глаза, и сразу все станет понятно. А зная устройство машины, ее назначение ты уяснишь очень легко. Переход от этого момента к обнаружению дефектной детали самоочевиден...
Идем дальше. Я раскладываю перед тобой детали, которые по внешнему виду идентичны, и прошу установить исправную. Поскольку ты теперь очень хорошо поняла соответствующие требования, выбор нужной детали тоже самоочевиден. Логика продиктует тебе провести контрольные испытания. Ты быстро отбракуешь те, у которых слишком жесткие посадки; те, которые слишком тяжелые и мягкие, а равно и слишком упругие, и, таким образом, починишь мою машину. Теперь ты смело можешь отойти от машины, даже не опробовав ее, зная наверняка, что она заработает...
Ренн немного помолчал и продолжил своп рассказ:
- Ты.., все из нас так созданы. Мы не строили города, так как они нам ни к чему. Мы объединились в коммуны, поскольку для решения некоторых задач требуется не одна пар рук, не одна голова, не один голос и даже не одно настроение. Мы едим ровно столько, сколько нужно, и мы потребляем лишь самое необходимое... И здесь заканчивается трюизм описания того, как следует жить.
Теперь - об открытии. Откуда оно: это знакомое явление.., это смещение глаз и таинственное появление ответа? На сей счет было выдвинуто немало захватывающих теорий, но истина обворожительна... Мы все наделены даром телепатии. Как это происходит, никто не может объяснить... Большинство настаивает на ограниченном ее рассмотрении, то есть мы судим об ее успехе или неудаче но величине переданной и воспринятой информации. Мы полагаем, что передаче подлежат факты, слове, целая цепочка из идей.., или, возможно, изображений. Чем чище изображение, тем лучше телепатия... Не исключено, что в один прекрасный день мы научимся делать это, что было бы очень интересно. Однако то, чем мы сегодня располагаем, более целесообразно... Понимаешь, мы телепаты не только в передаче на расстояние отдельных деталей, но и - что гораздо важнее - образов мышления. Представим человека, который не обладает таким качеством. Столкнувшись с проблемой сломанной машины, он будет сбит с толку, если, конечно, не обладает специальной подготовкой. Учти также, что всю жизнь для него было закрыто последовательное мышление, которое открыто для нас. Скорее всего, он ухлопает уйму времени, не зная, как и с чего начать.., как разобраться в устройстве машины, чтобы она заработала. Его трагедия заключается в том, что перед ним одновременно открываются три, четыре, пять или больше вариантов, что, разумеется, только усложняет ситуацию... А теперь возьмем того же самого человека и обучим его выполнять данную работу. Прибавь талант все схватывать на лету. Прибавь годы практики (чудовищная мысль, если учитывать однообразие и монотонность). Теперь с проблемой ремонта он справится очень легко, затрачивая минимальные усилия... Наконец, возьми этого специалиста и дай ему устройство, которое постоянно передает параметры стройной системы его мыслей. Долгая практика выработала у него эффективность, и эксплуатируя машину, он больше не думает, как повернуть ту или иную деталь, стержень с таким-то диаметром - подойдет или не подойдет. Кроме того, представь себе устройство, которое поглощает эти посылаемые сигналы всякий раз, когда тот, кто их принимает, сталкивается с идентичной проблемой. Умелый отправитель контролирует неумелого получателя до тех пор, пока последний не справится со своей проблемой. Если получатель, работая, выходит за рамки основополагающих принципов отправителя, его действия отвергаются как нелогичные.
Я теперь перехожу к описанию нашего рода. Наша жизнь течет исключительно унитарно. Каждый из нас наделен от природы каким-либо талантом, становясь поэтом, музыкантом, механиком, философом, и каждый делится своим методом базового мышления с тем, кто испытывает в нем потребность. И в любое время. Эксперт не догадывается, что его "доят", вот почему ушли столетия на распознавание этого метода. Несмотря на то, что составляет истинный интеллект нашей расы, каждый из нас в высшей степени индивидуален. Поскольку в каждой области действует много экспертов, и у каждого собственный индивидуализированный подход, тот, кто находится ближе к получателю, подключается к решению его проблемы. Те же, кто лишен выдающегося таланта, живут полнокровной жизнью, общаясь с теми, кто наделен тем или иным даром. Творческие личности обмениваются информацией, едва один из экспертов решит пересмотреть свои познания, и здесь для всех мгновенно открывается простор к дальнейшему совершенствованию...
