Семья

1

Все женщины дома Хасимото были на кухне — готовили обед. Одних работников шестеро, начиная от старшего приказчика и кончая мальчиком на побегушках, а тут еще гости из Токио. Хозяйка дома о-Танэ стряпала сама. Ей помогали дочь и служанка. Нелегкое дело стряпать на такую семью, но она привыкла, живя долгие годы в деревне.

Рядом с кухней находилась просторная столовая с чисто вымытым полом. Сверкающий лаком буфет занимал почти всю стену, посредине был сложен очаг, над которым висела прикрепленная к потолку жердь с крюком на конце. В очаге даже летом горел огонь, на котором доваривались кушанья, приготовленные на кухне. Эту большую комнату, старомодно обставленную, освещало небольшое окно. В раздвинутые сёдзи был виден клочок голубого неба.

Старик в широких штанах внес на кухню бадью ледяной воды из колодца, что на заднем дворе. Не так давно он отдал всю свою землю детям и теперь прислуживал в доме Хасимото: носил воду, огородничал.

Наконец обед был готов.

— Послушай, о-Хару, куда это сгинул Сёта? — спросила о-Танэ служанку.

О-Танэ жила когда-то с мужем в Токио, там у них родилась дочь, но жизнь вдалеке от столицы давала о себе знать: нет-нет и срывалось у нее с языка местное словечко.

— Молодой хозяин пошел к Ямасэ! — зардевшись, отвечала о-Хару. Ей недавно исполнилось семнадцать лет, и она то и дело краснела.

— Видать, допоздна там засидится, — предположила о-Танэ. — Это не первый раз. Пойдет туда и застрянет. Ты его дзэн не подавай, — сказала она дочери.

Когда столики были расставлены и накрыты — сначала для хозяина и гостей, потом для работников, — мать любовно оглядела дочку, чье личико было прекрасно, как у фарфоровой куклы, и послала ее к гостям.

О-Сэн была стройная, красивая девушка, ростом выше матери. Ей пора было замуж, но в детстве она тяжело болела и до сего времени умом была совершенный ребенок. Ей, видно, суждено было провести жизнь под родительским кровом. Мать очень любила и жалела ее: говорила с ней ласково, ровно, выбирая самые простые слова; она и к ходившей за ней служанке относилась не так, как к другим слугам. Когда причесывали о-Сэн, делали прическу и о-Хару. Этой о-Хару даже спать позволялось в одной комнате с о-Сэн — только бы у девушки была подруга.

Гостей было двое: Санкити, младший брат о-Танэ, и сын одного токийского знакомого Наоки. Оба приехали к Хасимото на каникулы. Наоки еще учился в школе. Здесь была родина его отца и матери, и он впервые так далеко путешествовал. К Санкити этот юнец относился с глубоким почтением и называл его не иначе, как «ни-сан» — «мой старший брат».

— Для наших гостей столовая с очагом в диковинку, вот я и накрыла здесь, — сказала о-Танэ мужу, когда он сел за свой столик.

Рядом со столиком хозяина стояли накрытые по-старинному столики для Наоки и Санкити.

— А где Сёта? — спросил Тацуо у жены. Судя по тону, он был недоволен отсутствием сына.

— Он пошел к Ямасэ. Там он, верно, и пообедает, — ответила о-Танэ.

Здесь же, в столовой, были расставлены столики для работников. Осторожно, чтобы не обеспокоить хозяина и хозяйку, прошли на свои места старший приказчик Ка-сукэ, чье лицо выражало величайшее почтение к дому, и молодой Косаку. За ними расселись и остальные. Их отцы и деды служили дому Хасимото, и отношения между хозяевами и слугами давно стали отношениями членов одной семьи.

Вошел старик крестьянин, работающий на огороде. Вытерев ноги, он почтительно остановился в дверях.

— Ну что же ты, входи, — ласково позвал его Тацуо. Старик несколько раз поклонился и, получив чашку риса, сел за столик.

Все принялись за еду. Прислуживала за обедом о-Хару. Жужжали мухи, но на них не обращали внимания.

— Смотри, Санкити, этот дом, деревенские кушанья — все как в детстве, — улыбнулась брату о-Танэ. — Я буду кормить вас с Наоки самыми вкусными вещами. Ты любил красные бататы, помнишь? Я непременно угощу ими тебя.

Скоро разговор стал общим, все оживились.

Когда о-Танэ выходила замуж, Санкити был еще совсем ребенком. Они жили тогда в большом отцовском доме. В ту пору еще жива была бабушка. Потом старый дом сгорел. Все братья о-Танэ перебрались в Токио, и вот теперь здесь, в глуши, из всей семьи жила только она одна. Как радовалась о-Танэ сегодня! Ведь она так давно не видела брата.

— Знаешь, — обратилась она к о-Хару, — мы с твоим хозяином жили еще в Токио, когда Санкити пошел учиться. Тогда он около года жил у нас. Совсем был мальчишка. А теперь смотри какой молодец. Настоящий мужчина.

После обеда хозяин и все остальные, согласно старинному обычаю, вымыли свою посуду, вытерли чашки и хаси, накрыли их полотенцами и один за другим чинно поднялись со своих мест.

О-Танэ повела Санкити осматривать дом.

— Видишь, Санкити, — говорила она, радостно глядя на брата, — это моя комната. Ее пристроили, когда мы с Тацуо поженились.

Они вошли в небольшую каморку, примыкавшую к гостиной. В ней стояли туалетный столик, комод, низенькие плетеные скамейки. На фусума висели стихи, сочиненные дальним родственником покойной бабушки Хасимото.

— Бабушка сказала, что мне нельзя без отдельной комнаты. Где-то ведь надо причесать волосы, привести себя в порядок. Вот она и распорядилась сделать эту пристройку. Она была такая добрая!

— А ты была такая молодая, — улыбнулся Санкити.

— Да, да — засмеялась о-Танэ. — Только подумай, ведь я была моложе о-Сэн, когда выходила замуж.

За стеной слышалось монотонное постукивание: это работники толкли в ступках лекарства. Сквозь раздвинутые сёдзи было видно, как провизоры и подмастерья трудятся на благо дома Хасимото. Лекарства составлялись по секретным рецептам, которые передавались в семье из поколения в поколение. Временами из-за стены раздавался громкий смех.

— Опять Касукэ всех смешит, — улыбнулась о-Танэ.

Они вышли во двор. Внимание Санкити привлекла массивная вывеска «Лекарства» над входом в лавку. За лавкой находилась пристройка, выходящая окнами во двор.

— Какие уютные комнатки! Как все-таки хорошо жить по-деревенски, — сказал Санкити, оглядывая дом, двор и сад.

— Вот вы с Наоки и будете здесь жить. Делайте, что хотите, читайте, валяйтесь, отдыхайте.

— После токийской жары, дорогая сестренка, здесь у вас забываешь, что лето в разгаре.

— Эти комнаты для гостей. Изредка в них останавливаются возчики. Но по большей части они стоят пустые.

Они снова вышли во двор. Санкити осмотрел курятник, тутовые деревья, за которыми в свободное время ухаживал Сёта. Наконец вышли к задней калитке.

Склон холма за домом был весь возделан — участки террасами поднимались вверх. Даже клочок земли на самом верху был тщательно обработан.

Поднявшись по каменным ступеням, брат и сестра оказались под шатром, сплетенным из виноградных лоз. Внизу журчал ручей, ветерок приносил прохладу и запах лилий. Поодаль виднелся большой амбар, освещенный ярким солнцем. О-Танэ и Санкити остановились, над головами у них на решетках дозревали груши.

— Я поднимаюсь чуть свет и так же, как сейчас мы с тобой, обхожу все хозяйство, — сказала о-Танэ, взглянув на брата. — Теперь-то я совсем здорова, а то, бывало, день-деньской не встаю с постели.

— Что с тобой, сестра? Ты больна? — встревожился Санкити.

— Да, милый. У меня неизлечимая болезнь. То схватит, а то, глядишь, и отпустит.

— Какая болезнь? — спросил брат.

О-Танэ ничего не ответила и, словно припомнив что-то, быстро пошла вперед.

— Не будем говорить о моей болезни. Пойдем, я покажу тебе огород, там все посажено моими руками. Овощи в этом году, слава богу, хорошо уродились.

Санкити последовал за сестрой вверх по склону. Вскоре они очутились у тщательно возделанных грядок, где ровными рядами росли лук и бобы. Пройдя под навесом, на котором зрели тыквы, Санкити и о-Танэ оказались на самом верху. Здесь тоже были разбиты грядки. Возле одной на корточках копошился старик крестьянин. С холма был виден сад, в его зелени весело вилась тропинка. Внизу, в долине, раскинулся городок.

— Знаешь, Санкити, — любуясь открывшимся видом, сказала о-Танэ, — за все время, что я живу в доме Хасимото, я ни разу не была в Кисо. Даже за ворота дома не выходила. Тебе это, наверно, странно, да, Санкити? Видишь ли, в город за покупками ездят подмастерья или служанка. Они хорошо справляются с поручениями, особенно Касукэ. Вот я и не выхожу никуда. Ты не удивляйся, замужняя женщина не должна покидать свой дом...

О-Танэ помолчала. Потом, чтобы переменить разговор, махнула рукой в сторону дома, видневшегося внизу. Дом был под тесовой крышей, укрепленной большими камнями от северных ветров и снегопадов. Он красиво гармонировал с окружающим горным пейзажем. Там жили родственники Наоки. Он как раз пошел их навестить.

— Мама, господин Савада пришел! — подбежала к матери запыхавшаяся о-Сэн. Все трое стали спускаться вниз.

— Помнишь, о-Сэн, как ты ждала дядю Санкити? Дня не проходило, чтобы ты не спрашивала о нем. Вот наконец он и приехал. Ты рада?

О-Сэн смутилась и только кивнула в ответ.

Вошли в гостиную. О-Танэ познакомила брата с дядей Наоки господином Савадой. Это был маленький, сухонький старичок с учтивыми манерами и любезным выражением лица. Но таким он бывал в редкие минуты душевного спокойствия. По большей же части он пребывал в мрачном, раздраженном состоянии, что было следствием тяжелого душевного недуга. Поклонившись, он церемонно поблагодарил Санкити за доброе отношение к его племяннику.

— Господин Савада — истинный знаток и любитель древней литературы, как и наш отец, — сказала о-Танэ. — Они были большие друзья, когда отец был жив. Вместе читали стихи, сочиняли танка.

— Да, да, было, все это было, — кивнул головой Савада. — Ваш высокочтимый отец всегда носил за пазухой целую кипу книг.

Санкити во все глаза смотрел на человека, который был другом его отца. Старичок, несмотря на годы и болезнь, сохранил осанку настоящего самурая. Санкити был уже в том возрасте, когда человек начинает задумываться о жизни и смерти. Он вспомнил отца, его последние дни. Перед смертью отца постигло безумие.

Хозяин дома, Тацуо, был, что говорится, в самом расцвете сил. Ровно в восемь часов утра он приходил в провизорную, примыкавшую к лавке. Здесь, рядом со столом приказчика и подмастерьев, стоял и его стол. Тацуо работал вместе со всеми до позднего вечера: проверял счета на закупки лекарственных трав, всевозможных препаратов и снадобий: мускуса, алоэ, женьшеня; посылал заказы иностранным фирмам, следил за отправкой готовых лекарств клиентам. Он сам вел бухгалтерские книги, организовывал осеннюю торговлю лекарствами вразнос и вникал даже в такую мелочь, как наличие оберточной бумаги. Нередко он включался в общую работу как простой подмастерье, засучив рукава, резал бумагу, приклеивал на пакеты ярлыки своей фирмы. Были у Тацуо и другие обязанности. Его очень уважали в округе, и соседи часто обращались к нему за советами. Политикой он не занимался, не вставал на сторону ни одной из партий. Дело, унаследованное от предков, поглощало его целиком. Таков был хозяин дома — Тацуо, энергия и трудолюбие которого удивляли и даже восхищали Санкити.

Уже третий день гостил Санкити у своей сестры. Его друг Наоки ушел навестить дядю, а Тацуо, окончив дела, отдыхал после обеда в гостиной, которую отделяла от спальни девушек легкая передвижная перегородка.

— О-Сэн, — позвала дочь о-Танэ.

О-Сэн, сидя за столиком в соседней комнате, старательно складывала из бумаги пакетики для лекарств. Услыхав голос матери, она выглянула в гостиную. Ее овальное личико озарилось улыбкой.

— Иди пить чай, о-Сэн. Отдохни от работы.

О-Сэн подбежала к матери и обняла ее. Нежная любовь, неусыпные заботы окружали девушку в родительском доме. Вошел Санкити, сел рядом с сестрой.

— Тацуо, — обратилась о-Танэ к мужу, — посмотри, как сидит Санкити, как он сложил руки: вылитый отец.

— У отца тоже были такие большие, нескладные руки? — пошутил Санкити.

— Отец всегда говорил, — улыбнулась о-Танэ, — что Санкити больше всех нас похож на него. Такой же книжник. Он считал Санкити своим духовным наследником.

— Если бы наш суровый отец был сейчас жив и увидел, какими мы выросли, не миновать бы нам хорошей взбучки! — воскликнул Санкити.

— Ну что ты говоришь, Санкити, — засмеялась о-Танэ. — У тебя такая прекрасная профессия. Ты можешь заниматься своим делом где угодно.

— Да, сейчас многие молодые люди пишут, — сказал Тацуо. Он сидел, скрестив ноги и по привычке поводя коленями. — Изящная словесность, — конечно, занятие интересное и почтенное. Плохо только, что заработка постоянного не дает.

— Не знаешь толком, что это такое: дело или развлечение, — в тон мужу заметила о-Танэ.

Санкити промолчал.

— Наш Сёта любит читать романы, — продолжала о-Танэ. — Я ему не препятствую. Пусть читает. Книги плохому не научат. Да и можно ли заставить молодежь жить, как мы, старики, живем. Но это, братец, совсем не значит, что мы уже никуда не годимся.

— Но и пользы в книгах мало, — заметил Тацуо.

О-Танэ взглянула на мужа и невесело улыбнулась.

— О-Сэн, позови брата, скажи, что чай подан, — сказала она дочери. О-Сэн пошла за Сёта в соседнюю комнату.

Санкити был всего тремя годами старше племянника. Но ростом тот уже перегнал дядю. Когда их видели вместе, то принимали за братьев.

Сёта вошел в гостиную. Тацуо, начавший что-то говорить, замолчал и строго посмотрел на сына. Сёта тоже не сказал ни слова. Недовольным, слегка высокомерным взглядом окинул комнату. В нише висела картина, писанная на шелку предком Тикуто — основателем аптекарского дела, унаследованного Тацуо. Его память благоговейно чтилась в семье. Каждый год в день поминовения усопших духу Тикуто подносили рисовую кашу с каштанами — его любимое кушанье, согласно семейному преданию. Дух предка был воплощен в иероглифах, выведенных его кистью. И казалось, он неизменно присутствовал в кругу своих потомков.

Дух, взиравший со стены на семейство, не вызывал у Сёта никаких эмоций. Молча выпив чай, он порывисто поднялся с места и поспешно покинул гостиную, где царили полумрак и унылое, неистребимое однообразие, от которого в сердце вселялась тоска и стремление вырваться на волю. Тацуо вздохнул.

— Санкити, я все собираюсь спросить тебя об одной вещи, — начал он неуверенным тоном. — Я видел у тебя серебряные часы. Откуда они?

— Вот эти? — Санкити вытащил из-за пояса часы и положил их на стол. — Это старинные часы. Посмотрите, что выгравировано на внутренней крышке.

— Видишь ли, — преодолевая неловкость, продолжал Тацуо, — когда Сёта уезжал в Токио учиться, я подарил ему золотые часы, чтобы его, упаси бог, не приняли там за голодранца. Летом он вернулся с другими часами, серебряными. Я спрашиваю: а где твои часы? Поменялся, говорит, на время с приятелем. А теперь эти самые часы я вижу у тебя за поясом.

— Это часы Содзо, — рассмеялся Санкити. — Он дал мне их поносить. Я думаю, что Сёта одолжил их у него на лето, а потом вернул.

Тацуо и о-Танэ переглянулись.

— Мне и тогда все это показалось довольно странным, — проговорил Тацуо.

— Наш Сёта, видно, научился говорить неправду, — глубоко вздохнула о-Танэ. — Вот от Санкити я никогда не слыхала ни одного слова лжи.

Но правдолюбец Санкити не видел ничего дурного в том, что золотые часы сперва превратились в серебряные, а потом и вовсе исчезли. Вполне естественная вещь в жизни молодого человека. Тацуо же был на этот счет иного мнения.

— Что с ним будет дальше? — с тревогой проговорила о-Танэ, раскуривая длинную трубку. — Мечется он. Себя никак не найдет. Не понимаю я собственного сына.

— Ты напрасно за него волнуешься, — заметил Санкити, дымя папиросой. — Яс ним много разговаривал, и у меня сложилось о нем хорошее впечатление. Правда, его суждения бывают иногда слишком смелыми. Ну, да от этого человек только интереснее.

— Это, конечно, верно, — согласился Тацуо.

— Что будет, если он не переменится? Ты ведь знаешь, Санкити, дому Хасимото нужен наследник, — сказала о-Танэ. — Отец так беспокоится. Все остальное у нас в порядке. Торговля, слава богу, идет хорошо. Лекарств продаем гораздо больше, чем раньше. Если так пойдет дальше, дом Хасимото будет богатеть и процветать. Одно нас с отцом тревожит — Сёта. — И, понизив голос, она прибавила: — Говорят, у него появилась девушка.

— Это естественно, — оправдывая племянника, возразил Санкити.

— Ты не дослушал до конца, а уже защищаешь его, — рассердилась о-Танэ. — Молодые не всегда бывают правы.

— А эта девушка здешняя? — спросил Санкити.

— Здешняя, — ответила о-Танэ. — Это-то и плохо.

О-Сэн скучала. Она то вставала из-за стола, то опять садилась, прислушиваясь к беседе родителей с дядей. Молча улыбалась.

— Ты понимаешь, о-Сэн, о чем мы говорим? — участливо спросила о-Танэ.

— Понимаю.

— Ну и отлично, — улыбнулся Тацуо.

— О-Сэн бывает трудно следить за разговором. Но зато сердце у нее золотое, — сказала о-Танэ брату.

— О-Сэн милая девушка, — ласково взглянул на нее Санкити.

— Прямо не верится, что стала взрослой. Так жаль ее. Придется купить ей домик, выделить имущество. И она будет жить себе, ни в чем не нуждаясь. Ведь это в конце концов самое главное.

— Зачем же сразу отделять о-Сэн? Надо сперва подыскать ей жениха.

— Ах, дядя! Что это вы говорите! — закраснелась о-Сэн и, смеясь, выбежала из гостиной.

Вошла о-Хару и сказала, что ванна готова. Тацуо пошел первый смыть с себя заботы и усталость нескольких дней.

— О-Сэн, пойдем делать прическу, — позвала о-Танэ дочь и, захватив зеркало и набор гребней, аккуратно уложенных в ящичек, пригласила в соседнюю комнату парикмахершу, дожидавшуюся в столовой.

— Извини, Санкити, — сказала она брату, усаживаясь перед зеркалом. — Может, ты пойдешь посмотреть мой цветник? Сейчас так хороши хризантемы.

Санкити вышел во двор. Между двух больших камней начиналась тропинка и вилась дальше по саду. Санкити стал по ней прохаживаться, время от времени поглядывая на дом. Внимание его привлекла парикмахерша, энергично размахивавшая руками. Он стал с удивлением наблюдать за ней. О-Танэ заметила удивление брата и рассмеялась.

— О, эта женщина руками может рассказать все, — сказала она Санкити, подошедшему к окну. — Она только что говорила мне про наших гостей из Токио.

О-Танэ жила, запершись в четырех стенах, но благодаря глухонемой парикмахерше знала все местные новости. Парикмахерша замечала то, что другим никогда бы не заметить, и делилась всем виденным с о-Танэ. Вот и сейчас, выставив вперед указательный палец с мизинцем и поднеся рога ко лбу, она рассказывала ей что-то, по всей вероятности, очень интересное и беззвучно смеялась.

Солнце клонилось к закату. Тацуо и Санкити, захватив с собой пепельницу, вышли на веранду, где было прохладнее. Попыхивая папиросами, они вели неторопливый разговор о всякой всячине. Из дому вышел старший приказчик и подсел к ним. О-Сэн и о-Хару вынесли из кухни столики. Пришла о-Танэ.

— Посиди с нами, — обратилась она к Касукэ, ставя перед ним столик. — Сегодня хозяин решил отдохнуть, побыть с гостем. Правда, никакой особенной закуски к вину не будет, разве что свежая рыба.

Касукэ привычно склонил свою лысую голову.

— С удовольствием исполню обязанности виночерпия, — ответил он, садясь за столик. Он был в переднике, вся его поза выражала скромность и смирение. И все-таки сразу чувствовалось, что в его жилах течет кровь самурая. Он взял бутылку и большими смуглыми руками разлил вино.

Разговор сам собою перешел на молодого хозяина. О-Танэ то и дело приходилось отлучаться на кухню, где готовился ужин. Но она тут же возвращалась: будущее сына очень беспокоило ее.

— А может, просто женить его на этой девушке? — спросил Санкити, которого жизнь в столице освободила от предрассудков.

— Ну нет, этому не бывать, — резко возразила брату о-Танэ. — Ты, Санкити, не понимаешь в наших делах ничего, а лезешь со своими советами.

— Э-э, видите ли, — начал Касукэ, глядя на Санкити покрасневшими от вина глазами. — Дело в том, что эта девушка из плохой семьи. Может, я и ошибаюсь, но, кажется, ее родители тайком подбивают молодых людей на этот брак.

По лицу о-Танэ пробежала какая-то тень, но она ничего не сказала.

— И вообще это люди не нашего круга, — продолжал Касукэ. — Дому Хасимото нужна другая невестка.

Вечерело.

Тень от сопки легла на крышу дома, затушевала часть двора и стену белого амбара, возвышавшегося на склоне, дотянулась до каменной ограды с навесной решеткой, на которой цвели тыквы горлянки. Выше, за оградой, маслянисто чернел участок невозделанной земли, где в давние времена предки Хасимото обучались артиллерийскому искусству.

Окончив работу на огороде, по ближнему склону спускался с мотыгой на плече старик крестьянин. Долину наполнил звон монастырского колокола, возвещавшего время вечерней трапезы.

Тацуо сидел на веранде и любовался садом. Он налил вина гостю и приказчику Касукэ, за его верную службу, и себе для бодрости.

— Где бы найти невесту для молодого хозяина, — вздохнул Касукэ, принимая из рук Тацуо чашку с вином и ставя ее на стол. — Чтобы из хорошей семьи была. Тогда и тужить не о чем. От этого зависит будущее благополучие дома Хасимото.

— Нет такой невесты, — сокрушенно проговорила о-Танэ.

— Во всей округе не найти невесты? Да этого не может быть, — рассмеялся Тацуо.

О-Танэ стала перебирать по пальцам всех девушек на выданье. Их оказалось много, но все были недостаточно хороши для ее сына.

— Пожалуй, самая подходящая невеста в Иида, — сказала она, взглянув на Касукэ. — Прошу тебя, разузнай о ней поподробнее.

— Хорошо. Узнаю все, что возможно, — ответил Касукэ.

— А что там за девушка? — поинтересовался Санкити.

— Да как сказать. Ничего определенного мы пока не знаем, — уклончиво ответил Тацуо.

— Ее рекомендовали очень уважаемые люди, — пояснила о-Танэ. — Осенью Касукэ поедет торговать вразнос, заодно и разузнает об этой семье. Пойми, Санкити, выбор невесты — очень важное дело.

Эти люди думали прежде всего о благополучии дома, а уж потом о счастье детей.

На веранду никем не замеченная вышла о-Сэн. Села тихонько подле матери и стала слушать разговор. Когда о-Танэ спохватилась, дочери уже не было. О-Танэ заглянула в соседнюю комнату.

— Что с тобой, доченька?

О-Сэн молчала.

— Ну, о чем это ты загрустила? Когда о невесте говорят, нельзя грустить, — ласково говорила мать дочери.

— Что случилось, о-Сэн? — крикнул с веранды Санкити.

— О-Сэн очень впечатлительна. Чуть что — сразу в слезы, — ответила, обернувшись, о-Танэ.

Санкити ушел в свою комнату, сказав, что у него кружится голова. Следом поднялся Касукэ, пошел принимать ванну. В гостиной остались Тацуо и о-Танэ. Сёта еще не возвращался из города.

— Ты заметил, что Сёта с Санкити дружит, — сказала о-Танэ, взглянув на мужа. — Делится с ним всем.

— Да, это верно. Что ж, они и по годам подходят друг другу.

