Семейный лексикон

Перевод романа Hаталии Гинзбург выполненный Генрихом Смирновым, впервые был опубликован в 1989 году под названием «Семейные беседы». В настоящем издании перевод приводится в новой редакции Марии Громыко.

Предисловие Анны Ямпольской.

В оформлении обложки использован фрагмент картины Феличе Казорати «Яблоки на Gazzetta del Popolo» (Национальная галерея современного искусства, Рим)

Анна Ямпольская Память и ее лексикон

Наталия Гинзбург (1916–1991) по праву считается одним из классиков итальянской литературы XX века. Она прожила долгую жизнь, оставила множество произведений — романов, рассказов, пьес, эссе, воспоминаний, стихов, была тесно связана с талантливейшими поэтами и прозаиками своего времени и при этом сохранила собственный голос — нарочито негромкий, деликатный, ироничный. Голос человека, который беседует с читателем на равных, как с другом.

«Семейный лексикон» (1963) принято считать книгой воспоминаний, да и сама Гинзбург в предисловии говорит, что ничего не придумала, все имена, события, места — подлинные. И тут же, почти противореча себе, предостерегает — это не историческая хроника, а роман. О том, что «Семейный лексикон» — художественное произведение, напоминает и Сандра Пертиньяни[1], автор наиболее обстоятельного исследования биографии и творчества писательницы. И дело не только в нежелании Гинзбург говорить о себе, в стремлении о многом умолчать, сколько в самом механизме памяти, ее неосознанной и неизбежной субъективности — сегодня, в эпоху расцвета non fiction, biofiction и autofiction, нам об этом прекрасно известно.

Воспоминания оживают благодаря словечкам и фразам из семейного лексикона, и вот уже до нас долетает грозный голос отца Наталии, профессора Джузеппе Леви, готового растерзать своих отпрысков — «тюфяков» и «лежебок», считающего модников и невоспитанных людей «ослами», требующего, чтобы члены семейства ходили в горы без новомодных «дикостей» вроде шарфа на шее или соломенной шляпы на голове. Затем вступает мать, жизнерадостная синьора Лидия, для которой горные походы — «затея дьявола для потехи своих чертенят», распевающая с утра до вечера веселые куплеты и называющая похожую на Людовика XI служанку Каталину «молнией и землетрясением». Не отстает и бабушка по отцовской линии — «хрупкая, вечно стонущая старушка», оплакивающая утраченное богатство, бубнящая, ничегошеньки в них не понимая, молитвы на древнееврейском и твердо уверенная, что дома у сына «из всего устраивают бордель». В итальянском оригинале оркестровое многоголосие еще заметнее, поскольку речь героев имеет диалектную окраску. Постепенно сцена наполняется персонажами — пятеро детей (Паола, Альберто, Марио, Джино и Наталия, самая младшая), многочисленная родня, к которой присоединяются друзья, знакомые, соседи, коллеги по работе — семейство в широком смысле, каждый член которого, словно по волшебству, возвращается к жизни, вновь обретает голос.

Не зря Пертиньяни считает «Семейный лексикон» самой театральной книгой Гинзбург: подобно спрыгнувшим с вешалок куклам в театре марионеток, персонажи начинают двигаться, плясать, разыгрывать потешные сценки. Грохот, удары, душераздирающие вопли, разбитые носы, изодранная одежда — Альберто и Марио дерутся за право занять ванную комнату. Отец, боящийся как огня всяких опасных для нравственности дочерей «финтифантов», листает принесенную поклонником Паолы книжку Марселя Пруста и вздыхает с облегчением, сочтя произведение французского писателя «тягомотиной». Отдадим должное наблюдательности Гинзбург: как хороший художник, она несколькими штрихами набрасывает портреты своих персонажей, находя для каждого запоминающиеся черты — манеру держать голову, говорить, одеваться. Ненавязчиво сообщая о каждом сведения, которые помогают понять, что за герой перед нами, какое место отведено ему в семейной истории, сама Наталия никогда не занимает позицию всеведущего автора, не делает вид, будто умеет читать чужие мысли, никого не судит.

Жизнь семейства Леви напоминает бесконечную комедию по-итальянски, тон повествования почти не меняется, даже когда в нем возникают будущий муж Паолы знаменитый промышленник Адриано Оливетти или будущий муж Наталии Леоне Гинзбург; когда она обнаруживает, что у них дома под чужим именем прячется известный социалист Филиппо Турати; когда ее брат Марио, перевозивший антифашистскую литературу, бежит в Швейцарию, а отец и Джино попадают в тюрьму. Кажется, будто держишь в руках приключенческий роман: все громко восхищаются тем, как, убегая от итальянских таможенников, Марио прыгает с моста в бурную и холодную реку Трезу — «В воду, в пальто!». Лидия носит в тюрьму передачи, ходит к держимордам в полицейское управление и даже отправляется в Рим, чтобы через знакомых и родню достучаться до самого Муссолини, похлопотать за мужа и сына, однако и этот драматический эпизод изложен сдержанно, с немалой долей юмора, словно главное в нем — забавные детали: путешествующий в тюрьму и обратно узел с бельем, расколотые орехи и очищенные от кожуры апельсины, которые дозволялось передавать заключенным.