Таков, в сущности, наш род. Остается еще ряд специализированных неспециалистов. Когда приходится сталкиваться с проблемой, для которой не видно логического решения, прибегают к их услугам. Отсутствие решения в данном случае объясняется тем, что появилась новая линия мышления, или, что весьма вероятно, последний эксперт в данной области скончался. Неспециалисты вникают в вашу проблему и рассматривают ее с позиций простой логики. Одновременно ею занимаются все те, кто входит в группу неспециалистов. А поскольку у каждого своя подготовка, и каждый пользовался своим методом, кто-то, наверняка, наталкивался па логическое решение. Вот тебе твой ответ, который становится доступным для любого, кто столкнулся с подобной проблемой... В исключительных случаях неспециализирующийся специалист сталкивается с проблемой, которую лучше всего оставить за рамками родового "объединения", например, физический или психологический эксперимент в области культуры, растянутый во времени. В таких случаях применяется очень редкая методика гипноза, которая обладает эффектом торможения, то есть вопрос как бы остается под покровом...
И если ты, дорогая, боишься, что я никогда не перейду к несчастной судьбе Оссера, то глубоко ошибаешься. На Оссере как раз и был произведен подобный эксперимент... Понимаешь, нам было очень любопытно исследовать то, как вырабатывается устойчивость к психофизическим параметрам у подобных нам людей в широком спектре различных характеристик, лишенных нашей уникальности. Проблема рассматривалась со всех сторон, но признаюсь тебе: взять живой образец - то была моя инициатива...
С помощью глубокого гипноза телепатические рецепторы Оссера были отсечены от остальных участков головного мозга. Ему была предоставлена возможность развиваться среди нас; его свобода никак и ни в чем не была ограничена... Тебе судить, что из этого вышло. Поскольку мало кто осознал природу этого уникального феномена, а еще меньше людей хотело бы обсуждать его, то этот сильный, гордый, умный мальчик рос, терзаясь комплексом неполноценности, сам не понимая, что с ним происходит. Все вокруг него справлялись со своими проблемами с необыкновенной легкостью, тогда как Оссеру приходилось потеть, действуя методом проб и ошибок. Ему приходилось доказывать свое превосходство, и он доказывал, но делал это отвратительно, как впрочем, и все, за что ни брался. Вскоре ему была предоставлена возможность посмотреть те картинки, которые недавно видела ты. Ему было также разрешено сделать любые выводы, то есть: что мы - отсталы и не способны строить города. Внезапно во сне он увидел механизированные цивилизации, достигшие звезд, и в них отыскал подтверждение своим поступкам. Он никак не мог понять, почему мы лишены страсти к обладанию; ему было невдомек, что наше культурное существование зиждется целиком на совместном пользовании, что мы никак не можем утаить передовую идею, сулящую благо всем. Он собирался подчинить нас насильственным путем, но тут вмешалась ты, тревожась за его судьбу. Ты не могла ничем ему помочь, ведь нам ничего не было известно о тех, у кого с головой не все в порядке, а экспертов, к которым можно было бы обратиться, у нас просто нет. Я не в состоянии был помочь тебе особенно тебе - потому что ты любила его, потому что я не мог рисковать, сообщив ему, кем он является на самом деле, в особенности, когда он перешел к решительным действиям...
Почему он выбрал для строительства своей башни именно это место, я не имею понятия. Мне также неведомо, почему он избрал такой метод се возведения, хотя и догадываюсь. Во-первых, он прибег к силе, убедившись, что в ней - его превосходство. Во-вторых, он хотел опробовать на практике свою идею, основанную на ненависти - этого пугала всех родов человеческих, так как не обладал способностью осознавать, что сработает, а что нет... Итак, опыт с Оссером в точности подтвердил наши догадки, выведенные иными путями; а именно: человек, не обладающий нашей специфической способностью, не должен жить среди нас, иначе он нас уничтожит... По одному представителю можно вполне судить о всей расе. С ними мы бы не ужились. Теперь тебе, должно быть, понятно происшедшее сегодня. Она медленно подняла голову и спросила:
- Целый корабль, заполненный такими же, как Оссер?