— Не знаю, как на твой взгляд, но мне кажется, Санкити хорошо влияет на Сёта.

— Пожалуй.

О-Танэ подошла к лампе и, откинув рукав, обнажила почти до плеча худую, бледную руку, покрытую красными пятнами.

— Знаешь, как чешется. Погляди!

— Ну, нельзя так сильно нервничать.

— Нервничать! Я просто умираю от беспокойства за Сёта.

Тацуо радовался приезду Санкити. У него не было родных, и к братьям жены он относился, как к своим собственным. С приездом Санкити в доме появился человек, с которым обо всем можно было поговорить. Но чем больше они говорили, тем сильнее тревожился Тацуо за судьбу сына.

Тацуо вспоминал свою молодость. Он уже давно не возвращался мыслями к прошлому. И вот теперь, думая о сыне, он вспоминал себя. Отец умер, когда Тацуо был еще совсем молод. Дела вели три приказчика, такие, как Ка-сукэ. Их тогда называли рецептарами. Дом благодаря их стараниям процветал. Сам Тацуо не вмешивался ни во что. Обуреваемый честолюбивыми мечтами, он покинул родные места и поселился в Токио. И все-таки жизнь заставила его вернуться. Он приехал назад в затерянный в горах городишко с молодой женой и постаревшей матерью. Но сколько он пережил, прежде чем переступил порог отчего дома! Испытал он и большую любовь, и горечь разочарования. Прошел сквозь все соблазны большого города. И понял, что нет ничего на свете прочнее дела, созданного стараниями отцов и дедов. Дом предков был надежным убежищем от житейских бурь и невзгод. Получив от управляющего ключи, Тацуо принялся хозяйничать. А хозяином он оказался дельным, способным. И тогда-то впервые почувствовал он благоговейный трепет перед мудростью предков. «Сёта напоминает мне мою молодость, — думал Тацуо. — Но он еще более безрассуден. И это его безрассудство может стоить нам слишком дорого». Мысль о том, что сын совсем вышел из повиновения, не давала ему покоя. Расстроенный, он в этот вечер ушел к себе раньше обычного.

Когда весь дом заснул, о-Танэ с фонарем в руке тихонько вошла в комнату гостей. Санкити и Наоки крепко спали. Постель Сёта была пустой. О-Танэ вышла во двор, приблизилась к воротам, но запирать их не стала. Оставила незапертой и входную дверь, Ведь любимого сына еще не было дома.

2

И в этом городке, раскинувшемся в зеленой долине, которую со всех сторон обступали поросшие густыми лесами горы, выпадали дни, когда лето давало о себе знать.

Целые дни проводил Санкити за письменным столом, воссоздавая на бумаге свои замыслы. О-Танэ делала все, чтобы разнообразить жизнь брата, погруженного в работу. Освободившись от домашних дел, она показывала ему старинную керамику, покрытые лаком безделушки и другие интересные вещицы, которые передавались в семье от поколения к поколению.

Как-то, взяв большой,ключ, она повела Санкити к амбару. Загремел замок, медленно отворилась массивная дверь, и о-Танэ ввела брата внутрь. Поднялись на второй этаж. Помещение удивило Санкити своими размерами. Ставни одного окна были открыты, яркие лучи солнца освещали поставленные один на другой ящики с книгами и ветхую домашнюю рухлядь. О-Танэ отворила ставни на других окнах.

— В этом сундуке лежало приданое бабушки, а вот в том — мое, — сказала о-Танэ. Заметив, как загорелись глаза Санкити при виде книг, она вышла, предоставив ему рыться в ящиках.

Санкити стоял перед ящиками, внимательно их разглядывая. Вспомнил он, как однажды летом, когда еще был цел старый дом, он приехал туда и занялся отцовской библиотекой. Книг у отца было гораздо больше, чем у Хасимото. Там он нашел тогда труды дорогих его сердцу Мотоори¹ и его последователей, книги, посвященные «Манъёсю»² и «Кодзики»³, книги по истории Японии и Китая, томики японской поэзии.

Санкити стал рыться в ящиках. Тут были труды по военному искусству, книги сутр, неизвестно как попавший сюда Ветхий завет на древнекитайском языке. В большой открытой корзине, стоявшей под окном, Санкити нашел кипу брошенных в беспорядке толстых тетрадей; иероглифы на обложках были выведены рукой Тацуо. Санкити раскрыл первую тетрадь. Это были дневники его зятя.

Записи относились к тому времени, когда семья жила в Токио. Санкити прочитал несколько страниц, и давно забытые картины детства ожили перед ним. В доме сестры часто собирались гости. Пили вино, беседовали. Чаще других заглядывал отец его друга Наоки. Он любил петь, его любимой песней была «Наканори из Кисо». Тацуо подпевал ему. Красивый, чистый и гибкий был тогда у Тацуо голос. Сколько песен было спето друзьями вместе! Тацуо не описывал в подробностях события тех лет, зато его дневник подкупал своей искренностью, от его страниц веяло ароматом прошлого.

В амбаре было тихо.

Сквозь знойное марево полуденной жары трава в саду за окнами казалась опаленной огнем. Облокотившись на подоконник, Санкити думал о том, кто мог разворошить до него эту корзину. Конечно, Сёта. Он, верно, не раз забирался сюда и тетрадь за тетрадью читал отцовский дневник. Ему открывалась далекая жизнь, полная поисков, падений, счастья, невзгод.

Санкити затворил за собой тяжелую дверь и по каменным ступеням спустился вниз. Решетка, оплетенная виноградом, и крышка колодца отбрасывали на плиты двора густую тень. С высокой, увитой плющом каменной ограды, которая тянулась за амбаром, падали прозрачные, чистые капли воды.

В этот затененный уголок о-Сэн принесла таз и стала стирать. О-Хару носила из колодца воду. Служанка на первый взгляд казалась хмурой, неразговорчивой. На молодого приказчика и подмастерьев она смотрела сурово и свысока. Они должны были помнить, что она не простая служанка. Но, оставаясь в обществе своей госпожи, она преображалась. И было нетрудно заметить, что в ее жилах течет горячая кровь.

Перебросившись с о-Сэн двумя-тремя словами, Санкити остановился у колодца. Подошел Сёта. Руки у него были в земле, значит, опять копался в огороде. Увидев о-Хару, он попросил ее полить ему на руки. Щеки у девушки зарделись. Стоящая рядом о-Сэн смотрела на молодых людей безучастным взглядом.

Сёта вымыл руки. Весело переговариваясь, дядя и племянник пошли к дому.

Их обогнала о-Хару с ведром в руке. Проковылял мимо старик крестьянин, почтительно взглянув на молодого хозяина. Его взгляд, казалось, говорил: «Господин, вы не должны поддаваться влечениям молодости. Столько людей зависит от вас. Они надеются, что вы своим умением и прилежанием умножите благосостояние дома, и чада и домочадцы будут счастливы и спокойны за свою судьбу, а среди них и бедный старик, всю жизнь работавший не покладая рук»,

Сёта преисполнялся важности, когда видел, с каким почтением к нему относятся. Вместе с тем он чувствовал раздражение. «Почему я не могу все бросить и уехать, как другие? — думал Сёта. — Все смотрят на меня так, точно ждут от меня чего-то, как будто я каждому чем-то обязан». Ему было тягостно в родном доме, где десятки глаз следили за каждым его шагом.

Дом Хасимото был построен как все деревенские дома. Сквозь заднюю дверь Сёта и Санкити попали в узкий внутренний дворик, оттуда в палисадник перед окнами лавки. Там они встретили дядю Наоки.

— Господин Савада тоже работает у нас, заготавливает оберточную бумагу, — сказал Сёта, обращаясь к Санкити.

Тщедушный старик посмотрел на Сёта так, точно и он хотел сказать: «Господин Сёта, не забывай, твои бабка и мать принадлежат старинной родовитой семье. Твой отец в молодости увлекался науками, и торговля совсем было захирела. Ты должен, не теряя времени, вооружиться счетами и навести в доме порядок. На тебе большая ответственность» .

Видя вокруг себя такие взгляды, Сёта был готов бежать из дому куда глаза глядят.

Войдя в комнату, Санкити широко раздвинул сёдзи, чтобы видеть синевшие вдали горы. Сёта принес столик, поставил его посреди комнаты. Дядя с племянником сели и завели разговор.

Разговаривая с дядей, Сёта, как много раз прежде, почувствовал, что завидует ему. Завидует его положению вечного студента. Санкити приехал к ним в гости, он делает, что ему захочется; думает о том, о чем приятно думать. А он, Сёта, должен был бросить занятия в университете и приехать в эту глушь. Должен был отказаться от своих мечтаний. Его отец когда-то потерпел неудачу в науках. Само собой разумелось, что и молодому хозяину наука не нужна.

«Как можно одному жить в большом городе?» — это был самый веский довод родных. «Пропади пропадом этот дом, эта проклятая аптека», — все чаще думал Сёта.

В долине шумела бурная Кисогава. Но шум бегущей воды уже давно не трогал Сёта. Густые леса, набегавшие на городишко, вызывали у него тоску. Неужели он должен похоронить себя здесь? От этой мысли Сёта становилось жутко.

В комнату вошла о-Танэ.

— А я приготовила вам чай нэбу. Он такой душистый, — ласково улыбнулась она.

Чай нэбу составлялся из особых сортов листьев. В детстве Санкити очень любил его.

— Ну как, Санкити, нашел что-нибудь интересное в кладовой? — спросила о-Танэ.

— Да... Кое-что там есть, — неохотно отвечал Санкити.

О-Танэ почувствовала себя лишней и ушла.

Молодые люди заговорили о девушках. Санкити рассказал Сёта, что слышал о его сердечных делах от сестры. Ему хотелось, чтобы Сёта был откровенен с ним. Но Сёта обмолвился только, что очень жалеет девушку, о которой идет речь. А в глубине его души поднялось возмущение: как смеют они топтать его любовь?

Воцарилось молчание.

— У нас в городе молодежь разная, — проговорил наконец Сёта. — Одни целыми днями сидят дома, занимаясь только своими делами. Другие находят время и на развлечения. Вот среди них у меня есть приятели.

Отпивая ароматный чай и дымя папиросами, дядя и племянник вели неторопливый разговор. Сёта очень хотел заниматься каким-нибудь практическим делом. Живя в Токио, он изучал технику изготовления лаков, учился живописи, много читал. Этот юноша был наделен от природы жаждой знаний: он любил литературу и следил за всеми новыми книгами.

Санкити принес с собой рукопись. Сёта, разложив ее перед собой на столе, приятным, сильным голосом, напоминавшим голос отца, прочел несколько страниц вслух.

Как-то во время каникул, когда Сёта еще учился в Токио, он поехал к Санкити в Сэндай. Эта поездка навсегда осталась у него в памяти. Дядя снимал в Сэндае дешевую комнатушку на втором этаже захудалой гостиницы. Они часто ходили вдвоем к друзьям. Однажды ездили даже в Мацусима. В Сэндае Санкити закончил работу над одной из своих книг. Дядя и племянник долгими зимними вечерами читали рукопись вслух при тусклом свете гостиничной лампы. Обо всем этом вспоминал сейчас Сёта.

— Да, — сказал Санкити, — это было ночью под рождество. Меня пригласили на праздник в Иванума. Там я и увидел первый раз, как празднуют рождество в деревне, угощался рисовой кашей с овощами. Ночевал я у старосты христианской общины. Он был владельцем магазина. Утром я пошел прогуляться к реке. И дневным поездом вернулся в Сэндай. Захожу к себе в комнату, а ты уже меня ждешь...

— А помнишь, мы сидели в твоей комнате и слушали, как шумит море? — сказал Сёта.

— Да, хорошо было в Сэндае. Кругом виноградники, грушевые сады. У друзей можно было достать любую книгу... Когда я приехал туда, у меня было такое чувство, точно кончилась ночь и занялось ясное утро... До Сэндая я жил как среди мертвецов. — И, глубоко вздохнув, Санкити добавил: — Я даже удивляюсь сейчас, как у меня хватило сил все это вынести.

Сёта внимательно слушал дядю.

— Там я почувствовал себя обновленным, — продолжал Санкити. — Столько родилось замыслов, захотелось писать.

— А у нас есть твоя книга, которую ты написал в Сэндае.

— Послушай, Сёта, и у тебя, и у меня все впереди, — сказал Санкити, уловив в тоне юноши грустную нотку. — Я ведь тоже еще молод. Надо начинать жить заново.

В комнату вошел Наоки с большим букетом полевых цветов. Вид у него был немного усталый.

— Ты откуда, Наоки? — спросил Санкити.

— Я гулял по берегу реки, далеко забрался, — ответил тот.

Сёта принес стоявшую в нише вазу и поставил в нее цветы.

— Ни-сан, — обратился Наоки к Санкити, — моя сестра Ямаваки приглашает вас в гости. Но говорят, что вы не любите выходить из дому.

Санкити ничего не ответил, ему не хотелось ни с кем знакомиться в этом городе.

Откуда-то снизу, из долины, послышались звуки колокольчиков.

— Это процессия молящихся, — оживился Сёта.

Люди, поднимавшиеся в гору, предвкушая конец пути и близкий отдых, прибавили шагу, и колокольчики, привязанные к поясам, зазвенели еще сильнее. Сёта вышел на веранду.

Был праздник. В доме Хасимото в этот день не работали. Ворота и вывеска были украшены черными опахалами, которыми обычно гасят огонь, и гирляндами красных и белых цветов. Наоки ушел праздновать к своим многочисленным родственникам. Ушел и Сёта. Приказчики и работники, надев новые кимоно, тоже разбрелись кто куда. Улица кипела весельем, а в доме было тихо и сонно.

О-Танэ заглянула в комнату Санкити.

— У тебя нет с собой хаори? — спросила она у брата, увидев, что тот одет, как в будний день. — Я возьму для тебя у Сёта праздничное монцуки. Сегодня мимо нашего дома понесут паланкин из храма. Мы все выйдем смотреть.

— Как-то неловко выходить на улицу в праздник в чужой одежде.

— Что же тут неловкого? Ты ведь не у себя дома. Приехал в гости, ничего лишнего с собой не взял.

— Мне все равно, в чем выходить, но если ты считаешь, что так будет лучше, то я надену монцуки.

О-Танэ пошла к двери, но Санкити остановил ее.

— Что-то со мной творится, сестра. Сны странные снятся. Если у тебя есть шафран, завари для меня немного.

— Конечно, есть; что другое, а это найдется. Сейчас принесу. Когда матушка была жива, она иногда поила меня шафраном. Это питье для женщин, не для мужчин. Но и мужчинам бывает полезно его попить, — говорила она.

— И у мужчин иногда кровь начинает играть, верно?

О-Танэ ушла и скоро вернулась, неся в руках мешочек с лекарственной травой, чашку воды и монцуки, на котором был вышит герб торгового дома Хасимото. Положив красные лепестки шафрана в чашку с водой, она протянула ее Санкити.

— Расскажи, какие ты видишь сны? — попросила о-Танэ.

— Очень плохие, — ответил Санкити. — Один мой приятель рассказывал, что видит во сне красивые пейзажи. А мне все больше женщины снятся.

— Фи, глупости какие, — поморщилась о-Танэ.

— Что же делать, сестра?.. Поэтому я и попросил шафран.

— И ты видишь какую-нибудь знакомую девушку?

— В том-то и дело, что нет. Вижу я ее босиком. Бежит она за мной, а я от нее. Из сил выбиваюсь. Заскочил в какой-то сад, а деревья там часто-часто посажены. Я между деревьями и застрял. Стараюсь вырваться и не могу. А она вот-вот настигнет меня. К счастью, на этом месте я проснулся... Весь в поту.

— Ничего другого, конечно, вашему брату и не может присниться, — рассмеялась о-Танэ.

В комнату вбежала о-Сэн.

— Паланкин несут... Уже совсем близко, — крикнула она.

Женщины вышли за ворота. Весь городок был виден отсюда как на ладони. Голубая змейка Кисогавы делила его на две части. Санкити надел монцуки Сёта, несколько длинноватое, и вместе с Тацуо спустился вниз, к шоссе.

Когда процессия прошла мимо дома, о-Танэ позволила дочери со служанкой пойти посмотреть на гулянье, а сама вернулась в дом.

У входа в лавку стоял подручный Косаку. Прислонившись к косяку двери, он что-то тихо наигрывал на сякухати. Но и он скоро ушел. Во всем доме осталась одна о-Танэ. Тишина стояла как в монастыре. О-Танэ пошла в столовую, села у очага и стала ждать возвращения домочадцев.

На праздник съезжалась молодежь не только из соседних, но и из дальних деревень. Городок жужжал, как потревоженный улей. Но и в этот день всеобщего веселья о-Танэ почитала своим долгом оставаться дома и охранять семейный очаг.

О-Танэ сидела в столовой и вспоминала своего отца. Она часто вспоминала его. Когда-то дом Коидзуми Тадахиро находился в десяти ри от дома Хасимото. В другом конце долины. Там прошли детские годы о-Танэ. Ее отец был грузный человек, всегда носивший отутюженные таби. Он целые дни просиживал за письменным столом у себя в библиотеке, в которой росли пионы — его любимые цветы. Когда у него уставала спина, он звал о-Танэ и просил ее помассировать ему плечи. Тадахиро учил дочь каллиграфии, воспитывал в ней прилежание, бережливость, трудолюбие, любовь к ближнему. Внушал, что целомудрие украшает женщину; объяснял, в чем состоит ее долг.

И вот женщина, имевшая такого отца, сама стала матерью. У них с Тацуо есть сын, любимый сын Сёта. Но разве он слушает советы и внушения отца с матерью? С грустью и тревогой думала о сыне о-Танэ...

Во двор вбежал, напевая, мальчишка, возбужденный, с сияющими глазами, жестами и голосом подражая носильщикам паланкина. Схватил ковш и жадно выпил холодной воды. Вскоре вернулся Санкити. О-Танэ наготовила к празднику много вкусных вещей и теперь всех угощала. В столовую влетел Сёта, едва переводя дух.

— Мама, дай что-нибудь попить. Совсем горло пересохло. Только что разобрали паланкин. И феникса уже сняли. Вот когда начнется настоящее веселье. Ну, и погуляю я сегодня!

— Ты бы хоть поел немного, Сёта, — проговорила о-Танэ.

— Ну как, дядя, посмотрел? — повернулся Сёта к Санкити. — Понравился тебе деревенский праздник? Нрав у нашего бога грубый. Поэтому и несут его в таком паланкине. Потом в храмовой роще разнесут паланкин в щепки. А на следующий год строят новый, попроще, даже дерево не красят. Вот какие дела. А смотреть на эту забаву и бородатые дядьки выходят, завязав лицо полотенцем.

Напившись, Сёта снова исчез.

Опять пробежал мимо с веселой песенкой служка с косынкой на шее. Увидев его, Санкити почувствовал, что не усидеть ему сегодня дома возле сестры.

Совсем стемнело. Городок словно утонул в море веселья. Ярко светились в темноте бумажные фонарики, толпы мужчин и женщин сплошным потоком двигались по узким улицам. Слышался треск, удары — это разбивали паланкин. Парни галдели, каждый старался перекричать другого. По берегу реки прохаживались девушки, они громко пели, взявшись за руки, чтобы не потерять в толпе друг друга. Те, что похрабрее, заговаривали с незнакомыми парнями.

В толпе сновали торговцы всевозможной снедью, надеясь в этот вечер вытянуть как можно больше у подвыпивших гуляк.

Наглядевшись на празднество, Санкити присоединился к процессии, несшей остатки паланкина. Он тоже взялся было за деревянные ручки и что-то приговаривал и кричал вместе со всеми. Но идти босиком было неудобно, тем более что приходилось спешить, чтобы поспевать за идущими впереди. Через несколько минут пот лил с Санкити градом. Он отстал от процессии и вернулся домой. Вымыв ноги, он в изнеможении опустился на циновку.

— Это ты, Санкити? — спросила о-Танэ, входя в гостиную и обмахиваясь веером. — Я тоже, пожалуй, прилягу. Давно мы с тобой не говорили вдвоем.

О-Танэ стала перебирать родных, живущих в Токио. Жаль, что у Минору плохо идут дела, а от Морихико что-то долго нет писем. Как здоровье Содзо? Санкити слушал сестру молча. И наконец, как всегда, о-Танэ заговорила о сыне.

— Он ведь совсем еще мальчик, — сокрушалась она. — Того и гляди, выкинет какую-нибудь глупость. А вдруг там родится ребенок? — Ей казалось, что эта процессия, стук барабанов, смех, эти огни, шум, веселье завлекут ее бесценное чадо в сети разврата.

«С кем он теперь? Куда пошел? Разумные доводы матери бессильны перед сладостным шепотом женщины», — думала о-Танэ.

— Я говорила ему, что и отец его не раз попадал в беду из-за женщин... Он должен помнить об этом. Чтобы добрые люди не показывали на него пальцем.

Санкити все молчал.

— Ты знаешь, какой хороший человек Тацуо. Какой он добрый, мягкий. Все свободное время проводит за книгами. Его так уважают соседи. А вот родительские обязанности он выполняет плохо. Да и что он может сказать сыну, когда сам в молодости так беспутно вел себя. Теперь-то он совсем другой стал. Работает не покладая рук. Не будь он таким легкомысленным в прошлом, и сын бы у него был другой.

О-Танэ замолчала. Ей было стыдно даже перед родным братом осуждать своего мужа. Ведь отец учил ее никогда не открывать душу другому человеку.

— Видно, в роду Хасимото это наследственная болезнь, — шепотом проговорила о-Танэ. Больше о своем муже она не сказала ни слова.

«Бум, бум...» — стучали внизу в долине по паланкину. Шум не утихал до поздней ночи. Казалось, гудела сама земля.

Наоки прогостил у Хасимото месяц. Он любил ботанику и целыми днями бродил по горам, собирая цветы и травы, которые росли только здесь. Он составил превосходный гербарий.

— Это мой подарок Токио, — сказал он, уезжая из Кисо. Санкити остался у сестры дописывать книгу.

На другой день после отъезда Наоки был праздник поминовения усопших.

В доме Хасимото поклонялись алтарю предков, придерживаясь синтоистского, а не буддийского ритуала. о-Танэ отмечала в этот день вторую годовщину смерти матери. С годами она придавала все больше значения обряду поминовения.

И вот случилось невероятное: о-Танэ вышла за ворота дома и вместе с Санкити отправилась на кладбище. О-Сэн осталась дома стряпать. Обед сегодня полагался постный, из овощей. Она села в кухне за стол и стала чистить тыкву, только что принесенную с огорода, стараясь все делать так, как сказала мать.

Тут же на кухне суетилась о-Хару.

— Как тебе идет эта прическа, — сказала о-Сэн, взглянув на служанку.

— Тебе нравится? — обрадовалась девушка. — И у тебя волосы лежат очень красиво.

О-Сэн улыбнулась. Она уже очистила тыкву. Теперь надо было нарезать ее кусочками. Девушка вздохнула. Она не знала, какой величины должны быть куски. Отрезала тоненькую дольку, повертела в руках, потом отрезала другую — потолще. Что теперь делать? Руки у о-Сэн задрожали, на глаза навернулись слезы.

О-Хару не замечала мучений о-Сэн. Она была занята своим. Легко и беззаботно было у нее на душе. Весело работать в новом кимоно и новом переднике. Весело думать, что вечер сегодня свободный, можно пойти к тете, поболтать о том, о сем.

О-Танэ вернулась с кладбища. Войдя в кухню, она увидела полные слез глаза дочери и порезанный палец. Кровь капала на тыкву.

— Сердце мое так и чувствовало, что в доме что-то неладно! — всплеснула руками о-Танэ. — Девочка ты моя! Я все сейчас сама сделаю. Ах, это я во всем виновата. Я должна была хорошенько тебе объяснить.

О-Сэн растерянно смотрела на мать.

— Вытри палец концом рукава, — волновалась мать. — Я очень хотела, чтобы ты сегодня повеселилась. Ты такая красивая сегодня, так хорошо причесана. А тут, на тебе — порезала палец. Вот беда-то! — В кухню вошел Санкити. — О-Сэн совсем как дитя малое. Глаз да глаз за ней нужен, — обратилась она к нему. — Ты послушай, что недавно было. Пришли как-то к Сёта товарищи. Стали играть в карты. Ямасэ — приятель Сёта — пригласил и о-Сэн поиграть с ними. О-Сэн обрадовалась, подбежала к ним, села рядом с Ямасэ да и обопрись рукой на его колени. Не понимает еще, что с чужими мужчинами нельзя себя вести как с братом...

Стемнело. Прислугу и работников отпустили посмотреть на пляску бон-одори. На черном небе сияли мириады звезд. Легкий ветерок обдувал лица людей, идущих к храму.