Наталия скупо рассказывает о событиях в стране, о том, как жилось в Италии при фашизме, — ее читателям это было прекрасно известно, как в общем известно и нам. О происходящем и о взглядах членов семейства Леви можно догадаться по обрывкам разговоров: еще в самом начале книги отец сетует, что вокруг становится все меньше его единомышленников-антифашистов, а неисправимая оптимистка синьора Лидия ждет не дождется, что в один прекрасный день кто-нибудь «возьмет да и спихнет» Муссолини. Впрочем, когда в Европе разгорается война, гонения на евреев охватывают и Италию, когда Наталии и ее родным грозит опасность, сохранять комедийный тон становится трудно, писательница с горечью признается, что совсем замучилась одна с детьми, что им нечего есть. А после, когда худшее останется позади, скажет: «Мы думали, что война мгновенно перевернет всю нашу жизнь. Но как ни странно, люди еще несколько лет жили относительно спокойно, продолжая заниматься своим делом. А когда мы уже привыкли и стали думать, что, может, все и обойдется и не будет сломанных судеб, разрушенных домов, беженцев и облав, тут-то и прогремели взрывы мин и бомб, стали рушиться дома, улицы заполнились развалинами, солдатами и беженцами. И тогда не осталось ни одного человека, кто бы мог делать вид, будто ничего не случилось, закрыть глаза, заткнуть уши, спрятать голову под подушку, — никого не осталось!»

Пожалуй, среди многочисленных персонажей «Семейного лексикона» наименее заметна сама Наталия, выбравшая скромную роль наблюдателя: на протяжении всей книги сохраняется двойная оптика — непосредственный взгляд ребенка, затем юной женщины и одновременно обращенный в прошлое взгляд зрелой писательницы. В какой-то момент на сцене появляется Леоне Гинзбург — первый муж Наталии, сын эмигрантов из Одессы, знаменитый славист, переводчик, герой Сопротивления. Кстати, он стал для нее Пигмалионом в мире литературы: верил в талант жены, ценил правдивость и искренность ее произведений, помогал публиковаться. О Леоне Наталия рассказывает с неизменным уважением и нежностью, не скрывая, как и у остальных, смешные черты. Однако она ничего не говорит о своих чувствах к нему и его чувствах к ней, неожиданно ставя читателя перед фактом: «Мы с Леоне поженились и переехали на виа Палламальо». Так же сдержанно она рассказывает о совместной жизни, о рождении детей, о ссылке в Абруццо и гибели Леоне — в тридцать четыре года он умер от болезни и пыток в контролируемой немцами части римской тюрьмы «Реджина Чели».

Еще раз подчеркнем: в «Семейном лексиконе» Наталия о многом умалчивает, и ее молчание само по себе красноречиво. Она не рассказывает о последнем письме Леоне из тюрьмы, — зная, что живым ему оттуда не выйти, он советует ей, как строить дальнейшую жизнь: «работай, пиши и будь полезна другим […] творчество поможет избавиться от невыплаканных слез»; завершается письмо призывом «Будь храброй!»[2]. Не в этой книге, а в стихотворении «Память» Наталия рассказывает, как тайком проникла в тюрьму, чтобы попрощаться с мужем, как приподняла простыню и поцеловала его. В «Семейном лексиконе» она не говорит о том, что, овдовев, бежала с детьми во Флоренцию, где во время преследования евреев пряталась вместе с поэтом Умберто Сабой и его семьей, — поддерживали их будущий нобелевский лауреат Эудженио Монтале и его жена Друзилла Танци, та самая Друзилла, тетя Наталии, которая постоянно разбивала очки. Не рассказывает Наталия и о том, что, опасаясь за жизнь детей, на время была вынуждена раздать их родственникам…

Зато немало страниц книги посвящено издательству «Эйнауди», у истоков которого стояли и Леоне Гинзбург, и их с Наталией ближайший друг Чезаре Павезе. Издательство, основанное в 1933 году в Турине группой единомышленников, учившихся вместе в лицее, на протяжении десятилетий задавало тон в итальянской культуре, отстаивая идеалы свободы и просвещения, знакомя с лучшими произведениями итальянских и зарубежных авторов. Наталия многие годы работала в нем редактором и переводчиком, в том числе перевела одну из книг Пруста, который когда-то вызывал недоверие у ее отца. Джулио Эйнауди собрал вокруг себя цвет итальянской литературы и интеллигенции — Элио Витторини и Норберто Боббио, Эльзу Моранте и Итало Кальвино, однако наиболее теплые отношения у писательницы сложились с Павезе. Он часто появляется на страницах «Семейного лексикона», — пожалуй, для него автор делает исключение, не ограничивается описанием внешности и поступков, а рассуждает о его характере, о неизбывном одиночестве, о том, что он переживал любовь как болезнь, отстаивал право на ошибки, скрывал «за упрямством и высокомерием ранимую, мятущуюся душу».

«Семейный лексикон» заканчивается, как и начинается, дуэтом родителей Наталии. Вновь звучат любимые словечки, фразы и шутки, — достаточно услышать их, чтобы члены большого семейства, которых раскидало по свету, «почувствовали свое родство, вернулись в детство и юность». Задорный насмешливый тон, сохраняющийся на протяжении почти всей книги, где говорится о трагических годах войны, о пережитых бедах и невзгодах, сегодня, когда женская литература уделяет пристальное внимание описанию травматического опыта, кажется удивительным. Возможно, секрет стойкости и жизнелюбия писательницы скрыт в словах, сказанных Наталией о маме: «После войны мир стал огромен, неузнаваем, безграничен. Однако она принялась, как умела, его обживать. И делала это легко и радостно — такой уж у нее был характер. Ее душа не умела стареть, то есть отойти от жизни и оплакивать прошлое, которого не вернешь».