- Да, и что нам оставалось делать? Все произошло быстро.., быстро и безболезненно. Мы долго следили за ними.., многие годы. Мы были свидетелями, как все зарождалось. Мы вычислили их орбиту, включая спираль торможения, и выбрали место для запуска нашего перехватчика. - Ренн взглянул на Оссера, который, выбившись из сил, сидел неподвижно и молчал. - Через какие муки он прошел, видя, как мы умеем работать. Откуда было ему знать, что никому из нас не надо ничего объяснять, обучать или приказывать? Как воспринял появление у нас машин и устройств, превосходящих самые безумные мечты богоподобных существ, которыми он так восторгался? Как он не мот понять, что, располагая такой техникой, мы прибегаем к ней только в крайних случаях, и живем, стараясь не нарушать законы, которые действуют для тягловых животных, коими мы и являемся?
Девушка повернула к нему свое холодное и прекрасное лицо, настолько прекрасное, что у него перехватило дыхание.
- Почему ты так поступил? У тебя же другая логика, другие методы. Ты обязан был тик поступить с ним?
Старательно избегая смотреть в глаза Оссера, Ренн пробормотал:
- Я предупреждал - ты меня возненавидишь. Джубилит, люди на том корабле все как один были похожи на Оссера, и без эксперимента невозможно было обойтись. Мы располагали астрономическими, историческими, культурными, этиологическими данными, полученными наблюдением, но в таком психологическом исследовании не обойтись без аналогий. Наши предположения полностью подтвердились. Что касается виденного им сегодня, то, знаешь, строительство часто начинается с разрушения.
Исполненный сострадания, он посмотрел на нее и продолжил:
- Это место не было выбрано для перехватчика. Мы - Это место не было выбрано для перехватчика. Мы выкопали всю установку, перенесли сюда и смонтировали ее ради Оссера лишь для того, чтобы, стоя на своей башне, он мог следить за происходящим. Его необходимо было остановить, сравнять с землей. Ренн тяжело вздохнул, ощутив боль в груди. - Оссер понял, что его ждет впереди.
- Он.., поправится?
- С твоей помощью.
- Ты так уверен в своей правоте, - резко бросила Джубилит, - что выносишь приговоры: этот народ может объединиться с теми, кто, вроде нас, стоит выше него, а тот нет. - Она наклонилась к Ренну и помахала пальцем перед его испуганным лицом. От благоговейного ужаса, который испытывали все, говоря со старым и всезнающим стариком, не осталось и следа. - Ну да, мы такие замечательные, такие могущественные. И разве не мы построили города? Разве не мы создали гигантские птицы-машины и сверкающие колесницы, которые разъезжали по нашим улицам? Разве не мы допустили уничтожение наших городов.., ты что, не видел руины, лежащие на западе? Скажи, - воодушевленно спросила девушка, - мы разрушили их, потому что один исключительный город хотел доказать свою исключительность перед другим исключительным городом?
Она замолчала, внезапно осознав, что чуть ли не кричит на Ренна, который скрыл свою растерянность за блуждающей улыбкой. Вспыхнув, Джубилит отвернулась, проклиная свое разбитое колено, сделавшее ее совершенно беспомощной.
- Джуби!
В пугающей обстановке полного хаоса в его голосе слышалось столько доброты и насмешливости, что она невольно обернулась.
На ладони Ренна лежал гладкий камешек. Поймав ее взгляд, он покатал его, взял большим и указательным пальцами и, немного подержав, отпустил.
Галька неподвижно застыла и воздухе.
- Еще один фактор, Джубилит.
Она улыбнулась, когда заметила в его левой руке дисковый проектор силового ноля. Ренн направил проектор на гальку, и слабое поле отбросило ее далеко в сторону. - Наша история, Джубилит, еще не написана. Нам это не требуется, хотя время от времени неплохо было бы ее перечитывать. Понимаешь, наша культура одна из древнейших и галактике. Если мы когда-то воздвигали города, то легенды умалчивают об этом.
- Я сама видела...
- Все правильно. Однажды сюда прибыл корабль. До этого мы никогда не сталкивались с гуманоидами. Мы были рады гостям и помогли им, чем могли. Мы дали им землю и семена. Затем они вызвали флотилию из сотен кораблей и принялись сооружать свои города. Тогда мы ушли, оставив их одних, поскольку города нам были не нужны. За это они возненавидели нас. Они ненавидели нашу спокойную и размеренную жизнь; ненавидели наш менталитет. Они направляли нам посланников, надеясь изменить уклад нашей жизни. Мы с радостью встречали их посланцев, кормили и смеялись вместе с ними, а когда они оставляли нам свои инструменты и простейшие машины в надежде, что те облегчат нашу первобытную жизнь, то мы не прикасались к ним, и они лежали, ржавея... Со временем они перестали направлять нам своих людей, стали подшучивать над нами, а потом и вовсе забыли о нас. Но вот пришло время, когда они построили город на земле, которую мы им не отводили, за ним второй.., третий. Пришельцы размножались быстрыми темпами, и их города достигли немыслимых размеров. А когда они стали расти как грибы, та чаша нашего терпения переполнилась, мы повернули русло реки и затопили их последний город.