O-Хару, которой хозяйка позволила навестить тетю, выбежала из дому. Людской поток подхватил ее, и скоро она очутилась перед храмом, где юноши и девушки, взявшись за руки, водили хоровод и пели песни. Играла веселая музыка. Были здесь и девушки с фабрики из соседнего городка.

Возле о-Хару толкались парни, их лица были скрыты полотенцами. Девушка испугалась. Кто-то вдруг взял ее за руку. Она обернулась. Это был молодой хозяин. Они вместе с трудом выбрались из праздничной толпы.

Наступил сентябрь. Санкити закончил свою работу и стал собираться домой. В последние дни перед его отъездом Хасимото неожиданно получил письмо от бывшего соседа семьи Коидзуми, носившего ту же фамилию. Несколько лет назад тот усыновил второго брата о-Танэ — Морихико. Его дом был в нескольких ри от родного пепелища о-Танэ и ее братьев. Коидзуми писал: «Санкити скоро, наверное, поедет в Токио. Так ко мне ему заезжать не надо. Это будет удобнее и ему и мне».

— Ну и старик, — рассмеялся Тацуо, показывая письмо Санкити. — «Удобнее и ему, и мне». Ну до чего же скуп! А ты посмотри только, на какой бумаге он пишет, посмотри на конверт!

День расставания приближался. Санкити не знал ни минуты покоя. То и дело заглядывал кто-нибудь из соседей проститься. О-Танэ звала в столовую угостить его чем-нибудь особенно вкусным. Да и вещи надо было укладывать.

Накануне отъезда вся семья вместе с Тацуо собралась в гостиной.

— Кто знает, когда ты еще приедешь к нам? — вздохнул Тацуо.

Сели за столики. Санкити стал читать главы из написанной за лето книги. Все слушали почтительно, не отрывая от него глаз, и Санкити был очень растроган.

— Я каждый день буду вспоминать вас, — повторял он.

Потом пошли в столовую.

— Я все думала, что бы такое дать тебе с собой. И придумала, — сказала о-Танэ, подводя брата к столу. — Смотри, какой большой улей. Я, о-Сэн и о-Хару только что кончили выбирать из него пчел.

На столе лежал большой, в пять слоев, пчелиный улей. Дикие пчелы мельче домашних. И в здешних местах их мед считается лакомством. Санкити, когда был маленький, любил, увязавшись за взрослыми, бродить по лесу и искать ульи.

— Мама! Фотограф пришел! — крикнул из сада Сёта.

— Уже фотограф? А у нас столько еще дел! О-Сэн, иди скорее переодеваться. И ты, о-Хару.

— Касукэ! Иди к нам. Будем фотографироваться, — заглянул в лавку Тацуо.

Фотографироваться решили в саду, в который выходила гостиная. Собрался весь дом. Тацуо встал под большим раскидистым деревом, которое, как считалось, посадил его далекий предок.

— Женщинам лучше выйти вперед, — сказал Тацуо.

О-Танэ, о-Хару и о-Сэн сели в первом ряду.

— Дядя, — сказал Сёта, — вы наш гость, и ваше место вот здесь, в самом центре.

Но Санкити встал с краю, у большого камня, вокруг которого цвели хризантемы.

С гор спустилось белое облачко и повисло над головами собравшихся. Но когда все наконец приготовились, облачко растаяло, и с неба опять брызнули ослепительные лучи. Фотографировать было нельзя. Касукэ посмотрел на небо и вдруг сорвался с места, как будто вспомнил о чем-то.

— Касукэ, куда это ты? — удивилась о-Танэ. — Стой на месте. Видишь большое облако? Оно вот-вот будет над нами. И надо не упустить момент.

— А я никуда и не ухожу, — ответил старший приказчик.

Обойдя всех, он встал рядом с хозяином, где тень была особенно густой.

Наконец долгожданное облако заслонило солнце. Щелкнул затвор, и фотоаппарат запечатлел всех членов дома Хасимото: и самого хозяина, и подручного Косаку, и сына Касукэ — Ититаро.

В день отъезда вся семья с самого утра снова собралась в гостиной. Пришли проститься с Санкити и Касукэ с сыном. Санкити был уже одет по-городскому, в светлый, легкий костюм. Из гостиной все пошли в сад полюбоваться зацветавшими осенними пионами.

Из этого глухого уголка Санкити увозил рукопись новой книги. Она лежала на дне чемодана вместе с подарками Тацуо и о-Танэ... На страницах книги Санкити запечатлел события, чувства и мысли, которыми была полна его юность. Воспоминания прошлого больше не томили его. На душе было легко. Память освободилась для новых впечатлений.

— Хорошо, что ты навестил нас. Это ведь кажется только, что можно в любую минуту собраться и приехать. Редко удается в жизни делать, что хочешь, — сказала о-Танэ, глядя печальными глазами на брата.

,— Справедливые слова, — заметил Касукэ. — Сколько раз, Санкити-сан, вы были в наших краях с тех пор, как совсем отсюда уехали?

— Сколько? Первый раз, когда умерла бабушка. Это было очень давно. Потом приезжал хоронить маму... Ну вот и сейчас.

— Всего три раза за столько лет! — воскликнула о-Танэ. — Санкити уехал из отцовского дома, когда ему еще и восьми не было.

— Если бы старый дом был цел, он бы чаще навещал нас, — улыбнулся Тацуо.

С улицы донесся голос кучера. Повозка была заказана еще накануне вечером.

— Пора идти, — сказал Сёта. Взяв чемоданы, он направился к выходу.

— Я уж с тобой здесь прощусь, Санкити. Не сердись, — подошла к брату о-Танэ. — Большой привет передавай Минору. И будь здоров, дорогой.

Попрощавшись с о-Сэн и о-Хару, Санкити следом за Сёта вышел из дому.

— Я провожу тебя немного, — предложил Тацуо. Все трое спустились по каменным ступеням.

На дороге, у самого подножья сопки, уже стояла повозка с пассажирами, на которой Санкити предстояло добраться до ближайшей почтовой станции на перевале. Те, кто ехал дальше, должны были пересесть там в другой экипаж.

— Мы с Наоки добирались сюда от Куцугакэ пешком, — уже сидя в повозке говорил Санкити. — Ну и досталось же нам от слепней.

— Слепни, москиты... Они тучами вьются над дорогами, которые ведут в Кисо. Наверное, потому, что у нас лошадей много, — сказал стоявший рядом с повозкой Сёта.

В этой глуши не любили торопиться. Все уже было готово, а лошади не трогались с места. Санкити перебрасывался прощальными словами с Тацуо, Касукэ и другими работниками, окружившими экипаж.

Подождали еще немного, но желающих ехать больше не оказалось. Наконец кучер дунул в свисток и взял в руки вожжи. Повозка тронулась. Взобравшись на вершину горы, она поползла по дороге, щедро освещенной лучами утреннего солнца.

Санкити долго еще различал лица людей, с которыми прожил больше двух месяцев.

3

Минору, старший брат Санкити и о-Танэ, был дома, когда Санкити вернулся. Минору и Тацуо издавна дружили. Они были почти одних лет и относились друг к другу не так, как ко всем родным. Судьбы их были схожи: оба принадлежали к старинным обедневшим домам, оба были уважаемыми людьми в округе.

Правда, предки Минору были менее родовиты. Отец Тацуо был выходцем из самураев. Отец же Минору, Тадахиро, был крупный землевладелец, радевший о благосостоянии целой деревни, земли которой граничили с его поместьем. Тадахиро провел бурную жизнь. Гонимый честолюбивыми мечтами, он покинул дом, оставив семью на попечение старшего сына, и посвятил себя государственной службе. Минору было в то время семнадцать лет. Все хозяйство легло на его плечи. Он неукоснительно исполнял сыновний долг, прожив в деревне безвыездно до самой смерти отца. В ту пору он был уже членом уездного собрания и префектуры и пользовался заслуженным уважением в уезде.

Когда отец умер, он переехал в столицу и пустился во всевозможные коммерческие предприятия. Его стали преследовать неудачи. Одно за одним лопались все его начинания, в том числе затея с производством искусственного льда, всякий раз нанося большой урон его капиталам.

Дела одно время шли так плохо, что Минору очутился в долговой тюрьме. Никогда не забыть ему той минуты, когда после многих дней заключения перед ним открылась наконец тяжелая дверь тюрьмы, и он полной грудью вдохнул пьянящий ветер свободы, каждой клеточкой ощутил солнечное тепло. На траве блестели чистейшие капли утренней росы. Минору, как был в белых таби, побежал по ней. Вот когда с необыкновенной силой осознал он, как прекрасен, как дорог человеку этот бренный мир. У ворот тюрьмы его встретили братья Санкити и Содзо. Санкити дал ему сигарету. Минору выкурил ее в две-три жадные затяжки. Во всем мире не найдешь одного заключенного, который согласился бы даже за тысячу иен провести за тюремными стенами хоть один лишний день.

Выйдя из тюрьмы, Минору начал новое дело. Помог ему земляк, отец Наоки, который был крупным дельцом и имел большой вес на улице Дэмма-тё. Многие дела держались там на невидимых нитях его указаний. Желая помочь старому другу, он вложил в новое дело Минору довольно крупную сумму.

В дом Минору вела решетчатая дверь, над входной дверью на фронтоне красовалась вывеска с названием фирмы Коидзуми. В глубине небольшого дворика росло карликовое деревце, за которым ухаживал сам хозяин дома. Испив до дна горькую чашу бедности и унижений, Минору самому себе дал зарок — носить только хлопчатое кимоно — и решил во что бы то ни стало вернуть семье родовое имение: пашни, луга, лесные угодья. Этого требовала его собственная честь, этого требовала память предков. К тому же надо было расплатиться с долгами.

Сейчас мысли Минору были заняты браком Санкити. Партия была, на его взгляд, очень хорошая. Дело оставалось за Санкити. Его надо было как-то уговорить.

Санкити вернулся в Токио полный впечатлений деревенской жизни. С каким теплом и радушием относились к нему в Кисо! За два месяца он стал другом и советчиком семьи. С ним советовались даже о таком важном деле, как выбор невесты для Сёта. Войдя в прихожую токийского дома, он с грустью подумал, как неудобно и неуютно здесь жить. Маленькую комнатку налево занимал больной брат Содзо, который уже давно нигде не работал.

В углу гостиной спал грудной младенец. На веранде играла в куклы о-Сюн, племянница Санкити. Гостиная вела в столовую, дальше была кухня. Окошко на кухне выходило в проулок, сквозь бамбуковую штору виднелись дома напротив. На кухне стряпала о-Кура, жена Минору, и молодая служанка, девушка лет двадцати.

Время близилось к ужину. Минору сидел за столиком у самой жаровни и рассеянно слушал рассказ Санкити о жизни семьи Хасимото.

— Вот о-Танэ прислала подарок, — робко сказала о-Кура, протягивая мужу тарелку с запеченными в меду пчелами — изысканным деревенским кушаньем, которое привез Санкити.

Минору сурово относился к своим домочадцам. На людях он был мягок и тих, казалось, что он и комара не обидит. Зато дома он давал волю своему крутому нраву. Минору никогда не делился с женой своими планами, ни о чем не советовался. Он был такой с молодых лет и за долгие годы жизни, полной мытарств, нисколько не изменился.

— Как поживает о-Танэ? — спросила о-Кура, расставляя столики с едой.

Напротив Санкити сел Содзо, поджав под себя ноги.

— По-другому сядешь — еда в рот не полезет, — проговорил он. — Ох и давненько я не пробовал деревенской стряпни.

С этими словами Содзо принялся есть. Он не мог держать правой рукой хаси и управлялся левой при помощи ложки и вилки, купленных специально для него. Но и левая рука высохла так, что было страшно смотреть.

— Со-сан, у тебя, как всегда, хороший аппетит, — пошутил Санкити.

— Как всегда! — рассердился Содзо. — Ты удивительно вежлив, Санкити.

— Чего уж тут говорить, — вздохнула о-Кура. — Больной-больной, а ест — только удивляться приходится...

Содзо отнюдь не походил на бедного родственника, живущего из милости. Он никого не стеснялся, даже Минору. Минору укоризненно взглянул на него, но ничего не сказал. Он вообще почти не разговаривал с Содзо. «Где же мирный семейный очаг? » — эта мысль постоянно точила его сердце.

После ужина подали чай. Отхлебывая зеленоватую жидкость, Санкити начал было рассказывать о своей поездке.

— О-Сюн! — позвал дочь Минору. — Покажи дяде, как ты рисуешь.

О-Сюн ушла в гостиную и тотчас вернулась с альбомом для рисования и отдельными раскрашенными листами бумаги.

— Благодарение богу, о-Сюн ходит теперь каждое воскресенье к учителю рисования.

— Гм, начинать с орхидей! — удивился Санкити, перелистывая альбом. — В Европе иной метод обучения живописи. Ну, это ничего. Если о-Сюн любит рисовать, она непременно научится.

— Девочке больше пристало рисовать цветы, — заметил Содзо. — Ей вовсе не обязательно быть художницей.

Минору рассматривал рисунки дочери с нескрываемым удовольствием. Потом вдруг, захлопнув альбом, сказал, что хочет прогуляться, и тотчас ушел из дому. Он так и не поговорил с Санкити о сестре, о Тацуо. Он ничего не стал спрашивать, а Санкити, как младший брат, не мог сам заводить разговор.

В присутствии мужа о-Кура обычно не смела и рта раскрыть. Но стоило Минору уйти, как она тут же разговорилась. О-Кура, Содзо и Санкити были связаны тяжелой жизнью во время долгого отсутствия Минору. Само собой получилось так, что недалекая, слабохарактерная о-Кура и больной Содзо во всем полагались на Санкити.

— А ты уже поседела, — взглянув на голову невестки, сказал Санкити. О-Кура красила волосы, но они быстро отрастали и у корней были пепельно-серые.

— Минору говорит: крась себе на здоровье, только не при мне, — ответила о-Кура и, улыбнувшись, добавила, — да, вот я и стала старушкой. Это не очень-то приятно. Но чувствую я себя как в первые дни замужества.

— В первые дни замужества! Нет, ты просто восхищаешь меня! — воскликнул Содзо, насмешливо глядя на невестку.

— Нечего смеяться, — перебила его о-Кура. Она очень не любила Содзо, но в силу долголетней привычки разговаривала с ним, точно они были приятели.

— Послушай, Санкити, — начал Содзо, поглаживая левой рукой правую, которая была парализована. — Ну и комедия тут разыгралась без тебя. В один прекрасный день заявляется к нам какой-то господин в окружении многочисленной свиты, говорит, что он представитель богатого торгового дома Хатиодзи и хочет познакомиться с делом Минору. Ну, сейчас же на стол угощение. Поселился он в гостинице. И каждый день вел деловые беседы с Минору, понятное дело, в ресторане. Ну и началось: водка, гейши. Надо же расположить к себе человека. А что оказалось? Никакой он не представитель, а обыкновенный проходимец. Поел, попил вволю и исчез. И еще денег на дорогу у Минору вытянул, сказав, что по какой-то причине остался без гроша. Да, сильно оплошал Минору. А ведь при нем и Инагаки был. Идиотизм какой-то!

— Да, в более глупое положение мы никогда не попадали. У меня, как вспомню об этом, до сих пор все в душе кипит, — сказала о-Кура.

— Я ни во что не вмешивался, — продолжал Содзо. — Мое дело сторона. Но если так дальше пойдет, не представляю себе, что будет с домом Коидзуми.

— А как обстоит дело с машиной Минору? — спросил Санкити, чтобы переменить разговор.

— Я слышала, что она еще на заводе, проходит испытания, — ответила о-Кура.

— У нас очень большие долги. Вот и попадаем во всякие истории, желая умилостивить кредиторов, — вставил Содзо и, немного подумав, добавил: — Меня очень беспокоит Минору. Вдруг опять допустит какую-нибудь неосторожность. И опять нам придется охранять дом. Невеселое это дело.

Содзо страдал отрыжкой. Во время разговора он вдруг начинал причмокивать губами, жуя второй раз пищу, уже побывавшую в желудке.

Содзо мало что смыслил в делах, о-Кура и того меньше. Ничего вразумительного Санкити от них не услышал. Все рассуждения Содзо неизменно сводились к брюзжанию из-за мелочей: что-то больно роскошно жить стали, мебели сколько завели ненужной. О-Кура волновалась из-за служанки: та последнее время стала чересчур внимательной к своей внешности.

Разговор продолжался.

— Санкити, ты бы поговорил серьезно с Минору о делах, — попросила о-Кура. — Он меня совсем не слушает. Даже сердится, когда я о чем-нибудь его спрашиваю.

— И насчет того, что чересчур мы стали жить на широкую ногу, — вставил Содзо. — Ты посмотри, на что стал похож дом. В нишу повесили копию Бунтё. Копию! Лучше уж повесить картину какого-нибудь приятеля. Разве может сравниться копия с настоящей картиной!

Содзо посмотрел на Санкити. Во взгляде больного было страдание физическое и душевное.

— Я вот что тебе скажу: все в нашем доме напоминает этого фальшивого Бунтё. Кругом ложь. Вся жизнь пропитана ложью.

И Содзо дал волю расходившимся нервам.

— Будет тебе, Со-сан. Ты совсем как ребенок, сердишься из-за пустяков, — остановила о-Кура поток жалоб Содзо. Ей стало жаль мужа, который один нес на плечах бремя забот о семье. — Ты должен понять, что солидной фирме нужна и солидная мебель. Вот ты говоришь, живем на широкую ногу. А сколько раз ты сам отказывался есть пищу попроще... — И, повернувшись к Санкити, о-Кура добавила: — Ты ведь, Санкити, знаешь Минору. Если в доме гости, дорогие кушанья готовятся для всей семьи. Вот он какой.

— У меня только одна радость и осталась в жизни — вкусно поесть, — проговорил Содзо. Он закурил, придерживая папиросу левой рукой.

— А, Санкити! С приездом! — раздался в прихожей голос. В комнату вошел Инагаки, главный помощник Минору во всех делах. Он арендовал дом неподалеку от Минору.

— Я только что вернулся домой, переоделся и сейчас же к вам, — продолжал он, доставая из кармана портсигар. — Услышал, что Санкити вернулся. Надо, думаю, зайти повидаться. Я ненадолго. У меня уйма дел... Нужно еще съездить на фабрику... Потом в банк... Занят так, что дохнуть некогда.

— Не знаю, как уж и благодарить вас за все, что вы делаете для нашего семейства, — сказала о-Кура.

— Э-э, ерунда. Что об этом говорить! — бодро ответил Инагаки. — Вот заработает машина, иены к нам так и польются. Я уж подумываю, куда бы выгоднее поместить деньги.

— Ах, златоуст вы этакий! — засмеялась о-Кура.

— Да, приятные тебя посещают сновидения, — съязвил Содзо. — Ты уже, верно, забыл, какая веселенькая история с нами на днях стряслась. Театр — да и только!

— Это ты о чем? О Хатиодзи? — спросил Инагаки. — Давай лучше не вспоминать об этом.

— А мы как раз только что все рассказали Санкити. — опять расстроилась о-Кура. — Но, раз ты не хочешь, мы больше не будем об этом говорить. Только бы дела шли хорошо!

— Ах, сестра, можно ли так волноваться. Право не стоит. Минору знает, что делает. Он-то уж маху не даст! — В голосе Инагаки звучала непреклонная вера в деловые качества Минору.

О-Кура немного успокоилась.

Из гостиной вышла о-Сюн и остановилась возле матери. Она была в том возрасте, когда волосы на голове у девочек еще не все черные, особенно на висках. Каждое утро перед, школой о-Сюн шла в парикмахерскую, где ее причесывали.

— О-Сюнтян! А ты каждый день занимаешься с учителем рисования? — спросил Инагаки, обратившись к о-Сюн. — Я видел твои рисунки. Они очень хороши. Кто тебя учит рисовать?

— O-Сюн у нас еще совсем глупышка, — сказала о-Кура, любуясь дочерью. — Обижается, когда ей напоминают, что она родилась в деревне.

— Уж будет тебе, — толкнула о-Сюн мать.

— А знаете, — начал Инагаки, которому не терпелось поговорить о своей дочери, — когда я услышал, что о-Сюн учится рисовать, я решил учить свою дочь европейской музыке. Да, да, на фортепьяно. Это, знаете ли, исключительно благородный инструмент. Сямисэн или од ори не идут с ним ни в какое сравнение.

Инагаки остался верен себе и на этот раз: о чем бы ни заходил разговор, он непременно сводил его к достоинствам своей дочери.

— Я таких любящих отцов в жизни не встречал, — буркнул Содзо, когда гость ушел. — Человек он честный, но до чего же любит льстить, хоть уши затыкай!

Разница в годах у Содзо и Санкити была та же, что и у Санкити и Сёта. Ссоры, набеги на чужие огороды, веселые игры, жаркие сражения, разыгрывавшиеся высоко в горах — так начиналась их беспечная мальчишеская жизнь. Потом Минору взял братьев в Токио. Их привез Морихико, второй брат в семье Коидзуми. Он первый раз был в столице: приехал уладить спор из-за лесных участков в горах. Морихико бегал тогда по городу, надвинув на лоб бобровую шапку, такие шапки только что входили тогда в моду. В Токио Содзо и Санкити пошли в школу, но очень скоро Содзо из школы взяли и определили учеником в оптовую лавку торговца бумагой. Санкити часто навещал брата. Прибежав во двор лавки со свертком белья для Содзо, он просил вызвать брата. Содзо выходил, радостно улыбаясь, одетый в темно-полосатый фартук. Братья бежали в глубь двора, где были сложены одна на другую кипы бумаги, прикрытые рогожей. Спрятавшись между кипами и каменной стеной дома, они поверяли друг другу свои мальчишеские тайны.

Для Содзо, выросшего в деревне и привыкшего к обращению «господин Со», старшего приказчика как бы и вовсе не существовало. Как-то раз приказчик прикрикнул на Содзо. Обозлившись, Содзо схватил счеты и запустил ими в голову обидчику. Это был последний день его работы в лавке. Потом начались годы скитаний. В каком-то городке около Иокогамы он встретился с женщиной, наградившей его болезнью, от которой он страдает по сей день. Почти парализованный, еле волоча ноги, вернулся он к родным. Что он делал все эти долгие годы скитаний, какую вел жизнь — этого не знали даже его братья. Мать тогда еще была жива. Она иногда подшучивала над ним: «Ну вот, — говорила она, — в теле Содзо зацвела слива». Но вообще-то она очень жалела сына и говорила, что умрет спокойно, только если жизнь Содзо будет как-то устроена. Санкити остался теперь единственным человеком, которого Содзо любил и которому мог доверить свое сердце.

На другой день Содзо позвал Санкити к себе в комнату. Ему хотелось поговорить с братом, посетовать на жизнь, рассказать, как трудно ему было переносить летнюю токийскую жару. Но прежде он спросил Санкити, с какой добычей вернулся тот из Кисо. Санкити вынул из чемодана рукопись и протянул её брату. Это была его новая книга, написанная в гостиной дома Хасимото под плеск бегущих вод реки Кисогавы. Содзо почитал немного вслух, потом, закрыв рукопись, посмотрел на брата, точно хотел сказать: «Из всех братьев Коидзуми знаем в литературе толк только мы с тобой». Еле передвигая высохшие ноги, он пошел к столу.

Санкити оглядел комнату. В нише висела старомодная картина: крестьяне, кормящие птиц, — писанная в китайской манере художником, который родился в Кисо и рос вместе с отцом Минору. Скупые, сдержанные краски, позы людей, поглощенных своим занятием, — все это напоминало старый дом, когда еще был жив старый хозяин. Содзо достал из ящика стола листы бумаги и показал их брату. Это были стихи, написанные Содзо этим летом, когда Санкити гостил у сестры.

— Дни напролет я сидел над ними! Стиль здесь, конечно, не современный, но любопытно все же узнать твое мнение... В этой проклятой комнатушке была жарища, как в бане. С утра до ночи я никуда не выходил... Ты-то в это время в Кисо прохлаждался... Да, досталось мне нынешнее лето...

Содзо начал читать стихи. Но Санкити не очень-то внимательно слушал. Воображение рисовало ему картину: с трудом держа в зубах кисть и помогая себе рукой, которая не в силах была держать даже чашку, Содзо склонился над листом бумаги. Его трясет, точно в лихорадке, губы что-то шепчут, и на бумаге одна за одной появляются строки, полные сокровенных мыслей. Недуг Содзо отнял у него силы, но дух в нем был еще крепок. Он не мог жить в бездействии. Болезнь иссушила руки и ноги, но туловище оставалось здоровым, как ствол могучего дерева, устоявшего в бурю. Поэзия была стихией, питавшей его душу: когда он читал вслух, глаза у него начинали блестеть, выражая то беспредельное страдание, тоску, то возмущение и раскаяние, а то и холодную усмешку. Из больших его глаз лились слезы...

— Пока тебя не было, я многое передумал, — проговорил Содзо, отрываясь от стихов и вытирая лицо полотенцем, точно ему было жарко. — Никогда я еще так много не размышлял, как этим летом.

— Представляю, каково тебе здесь было, — внимательно поглядел Санкити на брата. — Но и в Кисо бывало довольно жарко... Хотя, конечно, такой духоты, какая бывает в Токио, не было ни разу.

— Здесь было настоящее пекло. Целыми днями ни ветерка. Я лежал вон там, у окна. Иногда весь день без движения. И я начинал думать. Вспоминал отца, мать...

В углу, почти на уровне пола, было маленькое оконце. Возле него и провел все лето Содзо, распластав на полу свое больное тело.

— В твое отсутствие я пересмотрел многое из того, что было написано отцом, — продолжал Содзо. — Достал кое-какие книги. Тебя они наверняка заинтересуют. Я все это отдам тебе. Может, пригодится для работы.

Окошко выходило в небольшой дворик, где росли кусты дикого чая. Этот дворик заключал в себе весь мир, доступный теперь Содзо. Ночью и днем все одно и то же. Раньше Содзо похаживал иногда к Инагаки поговорить о том, о сем. Но и это стало ему трудно. К Содзо же теперь никто не заходил. Его связи с внешним миром были порваны.

В комнату доносился шум улицы...

— Вот что, Санкити, я хотел бы сказать тебе. Только тебе одному, — продолжал Содзо. — Я не хочу больше жить. Мне невыносимо в этом доме, где я для всех обуза. Я многое передумал, пока ты был в Кисо. Были дни, когда я совсем ничего не ел. Но так уж устроен человек. Сколько ни думай о смерти, как ни ищи ее, а пока не пробил твой час, умереть нелегко...

Содзо говорил о смерти как о чем-то простом и привычном. Точно уйти из этого мира было для него то же, что выпить чашку чаю.

— Иногда кто-нибудь заботливо спросит: «Со-сан, как ты себя чувствуешь? » Да только меня не обманешь теперь. Они спрашивают о моем здоровье, чтобы узнать, долго ли я еще буду их мучить. Братья ненавидят меня, ждут не дождутся моей смерти. Ха-ха-ха... Пока еще, спасибо, дают есть. А перестанут давать — тем лучше.

«Одиночество и бесполезность существования — вот что гнетет его», — подумал Санкити.

Атмосфера в доме Коидзуми показалась ему нестерпимо тяжелой. Хотелось распахнуть ставни, увидеть небо. Да что толку? Распахнешь, и взгляд упрется в однообразный ряд домов. А перед домами вправо и влево улица, выходящая за городом на дорогу из Хонго в Юдзима.

Наконец Санкити получил от Тацуо письмо с фотографией. Все, кроме Минору, которого не было дома, собрались в комнате Содзо. Пришла жена Инагаки. Обычно веселая и добродушная, она сегодня была хмурой и неразговорчивой: поссорилась с мужем. Но посмотреть фотографию любопытно было и ей.

— Ой, посмотрите, как о-Танэ на отца похожа! — воскликнула о-Кура.

— Хм... действительно точь-в-точь отец, — согласился Содзо.

— У нее в жизни совсем другое лицо, гораздо мягче. А глядя на карточку, можно подумать, что это не она снималась, а отец, — сказал Санкити.

С фотографии смотрело торжественно-строгое, даже как будто суровое лицо о-Танэ. Таким вот и был старый Тадахиро. Но о-Танэ, в доме которой Санкити провел все лето, была на самом деле совсем другой.

— А Тацуо-то как постарел! — опять воскликнула о-Кура. — Тетя, взгляните-ка, — обратилась она к жене Инагаки. — Какая интересная пара, никогда не скажешь, что они одних лет.

— Вот она какая ваша сестра в Кисо, — откликнулась сидевшая рядом с о-Кура жена Инагаки.

— Что это Сёта как низко опустил голову, — продолжала о-Кура. — Пожалуй, лучше всех получилась о-Сэн.

— Какие наивные у нее глаза, — заметил Содзо.

Рядом с Тацуо стоял приказчик Касукэ. Смеясь, Санкити рассказал, как Касукэ в последнюю минуту стал выбирать самое затененное место: уж очень смешно блестела бы на солнце его лысина. На фотографии был виден просторный двор, усеянный крупными камнями, справа вверху белела стена каменного амбара, отчетливо получился залитый солнцем склон горы. От всего снимка веяло покоем и довольством сельской жизни.

— Вот где человек не знает никаких забот. Ах, было бы у нас побольше денег, — мечтательно проговорила жена Инагаки. — Скорее бы уж мы разбогатели...

— В самом деле, какая это жизнь! Качает нас, как поплавок, — вздохнула о-Кура.

О-Кура часто вспоминала родное селенье, старый дом Коидзуми, каким он был до пожара. И сейчас, разглядывая фотографию, она словно перенеслась на много лет назад. И начала рассказывать.

Слушая невестку, Санкити чувствовал, как в дальних уголках памяти стали обозначаться картинки безвозвратно ушедшего прошлого: вот старые ворота, возле них большая камелия, из плодов которой получалось превосходное масло; зал, где останавливался, как говорили, сам даймё, рабочая комната матери и невестки с ткацким станком. В доме было много просторных комнат. Из окон открывался вид на расстилавшуюся до горизонта равнину Мино. Окна отцовского кабинета выходили в сад, там росли сосны и много пионов... Когда вечера становились холодными, вся семья собиралась в большой гостиной, ели вкусные лепешки из земляных груш, в которые, по местному обычаю, добавлялась тертая редька. Потом, подбросив в очаг углей, так что дыхание огня обжигало лица, садились вокруг и слушали старого крестьянина. Он плел соломенные сандалии и рассказывал о таинственных огоньках, заманивавших путника в дремучем лесу... Дорогая, невозвратимая пора детства, теплый семейный очаг — грустно и сладостно воспоминание о вас.

О-Кура так увлеклась воспоминаниями, что добралась до самых истоков дома Коидзуми. Несколько сот лет назад, рассказывала она, туда, где теперь городок Кисо, пришла семья Коидзуми. Они распахали долину, засеяли ее. Выбрали на склоне горы место для селенья. Построили храм и часовню в честь бога, исцеляющего болезни. В те времена там жило всего три семьи: Коидзуми, оптового торговца и начальника провинции. Почти половина всей земли принадлежала семье Коидзуми. Они сдавали ее в аренду крестьянам, которые постепенно заселили склон горы. Так возникло селение, превратившееся со временем в небольшой городок. Когда о-Кура вышла замуж за Минору и стала жить в доме Коидзуми, ей не раз доводилось видеть, как в день Нового года крестьяне собирались у ворот поместья и кто-нибудь просил: «Господин, дай немного леса построить сарай». И старый господин отвечал: «Иди и руби. Пусть будет у тебя новый сарай». Вот в каком согласии жили, В праздники Тадахиро не скупился на угощения: сакэ текло рекой, пеклись горы лепешек. Рис толкли для них несколько вечеров. Поздравлять крестьян с праздником выходили сам старый Коидзуми и Минору. «А, поздравляем, поздравляем!» — говорили они.

О-Кура встала и гордо приосанилась, изображая свекра и мужа, как они выходили к крестьянам.

Это «А, поздравляем!» очень рассмешило братьев.

— Ну, что смеетесь! Так все и было, — сказала о-Кура. — Богатый был дом. Да все прожили, а что не прожили — раздали. Таков был обычай. И так было заведено в старом доме. Вот и мой муж до сих пор такой же. Тогда-то он был совсем молодой... Хотел уехать в столицу. Вся деревня стала упрашивать его остаться. Даже старостой выбрали. Он и остался. Тогда все жили для других. Если заболел у кого ребенок, старый Тадахиро спешил к старику, умеющему врачевать. А деньги из своего кармана платил. Сколько продали тогда земли, леса. А жить становилось все труднее. Минору пошел работать в уездное управление. Только нигде не умел он своей выгоды соблюдать. Как вспомнишь — убыток за убытком. Другой раз поручится за человека, а потом в ответе за него...

— Да... этот человек ничего лично для себя не выгадал, — медленно проговорил Санкити.

Вопреки обыкновению, Содзо в этот день чувствовал себя хорошо. Позабыв о болезни, он внимательно слушал невестку, ее рассказ взволновал братьев. Они чувствовали, как в них растет уважение к Минору, который из-за своей преданности старым обычаям и идеалам даже в тюрьме побывал.

Наконец и Минору вернулся домой. Следом пришел Инагаки. Услышав голос мужа, жена Инагаки вскочила, опрометью бросилась на кухню и оттуда через черный ход домой, сказав, что боится оставлять дочку одну,

— Э... моя дражайшая половина не заходила к вам? — спросил Инагаки, входя в гостиную.

— Да только что была здесь, — смеясь, ответила о-Кура.

— О, Инагаки-кун! Как ты мог выгнать жену из дому? Она приходила жаловаться на тебя, — пошутил Содзо.

— Нет... что вы, я не выгонял ее, — кисло улыбнулся Инагаки. И смиренным голосом, изображая самое кротость, прибавил: — Так, знаете ли, немного повздорили... В какой семье не бывает? А она вдруг так разошлась, что свою самую красивую шпильку на глазах у меня сломала. Шпилька, конечно, пустяковая вещь. Но все-таки это нехорошо.

— У вас есть дочка, вам нельзя ссориться, — увещевала Инагаки о-Кура с грустной улыбкой.

Посмотрев присланную из Кисо фотографию, Минору позвал Инагаки в гостиную. Надо было проверить счетные книги и обсудить дела. Когда Инагаки ушел, Минору позвал к себе Санкити и начал разговор о свадьбе.

Санкити пора было жениться. Все его друзья уже обзавелись семьями. Пришла и его очередь. Учитель Осима нашел невесту. Все переговоры, касающиеся свадьбы, взял на себя Минору. Он уже несколько раз встречался с Осима, и они долго обсуждали подробности предстоящей церемонии.

Юность Санкити была безрадостной, он испытал куда больше невзгод, чем его братья. Ему было совсем немного лет, когда Минору обанкротился и попал в долговую тюрьму. Сколько тогда Санкити пришлось пережить! Выпадали минуты, когда он думал: лучше умереть, чем так мучиться. Когда черная полоса в его жизни кончилась, скоропостижно умерла мать, делившая с ним все его беды. Многое передумал Санкити в те годы.

Санкити знал девушку, которую ему сватал учитель Осима. Правда, их знакомство, начавшееся лет шесть-семь назад, когда о-Юки было не больше пятнадцати лет, тогда же и кончилось. Одно лето с ней провела о-Кура в Босю. Так что семья Санкити имела о ней представление. У Санкити не было долгов, но у него не было и состояния. Он несколько раз отказывался от помолвки. Но учитель Осима уверил его, что родители девушки согласны выдать ее за студента. Окончательно сладить дело взялся Минору, и Санкити в конце концов целиком положился на брата.

— Я рада, что это о-Юки-сан. Санкити будет счастлив, — сказала вошедшая в комнату о-Кура.

— Учитель Осима говорил мне, что отец о-Юки очень хвалил ее, — заметил Минору. — Я сам ее не видел, но думаю, что отец зря хвалить не станет.

— Я хорошо знаю о-Юки, — сказала о-Кура. — Помните, я лечилась от бери-бери⁴ в Босю? И о-Юки была там вместе со своей подругой и школьным учителем, который сопровождал их. Они жили в Босю около месяца. Тогда она была еще совсем девочкой. Я часто видела, как они бродили, вдвоем по берегу, собирали ракушки. Любо на них было смотреть, такие милые, веселые, воспитанные. Я одобряю выбор учителя Осима.

— Говорят, что он специально ездил к ним, чтобы обсудить дело, — сказал Минору. — Я слышал, что отец о-Юки человек со странностями. Но судьба была к нему милостива. И детям его не пришлось пережить, что пережили мы.

Минору еще долго рассказывал Санкити о невесте и ее семье.

— Вот, Санкити, пришла и тебе пора жениться... Быстро бежит время, — сказал он, смеясь.

Минору сидел на татами, скрестив ноги, перед массивным столом, сделанным из павлонии.

Обойдя сзади мужа, о-Кура выдвинула ящик. Послышался звон серебра. О-Кура взяла несколько монет и пошла на кухню.

— Неудобно заводить семью раньше старшего брата. Что-то Со-сан скажет.

— Не думай о нем, — раздраженно проговорил Минору. — Он должен понимать, что его песенка спета. О какой семье может мечтать эта развалина? Нужно смириться и достойно доживать свои дни. Сколько раз я говорил ему это... А он все не может понять.

— Как с ним могло такое случиться?

— Расплата за разгульную жизнь.

— Надо же ему было встретиться с такой женщиной...

— Сам во всем виноват. Ему винить, кроме себя, некого. Если бы он понял это. Но сердцевина у него с гнильцой от природы, вот что. Много нас, братьев. Да вот паршивая овца все стадо портит. Так часто бывает.

Минору не скрывал, какая тяжелая для него обуза больной и капризный брат Содзо. Этот распутник, упрямый, своевольный, вернулся домой, только когда где-то подцепил болезнь. У Минору были свои причины такого отношения к брату. Содзо явился после долгих скитаний совершенно опустившимся человеком. Минору как раз в то время был в тюрьме. Дом охраняли мать и о-Кура. А ведь о-Кура тогда еще была молода.

— Что может быть страшнее презрения братьев, — с тяжелым вздохом сказал Минору. — Если бы нашелся человек, который согласился бы взять к себе Содзо, я, не колеблясь, отдал бы брата на попечение.

Итак, жизнь вынудила Санкити расстаться с профессией литератора. Чтобы содержать семью, нужны были деньги, постоянный источник дохода. Санкити решил поискать место учителя.

Как-то раз Минору позвал Санкити к себе в кабинет: он хотел что-то показать ему. Вдруг на пороге появилась жена Инагаки.

— Санкити, — сказала она. — Мне надо поговорить с твоим братом. Это займет немного времени, разреши мне первой.

Вместе с Санкити она вошла в кабинет к Минору. По озабоченному лицу женщины Минору понял, что разговор будет серьезный.

— Я не хочу вмешиваться в ваши дела, — затараторила жена Инагаки. — Но сколько же еще, скажите на милость, мы должны ждать? Я не верю больше ни одному слову моего муженька.

— Ты о чем это? О нашей новой машине? — откашлявшись, прервал ее Минору. — Вот уж о чем можно не волноваться. Инженер нас не подведет.

— Машина, машина! Дело не в ней. Я только и слышу от мужа: фабрика, банк, Минору. Он с утра до ночи занят вашими делами. Надеется, что рано или поздно денежки к нему рекой польются. Но, по-моему, он уже и сам перестал в это верить. Мать к нему из деревни приехала, спрашивает его, что и как... Он выкручивается, придумывает всякие небылицы, а иногда и плачет...

— Если вам нужны деньги, берите в банке, там еще есть деньги. Я говорил Инагаки.

— За это большое спасибо. Но дальше-то как жить будем? Когда дело начнет приносить доход? — не успокаивалась жена Инагаки. — Вот что я пришла узнать! Если Инагаки узнает, хороший мне будет нагоняй. Ну да я не боюсь. Ведь все насущные заботы лежат на нас, женщинах.

Жена Инагаки, видя-, что Минору нахмурился, поговорила еще немного об о-Сюн, о своей дочери, и ушла в другую комнату к о-Кура.

На письменном столе лежал свадебный подарок. Осталось только перевязать его бело-красной праздничной лентой и отправить невесте. Минору развернул перед братом подарок.

— Ну, каков? Настоящий атлас! С подарком пойдет учитель Осима. Я сам выбрал.

— Зачем такой дорогой подарок! — запротестовал Санкити. Минору ничего не ответил, но взгляд его говорил: «Я все сделаю, как должно быть. Старший брат — хранитель фамильной чести».

С болью в сердце Санкити думал о том, что вводит брата в большие расходы. Он считал, что свадьба должна быть как можно скромнее. Обременять себя долгами во имя пресловутого понятия чести? Но Минору, конечно, и слышать об этом не хотел.

Как раз в это же время о-Сюн кончала начальную школу. В семье Минору только и было разговоров, куда определить о-Сюн учиться дальше. Санкити тоже подыскивал себе школу. Он узнал, что есть место в одной из гимназий в Киото. А тут пришло письмо от его бывшего учителя английского языка. Он приглашал Санкити преподавать у него в гимназии. Нужно было ехать в глухую провинцию, где жалованье учителя было совсем маленькое. Но Санкити решил ехать туда.

Когда до начала учебного года осталось несколько дней, Санкити стал собираться в дорогу. С той поры, как он вернулся из Сэндая, прошло около двух лет. И все это время он жил в семье старшего брата. И вот опять сборы. На этот раз он навсегда прощался с домом Коидзуми. Теперь у него будет своя семья. Он понимал, что нелегко ему придется, но с радостью смотрел в лицо будущему.

4

Через месяц после отъезда Санкити, Минору получил от учителя Осима телеграмму: Нагура вместе с дочерью выехали пароходом в Токио. Нагура звали отца девушки, которую сватали Санкити.

— Учитель Осима уверял меня, что они вот-вот приедут. Но я все не верил, пока своими глазами не увидел телеграмму. Теперь все в порядке... А то я очень волновался, — говорил Минору жене о-Кура, позвав ее в гостиную. Немедля послали за Инагаки. Через минуту тот был в доме Минору.

— О! К нам едет Нагура-сан? Пароходом, говорите? Нелегкое дело покрыть такое расстояние! — без умолку трещал Инагаки, едва переступив порог.

Радостная суета воцарилась в доме.

На столе Минору лежал листок с распорядком свадьбы: в каком ресторане устроить банкет, кого пригласить, какие нужно заказать блюда, сколько приготовить сакэ для гостей, сколько пригласить гейш.

— Знаешь, Инагаки, — озабоченно проговорил Минору, — я хотел было попросить тебя, чтобы ты взял на свадьбу свою дочь. Они бы вместе с о-Сюн наливали сакэ новобрачным. Но потом я передумал, лучше позвать девочек из школы гейш.

— Конечно, меньше забот, — вставила слово о-Кура. — Сколько времени уйдет, пока растолкуешь нашим девочкам, что должны делать на свадьбе мальчик и девочка в роли бабочек.

— Ты это правильно решил, Минору, — прервал Инагаки. — Мы с женой тоже об этом думали. Так, значит, из всей моей семьи вы приглашаете на свадьбу только одного меня. Пусть все будет попроще, попроще... Вот когда разбогатеем, закатим пир всем на удивление. А сейчас еще не время, верно, сестра?

— Конечно, пусть будет попроще, — смеясь, ответила о-Кура. — Я тоже не буду участвовать в церемонии — мне нечего даже надеть.

— Ну, это пустяки. Ты не должна так говорить, — шутя погрозил ей пальцем Инагаки. — Найти платье — дело простое. Было бы лишь желание пойти на свадьбу. Вот возьми дочь нашего соседа: она была на смотринах в кимоно своей подруги. Можно и на прокат кимоно взять. Времена теперь такие пошли.

— Все и будет очень просто, — категорически заметил Минору.

Инагаки скоро ушел. Дел у него было по горло. Надо зайти к хозяину ресторана, договориться о банкете, послать телеграмму Санкити и еще сделать кучу всяких дел.

— Содзо! Ты бы пожил несколько дней у Инагаки, — попросил Минору больного брата.

Проклиная все на свете, Содзо выполз из своей комнатушки и, едва волоча парализованные ноги, перебрался в дом Инагаки.

Наступил день свадьбы. Едва забрезжил рассвет, как Минору был на ногах. Вымели, убрали двор. Навели порядок в комнатах. Пуховой тряпочкой тщательно вытерли мебель в гостиной. Вокруг жаровни с тлеющими углями разложили циновки. Принесли лакированную коробку с папиросами и табаком, на татами поставили пепельницы. На токонома красовалось яркое павлинье крыло. Когда все было готово, Минору остался один в гостиной. Здесь только что накурили благовониями, и комната была полна легким, душистым дымом. Сидя за столиком, он пил чай и думал, что теперь здесь не стыдно будет принять отца невесты.

Пришло поздравление и от Морихико. В письме он писал, что живет в гостинице, но приехать на свадьбу, к сожалению, не сможет. Письмо заканчивалось пожеланиями здоровья братьям Минору и Санкити.

В комнату вошла о-Кура, только что вернувшаяся вместе с дочерью из магазина.

— Минору! Посмотри, какие сандалии мы купили для о-Сюн, — сказала она.

— А ну-ка покажи. — Минору взял деревянные сандалии. Они были ярко-красные и очень высокие, поперечные дощечки были гораздо выше, чем у обычных сандалий. — Что ты сделала, о-Кура! Разве можно в таких сандалиях показаться на людях! Ты что, не знаешь, что это обувь для девчонок из школы гейш? — возмутился Минору.

— Это о-Сюн виновата. Пристала ко мне: купи да купи вот эти. Никакого с ней сладу нет, — оправдывалась о-Кура.

— Где только были твои глаза, — разошелся Минору. — Иди и немедленно обменяй их. О-Сюн должна ходить в некрашеных и без колокольчика.

— Я тоже так думаю, — горько улыбнулась о-Кура.

— Мамочка! Мы пойдем и сейчас же обменяем эти сандалии, — схватила о-Сюн мать за рукав кимоно.

Гнев Минору так же быстро улегся, как и вспыхнул. Глава семейства был очень рад и счастлив сегодня. «Пусть процветает и множится славный род Коидзуми» — пело в его душе. Скорее бы уж совершилась церемония свадьбы.

Приехавшие в Токио мать и брат невесты остановились в гостинице. Минору и Инагаки в назначенный час отправились к ним с визитом.

В доме остались о-Кура и ее родная сестра о-Суги, пришедшая помочь. Первым делом они одели о-Сюн; девушка была в нарядном кимоно, подвязанном широким, красивым поясом. Пришла и бабушка Наоки, одетая в праздничное монцуки.

«Поздравляю!», «Поздравляю!» — то и дело слышалось со всех сторон. Скоро в доме собрались и все мужчины. Приехал из своей деревни и виновник торжества. Солнце уже клонилось к закату, когда веселая компания двинулась в ресторан.

Оставшиеся в доме занялись уборкой: кто прибирал раскиданные повсюду вещи, кто подметал комнаты. В этот вечер в доме зажгли все керосиновые лампы. Стало светло даже в прихожей, где обычно царил полумрак. Дом сразу преобразился.

— Добрый вечер, — раздалось с улицы. В гостиную вошла дочь Инагаки и села. Она расположилась возле матери. Скоро сюда пришли о-Кура и о-Суги. Все расположились вокруг большой жаровни с углями.

Вот жена Инагаки поднялась, вышла в соседнюю комнату, взглянула на часы, висевшие на стене, опять вернулась в гостиную.

— Они, наверное, уже в ресторане, — сказала она.

— Ну что вы, тетя? Конечно, еще нет, — улыбнулась о-Кура. — Им надо сначала зайти в гостиницу, нанести визит матери невесты, а уж потом в ресторан.

— Сейчас они наверняка сидят там и пьют сакэ, — добавила о-Суги.

— Я слышала, с невестой приехали мать и брат? — спросила жена Инагаки. — Ваш муж наговорится там вдоволь. А мамаше Нагура все-таки нелегко, все ведь приходится делать самой: и хозяйство на ней, и дочку замуж выдавать — хлопот много.

Дочь Инагаки внимательно слушала, что говорят взрослые, стараясь представить себе, как празднуют свадьбу.

Чуть потрескивали горячие керосиновые лампы. Глядя на пламя одной из ламп, видневшееся из-под круглого абажура, о-Кура заговорила:

— Сколько воды утекло с тех пор, как меня вот так же выдали замуж за Коидзуми... Я не могла удержать слез, когда шагнула за порог отцовского дома, навсегда расставаясь с родной семьей.

— И... и... дорогая. Со всеми так было, — откликнулась жена Инагаки. — Ничего нет печальнее женской доли...

— А я не прочь еще раз такими слезами поплакать, — засмеялась о-Суги, облизнув пересохшие губы. — Да кому я теперь, старуха, нужна... Остается только годы считать...

— Что с тобой? — спросила жена Инагаки, поглядев на дочь. — Ты дрожишь как лист.

— Даже мне твоя дрожь передается, — опять рассмеялась о-Суги, обняв девушку.

Стоял тихий вечер. Издалека, со стороны Уэно⁵, доносились тугие удары колокола. Оставшиеся дома женщины, ожидая возвращения гостей и родных, делились воспоминаниями .

Часы пробили десять, послышался шум подъезжающих колясок. Дом сразу наполнился громкими голосами.

— Ну и мамаша Натура. Вот это женщина... Какой характер! — говорили почти в один голос Минору и Инагаки.