Джубилит закрыла глаза, стараясь представить все те неисчислимые страдания тех, кто нашел свою могилу в сооружениях, лучами расходящихся от озера с голыми берегами, и спросила:
- Погибли все города?
- Хватило бы одного, чтобы уничтожить нас, - ответил он.
- Они казались.., хорошими, - задумчиво произнесла девушка. - Слишком быстрые, слишком большие.., в них, должно быть, было шумно, и все же...
Погоди, - перебил ее Ренн. - Ты имеешь в виду людей на картинках, что показал тебе Оссер?
- Ну да. Это были городские жители, которых вы.., мы.., уничтожили, не так ли?
- Ну что ты! Тех, кто строил здесь, отличала худоба, волосатость, скошенные назад черепа и пальцы в перепонках. Прекрасные.., но ненавидящие нас. Картинки же, Джубилит, были получены на третьей планете голубой звезды вблизи Кольца; их мир имел одну луну. То был мир людей, внешне похожих на Оссера, мир, откуда прилетел золотистый корабль.
- Неужели!
- Если логика убедительна, она не требует проверки. Столкнувшись с гуманоидами, мы приступили к строительству исследовательских комплексов, полностью автоматизированных, которые извлекали энергию из всего, что испускает лучи, и эти комплексы сами отыскивали планеты, заселенные людьми. Наши космические станции, если я не ошибаюсь, не поддаются обнаружению. По крайней мере, пока что мы не потеряли ни одной. Так вот, с тех станций стартовали миниатюрные наблюдательные аппараты, способные проводить более детальные наблюдения, и один из них заснял на кинопленку все то, что ты видела. Полученная информация кодировалась и направлялась в космос, а там, с учетом расстояния, новые станции улавливали сигналы, усиливали их и передавали дальше. Всякий раз, когда люди или гуманоиды строили свои корабли, мы не спускали с них глаз. Когда они отправляли корабли в наш сектор, мы держали в поле зрения эту планету с их кораблем. Только убедившись, что эти люди близки нам но духу и готовы поделиться накопленным опытом, включая творческое мышление, мы позволяли им приземлиться у пас. Тому, кто нам был не по нутру, дорога сюда была заказана.
- Ты так уверен...
- Мы не исследуем другие планеты, Джубилит. Нам нравится тут. Если никто ничего против нас не имеет, что ему в таком случае тут делать?
Она задумалась над его словами, потом медленно кивнула головой и прошептала:
- Мне нравится здесь.
Ренн опустился на колени и обвел взглядом холмистую местность. Было уже довольно поздно, и многие жители деревни отправились по домам, но кое-где еще можно было заметить людей, копошащихся в кучах мусора, оставшихся после взрыва. Ноги и руки у них были прямые, а лица чистые. Владели они малым, зато каждый был наделен щедрой душой.
Но вот Ренн поднялся с земли и подошел к Оссеру, сел рядом, повернувшись к нему лицом, а к Джубилит спиной.
- М-м-мум.., мум.., мум, мум.., м-ум-мум-мум, - произнес он нараспев.
Оссер по-детски взглянул на него из-под полуопущенных ресниц. Ренн взял его руку и показал ему овальное кольцо, вспыхнувшее пурпуром в обрамлении золотисто-зеленых тонов заходящего солнца. Оссер внимательно посмотрел на кольцо и потянулся к нему. Ренн чуть повернул кольцо, и рука Оссера скользнула мимо и осталась лежать на земле. Не сводя с кольца глаз, он беззвучно зашевелил нижней челюстью.
- Мум, мум, мммум.., где твоя мама, Оссер?
- Дома, - ответил он, не отводя глаз от кольца.
- Ты хороший маленький мальчик, - сказал Рени. - Теперь, когда ты узнаешь нужное слово, уже не посмеешь своевольничать и будешь поступать так, как тебе скажут. Узнав ключ, ты сможешь делать все, на что способен каждый.