Свадьба продолжалась. Появились столики с закусками, сакэ. Жена Санкити знакомилась со всеми, кто был в доме.

— Ну вот, о-Сюн, теперь у тебя будет еще одна тетя, — сказала дочь Инагаки, обращаясь к подруге.

— Да, тетя о-Юки, — ответила о-Сюн и засмеялась.

— Ну, Инагаки-сан! Спасибо тебе за все, век не забуду, что ты для меня сделал, — сказал Минору, поднося Инагаки очередную рюмку.

— Я ни рюмки больше не выпью, — замахал руками Инагаки. — Никогда столько не пил.

— А я еще никогда так не веселился, — в какой уже раз повторял Минору. — Если никто больше не хочет, я буду всю ночь пить один.

На другой день после свадьбы Минору, занимаясь каким-то делом, как бы между прочим сказал:

— Вот какое дело, Санкити. Возьми Содзо с собой в деревню.

У Санкити и в мыслях не было, что ему в первые дни новой жизни придется решать такой сложный вопрос. Здесь, в доме Минору, за Содзо едва успевали ухаживать две женщины: о-Суги и о-Кура. Если взять Содзо с собой, все заботы лягут на плечи о-Юки. А ведь у них толком еще и дома нет, все придется начинать сначала. Хотя Минору сказал это как бы вскользь, но тон у него при этом был категорический. Санкити ничего не ответил брату, решив поговорить о Содзо перед самым отъездом.

Санкити нельзя было задерживаться в Токио: его ждала работа. Оставалось познакомить жену с братьями Морихико и Содзо.

На другой день утром из гостиницы, где остановились мать и брат о-Юки, привезли несколько больших корзин с приданым о-Юки. «Гм, сколько вещей», — удивился Инагаки и пошел таскать вместе со всеми корзины.

Когда приданое было внесено в дом, Инагаки пригласил Санкити с женой к себе. Содзо все еще пользовался его гостеприимством.

Потирая иссохшие руки, Содзо приветствовал жену брата. Он не сводил восхищенного взгляда с девушки, решившейся на такое дальнее путешествие.

— Вот ты и познакомилась с Содзо. Теперь поедем к Морихико, — покидая дом Инагаки, сказал Санкити.

— А кто он? — почтительно спросила о-Юки у мужа.

Морихико долгое время жил в Корее, внимательно следя за событиями в Восточной Азии. У него были знакомства среди людей самых различных званий и профессий. Одно время он торговал с заморскими странами. Вот и все, что знали родные о жизни Морихико в те годы. Вернувшись из Кореи, Морихико с головой ушел в работу. Как будто опять стал ходатаем по делам владельцев горных лесных участков. Он был из тех, кто не жалеет сил для процветания своего края. Но чем он занимается, точно никто не знал.

— Как тебе сказать! Вот пойдем к нему и увидишь, — ответил жене Санкити.

Вместе с ними навестить дядю пошла и о-Сюн, дочь Минору.

Морихико жил в гостинице. Гости поднялись на второй этаж и вошли в комнату Морихико. На полу лежала большая шкура медведя. У окна стоял шахматный столик. В углу гости заметили чемодан из добротной китайской кожи. В комнате был образцовый порядок, и все ее убранство говорило, что постоялец поселился надолго.

— Рад, рад, что пришли, — приветствовал гостей Морихико. — Я хотя и послал Минору поздравительное письмо, но чувствовал себя очень неловко, что не повидался с Нагура-сан. Зато сегодня я вас буду угощать европейскими кушаньями.

Расставив на столе чашки с блюдцами, Морихико хлопнул в ладоши.

— Что угодно господину Морихико? — проговорила вошедшая в комнату хозяйка гостиницы.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Жена моего брата... — сказал Морихико, указывая на о-Юки. — И принесите чего-нибудь сладкого к чаю — конфет, печенья.

— А мне, пожалуйста, папирос, — добавил Санкити.

— Ты, Санкити, что-то много стал курить, — заметил Морихико, нахмурившись. Сам Морихико не курил и за всю жизнь не выпил, кажется, и рюмки спиртного.

В полдень все четверо пошли в европейский ресторан. Заняли столик на втором этаже, где было мало народу и поэтому тихо. Морихико много рассказывал о жизни в провинции, о своей семье.

«Вот и с Морихико повидались. Теперь не мешает подыскать жене приятельниц», — подумал Санкити. Он решил пойти к одной своей знакомой, по имени Сонэ, которая приходилась дальней родственницей школьной подруге о-Юки. О-Юки с радостью согласилась.

Как только стало смеркаться, Санкити и о-Юки отправились к Сонэ, жившей в семье старшей сестры. В этот вечер у Сонэ были гости, среди них один известный музыкант. В комнатах, обставленных просто и со вкусом, был идеальный порядок. Возле каждого гостя стояла небольшая фарфоровая жаровня с тлеющими углями. В семье были маленькие дети — иногда за стеной вдруг слышался детский плач. В гостиной шел оживленный разговор, когда в комнату, неслышно ступая, вошла девочка лет шести с бледным личиком и волосами, падающими в беспорядке на плечи. Подойдя к Сонэ, она старательно поклонилась Санкити и о-Юки.

— Какая милая девочка, — сказала о-Юки. Девочка засмущалась и выбежала из комнаты. Сонэ была старше о-Юки. Но о-Юки она показалась совсем юной, хотя лицо у нее было печальное. Когда она поднимала на собеседника глаза, казалось, что она не видит его. Во весь вечер она ни разу не улыбнулась. С детских лет Сонэ видела много горя, может быть, это сделало ее характер угрюмым.

Санкити и о-Юки недолго задержались у Сонэ — она была занята гостями. Вернувшись домой, Санкити спросил жену, понравилась ли ей Сонэ.

— Я, право, не знаю, — смутилась о-Юки. Ей нечего было сказать, ведь она видела Сонэ первый раз.

Супруги решили ехать на следующий день. Им еще надо было сделать кое-какие покупки, собрать и упаковать вещи, — словом, забот было хоть отбавляй. Но прежде всего Санкити хотел поговорить с Минору о Содзо. Войдя в комнату брата, он без обиняков заявил, что Содзо взять с собой не может.

— Да, да, конечно... Ты прав. Это было бы очень тяжело для вас. Я потом уже передумал, — улыбнулся Минору брату.

Пришли попрощаться мать и брат о-Юки. Они принесли деньги — около двадцати иен, — чтобы молодые купили себе комод.

Сказаны последние слова прощания. И в три часа дня о-Юки и Санкити были уже на вокзале Уэно вместе со всеми своими пожитками. Пассажиров было много — на перроне была теснота.

На другой день, когда совсем стемнело, Санкити и о-Юки добрались наконец до своего нового дома. В пути им пришлось заночевать на одной станции. Они и сами не очень спешили: им хотелось попасть домой к вечеру, так что назавтра они собрались в дорогу только после обеда. Когда они сошли с поезда, было уже совсем темно. До самого дома о-Юки ни на шаг не отходила от мужа: место было незнакомое, и ей было немного не по себе.

Вошли во двор. Еще несколько шагов, и о-Юки очутилась в комнате. У небольшого очага сидел мальчик. Он ожидал гостей. Это был ученик школы, в которой преподавал Санкити. Он жил у своего учителя и помогал ему

по хозяйству. Низким поклоном приветствовал мальчик о-Юки.

— Я знал, что сегодня вы обязательно приедете, ведь завтра понедельник. И решил вас встретить, — сказал он Санкити.

— Да, мы немного задержались, — ответил Санкити, садясь к огню.

О-Юки развернула узелок, вынула несколько пряников и протянула мальчику.

— Так вот какой у нас дом, — сказала она, внимательно осматриваясь. Возле стены, у которой был сложен очаг, стоял буфет, рядом — большой, грубой работы, стол, потолки были темные от копоти.

— Говорят, когда-то в этом доме жили самураи, — проговорил Санкити. — Вот там, сзади, был парадный вход. Теперь он закрыт и там кладовая. Дверь, через которую мы вошли, пробита недавно — ее сделал хозяин, который жил здесь до меня. Ну и грязи осталось после него! Пришлось заново оклеить все стены, постелить новые татами... Да и очаг был сложен заново, уже когда я здесь поселился.

Мальчик принес из кладовой зажженную лампу. Санкити взял ее и повел жену на кухню. Кухня была довольно просторная, с дощатым полом: раковина для мытья посуды, кое-какая утварь — вот все, что в ней было. Налево в стене виднелась закопченная дверь. Санкити открыл ее.

— Здесь я храню уголь и дрова, — объяснил он жене и поднял лампу над головой, чтобы о-Юки было получше видно. Но в кладовой было так темно, что о-Юки ничего не разглядела. — А это твоя комната, — сказал Санкити, входя в небольшую комнатушку, куда вела дверь из столовой.

Неровный свет лампы упал на коричневые обои, озарил довольно высокий потолок. В открытую дверь была видна еще одна комната — там стоял стол, на нем учебники. В ней жил мальчик. Дом показался о-Юки достаточно большим, но на всем лежал отпечаток глухой провинции.

Привезли багаж, оставленный Санкити на вокзале. А молодым все казалось, что они в поезде. На какой-то станции к ним в купе подсели муж с женой. Они то и дело поглядывали на Санкити с о-Юки и шептались. У женщины были огромные глаза, а глаза мужчины смотрели тоскливо. Даже сейчас, вспоминая эти взгляды, супруги чувствовали неловкость. А когда они ехали, то от стыда, что путешествуют на людях, Санкити и о-Юки робели даже взглянуть друг на друга.

Рассвело. Сквозь бумагу, которой была оклеена дверь в комнату, лился мягкий свет. О-Юки пошла на кухню и принялась за работу. Дверь из кухни вела прямо во двор. О-Юки открыла ее и вышла наружу. Полной грудью вдохнула молодая женщина чистейший прохладный воздух раннего утра, каким она никогда не дышала. Она огляделась по сторонам: домики, составлявшие улицу, так же как и дом, в котором она провела эту ночь, покрыты тростниковыми крышами. За тутовым полем выстроились хижины деревни, дальше в стороне темнела небольшая роща. Между поселком и рощей виднелись синеватые горы, цепь за цепью уходившие к самому горизонту. О-Юки прошла по двору и остановилась в том месте, откуда горы были особенно хорошо видны. Было тихо, тихо, слышался только какой-то мерный однообразный стук. О-Юки догадалась — это водяная мельница. За домом журчал небольшой ручей, затененный плакучей кроной дерева гуми. О-Юки подошла к самому берегу, наклонилась и зачерпнула рукой холодную воду. Ручей бежал из бамбуковой рощи неподалеку, вымывая себе ложе между камней и играя водорослями. О-Юки умылась в ручье. Все казалось ей таким необычным.

С бадьей в руке по двору к калитке шел мальчик. Воду брали в колодце, которым пользовалось несколько семей. К нему вела тропинка, вытоптанная вдоль забора, заросшего китайской сосной.

Беспорядок и запустение, царившие в доме Санкити, утром еще больше бросились в глаза. Комнаты в родительском доме о-Юки были уютные и нарядные, здесь же не было ни одной красивой вещи, от которой уютно в доме. О-Юки принялась за уборку. Мальчик взялся с рвением помогать ей. Он принялся старательно подметать двор, а молодая хозяйка начала с кухни. Поставив кушанья на огонь, о-Юки с ведром пошла на веранду мыть пол. Было то время года, когда цветут азалии. Лиловым ковром покрыли они землю возле забора, а в саду под яблонями распустились другие, белые, азалии. Чувство умиротворения наполнило душу молодой женщины. Дом, в котором цветут цветы, благословен. За забором слышалось лязганье: кто-то мыл кастрюли. С одной стороны дом был обнесен белой стеной, которая казалась особенно белой под яркими лучами солнца.

Подошло время завтрака. О-Юки накрыла стол в столовой, принесла кушанья собственного приготовления. Она накормила мужа, поела сама, выпила немного мисо — кисловатого, освежающего сока — из невзрачной деревянной миски. Мальчик ел рис, радостно улыбаясь о-Юки. Так прошел первый завтрак на новом месте. В одной из корзин у о-Юки была дорогая, лакированная шкатулка с хаси — палочками для еды, — которую подарили ей на свадьбу. Были в ней и другие красивые вещи, но они как-то не подходили к простой, даже бедной обстановке этого дома.

Санкити и мальчику надо было идти в школу. Жизнь в деревне проста и непритязательна. Из дому выходят в обычном платье, лишь бы оно было чистое. Санкити не стал переодевать кимоно.

Провожая мужа, о-Юки не забыла дать ему большое бэнто. Так началась ее семейная жизнь. Дома она жила в роскоши, многочисленные слуги спешили выполнить любое ее желание. Теперь надо было привыкать к иной жизни. Но о-Юки этого не боялась. Она была молода, здорова, полна сил, и мысль, что она может быть помощницей мужу, делала ее счастливой.

Санкити попросил деревенского кузнеца выковать ему мотыгу. Возвратившись из школы, Санкити брал мотыгу и шел на огород. У хозяина дома он снял небольшое поле, начинающееся прямо за забором. Это был невозделанный каменистый, заросший сорняком участок, примыкавший к забору. Чтобы превратить его в огород, Санкити предстояло выбрать камни и хорошенько его перекопать.

В углу, возле забора, рос особенно упорный сорняк — трава, цветущая желтыми цветами, которую в народе называют «железнодорожник». Санкити приходил в отчаяние от ее живучести. Хуже всего было то, что одним «железнодорожником» дело не ограничивалось. У некоторых сорняков корни щупальцами расходились под землей во все стороны, давая тут и там новые побеги. Тяжелого труда стоило Санкити его поле.

Санкити решил заниматься сельским хозяйством, еще когда гостил в Кисо у сестры о-Танэ. Он обратил внимание, что труд на земле делает людей более здоровыми духовно и физически. И вот он сам взял в руки мотыгу. С непривычки руки и ноги ломило у него так, что он готов был бросить свою затею. Время от времени он устало распрямлялся, потягивался и, опершись на мотыгу, отяжелевшую от налипшей земли, вдыхал полной грудью свежий воздух. Чтобы солнце не било в глаза, он повязал голову полотенцем, как делают крестьяне, низко надвинув повязку на лоб.

— Я вижу, работа спорится — любо посмотреть! — крикнул через ограду проходивший мимо человек. Это был школьный сторож. Он тоже арендовал клочок земли, дававший ему некоторый доход, что было важным подспорьем к его крохотному жалованью. Санкити давно собирался поближе познакомиться с ним, поговорить о хозяйственных делах, попросить его помочь вскопать и засеять огород. У него же Санкити думал занять семян.

Санкити работал на огороде каждый день. И сегодня, вернувшись из школы, Санкити сразу же взялся за мотыгу. Скоро из дома вышла о-Юки, за ней прибежал мальчик.

— А ну-ка, нечего бездельничать! Беритесь помогать! — напустил на себя строгость Санкити.

— А мы и пришли помогать! — засмеялась о-Юки.

— Собирайте камни и бросайте вон в ту кучу, — приказал Санкити и добавил, улыбнувшись: — К физическому труду надо привыкать с детства, а то в самом деле, какой из меня теперь крестьянин! — Усмехаясь, он долго пыхтел, пытаясь разбить мотыгой большой ком земли.

Повязавшись полотенцем и подоткнув подол кимоно, о-Юки принялась за работу. Вместе с мальчиком они собирали в корзину камни и таскали к ручью. Сорняки, вырванные с корнем, относили к забору. Трава была тяжелая от прилипшей к корням влажной земли. О-Юки скоро устала, но виду не показывала. Ласково светило солнце. Все трое точно купались в его лучах и работали все с большим воодушевлением.

— Ты правильно сделал, что повязался. Только очень смешно — повязка из полотенца и очки, — рассмеялась о-Юки, остановившись возле мужа. Мальчик тоже улыбнулся. Санкити посмотрел на жену, вытер испачканной в земле рукой пот, выступивший на лбу, и тоже рассмеялся.

Трудовой день кончился. Санкити, умывшись в ручье и почистив мотыгу, присел у калитки на скамью и затянулся папиросой, испытывая во всем теле приятную усталость. О-Юки, вымыв ноги, села рядом с мужем. Мимо проходили, здороваясь, крестьянки с мешками через плечо. Они возвращались с полей — в этом краю женщины работали наравне с мужчинами. О-Юки видела их сильные фигуры, их усталые, но говорящие о здоровье лица, и она поняла, что женщина, если нужно, может выполнять любую физическую работу.

У о-Юки было еще много девичьего в характере и в привычках. Весь ее облик, напоминавший, что она из богатого дома, не подходил для жены бедного сельского учителя. И уже меньше всего шел ей этот красный, пламенеющий пояс-оби, когда она таскала на огороде камни.

И Санкити решил постепенно отучать о-Юки от ее прежних привычек. Тоном наставника он говорил ей, что нехорошо появляться в деревне в оби, подвязанном так высоко, что цвет пояса должен быть не такой яркий, что нельзя носить на руке сразу два золотых кольца. А самое лучшее, советовал Санкити, снять все украшения и убрать их в шкатулку. О-Юки очень расстраивали поучения мужа.

— Значит, я должна носить только голубой пояс? — недовольно говорила она. — Если сейчас не носить красное, то когда же еще? Старые женщины красное не носят.

И все-таки она послушалась: сняла с себя все украшения и стала одеваться, как должно жене сельского учителя. О-Юки отдала Санкити все свои деньги.

— Перед отъездом отец подарил мне сто иен, — сказала о-Юки, положив перед мужем деньги, завязанные в шелковый платочек. — «Трать их только в крайнем случае», — сказал он, когда провожал меня из родного дома.

Она рассказала Санкити, что, напутствуя ее в дорогу, отец строго-настрого запретил ей и думать о возвращении под родительский кров: раз ты вышла замуж, так хоть с голоду умри, но оставайся с мужем. Слушая жену, Санкити представлял себе старого Нагура. Видимо, это был человек решительный, даже крутой, но справедливый.

— Кому морской капусты, кому морской капусты! — раздалось на улице. Почти у самых ворот дома остановилась группа молодых женщин и девушек. Они пришли издалека — из самой провинции Этиго. Глядя на их крепкие фигуры в запыленной дорожной одежде, о-Юки вдруг тоже почувствовала себя в пути. С ручья доносилось кваканье лягушек, стук мельничного колеса... Мимо, дребезжа, проехала телега...

За домом Санкити, который находился в старой части деревни, проходил тракт. Однажды Санкити решил вместе с о-Юки пойти в гости к директору школы. Тропинка повела их через долину, заросшую деревьями. Возле тутовой рощи о-Юки увидела большое здание, окна которого горели на солнце. Это была школа, в которой работал ее муж: Санкити иногда ходил в школу по этой дороге, но чаще он шел вдоль ручья; тропинка выводила его к шоссе, возле железнодорожной станции. Он пересекал его и попадал на другую тропинку, бежавшую между рощей и каменной стеной. Возле железнодорожного переезда он встречал стайки учеников, спешивших в школу. В их окружении Санкити подходил к воротам школы, утопавшим в зарослях акации. По рассказам мужа, о-Юки знала, что их дом стоит на склоне большой горы, примерно на полпути к вершине. Санкити всегда добавлял, что он совсем не чувствует, что живет в том же краю, что и его сестра о-Танэ. Ведь отсюда до Кисо было всего несколько десятков ри. Но о-Юки ничего не говорило название городка, где жили Хасимото. Она даже не представляла себе, в какой стороне он находится.

По примеру школьного сторожа Санкити решил посадить у себя в огороде бобы и картофель, — словом, те овощи, которые не требуют особого ухода. Как-то на двор к Санкити зашел крестьянин, продававший рассаду лука. Санкити посадил и лук.

Однажды на имя о-Юки пришло письмо. Обратный адрес был подписан женским именем. Но в письме было написано:

«Я верил, что ты станешь моей женой. И вот ты вышла за другого... Я в отчаянии. Скоро навещу тебя...»

О-Юки показала письмо мужу и сказала, что оно очень удивило ее. Санкити с любопытством прочитал письмо, но не стал дознаваться, кто бы мог написать его. Несколько дней после этого письма о-Юки ходила как в воду опущенная. Она замкнулась в себе, все больше молчала. Если Санкити, заметив беспорядок в доме, выговаривал жене, она неделю не говорила с ним. Бывало, что целый день глаза у нее были полны слез. Тогда Санкити ругал себя за ненужную строгость, был особенно ласков с женой.

— Какой вкусный сегодня соевый творог! А винегрет — просто пальчики оближешь, — говорил он жене. И о-Юки переставала дуться. Плохое настроение у нее проходило, и она опять становилась веселой, доброй, услужливой. С утра до вечера с ясным счастливым лицом делала она домашнюю работу. В общем, ей привольно жилось в доме мужа.

У себя в комнате о-Юки поставила кое-какие вещи, привезенные из родительского дома. В большом ящике, обтянутом кожей, с выгравированным на крышке фамильным гербом, она держала косточки для игры на кото, там же лежали две маленькие куклы — мальчик и девочка. Они напоминали ей о детстве, проведенном в доме отца. Скоро от родных и знакомых стали приходить поздравительные письма и подарки молодым. Прислала письмо и Сонэ, с которой Санкити познакомил о-Юки перед отъездом из Токио.

— Посмотри, какой мелкий, прямо бисерный почерк у Сонэ-сан. И какой красивый. Так может писать только она, — смеялся Санкити, читая письмо.

— В самом деле очень красиво, — восхищалась о-Юки.

Поздравительное письмо получила о-Юки и от Цутому — юноши, служившего в конторе ее отца. Цутому был родственником зятя о-Юки. Письмо обратило на себя внимание своим слогом — так мог писать только молодой коммерсант.

Так постепенно налаживалась жизнь молодой четы. На огороде взошли посаженные Санкити бобы, появились первые ростки картофеля. Мало-помалу неуютный, запущенный дом Санкити становился семейным очагом. О-Юки познакомилась с двумя соседками. Обе жили неподалеку, у одной из них, матери многочисленного семейства, был болен муж. Женщины приходили к о-Юки, приносили гостинцы, овощи со своих огородов, советовали, как лучше вести дом, — словом, делились опытом многолетней семейной жизни.

5

Летом, когда в Токио кончились занятия в школах, приехала погостить о-Фуку, младшая сестра о-Юки. Они были с о-Юки погодками. О-Фуку училась в Токио и жила в школьном пансионе. С разрешения матери она отправилась на лето к сестре в деревню.

Школа, где работал Санкити, была частной, но ожидалось, что ее вот-вот передадут в ведение местных властей. Каникулы в ней были почти наполовину короче каникул в Токио. О-Фуку могла отдыхать почти два месяца. Когда все на огороде созрело и зацвел картофель, набросив на грядки зеленый ковер в белую крапинку, занятия у Санкити наконец кончились, и он вздохнул свободно.

Появление свояченицы было странно и приятно Санкити. В свободное от занятий время, — а Санкити и в каникулы не расставался с книгами, — он приходил в столовую, где обычно собиралась вся его небольшая семья, и с удовольствием вступал в общий разговор, стараясь развлечь гостью.

Как-то раз о-Юки принесла в гостиную, выходящую на юг, ящичек с фотографиями многочисленной семьи Натура. Вот фотографии старших сестер: наследницы всего дома и дела Нагура и второй, получившей в приданое магазин. На одних фотографиях они сняты отдельно, на других — в окружении младших сестер. О-Фуку и о-Юки оживленно рассказывали о своем доме. На одном снимке маленькая девочка двух-трех лет. Она стоит, прижавшись к кормилице, и смотрит немного испуганно. Это о-Юки. А вот еще о-Юки. Здесь она уже подросток. Она стоит с подругой. В руках у нее европейский зонтик. Эта фотография того времени, когда о-Юки училась в Токио. В ящичке много ее снимков, по ним можно представить себе, как о-Юки росла, менялась, пока не превратилась в красивую девушку. Было несколько снимков, на которых лица людей кто-то соскоблил.

Санкити пошел за своими фотографиями. Показывая их сестре, о-Юки объясняла:

— Вот этот юноша в заломленной набок кепке — Санкити, когда он только что приехал в Токио учиться, а это Содзо. — С фотографии смотрел мальчик в переднике. — Это Сёта, сын Тацуо. А вот и сам Тацуо... Это Минору, а этот, стоящий позади всех молодой человек, с перекинутым через плечо кашне, — Морихико.

— Ну что, хорош? — смеясь, спросил Санкити, показывая о-Фуку пожелтевшую от времени карточку. На ней Санкити был снят еще мальчиком, когда только что приехал из деревни в Токио. Он с приятелем, пошел в парк Асакуса, там они и сфотографировались.