- Хорошо, - улыбнулся Оссер.
- Прежде чем я назову тебе это слово, назови мне ключ.
Ты должен запомнить его.
- Это кольцо.., и "последний и потерянный".
- Молодец, Оссер. А теперь слушай меня внимательно. Ты меня слышишь?
- Ну да, - ответил он, хватая кольцо.
- Сейчас я изменю ключ. "Последнего и потерянного" больше нет. "Последний и потерянный" нам уже ни к чему. Забудь о нем.
- Ни к чему?
- Вот именно. И каков новый ключ?
- Я , забыл.
- Ключ, - терпеливо объяснил Ренн, - следующий. - Он наклонился и что-то зашептал на ухо ребенку-мужчине.
Девушка оторвалась от них и посмотрела в сторону тропинки, ведущей в город. Вдали показалась крошечная фигурка, направляющаяся в их сторону.
- Джубилит, тебе придется кое-что уяснить, - вывел ее из задумчивости серьезный тон Ренна, волосы которого растрепал налетевший и быстро унесшийся куда-то ветер. - Сейчас Оссер совершенно счастлив. Он был счастлив, когда я впервые услыхал о нем.., когда он, как любой мальчишка, бредил космосом. Да, к нему вернулось его детство, и он будет пребывать в нем, пока не придет его смертный час. Но я не брошу его на произвол судьбы. Как все дети, он будет гоняться за солнечными зайчиками, густо-красными и бело-голубыми. Он будет нормально питаться, любить и быть любимым, как ему суждено любить и быть любимым.
Она посмотрела па Оссера, но руке которого ползло синее насекомое. Он осторожно взял пальцами жука, поднес к глазам и сквозь его прозрачные крылья принялся разглядывать пылавший серебристым пламенем закат, а потом залился радостным смехом.
- И так всю жизнь? - спросила она.
- И так всю жизнь, - ответил Ренн. - Он не будет мучаться обидами, и у него уже не появится возможность довершить начатое. Этой башней он бросил нам вызов, посчитав, что мир должен ему что-то.
Он опустил кольцо в руку Джубилит и, вглядываясь в ее лицо, чувственные ноздри и нижнюю губу, по которой всегда точно определял, в каком настроении она находится в данную минуту, продолжал:
- Но если ты наберешься терпения, то вернешь все то, что я у него отнял. Очень скоро ты дашь ему намного больше, чем он сейчас имеет. Но насколько тебя хватит, чтобы он оставался счастливым?
Джубилит даже не пыталась ответить. Это был Ренн, старый и многоопытный. Один из тех, духовные ресурсы которого безграничны, и он обращается к ней с просьбой помочь! Выходит, что и Ренну не все подвластно. Возможно, он старается исправить совершенное зло. Ей не суждено узнать.
- Вот это кольцо, - прибавил Рени, - и руки твоей прикосновение-Ом, высокий и прямой, повернулся и зашагал прочь, ускоряя шаги. Вскоре одинокая фигура, которую она раньше заметила на тропинке, поднялась и приблизилась к Ренну. Это была Ойва.
"Она нужна ему", - подумала Джубилит. До сих пор Джубилит никогда и никому не была нужна.
Она посмотрела на свою ладонь и в ней увидела всю себя, чем по праву могла бы быть; и с этим пришла музыка столетий, лишенная слов, но напоенная поэзией. Она также увидела удивительное таинство любви в мире, который смотрел ее глазами, в мире, который вкладывал все свое умение в ее руки, призывал ее поступать так, как она сама сочтет нужным Всего лишь одно прикосновение руки, а какое морс ощущений, сколько раздастся новых голосов и откроется неведомого для ребенка!
Долго ли он пробудет ребенком?
Джубилит закрыла глаза, и в ту же секунду сами собой, тихо и спокойно, в ее воображении возникли образы: вот заиграла лютня.., она мгновенно разобралась в устройстве исключительно сложной машины.., затем возникла карта звездного неба, но такого неба, какого она никогда не видела, и каждая из звезд была воистину прекрасна.
Впереди у них тысяча открытий, а затем внезапное взросление.
Она надела кольцо на палец, подошла к Оссеру и села, положив руки ему на плечи. Он ткнулся в ее шею и, засыпая, спросил:
- Пора укладываться, мамочка!
- Поспи немного, милый.