— Неужели это Санкити?! — воскликнула о-Фуку, рассматривая фотографию. — Какой он хорошенький! А вот здесь он мне не нравится, — какой-то угрюмый. — И о-Фуку показала на снимок, сделанный в тот день, когда Санкити окончил школу. Санкити на нем выглядел таким, будто он о чем-то напряженно думает, устремив взгляд вдаль. Взглянув, о-Юки рассмеялась.

Было и еще несколько фотографий, подаренных о-Юки юношами. Они все были незнакомы Санкити. Он знал только несколько имен понаслышке.

— А вот и Цутому-сан, — сказала о-Фуку, держа в руке сразу несколько карточек. С каждой из них смотрело лицо юноши, служившего в магазине ее отца.

— О-Фуку! — позвала сестру о-Юки. Никакого ответа. О-Фуку любила одиночество. Уйдет куда-нибудь в уединенное место — в кладовую или за кусты акации возле ограды — и сидит там часами за книгой. Но сейчас ее нигде не было.

— О-Фуку, где ты? — крикнула еще раз о-Юки и, услышав ответное «a-у», пошла на голос сестры.

Южная комната выходила на веранду у самой изгороди. С веранды открывался вид на тутовое поле. Но в густых зарослях кустов ничего не было видно. О-Юки открыла калитку, прошла по заднему двору и, с трудом пробравшись сквозь густые заросли, очутилась на огороде, там, где росли бобы. Длинные зеленые плети вились вокруг высоких колышков, вбитых Санкити. В массе зелени уже проглядывали туго налитые стручки, полные зрелых зерен.

.— О-Фуку, о-Фуку! A-а, вот ты где, — обрадовалась о-Юки, увидав сестру.

— А я вышла за калитку, шла, шла и попала в огород. Мне здесь очень понравилось. Смотри, какие огромные бобы! Я решила нарвать хоть немного, — сказала о-Фуку, выглядывая из зарослей.

— Да, огромные! И не пройдешь, — кивнула о-Юки и тоже сорвала несколько стручков. — О-Фуку, дорогая! А ты не забыла, что мне обещала... Ну пойди напиши, пожалуйста, маме письмо. Мое уже готово.

— Зачем такая спешка?

— Я буду посылать свое и твое вместе отправлю.

— Хорошо, — ответила о-Фуку. Подойдя к сестре, она высыпала ей в фартук стручки и пошла домой. О-Юки осталась в огороде.

Когда она вернулась домой, о-Фуку все еще писала письмо. О-Юки пошла в столовую, высыпала бобы на стоявший у очага обеденный стол и стала медленно чистить их. Мысли ее были далеко. Вскоре в столовую вышла о-Фуку. В руках у нее был исписанный листок бумаги.

— Ну вот, посмотри, так ли я написала? — спросила она сестру.

— Пожалуй, нужно было немножко повежливее, — ответила о-Юки, прочитав письмо.

— Не умею я письма писать, — смущенно улыбнулась о-Фуку.

В письме матери о-Фуку писала, что она послушалась совета сестры и согласна выйти замуж за Цутому, что свадьбу они сыграют после, когда она окончит школу, и что она радостно будет ждать этого дня. О-Юки сложила письмо вчетверо и вложила в конверт вместе со своим.

Еще до приезда сестры о-Юки получила от матери письмо, в котором она писала, что о-Фуку едет к ней помочь по дому. Одновременно с письмом пришла посылка со сладостями. С какой радостью и волнением читала о-Юки эти пришедшие издалека строки, написанные рукой матери. Ответив матери, о-Юки поделилась с ней мыслями о будущем о-Фуку.

Последнее время письма от Цутому приходили так часто, что о-Юки не могла придумать, где их хранить.

Как-то утром вместе со всей почтой Санкити вручили очередное письмо Цутому на имя о-Юки.

— Частенько тебе пишет Цутому-сан, — сказал он, протягивая ей конверт. Санкити верил людям, и его не интересовало, о чем Цутому пишет жене. Он, конечно, догадывался, что это не простая переписка. Но она не тревожила его. Давно уже прошло время, когда и его сердце дрогнуло бы от такого письма. Санкити многое видел в жизни и допускал, что о-Юки полюбила его не первого. Ей было уже двадцать два года, и она могла получать письма от своих старых друзей. Важно было только, чтобы она помнила о своем долге жены и прилежно трудилась на благо дома. Вот как думал Санкити, у которого и без того было много забот и волнений.

Между тем подошло время когда надо было окучивать овощи. Взяв мотыгу, Санкити пошел на огород порыхлить землю там, где рос лук. Окончив рыхление, он решил посмотреть, какая выросла картошка. Нажав ногой на лопату, он перевернул тяжелый пласт земли и увидел в нем несколько уже довольно крупных картофелин.

— Ого, вот это здорово! — по-детски радуясь, воскликнул Санкити, рассматривая картофелины.

Он вымыл в ручье свежевыкопанные клубни и принес их прямо на кухню. О-Юки глазам своим не поверила. Картофель сварили и подали с солью на стол. Выращенный собственными руками, он казался особенно вкусным. Потом пили чай.

Когда стало темнеть, Санкити позвал о-Фуку и мальчика играть в карты. Расположились за столом в одной из дальних комнат. В желто-красных лучах неверного пламени лампы дамы, короли и валеты причудливо поблескивали. О-Фуку выигрывала больше других, она не уступала в игре ни Санкити, ни мальчику. К играющим присоединилась было о-Юки, но вскоре, сославшись на головную боль, ушла в свою комнату.

Стоявшая возле очага лампа скудно освещала комнату, навевая сон. О-Юки вдруг почувствовала тяжесть в теле. Она уже знала, что будет матерью. Не в силах побороть недомогание, она прилегла на пол у очага.

Из дальней комнаты донеслись смех, радостные возгласы. Верно, кончилась очередная партия.

Когда дурнота прошла, о-Юки села за стол и разложила перед собой лист бумаги. Она решила ответить Цутому.

«Я долго молчала, — писала о-Юки, — но не потому, что мои чувства к тебе изменились. Я хочу, чтобы ты стал мужем моей сестры... Я буду рада вашему счастью ». Письмо ее заканчивалось словами: «Любимому Цутому... от несчастной Юкико».

Письмо это пролежало до следующего дня. Утром, улучив момент, она написала на конверте адрес, который ей дал Цутому, чтобы домашние не узнали об их переписке, и его имя. Свое имя и адрес на обратной стороне конверта она не стала писать. Оставив письмо на комоде, она вместе с сестрой пошла на горячий источник выкупаться. Источник был довольно далеко — у подножья скалы, за железнодорожным переездом.

Санкити вошел в комнату о-Юки и взгляд его упал на конверт, лежавший чистой стороной вверх. Размышляя, чье бы это письмо могло быть, он подошел к комоду, взял конверт в руки, вынул листок бумаги, медленно развернул его и прочитал. Свет померк у него в глазах. Стиснув зубы, он прочитал письмо еще раз. И вдруг почувствовал, как в душе у него забушевал огонь. Он мог безразлично относиться к этим письмам, пока не знал, что в них. А теперь! Своими глазами он прочитал то, во что бы никогда не поверил. «Да, — решил он, — все нужно выяснить до конца». Быстрым движением он выдвинул один за одним все ящики комода и обыскал их. Он заглянул даже в ящичек для иголок с нитками. Даже в шкатулку, где о-Юки держала свои гребни и шпильки. Потом он бросился на кухню и все перевернул там вверх дном. Наконец в темном углу, у самой двери, он нашел рогожный мешок из-под угля. В нем о-Юки и хранила свои письма. Санкити вынес мешок во двор, под персиковое дерево, росшее у задней калитки. Оглядываясь, как бы не увидели соседи, и боясь, что с минуты на минуту должны вернуться сестры, он стал искать письма Цутому.

Вот наконец первое, написанное его почерком. Санкити развернул письмо. В его воображении возник образ юноши с добрым сердцем и гордым характером. Вдруг Санкити почудились в отдалении голоса его жены и сестры. Он быстро сунул письмо в мешок и вернулся в дом. Бросив мешок на кухне возле двери, он прошел в комнату о-Юки и положил ее письмо на комод так, чтобы она ничего не заметила.

Складывая на ходу зонтики, в дом вошли о-Юки и о-Фуку, весело болтая. Им все нравилось в этих местах: и большой фруктовый сад, разросшийся возле источника, и уходящий вдаль зеленый ковер полей, и деревушка, видневшаяся на той стороне долины. Но особенно восхищали их синевшие в отдалении горы. Не умолкая ни на секунду, сестры развесили выстиранное белье и стали стряпать ужин.

Наконец ужин был готов. Все сели за стол. О-Юки, весело смеясь, принялась за еду. Она сидела против Санкити, и он время от времени поглядывал на нее. О-Юки была такой, как всегда. Глаза у нее были счастливые, довольные. У Санкити кусок в рот не шел.

Он не спал всю ночь — в ушах звучали строки из писем о-Юки и Цутому, полные любви. Сердце Санкити истекало кровью. Утром он ушел из дому и вернулся только под вечер.

Ожидая мужа, о-Юки приготовила на ужин его самое любимое блюдо — жареные бобы. В этих краях его почему-то называли «юкиварэ» — «конские бобы». Сначала о-Юки обжарила их в свином сале, а потом хорошо посолила. Все сели за стол. Мужу о-Юки подала на отдельной тарелке. Ей так хотелось сделать ему приятное в этот вечер, увидеть его улыбающееся лицо.

О-Фуку и мальчик принялись за еду. Санкити выглядел усталым и даже не дотронулся до бобов, которые с таким старанием приготовила жена. Лицо у него было печальное.

— Что с тобой? Ты сегодня опять ничего не ешь, — сказала она, и на лицо ее тоже легла тень.

В тот вечер Санкити до поздней ночи засиделся у себя в кабинете. Обложившись книгами, он листал одну за другой, но так и не нашел то, что искал. И в эту ночь он не сомкнул глаз. Он никак не мог решить, что же делать: написать ее матери или лучше сперва объясниться с Цутому?..

От бессонных ночей Санкити еле держался на ногах. Сильно болела голова. С горечью и состраданием думал он теперь о любви о-Юки и Цутому. Выйдя утром из дома, он опять бесцельно бродил до заката солнца. К вечеру решение созрело: он должен развестись с женой. Санкити пришел домой, настроенный решительно: он сделает все, чтобы соединить их, он уйдет. Пусть хоть они будут счастливы.

Санкити оглянулся на прожитые годы — в памяти возникли безрадостные картины прошедшего: уход из дома, скитания, мысли о смерти. «Ничего, ведь я еще молод, — утешал он себя, — есть многое, чего я еще не знаю, не испытал» . Однажды эта мысль вернула его к жизни. Он возвратился в дом, который покинул, порвав освященные веками узы. С тех пор прошло много дней, и много горя ему пришлось хлебнуть. Арест брата, банкротство, смерть матери, болезнь сестры... Он изведал то, что человеку лучше не знать совсем. И он решил, что его спасение в семье. У него будет свой дом, где все будет принадлежать ему. Начнется новая жизнь. Когда он уезжал из Токио, Инагаки, разговорившись, напутствовал его: «Счастливыми будут только первые сто дней, а потом...» Разве могло ему прийти тогда в голову, что пройдет так мало времени и его счастье рухнет?.. Опять беда постучала к нему в ворота...

Но может ли он послать о-Юки домой, к отцу, который и думать ей запретил о возвращении? О-Юки уже была вписана в метрическую запись дома Санкити. Признает ли суд достаточно вескими причины для развода? Истерзанный сомнениями Санкити решил даже поговорить обо всем со знакомым адвокатом, жившим в городе. С этой мыслью он и лег было спать, забравшись под москитную сетку. Но летние ночи коротки. Скоро забрезжило. Санкити снова встал, вышел на улицу и побрел к дому, в котором жил директор школы, его бывший учитель. Сквозь старые массивные ворота, открывавшие въезд в усадьбу, он вошел на задний двор. И на вершине невысокого холма, посреди овсяного поля, увидел двоих людей. Один из них был директор, владевший довольно большим участком земли, который не уступал размерами крестьянским наделам. В сельскохозяйственных работах ему помогал школьный сторож. В это раннее утро директор, видно, отдавал ему какие-то распоряжения. Заметив Санкити, он спустился вниз.

Через несколько минут учитель и его бывший ученик сидели в кабинете возле цветника. Здесь царила ничем не нарушаемая тишина.

Учитель был уже в том возрасте, когда люди не дают покоя дантистам, но энергии в нем было хоть отбавляй. Он носил длинную густую бороду, посеребренную сединой. Санкити почитал учителя как родного отца и мог доверить ему все свои сомнения и горести. Он понимал, что такие дела лучше решать самому, но сам он сейчас решить ничего не мог; ему необходим был умный совет. Поглядев учителю прямо в глаза, Санкити рассказал ему все: и то, что он прочитал в письмах, и о своем решении разойтись с женой. Рассказать все это было не так уж трудно: ведь сидевший напротив него человек был учителем, — Санкити это помнил, — и тем самым Орима, что принял столь деятельное участие в его, Санкити, женитьбе.

В изящно обставленном кабинете на стене, почти рядом, висели два портрета — учителя в молодости и его первой жены.

— Ты решил неправильно, — выслушав Санкити, сказал учитель. — Пусть моя жизнь послужит тебе примером. Я женился трижды. И должен тебе сказать, что первая жена — самое дорогое, самое трогательное воспоминание. Нет на свете несчастней человека, потерявшего первую жену. Можешь мне поверить.

Санкити молча слушал учителя. А он, мягко жестикулируя большими ладонями, которым приходилось держать и перо, и лопату, и даже оружие — учитель в молодости был на войне, — продолжал:

— Ты поймешь меня, когда будешь постарше. Я читал однажды о жизни Сократа. У него была жена с ужасным, сварливым и злобным характером. И он терпел — терпел всю жизнь. Подражать ему, конечно, трудно. Он был великий человек, великий мудрец и потому, наверное, такой стойкий...

Учитель говорил, как проповедник. Постепенно он перешел к своей жизни в Америке:

— Американские женщины — умнее японских. Это очень заметно, когда попадаешь в Америку. Если, скажем, американка любила кого-нибудь до замужества, она обязательно знакомит с ним своего мужа. И эти двое мужчин становятся приятелями. А посмотри, что происходит у нас... Нет, в этом смысле нам надо поучиться у американцев.

В комнату вошел незнакомый человек, и учитель поспешил переменить разговор.

— Так что, Коидзуми-сан, хорошенько все обдумай, прежде чем решиться на какой-нибудь шаг, — напутствовал он Санкити, провожая его до ворот усадьбы.

Но не прошел Санкити и нескольких шагов, как сердце его опять защемило. Вот показалась хорошо знакомая камышовая крыша. Невыносимая тоска одиночества сдавила сердце.

Дома Санкити ждала о-Юки. Взглянув на доверчивое, ласковое, улыбающееся лицо молодой жены, старающейся всеми силами развеять дурное настроение мужа, Санкити стало не по себе.

Он прошел в свою комнату и в изнеможении упал на циновку. В доме уже засветились лампы, а Санкити все лежал без движения.

— О-Юки! Принеси, пожалуйста, мокрое полотенце, — крикнул он жене.

О-Юки пошла на кухню и тотчас вернулась. Санкити, белый как: полотно, лежал на циновке и тяжело дышал.

— Что с тобой? — участливо спросила о-Юки, прикладывая мокрое полотенце к груди мужа.

На другой день вечером Санкити взял лист бумаги и, сев за стол, начал писать. Писал он долго. Мальчик в соседней комнате уже потушил свет, о-Фуку разделась и легла спать, а Санкити все писал.

— О-Юки! Я хочу кое-что тебе прочитать. Пока я не кончу, ты не ложись спать! — крикнул он жене из своей комнаты.

О-Юки была в это время в столовой. Сидя у очага, она шила. Тускло горела лампада. Вокруг стекла плясал рой мошкары, слетевшейся неведомо откуда;

Когда о-Юки отложила шитье, было около двенадцати. Мальчик и о-Фуку уже давно спали.

— Что ты пишешь? — спросила о-Юки, подсаживаясь к Санкити.

— Я тебе сейчас почитаю, а ты внимательно слушай, — ответил он и поставил лампу на середину стола. Внешне Санкити был спокоен, только его взгляд выдавал внутреннюю тревогу. Он начал читать медленно, внятно, чтобы жена не пропустила ни слова.

О-Юки слушала внимательно, не отрывая глаз от мужа.

— «Это письмо будет для тебя неожиданным, — начал Санкити. — Я пишу, потому что, как мне кажется, я должен это сделать. Я много слышал о тебе, и у меня сложилось впечатление, что ты добрый и честный человек. Моим пером водит желание все устроить к лучшему, а не низменные чувства, как ты можешь решить. И я прошу тебя прочесть это письмо до конца».

Глаза о-Юки потемнели. Не сказав ни слова, она продолжала слушать.

— «Так случилось, — читал дальше Санкити, — что я прочитал два письма — твое, посланное моей жене, и ее ответ. Я узнал, что ты любил и любишь мою жену. Понял я и чувства моей жены...»

О-Юки покраснела до самых кончиков ушей. Закрыв лицо руками, еще не огрубевшими от домашней работы, облокотилась она на стол и сидела неподвижно.

— «Мне пришлось много испытать в жизни. И я умею жалеть людей, — продолжал Санкити. — Твои страдания заставляют страдать и меня. Я не могу забыть о твоем несчастье, повинуясь эгоистическим побуждениям...»

Голос Санкити, глухой, дрожащий, иногда совсем прерывался. О-Юки напрягала слух, но некоторые фразы она так и не поняла.

— «Прочитав ваши письма, я увидел всю глубину ваших страданий. Но я не считаю, что ничего сделать нельзя, кроме как покориться судьбе. Я готов порвать связывающие меня и о-Юки узы. Пусть ее замужество будет для вас всего только печальным сном. Я хочу, чтобы вы были счастливы. И я все сделаю, чтобы о-Юки стала твоей женой. Я думал над этим несколько дней и ночей. Есть только одно препятствие — отец о-Юки с его непреклонным характером. Ты его хорошо знаешь. И я боюсь, как бы вместо счастья не навалилась на вас еще большая беда...»

Санкити замолчал. О-Юки не находила слов, чтобы что-нибудь сказать. Собравшись с силами, Санкити продолжал:

— «Нас трое — ты, о-Юки и я. Я не обманываюсь, выйти из создавшегося положения не так-то просто. И мы не первые пьем из этой чаши. Сколько страдает юношей и девушек, сколько пролито слез, сколько разбитых жизней. Где выход из этого? Я много думал и теперь ясно вижу — выход один: я должен уйти. Только так в вашей с о-Юки жизни опять засияет солнце. Мне очень жаль о-Юки. И если ты действительно любишь ее, будь моим другом. Мое самое горячее желание, чтобы мы стали друзьями. С какой радостью я обниму тебя! Я думаю, что мы с тобой ровесники, и уверен, что мы не позволим восторжествовать свалившейся на нас беде. Пройдет время, и мы будем вспоминать эти дни, гордясь тем, что в самые тяжелые минуты не уронили человеческого достоинства» .

Прочитав письмо, Санкити глубоко вздохнул. Так бывает, когда человек закончит тяжелую работу.

О-Юки лежала на татами, не смея взглянуть на мужа и обливаясь слезами.

— Ну, полно тебе. Кто же виноват, что все так получилось?! Давай-ка лучше отправим письмо, пока все спят, — утешал жену Санкити, помогая ей встать. Почтовый ящик был рядом — возле самого колодца.

Стараясь не разбудить о-Фуку и мальчика, они осторожно, крадучись, пошли к выходу. Минуту спустя двери отворились, и они вышли во двор. Ночь была светлая. Полная луна заливала землю голубоватым призрачным светом.

Возле бамбуковой рощи ложе ручья обрывалось уступом, и вода стремительно падала вниз. У дома Санкити был еще один выступ. Пенясь и шумя, ручей прыгал по камням, мотая плети водорослей. Подойдя к ручью, Санкити наклонился и вымыл лицо. За стол сели в одиннадцать часов, решив позавтракать и пообедать заодно. Санкити смотрел на всех с таким чувством, как будто только что пробудился от тяжелого, полного кошмарных видений сна.

После завтрака мальчик пошел купаться. О-Юки подошла к мужу и, протянув исписанный листок, сказала, что ей сейчас трудно говорить и что в письме она попыталась все объяснить ему. Санкити стал читать. О-Юки просила прощения за ту боль, которую она причинила ему. Она писала, что вышла замуж за Санкити не в порыве отчаяния. Она хотела этого и покинула родительский дом, не чувствуя себя несчастной. В конце она писала, что уже отправила Цутому письмо, в котором прощалась с ним навсегда, и просила Санкити простить ее за то, что ей еще раз пришлось писать Цутому.

— Вот уж это ни к чему, — сказал Санкити, складывая письмо. — Я вовсе не считаю, что вы не должны видеться. Ты неправильно поняла мое письмо. К тому же он скоро будет мужем твоей сестры. А значит, и относиться к нему надо как к брату.

О-Юки ничего не ответила.

Был полдень. Все уже пообедали. О-Фуку выбрала в доме местечко попрохладнее и легла отдохнуть. Санкити и о-Юки ушли на южную половину дома. О-Юки села на скамейку. Санкити стоял, прислонившись к стене. Их глаза встретились: впервые муж и жена смотрели прямо друг другу в лицо. Взгляды у них были удивленные, как будто они только что поженились и первый раз видели один другого так близко.

— Что у тебя было с Цутому? — спросил Санкити, которому прошлое его жены не давало покоя.

— О чем ты? — слегка зардевшись, спросила о-Юки.

— Я хочу все знать. Так мне будет легче...

Жена рассказала Санкити, что ничего серьезного не было. Об их почти детской влюбленности знали родители. Они никогда и не говорили о свадьбе. Они, конечно, подумывали о свадьбе, но их дружба почему-то не понравилась приказчику из магазина отца о-Юки. Он стал рассказывать о них плохое и расстроил брак.

Что было, то было. Нечего ворошить старое — слышалось в исповеди о-Юки. Но Санкити не стало легче.

В сердце его поселилась невыразимая тоска. А ведь он считал себя сильным человеком — верной опорой женщине. В этот день он был особенно ласков с женой, но душа его не переставала болеть.

Скоро пришел ответ от Цутому, сразу два письма — одно Санкити, другое — на имя о-Юки. В письме о-Юки он писал, что очень расстроен из-за всего случившегося. Ему жаль было о-Юки: ей столько пришлось из-за него пережить. Он ни в чем не упрекал ее. И просил прощения у ее мужа. Читая письмо Цутому, о-Юки не могла сдержать слез.

А через месяц Санкити встречал гостя, о приезде которого никто не мог и подумать. На вокзале в толпе пассажиров он сразу заметил высокого, скромно одетого старика с седеющими усами. Это был отец о-Юки.

— Ах, папа! Как я рада, что ты приехал! — воскликнула о-Юки, встречая отца у ворот дома.

Отец о-Юки, усыновив мужей двух старших дочерей, жил на покое. Лицо этого старика, отлитый словно из бронзы лоб говорили о том, что у него твердый характер, здравый ум и доброе, отзывчивое сердце. Он был великим строителем и за свою жизнь положил начало не одной семье. Бушевавшая в его душе энергия еще и теперь не давала покоя его одряхлевшему телу. Он приехал издалека, чтобы посмотреть, как живет на новом месте его любимая дочь, какой у нее муж и что за семья получилась у них.

— Теперь я спокоен, — глубоко вздохнув, проговорил старик, входя в дом.

Пробили недавно купленные часы — они висели на стене в южной комнате.

Старик привез много подарков, купленных в Токио для молодых.

— Это — от матери, это — от старшей сестры, это — от второй, — говорил он, вынимая свертки из чемодана.

Осмотрев закопченный деревенский дом Санкити, старик прошел в дальнюю комнату, выходившую окнами во двор, сел за стол. Глядя на суетившихся вокруг стола дочерей и прислушиваясь к доносившемуся сюда монотонному постукиванию водяного колеса, старик потягивал сакэ, то и дело подливая себе.

— Ничего, ничего, я и сам все сделаю, — говорил он, когда кто-нибудь хотел поухаживать за ним. — Какое удовольствие пить сакэ, закусывая кушаньями, которые приготовила любимая дочь. За тем и приехал.

Санкити подозвал о-Юки к очагу.

— У нас больше нечем угостить отца? — спросил он.

— Да разве плохое угощение?

— В этой глуши и дослать ничего нельзя. Послать за консервами, что ли?

— Ничего не нужно. Да и папа не станет есть то, что подают с запозданием.

Санкити почти не помнил своего отца, но думал о нем с благоговением. И он очень обрадовался старику Нагура. Сестры тоже были рады приезду отца. Они очень любили его.

Погостив у детей две недели, отец о-Юки стал готовиться к отъезду домой. О-Фуку тоже засобиралась — скоро начинались занятия в школе. Отец решил проводить дочь в Токио. И они поехали вместе.

Для Санкити старик Нагура был необыкновенным человеком. Он не был похож ни на Тацуо — мужа его сестры о-Танэ, ни на брата Минору. И он понял, что есть семьи, живущие иными традициями, чем те, что завещал покойный Тадахиро Коидзуми. Отец о-Юки был настоящий коммерсант. В жизни его действительно интересовало только одно: сколько стоит? Увидав у Санкити полку с книгами, он как-то сказал: «Какой толк в этих толстых тетрадях? Попробуй продать их — тебе дадут только стоимость потраченной бумаги». И все-таки это была натура сильная и широкая — не мог не признать Санкити.

На следующий год в мае у Санкити и о-Юки родилась дочь, которую они назвали о-Фуса. Мальчик у них больше не жил, и все заботы о семье лежали теперь на о-Юки.

На восьмой день после рождения дочери она уже встала с постели и принялась стирать пеленки. Еще никогда Санкити не чувствовал такой тоски, как этой весной. В саду, разбитом позади дома, цвели яблони. Их белые, душистые ветви касались крыши и стен дома.

Деловито жужжали в цветах пчелы. Все было так, как два года назад, когда Санкити привез сюда о-Юки, мечтая о своей собственной семье.

Однажды между супругами произошел такой разговор.

— Наш дом — гостиница для странников. А ты — хозяйка этой гостиницы, — сказал Санкити.

— А кто же тогда ты? — спросила о-Юки мужа.

— Я постоялец, которому ты готовишь пищу и стираешь белье.

— Мне больно слышать твои слова.

— Отчего же? Ведь всякий раз, как я сажусь за стол, я благодарен тебе. И ты это знаешь.

Как только темнело и в саду начинали верещать лягушки, на Санкити вдруг находила такая тоска; что он был готов бежать из дому. В памяти вставали первые дни после свадьбы. Он и о-Юки прощаются с Токио и едут устраивать свой очаг. Санкити казалось, что поля, холмы, деревья, солнце — все, что окружало его в пути, радуется вместе с ним его счастью. Ему вспомнились вечера, когда он поздно засиживался над книгой, как он, читая, нет-нет и прислушивался к спокойному дыханию жены. Огромно было его желание привести в дом любимую женщину. Тем сильнее теперь его разочарование.

Иногда воспоминания уводили Санкити к тем далеким дням, когда он, покинув отчий дом, ушел скитаться...

Временами же, когда о-Юки занималась хозяйством на кухне, а он ходил по комнате, качая на руках малышку, его точно молнией ударяла мысль: бросить все — жену, ребенка, и бежать отсюда, бежать куда глаза глядят.

— Баю-бай, баю-бай, — напевал он, прислушиваясь к своему голосу. Дочка никак не могла уснуть. А о-Юки все делала что-то на кухне.

Этой весной Санкити посадил на огороде огурцы, баклажаны, а вдоль забора посеял тыкву, чтобы ее стебли ползли вверх.

Как-то вечером, вооружившись бамбуковым веником, Санкити убирал двор. Вдруг его взгляд упал на человека с большим узлом за спиной, остановившегося за оградой.

Это был Касукэ — приказчик Хасимото. Он бродил в этих местах с лекарствами и по дороге разыскал дом Санкити.

Касукэ рассказал, где он побывал, как добрался в этот раз даже до Этиго. Лицо Касукэ стало почти черным от загара. Он привычным движением снял со спины корзину с лекарствами, размял усталые члены. Было видно, что ему не так уж легко в его годы странствовать по дорогам. Сняв соломенные сандалии, он вошел в дом.

— Ваша сестра говорила, что и у вас есть дочка. Она строго-настрого наказывала мне: если мне и придется у вас задержаться, то ни в коем случае не быть вам в тягость... — проговорил Касукэ.

— Ну, стоит ли об этом говорить! Ты обязательно переночуешь у нас, — прервал его Санкити. — Рассказывай, как живет сестра? Как Тацуо, дети? И каждый год будешь теперь останавливаться у нас.

Услыхав о приходе гостя, с кухни прибежала о-Юки.

Касукэ рассказал, что путешествует с лекарствами уже больше двух месяцев. Он не первый раз уезжал из дому в такую даль. У Хасимото было заведено посылать Касукэ то в одно место, то в другое торговать вразнос. Сейчас как раз наступила очередь местечка, в котором проживал Санкити.

Когда стемнело и в доме зажглись лампы, о-Юки с ребенком на руках подсела к мужу, чтобы послушать Касукэ.

— Какая славная у вас девочка! А у меня есть для нее лекарство, чтоб животик не болел. — С этими словами Касукэ вынул из корзины коробочку со снадобьем, приготовленным в лавке Хасимото, и протянул Санкити.

— Мы слышали, у вас в Кисо прибавилось семейство, — сказала о-Юки, имея в виду жену Сёта.

— Ее ведь зовут Тоёсэ? — спросил Санкити. — Мы получили от нее письмо. У нее прекрасный слог! Искусством писать письма она владеет.

— Благодарение богу, хорошую невесту нашли молодому хозяину. Другой такой и не сыщешь. Так все рады, так рады, особенно хозяин, — ответил Касукэ, поглаживая рукой лысую голову. И рассказал, какую сыграли великолепную свадьбу.

Когда супруги остались одни, Санкити заметил:

— Раз уж Касукэ хвалит, значит, жена у Сёта и в самом деле хорошая. Рад за него.

На другой день рано утром Касукэ, распрощавшись с Санкити, пошел со своими лекарствами дальше.

Глядя на складную фигуру Касукэ, который уходил все дальше и дальше, оставляя след на мокрой от росы траве, Санкити почувствовал; как сердце его сжалось от тоски.

Все чаще вспоминал Санкити о Токио, о далеких друзьях. С нетерпением ожидал он от них весточки. Как только кончались занятия, он спешил домой и, не переступив порога, спрашивал, нет ли почты.

Среди учителей одного с ним возраста друзей у Санкити не было. И ему не с кем было поговорить, отвести душу.

Как-то Санкити получил письмо от Сонэ. Она тоже собиралась уехать из Токио куда-нибудь в горы, спасаясь от жары.

6

На станции засвистел паровоз. Резкий, высокий звук пронесся над окрестностями и достиг гор. Санкити в это время сидел за работой в южной гостиной. Свисток паровоза был так похож на свистки катеров на реке Сумида, что Санкити показалось, будто он в Токио. Но вот опять раздался свисток: нет, это не катер, это паровоз на маленькой, захолустной станции.

Санкити вышел на веранду, и волнение ожидания охватило его, как бывает с жителями затерянных в океане островков, когда они слышат гудок вошедшего в порт парохода. Газеты, письма, новые книги — вот что было связано для Санкити с этим звуком. Почему-то вдруг Санкити вспомнил о Сонэ. А ведь она, пожалуй, живет сейчас где-нибудь поблизости, подумал он.

Сонэ и в самом деле решила провести лето в местечке, расположенном на невысоком плато у подножья горной цепи, всего в пяти ри от деревни, где жил Санкити. Сюда и приезжали жители Токио, ища спасения от жары. В учебных заведениях столицы только что окончились занятия, и о-Фуку опять приехала погостить к сестре.

В этот день занятия в школе у Санкити продолжались только до полудня. Вернувшись домой, он пообедал и снова куда-то собрался.

— Ты куда? — спросила о-Юки.

— Пойду прогуляюсь, может, встречу Сонэ-сан, — ответил он.

— А разве она уже приехала? — пристально посмотрела о-Юки на мужа.

— Не знаю, может, и приехала.

Знакомя в Токио жену с Сонэ, Санкити хотел, чтобы они подружились. Ему было бы приятно, если б у его жены была такая подруга. Сонэ серьезно занималась музыкой, много читала. Пробовала писать сама. Словом, интересы ее совпадали с интересами Санкити. Это всегда радовало его.

Но о-Юки была неприятна дружба ее мужа с Сонэ. Если Санкити начинал рассказывать, как Сонэ одна управлялась с похоронами трагически погибшего родственника, не забыв прибавить, что Сонэ — человек с сильным характером, о-Юки прерывала его, говоря, что слышит эту историю в пятый раз, и, улыбнувшись, просила взглядом не говорить больше о Сонэ. Санкити вздыхал, недоумевая, почему о-Юки и слышать ничего не желает о его токийской приятельнице.

Эта ревность жены смешила Санкити. Он всегда стремился познать человека: его равно интересовали мужчины и женщины.

— Если встретишь ее, передай, пожалуйста, от меня привет, — услышал Санкити, уже выходя во двор, под зной жаркого летнего дня.

Санкити так и не удалось выяснить, приехала ли Сонэ и где она остановилась. Кончилось тем, что, побродив по улицам дачного поселка, он отправился домой. Залитые ярким солнцем новенькие домики, блестевшие свежевыструганным деревом и красными охряными наличниками, кудрявые кочаны капусты на огородах, старый проезжий тракт, обсаженный по обеим сторонам деревьями, в тени которых прогуливались дачники, золотоволосые детишки иностранцев за руку с нянями — все это не развеяло тоски Санкити.

В памяти его воскресли дни, когда он познакомился с Сонэ. Он был в комнате, полной мужчин и женщин. К нему подошла Сонэ и вдруг заговорила об одном их общем знакомом, только что умершем. На столе лежали ноты — романс Мендельсона о разлуке. Слабым, прерывающимся голосом начала петь Сонэ первые строки. По привычке, свойственной музыкантам, ее пальцы беспрестанно двигались в такт, точно она ударяла по клавишам. С той поры прошло совсем немного времени, и Санкити почувствовал, как близка ему эта женщина. Между ним и Сонэ крепла дружба. Но не было в этой дружбе простоты и доверия, которые возникают между мужчинами. Было что-то другое...

Вот и дом. Темно-зеленые плети тыквы, разросшиеся по всему забору, усеяны большими желтыми цветами. Тропинка вдоль забора привела Санкити к дому. Он вошел в столовую, там его ждал гость.

— Наоки-сан! — улыбаясь, воскликнул Санкити.

— Здравствуйте, ни-сан! Я приехал — а вы только что ушли, — улыбнулся юноша.

С тех пор как Санкити и Наоки виделись последний раз в Кисо, Наоки изменился так, что его трудно было узнать. Речь Наоки была образцом учтивости — по одному этому можно было сказать, что он рос и воспитывался в столице. Ученики Санкити были приблизительно тех же лет, что и Наоки, тем заметнее была между ними разница. Юноша с разрешения отца приехал в деревню отдохнуть.

Наоки приняли в доме Санкити как родного. Его приезду обрадовался и сам хозяин, и о-Юки, которую Наоки звал сестрой, и особенно о-Фуку, скучавшая в деревне и теперь нашедшая в нем милого и умного собеседника. С приездом Наоки в доме стало шумно и весело.

Уже на другой день Наоки чувствовал себя членом семейства. Оказывается, он любит малышей и с удовольствием возится с маленькой Футтян: то играет с ней, то таскает ее на спине. О-Фуку относится к детям куда спокойнее.

Глядя, как Наоки играет с о-Фуса, Санкити вспомнил то время, когда он сам нянчил Наоки, живя у его отца.

— Я вот так же играл с Наоки, когда он был маленький, — сказал Санкити жене.

Во дворе у заднего крыльца о-Юки растягивала на солнце мокрый холст. Увидев Санкити, возвращавшегося домой, она сказала ему:

— А к нам заходила госпожа Сонэ!

Санкити от неожиданности ничего не ответил. «Странная Сонэ женщина», — подумал он. Хоть бы написала, что приехала, оставила бы адрес, где остановилась.

— Сонэ-сан сказала, что зашла случайно. Вышла полюбоваться горами, а по дороге заглянула к нам, — развесив холст, прибавила о-Юки.

— Надо было пригласить ее в дом, попросить, чтобы подождала меня.

— А я приглашала. Она была не одна и отказалась.

— Не одна? А кто же с ней был?

— Еще какие-то две женщины. Они стояли вон там, на лужайке, пока Сонэ была у нас.

Вышла о-Фуку и, прислонившись к сёдзи, спросила:

— Эти женщины — христианки?

— Не знаю. Почему ты так думаешь?

— А помнишь, в каких они были платьях? И прически у них были особенные.

— Она не говорила, что зайдет еще раз? — спросил Санкити.

— Она сказала, — ответила о-Юки, взглянув подозрительно на мужа, — что от нас пойдет в чайную. В ту, что возле станции.

— Пойду посмотрю, может, застану их там, — сказал Санкити и пошел на станцию.

Сонэ со своими спутницами и в самом деле была в чайной. Одна из них приходилась ей родственницей. Весь ее вид — жалкий пучок, в который были собраны тусклые, без блеска, волосы, тощая, плоская фигура, простое, даже бедное, платье — все говорило о том, что живется этой женщине нелегко. И в самом деле, она рано потеряла мужа, так что все жизненные тяготы лежали на ее плечах. Вторая женщина, студентка колледжа, была очень полная и молчаливая особа. Сонэ и ее приятельницы после довольно далекой прогулки немного устали и проголодались. Санкити изо всех сил старался быть внимательным. Он подозвал служанку и стал заказывать обед.

— Да вы не беспокойтесь, не надо заказывать много. Мы захватили с собой еду, — сказала родственница Сонэ, как-то болезненно улыбнувшись. На столе появился сверток с закуской. Все начали есть. Студентка из колледжа так и не произнесла ни слова.

Когда кончили обедать, Санкити предложил пойти к развалинам замка. Миновав тутовую рощу, компания дошла до железнодорожного переезда. За большими воротами дорога пошла в гору. Солнце палило нещадно, все трое медленно двигались вверх по глинистой, накаленной яркими лучами тропинке. Наконец очутились возле каменной ограды, затененной вековыми соснами и зарослями акации.

Приятельницы Сонэ пошли вперед. Сонэ, старательно укрывавшаяся от солнца под зонтиком, и Санкити немного поотстали.

Вот и старый замок. Обвалившиеся стены, груды камней — все заросло дикими вьющимися розами. Поднявшись по уцелевшей каменной лестнице, все четверо остановились на площадке сторожевой башни. Отсюда было далеко видно кругом. У подножья горы раскинулась деревня, за ней начинался лес. Махнув рукой в ту сторону, Санкити сказал, что там, удалившись от людей, живет один художник-пейзажист. Сонэ долго смотрела, куда показывал Санкити.

— Как хочется пожить так, чтобы вокруг тебя не было людей, — печально проговорила она. За соснами внизу виднелась долина, прорезаемая голубой ниткой реки Тику мы.

Над сосновым лесом темнела туча, двигавшаяся в сторону гор. Упали первые капли дождя. Санкити и женщины спустились с башни и поспешили в ресторан, находившийся в двух шагах от древнего замка. Поднявшись на второй этаж, вошли в просторный зал, заказали чай и фрукты. Дождь тем временем полил вовсю. Санкити и его спутницы смотрели на потоки воды за окном, обрушившиеся на деревья, которые ветвями касались стен и крыши ресторана.

Вдруг Санкити почувствовал что-то вроде озноба. Ему стало не по себе. Он глядел на руку Сонэ, державшую грушу, а сам был дома, в кругу своей семьи. Сонэ рассказывала тем временем про свою родственницу. Эта худая изможденная женщина, на первый взгляд совсем беспомощная, так сильна духом, что не боится одиночества. Оставшись без мужа, она стала зарабатывать на жизнь, читая проповеди. Среди подруг Сонэ много женщин, живущих независимо. Да и сама она — вполне независимая женщина, занимающаяся любимым искусством. Она ведь выросла в семье, благосостояние которой поддерживалось тоже усилиями женщины. Иногда от Сонэ веяло холодом, как от родниковой воды, бьющей в расщелинах гор.

Дождь скоро прошел. Санкити вместе с Сонэ и ее подругами вышли из ресторана, откуда открывался теперь чудесный вид, и, пройдя вдоль каменной ограды, стали спускаться по уже знакомой дороге.

Прошли мимо большого камня: намокший под дождем, он напоминал очертаниями огромного соловья. Подруги Сонэ опять оказались впереди, Санкити и Сонэ, не торопясь, шли за ними.

— Горы мне нравятся больше, чем море. Мне кажется, что если бы я всегда жила в горах, я бы выздоровела, — проговорила Сонэ, с восхищением глядя на густой зеленый лес, покрывающий склон горы. — То же самое говорил мне и врач. И вообще все мои друзья советовали ехать сюда. Но я пока не чувствую улучшения.

Трудно было сказать, в чем причина меланхолии, снедавшей Сонэ. Она жила одна, без семьи; казалось бы, волноваться ей было не из-за чего. Но, судя по ее настроению, она уже не верила в исцеление.

— Правда, я еще очень мало здесь живу, всего неделю, так что рано говорить о результатах, — продолжала Сонэ грустно.

— Что с вами, Сонэ? — спросил Санкити, закуривая на ходу папиросу.

— Есть такое хроническое заболевание...

Некоторое время Санкити и Сонэ шли молча.

В ослепительных лучах солнца изумрудом сияла росшая в трещинах скал трава.

— Не слишком ли вы предаетесь рефлексии, — не без иронии заметил Санкити. Скоро они догнали ушедших вперед женщин.

Наконец ворота замка остались позади. Сонэ и ее подруги поблагодарили Санкити за любезность, попрощались и пошли на станцию.

«А Сонэ-сан совсем не изменилась», — подумал Санкити, идя по заросшей травой тропе, ведущей в деревню.

Когда Санкити вернулся домой, о-Юки снимала уже высохший холст. Он рассказал жене о прогулке и поделился мыслями о Сонэ.

— А ведь она еще совсем молодая, — заметила о-Юки, складывая холст.

— Возраст женщины определить не так-то легко, — ответил Санкити, стоя у калитки, ведущей во двор. — По-моему, ей лет двадцать пять или двадцать шесть.

— Нет, она гораздо моложе. Ей никак не больше двадцати трех лет.

— Незамужняя женщина всегда выглядит моложе своих лет.

— Сонэ-сан к тому же очень ярко одевается.

— Пожалуй, ты права. Ей такие яркие цвета не к лицу.

— Она так молодится... Я бы никогда не надела пояс в белую и фиолетовую полосу.

— Ей, действительно, надо одеваться поскромнее. Я однажды видел ее на фотографии в обыкновенном кимоно, без всяких украшений — и выглядела она очень симпатичной. Но все это понятно. Душа у нее мятущаяся, характер неустойчивый, ну и одевается она соответственно. Одна наша общая знакомая сказала как-то о Сонэ, что главная черта ее характера все делать напротив. Если ей говорят «белое», она твердит «черное»; если ей скажут «иди налево», она повернет направо.

— Но зато она очень развитая, образованная. Ах, как бы я хотела быть такой же! Хотя бы один денек. А то ведь я ничего-ничего не знаю! Я все время теперь об этом думаю, — вздохнула о-Юки.

Из комнаты доносился свист. Это развлекались Наоки и о-Фуку.

Вечером Санкити, о-Фуку и Наоки выбрали комнату, где гулял сквознячок, уселись на циновки и коротали время вместе.

— Давайте что-нибудь рассказывать по очереди. — Сначала я, потом о-Фуку, а потом ни-сан, — предложил Наоки.

— Э-э, мне такой порядок не нравится, — засмеялась о-Фуку.

— Ну, хорошо, сперва пускай рассказывает ни-сан, потом ты, а потом уже я.

— Меня не считайте, мне нечего рассказывать.

В конце концов решили играть в карты.

— Сестра, иди к нам! — крикнул Наоки.

— Я не могу! — ответила о-Юки, лежа возле дочки.

— Почему? — сделав вид, что обиделся, спросил юноша.

— Нет настроения, — ответила о-Юки, любуясь девочкой, сосредоточенно сосавшей ручонку.

Из соседней комнаты доносились веселые голоса, смех, будившие в памяти о-Юки беззаботные школьные годы. «Вот уж не везет так не везет!» — то и дело слышался огорченный голос Наоки, тасующего карты. При этих его словах даже о-Юки не могла сдержать улыбки. Но она так и не пошла к играющим. O-Фуса почему-то вдруг раскапризничалась. О-Юки попудрила ей пухлую шейку. Вынула грудь и стала кормить девочку, склонившись над ней с грустным выражением на лице.

Сонэ опять приехала в гости в день поминовения усопших. На этот раз она была одна. Ей, всю жизнь прожившей в городе, все в деревне казалось удивительным, даже шум мельничного колеса. Она остановилась перед домом и с любопытством разглядывала забор, оплетенный вьющимися побегами тыквы. В это время из дома вышла о-Юки посмотреть, высохло ли белье, висевшее под японской хурмой.

— Госпожа Сонэ! — воскликнула о-Юки, заметив гостью, и провела ее в дом.

Наоки ушел гулять, о-Фуку тоже куда-то исчезла. Дома был один Санкити, как всегда изнывающий от скуки. Он радостно встретил свою токийскую приятельницу.

Но сегодня с появлением Сонэ в доме воцарилась какая-то глухая тревога, вероятно, потому, что Сонэ была одна. Хотя она вошла открыто, в дверь, казалось, что она проникла в дом незримо, сквозь щелку в стене, и теперь очаровывает Санкити.

— О-Юки, пошли кого-нибудь купить хоть суси. А сама иди к нам, — позвал Санкити жену, возившуюся на кухне.

— Куда уж мне, — едва скрывая раздражение, ответила о-Юки.

— Не говори глупости, о-Юки. Одно удовольствие побеседовать с Сонэ, послушать, что она говорит.

Хозяин и гостья сидели в северной гостиной, окна которой выходили в сад, где цвели ярко-красные пионы и орхидеи. Санкити принес пепельницу, поставил на стол. Стали говорить о музыке, литературе, о жизни насекомых — пчел, муравьев, пауков.

— Уж не обессудьте, — входя в комнату, проговорила о-Юки, — у нас в деревне ничего не достанешь. — Одной рукой она прижимала к себе ребенка, другой подала кушанье, принесенное из ресторана.

— А, вот какая Футтян! — ласково проговорила Сонэ. Она взяла девочку у о-Юки, посадила к себе на колени и стала гладить ее по головке. Девочка испугалась незнакомой женщины, личико ее сморщилось, и она вдруг громко заплакала. Сонэ вынула из сумочки куклу, которую принесла для нее. Но о-Фуса все продолжала плакать. Тогда о-Юки взяла дочку и ушла в столовую. Оттуда еще долго слышался детский плач,

— Я вчера никак не могла уснуть. У нас очень сыро. С гор каждый вечер спускается туман, — сказала Сонэ и посмотрела таким унылым, таким безысходным взглядом на Санкити, что на него повеяло могильным холодом. — Как-то я начинала вести дневник. Но он получился такой печальный — одни жалобы и мысли о смерти... В ночь под Новый год я сожгла его. А наутро написала завещание. Я, правда, сумасшедшая. По-моему, таким людям, как я, незачем жить на свете.

Черные, бездонные глаза Сонэ засверкали от подступивших слез.

В этот день она была особенно возбуждена. Горький смех, точно прорвавшийся сквозь море печали, то и дело оглашал гостиную. Тон, каким она говорила, был полон насмешки. А Санкити порой казалось, что Сонэ смеется над ним.

О-Юки не послушалась мужа. Она ушла на кухню и занялась вместе с сестрой хозяйством: собрали просохшее белье и, побрызгав водой, туго свернули его.

Спустя некоторое время Сонэ собралась уходить. О-Юки была в столовой.

— Что это вы так рано уходите! Посидите еще, — просила она гостью, но та решительно отказалась, объяснив, что боится опоздать на поезд. Распрощавшись со всеми, Сонэ вышла. Санкити велел о-Юки проводить ее до станции.

Когда о-Юки с ребенком за спиной вернулась и вошла в дом, она увидела на столе сверток, на котором стояло: «Госпоже о-Юки от Тиё». Тиё — было имя Сонэ.

— Да, такой уж она человек, — засмеялся Санкити, когда о-Юки показала ему сверток. — Принесет подарок, положит его тихонько и уйдет, никому ничего не сказав.

В свертке были красивые носовые платки. Разглядывая подарок, о-Юки заметила:

— Нам пришлось полчаса ждать. Поезд почему-то опоздал.

— О чем вы разговаривали?

— Ни о чем особенном. Сонэ сказала, что я выгляжу очень утомленной.

Шли дни, недели. Семейная жизнь становилась Санкити невыносимой. Бывали дни, когда муж и жена садились за стол как чужие, ели молча, избегая глядеть друг на друга, и молча расходились. Санкити с утра до вечера ходил мрачный, все о чем-то думая. Глядя на его пасмурное лицо, не находила себе места и о-Юки. Она не могла понять, сколько ни думала, что происходит с ее мужем.

Однажды, глядя на девочку, Санкити вдруг сказал:

— А щеки у нее точь-в-точь как у моей матери. —

В другой раз как бы мимоходом он спросил у жены:

— Скажи, о-Юки, а Футтян правда моя дочь?

— Подумай, что ты говоришь, — прошептала о-Юки. — Чья еще она может быть?

Больно ранил ее вопрос мужа.

— Если ты не любила меня, зачем, зачем ты выходила за меня замуж? — спрашивал Санкити.

— Какие глупости лезут тебе в голову.

— Ах, как мне хочется все бросить и уехать куда глаза глядят.

— Ну объясни, что с тобой происходит? Давай вместе рассудим... Вот поживешь на чужбине, поймешь тогда, что ничего нет на свете милее родного дома, — как могла, уговаривала о-Юки мужа.

Наступила жара. Солнце палило нещадно. О-Юки привязала на веранде веревку и повесила сушить вещи, привезенные из родительского дома. Ни одно из нарядных платьев, кимоно ей так ни разу и не пришлось надеть. Вот свадебный наряд мужа, вот шитый, изумительной красоты пояс — подарок ей от одного из братьев Коидзуми. Он так и пролежал новехонький в корзине.

— Ничего мне теперь не нужно, — вздохнула о-Юки.

Девочку она уложила тут же на веранде и сама прилегла рядом.

— Спи, спи, — прошептала она сердито, дала дочке грудь и уставилась взглядом на развешанные платья.

О-Юки проснулась оттого, что солнце слишком сильно стало припекать бок. Она растерянно посмотрела кругом, лоб у ней горел, нервы, казалось, были напряжены до предела. В такие минуты о-Юки старалась работать не покладая рук: стирала, сушила белье, убирала комнаты. Она, как всегда, готовила еду Санкити и гостям, но сама за стол не садилась.

В кустах у ручья жило множество светлячков. Перелетев над тутовой рощей, они закружились у самого забора. О-Юки посмотрела на небо, на светлячков. Мимо прошла соседка, возвращаясь с поля, на поясе у нее висел серп. За ней проковылял старик с мотыгой на плече. Увидев о-Юки, он кивнул ей.

Неожиданно от матери пришло письмо.

«Дорогая дочка! Давно не было от тебя писем, очень волнуюсь, не случилось ли чего у вас? Как вы переносите эту ужасную жару? Дома, слава богу, все в порядке. Все живы и здоровы, так что о нас не беспокойся. Я каждый день бываю у кого-нибудь из наших: всех хочется навестить, всем помочь. Да и дел дома много: то стирка, то уборка, так что жизнь проходит в постоянных трудах и заботах. До сих пор еще не привела в порядок вещи, в которых ездил отец. Дни летят незаметно. Поэтому я и не писала тебе так давно. Очень жду от тебя весточки, хотя и понимаю, как тебе трудно вырвать хоть минутку времени: ведь у тебя на руках маленький ребенок, а тут еще гости. Милая моя дочка, мы ничего не знаем о вас с тех пор, как приехал отец. Я так беспокоюсь о тебе, так беспокоюсь. Как ты живешь? Все ли у вас хорошо? Почитаешь ли ты мужа? Доволен ли он тобой? Что-то неспокойно у меня на сердце. Вот тебе, дочка, мое материнское слово: помни, непослушание к добру не ведет. Много горя приносит человеку своеволие. Надеюсь, что у тебя все в порядке. Пиши обо всем: и о хорошем, и о плохом в твоей жизни.

О-Фуку скоро опять в школу. Не знаю, как и благодарить тебя за нее. Отец тоже рад, что летом она живет у тебя.

Я все собираюсь последние дни послать тебе посылку, да руки никак не доходят: то одно, то другое. Сегодня наконец собрала все и отправила: полдесятка сушеной макрели, бобы и фартук. Не больно важный гостинец, но в хозяйстве все пригодится. Макрель сушил человек неопытный, вот она и раскрошилась и не очень вкусная. Но все-таки попробуйте, сейчас ведь самый сезон. К тому же она и денег стоит. Самая маленькая — сорок пять сэн. Правда, когда посылают гостинцы, о цене не пишут, ну да уж ладно, свои люди. Ну вот, пока все, хотя хотелось бы написать еще многое. Передай от меня привет Фукуко.

Твоя мама.

Р.S. Кланяюсь твоему супругу. Я не послала ему никакого подарка, очень прошу тебя, передай ему самый горячий привет».

О-Юки и в самом деле давно не писала родителям. Прочитав письмо матери, она прижала листок к лицу и безутешно заплакала.

Как-то, держа дочку на руках, о-Юки подошла к мужу.

— Почему мы так скучно живем? — тяжело вздохнув, спросила она. За окном виднелась большая хурма. Ее ветви сплетались в пышную, раскидистую крону, с них иногда падали со стуком перезревшие лиловые плоды.

— Когда я женился, я вовсе не думал, что наша жизнь будет сплошным праздником, — ответил Санкити, взглянув на ребенка. Он был недоволен тем, что прервали его размышления.

— Последнее время вы все молчите, думаете о чем-то. Что с вами происходит? — с обидой в голосе спросила о-Юки. — Разве я думала, что так все будет?

— А ты мечтала, что замужем тебе будет весело, как в театре?

— Зачем как в театре? Театры мне не нужны. И вы это отлично знаете. Вы все время сердитесь на меня. Что бы я ни сказала, вам все не нравится. Да вы и не разговариваете со мной.

— Не разговариваю? А сейчас что же я делаю? — горько усмехнулся Санкити.

— Какой же это разговор... — тихо проговорила о-Юки. И, поглядев на личико дочки, прошептала в отчаянии: — Ах, если бы я родилась такой умной, как другие женщины, вот было бы счастье! Но может быть, в следующем рождении я буду другой... И тогда я...

— Что же ты тогда будешь делать?

О-Юки ничего не ответила.

— Вы очень много думаете. Вам надо развлечься, — немного погодя сказала она. И, усмехнувшись, добавила: — Пошли бы к Сонэ. >

— Замолчи сейчас же, — не сдержался Санкити. — «Сонэ, Сонэ!» Ты только и знаешь, что попрекать меня ею. «Разве может женщина с такими куриными мозгами поддерживать знакомство с людьми из общества», — подумал еще Санкити, но вслух этого не сказал.

— Ну, что вы в самом деле сидите весь день доме как затворник. Пойдите прогуляйтесь.

— Это мое дело — идти гулять или сидеть дома.

К забору подбежала стайка соседских детей — и тут же послышался стук падающих слив.

— Футтян, крошка моя! Не любит нас папа, — сказала о-Юки, прижимая дочь в груди. — Пойдем к детишкам.

И о-Юки ушла, оставив Санкити одного.

«Глупости ты говоришь», — хотел было сказать он ей вслед, но промолчал и снова задумался.

Стемнело. Санкити и Наоки читали в северной гостиной при свете керосиновой лампы, изредка перекидываясь словами.

О-Юки вдруг почувствовала себя худо, выбежала на веранду и согнулась в приступе сильной рвоты.

— Что с тобой, сестра? — испуганно спросил подоспевший Наоки, гладя ее по спине. О-Юки ничего не ответила. Некоторое время она постояла на веранде. Потом, словно очнувшись, сказала Наоки:

— Не волнуйся, это пустяки, уже все прошло. Спасибо тебе, Наоки.

Санкити нахмурил брови. Приготовив соляный раствор, поспешно подал его жене.

В тот вечер сестры легли спать раньше, чем обычно. Натянув сетку от москитов, они быстро нырнули под нее. Но сетка не помогала; москиты и под сеткой не давали покоя. О-Фуку задула лампу, и обе о чем-то зашептались. Пробило полночь, а Санкити и Наоки все еще сидели над книгами, иногда бросая взгляд на сетчатый полог, светившийся зеленым светом.

Оттуда слышался легкий шелест — это о-Юки обмахивалась веером. Полог раздвинулся. О-Юки тихонько выбралась наружу и исчезла в соседней комнате. Наконец у Санкити стали слипаться глаза. Он встал из-за стола, собираясь ложиться спать, взглянул на постель, где спала о-Фуку, и увидел, что жены там нет. «Куда она могла деться?» — подумал он и пошел искать о-Юки.

Наружная дверь была открыта. Деревня спала, лишь вдалеке сквозь деревья светился огонек: ресторан еще не закрывался. До слуха Санкити донеслось пенье, звуки сямисена, женский смех. Газовый фонарь отбрасывал свет на одинокую иву.

Санкити вышел во двор. В темном небе тихо мерцала дымная полоса Млечного Пути.

— О-Юки! — окликнул он жену, заметив белое пятно, двигающееся по двору. О-Юки в ночном кимоно ходила по двору, жадно глотая свежий ночной воздух. Услыхав голос мужа, она тотчас подошла к крыльцу.

— Ты что так ходишь? Хочешь простудиться? — сказал Санкити и, впустив жену в дом, запер на засов дверь.

Неожиданно расхворалась о-Фуса. Летние каникулы в школе кончились, и Санкити опять ходил каждый день в школу со свертком еды под мышкой. Как-то, вернувшись домой, он застал дома переполох: о-Фуса плакала на руках у матери, все вокруг бегали, не зная, чем успокоить ребенка.

— Господи! — волновалась о-Юки. — Что с ней такое?

— Вдруг это менингит, — холодея, сказал Санкити. — Давай дадим ей лекарства, которые привез тогда Косукэ.

Санкити и о-Юки тяжело переживали болезнь дочери. Все остальное отошло теперь на второй план. Сердце у Санкити обливалось кровью, когда он слышал, как плакала маленькая о-Фуса. Он брал ее на руки, нес во двор, свистел в свистульку, а девочка все не унималась.

К вечеру у нее поднялась температура. Санкити и о-Юки всю ночь просидели у постели ребенка, не отрывая глаз от пылающего жаром личика. К утру о-Фуса заснула, видимо, жару нее спал. И Санкити почувствовал вдруг страшную усталость и тоже прилег.

Через минуту он был уже в другом мире, в котором не было ничего: ни солнца, ни неба, ни времени, только один страх, тот страх, который охватывает душу ребенка, когда его запирают одного в темной, пустой комнате. Санкити видит больничную палату, неслышно снуют люди в белых халатах. На кровати — женщина. Это Сонэ. Она протягивает Санкити бледную, худую руку. На указательном пальце две ранки, из них сочится кровь. Подходит врач и продевает в эти ранки тонкую проволоку. «Что вы делаете, это жестоко!» — кричит Сонэ и рыдает...

Санкити просыпается. Значит, это не сон: он стоит у изголовья Сонэ, полный желания помочь... Приоткрыв глаза, он видит, что лежит на циновке, возле него о-Юки.

О-Фуса недолго болела. Опять стала хорошо спать, смеяться и скоро превратилась в веселого, пышущего здоровьем ребенка.

Осень была не за горами. Утра и вечера стали свежими, хотелось надеть что-нибудь потеплее. Гости, приехавшие на лето, стали собираться домой. Первой уехала в Токио о-Фуку. Наоки, тоже приготовившийся было к отъезду, немного задержался. В эти места приехали альпинисты, чтобы подняться на гору Асама, и Наоки пошел вместе с ними.

В один из ясных сентябрьских дней Санкити вышел из школы еще до обеденного часа — занятия сегодня кончились раньше. И вдруг ему очень захотелось еще раз повидать Сонэ, узнать, как она чувствует себя. Ведь Сонэ была единственным человеком здесь, в горах, с кем он мог поговорить о том, что его интересует. «Да и она скоро уедет», — подумал Санкити и направился к станции.

Пришел поезд. Санкити сел в вагон. Около половины второго поезд остановился у подножья горы Асама. Санкити посмотрел в окно на вершину горы и вспомнил о Наоки. Тяжелые, пепельного цвета тучи обложили ее склоны.

Высокое горное плато все затянуто густой пеленой тумана. Казалось, моросит мелкий дождь. От станции до гостиницы, стоявшей на тракте, проложенном в незапамятные времена, идти оказалось довольно далеко. И пока Санкити добрался туда, сухой нитки на нем не было.

Сонэ со своими приятельницами снимала комнату во втором этаже. Все они были печальны и молчаливы, как бывают молчаливы одинокие женщины. Родственница Сонэ куда-то вышла, студентка колледжа была дома. В комнате никто не курил. Санкити отчаянно хотелось затянуться. Он достал папиросу.

— Ах, извините, у нас нет пепельницы, — спохватилась Сонэ и тут же послала за ней соседку. Полная, молчаливая студентка разливала чай, появились конфеты, печенье. У Санкити, должно быть от быстрой ходьбы, на лбу выступил пот.

— Вам жарко, Санкити? — спросила Сонэ. — А мне показалось, что вы у нас замерзли, — прибавила она и подняла воротник белой блузки. Санкити бросилось в глаза, что Сонэ очень бледна сегодня.

Попив чаю, студентка ушла. Санкити и Сонэ остались вдвоем. Сквозь раздвижные сёдзи в комнату проникала сырость. Сонэ рассказывала, какое впечатление произвели на нее утопающие в зелени развалины старого замка, река Тикума, деревенский дом Санкити. Улучив минутку, Санкити спросил Сонэ о ее здоровье.

— Пока все так же, — печально ответила Сонэ. — Вернусь в Токио, буду лечиться на море.

И она стала объяснять Санкити достоинства и недостатки лечения в горах и на море.

— Коидзуми-сан, конечно, больше любит горы, — заключила она.

— А что говорят врачи? — спросил с тревогой Санкити.

— Врачи! Можно ли их слушать? Чуть что — истерия. Как будто у женщин нет других болезней.

Самоанализ стал для Сонэ укоренившейся привычкой. Она докапывалась до самых дальних уголков своей души.

— Одна из моих подруг как-то сказала мне, что меня просто невозможно понять.

— Я очень сочувствую вам, Сонэ, — бесстрастным тоном проговорил Санкити,-

— Я вчера видела такой печальный сон, — грустно улыбнулась Сонэ и опустила голову.

Санкити внимательно посмотрел на Сонэ. Она казалась ему одинокой и несчастной.

— Мне приснилось, будто я умерла, — пояснила она и содрогнулась.

На мгновение оба замолчали.

— Если бы вы знали, как мне не хочется возвращаться в Токио. Я ненавижу этот город.

— Вы, Сонэ, тоже очень одиноки. Я вижу это, — сказал Санкити и закурил сигарету. За окнами стоял серый туман, изредка светлевший под бледными лучами солнца, когда им удавалось пробиться сквозь тучи.

Сонэ привезла из Токио много книг. Они лежали стопкой на столе. Сонэ взяла книжку и протянула ее Санкити. Она не знала, чем в этой глуши развлечь гостя.

— Мне дала эту книгу одна моя токийская приятельница, — сказала она.

Книга была серьезная. Когда-то Санкити увлекался подобными вещами. Прочитав такую книгу, он потом долго ходил под ее влиянием, размышляя о жизни. Поселившись в деревне, Санкити стал постепенно отходить от чтения, наводившего на раздумья. А Сонэ, чувствовалось, только этим и жила. Видя, как Сонэ старается занять его, он взял книгу, перелистал страницы и тут же попытался заговорить о другом.

Санкити пришел к Сонэ, потому что хотел услышать ее голос, ее холодные, насмешливые слова. А у Сонэ в этот день было особенно мрачное настроение. Уныние сквозило в каждом ее слове, в каждом взгляде.

— Коидзуми-сан, подите сюда, ко мне. Не надо стесняться. — Сонэ встала, предлагая Санкити место возле себя.

Санкити остался сидеть, где сидел.

На стене висел букет сухих цветов. Сонэ подошла, закрыв глаза, и понюхала засохшие стебельки. Ей хотелось быть как можно приветливее с Санкити. Но в ее поведении было что-то искусственное. Она вдруг почувствовала себя неловко и села на место. Она подумала, что вот у Санкити так любезно принимали ее. А она не знает, чем и занять гостя. Сонэ подвинула Санкити вазу с фруктами. Заговорили опять о музыке, об одном известном музыканте, недавно вернувшемся из-за границы. Этот уже немолодой человек был учителем Сонэ.

— Как-то он сказал мне, — говорила Сонэ, — что я должна верить в бога, чтобы после смерти встретиться с моим любимым... Сказать по правде, я не стремлюсь в рай, но жаль, что не встречусь.

До поезда оставалось совсем немного времени. Санкити попросил хозяина гостиницы дать ему рикшу.

— Я пошел на станцию прямо из школы, не заходя домой, — сказал он Сонэ.

— Значит, о-Юки не знает, что вы здесь. — В глазах Сонэ Санкити увидел горечь и сочувствие. — Передайте ей привет, — прибавила Сонэ.

У Санкити вдруг заныло сердце о доме. Но, сделав над собой усилие, внешне он остался спокойным... Попрощавшись с Сонэ, он вышел и скоро растворился в молочной белизне тумана.

Домой Санкити добрался только к вечеру. Заметив издали знакомую камышовую крышу, он вдруг остановился и неожиданно свернул на боковую тропинку, ведущую к колодцу. Почему-то дрожали ноги. Не доходя до колодца, он опять остановился у дома соседа, с которым дружил. Завидев Санкити, сосед вышел на улицу, и, хотя у Санкити не было к нему никаких дел, они поговорили немного о том, о сем. Вспомнили смельчаков, отправившихся на гору Асама, поглядели на затянутое тучами небо и решили, что им нелегко приходится сейчас в горах. Только когда по всей деревне засветились окошки, Санкити пошел домой.

Еще ни разу Санкити не приходил домой так поздно, не предупредив жену. Наоки к ужину не ждали, он сказал, что заночует на вершине. Супруги молча сели за стол. Лицо у о-Юки было обиженное, и Санкити не стал ей рассказывать о том, где был.

— А что, Сонэ-сан еще не уехала в Токио? Вы застали ее? — вдруг спросила о-Юки.

Санкити от неожиданности смутился.

— Откуда мне знать, где она, — охрипшим от волнения голосом сказал он, сделав недоуменный вид.

Язык не повернулся у Санкити сказать жене правду, хотя он видел, что его слова не обманули ее. За весь вечер супруги больше ничего не сказали друг другу. Но молчание было мучительнее любого разговора. Санкити лежал под москитной сеткой и с тоской думал, зачем он так вел себя сегодня. Сетка касалась головы, и это еще больше раздражало его.

В первом часу ночи о-Юки, лежавшая под другой сеткой, вдруг откинула одеяло и села.

— Вы спите? — спросила она.

Санкити лежал молча, даже не шелохнулся. В темноте послышались всхлипывания о-Юки.

— Вы спите? — повторила она еще раз.

— Что тебе? — будто бы сквозь сон спросил Санкити.

— Отпустите меня, позвольте мне уехать к родителям. — О-Юки уткнулась в подушку и разрыдалась.

— Мы поговорим об этом завтра, — буркнул Санкити, давая понять, что он очень устал и хочет спать. Он лежал, не двигаясь, в комнате было очень тихо, и он слышал собственное дыхание. Санкити била дрожь, но он притворился, что спит. Сдавленные рыдания жены становились все громче. Вот она опять села в постели, откинула сетку. Вот поднялась и стала ходить по комнате. В ночной тишине отчетливо слышались ее шаги. Она подошла к комоду. Выдвинула ящик. Страшное подозрение вдруг закралось в сердце Санкити, но в этот миг заплакала девочка, и о-Юки пошла к ней. И, только услышав, как жена всхлипывает у постельки ребенка, Санкити успокоился.

На другой день вернулись альпинисты, поднимавшиеся на гору Асама. Положив на веранде мешок с собранными на горе растениями и сняв у входа сандалии, Наоки вошел в дом.

— Спасибо тебе, ни-сан, что дал мне свой теплый жилет. Если бы не он, я бы превратился в сосульку. Наверху было очень холодно, — смеясь, сказал Наоки. Но вид у него был жалкий. Его студенческий мундир весь вымок и измялся. Альпинисты начали спуск рано утром, вдоволь наглядевшись на кратер вулкана, освещенного косыми лучами восходящего солнца. Наоки очень устал. Он вернулся домой, еле волоча ноги.

Оставив Наоки отдыхать, Санкити вышел немного побродить и подумать, какой ответ дать о-Юки.

Он вернулся домой, когда солнце уже клонилось к закату. Вошел в гостиную, а перед глазами все еще стояли картины дня: рисовое поле, заросший густой, высокой травою луг, множество людей, спускающихся в долину. Санкити тряхнул головой и огляделся. Наоки не было, он пошел принимать ванну, чтобы смыть усталость. О-Юки с дочкой за спиной хлопотала на кухне. Ее вполне мирный вид не соответствовал тому, что она говорила ночью. Санкити прошел в свою комнату, сел за стол и взял листок бумаги. Сонэ не выходила у него из ума. Он так и видел, как она стоит у стены и нюхает букет сухих цветов. «Мы с ней друзья... Мы думаем и живем одним и тем же. И у меня, и у нее нет больше иллюзий», — проносилось у него в голове.

И все же Санкити решил написать Сонэ прощальное письмо.

«Придет день, и вы поймете, что я поступил правильно», — закончил он свое послание.

Позвав о-Юки, он прочитал ей написанное. Потом тоном решительным и почему-то даже торжественным сказал:

— И еще ты должна знать о моем решении. Мы с тобой расстаемся навсегда.

— Делайте, как вам угодно, — сказала о-Юки. — Но я отсюда никуда не уеду.

О-Юки не могла взять в толк, зачем Санкити разрушает семью, если он отказался от Сонэ.

— Не понимаю, зачем тогда вы написали это письмо, — сказала она и через минуту уже занималась на кухне своим делом.

Приняв ванну, Наоки вышел на веранду и залюбовался садом. Потом перевел взгляд на груду растений, собранных им во время восхождения на гору; они лежали в углу веранды, и он с гордостью подумал, что приятно возвращаться домой с такой добычей. Будет чем вспомнить летние каникулы.

Санкити взглянул на этого доброго юношу и почувствовал, что не может рассказать ему о своем решении. А вдруг его твердое намерение навсегда расстаться с женой покажется Наоки смешным, несерьезным?!

— Видишь ли, Наоки, — начал наконец Санкити, преодолев смущение, — мы с о-Юки расходимся.

Наоки ничего не ответил. Он тяжело вздохнул, и глаза его стали влажными.

— Я не знаю, как ты отнесешься к этому, — продолжал Санкити. — Не ладится у нас семейная жизнь. Я много думал и пришел к выводу, что нам необходимо расстаться. Самое лучшее будет, если о-Юки вернется к родителям.

— Что вы говорите, ни-сан! — воскликнул юноша, глядя на Санкити заблестевшими от слез глазами. — Неужели вам не жаль о-Юки? А Футтян? Ведь больше всех пострадает она!

— Ты прав, Наоки, — кивнул Санкити. — И мне очень жаль девочку.

Оба замолчали и долго смотрели в сад. Вошла о-Юки и сказала, что обед готов. Наоки встал и, направляясь в столовую, сказал Санкити:

— Я очень слабый человек, ни-сан. Вот вы мне рассказали о своем горе, а сердце у меня уже разрывается.

— Ладно, давай-ка лучше обедать, — сказал Санкити.

— Ах, ни-сан, ни-сан! Одумайтесь, не разрушайте семью, — умоляюще проговорил юноша.

Наоки не видел, что он ел: из глаз его лились слезы. В тот вечер все рано легли спать. Наоки постелил постель рядом с Санкити и лежал, тихонечко всхлипывая. О-Юки кормила грудью Футтян и, слушая всхлипывание Наоки, сама не могла удержаться от слез, растроганная сердечным участием юноши. Санкити слышал все, но не сказал ни слова.

Несколько дней Санкити занимался выяснением всех деталей развода, а также обдумывал, как отправить жену, что сказать ее отцу, как оправдаться перед сватом — учителем Осима. Теперь, когда решение, казалось, принято окончательно, на сердце у него стало легче. Он уже безо всякого раздражения смотрел на жену. Мало-помалу мысль о разводе стала казаться ему смешной.

— Спасибо тебе, Наоки, за доброту, — сказал он однажды юноше, перед тем как идти в школу. — Я обо всем этом еще подумаю.

Вернувшись вечером из школы, он нашел дома открытку от Сонэ. Она писала, что уезжает в Токио и передает привет о-Юки и маленькой Футтян. Санкити послал ей письмо по токийскому адресу. А она, конечно, не могла и подумать, какое известие ожидает ее дома.

И вот Санкити всем объявил, что его семья остается нерушимой. О-Юки радостно вздохнула. Наоки так и сиял от счастья: ведь это он повлиял на Санкити.

— Послушайте, я вам расскажу, как мы лезли на эту гору, — сказал он, глядя на о-Юки, и весело, победоносно улыбнулся. Санкити тоже остался в гостиной послушать. Ему вспомнилась поговорка местных жителей: «Ни разу на гору не лазил — дурак, второй раз полез — дважды дурак ». Слушая краем уха, он перебирал семейные события последних месяцев. Потом встал, обошел весь дом, точно видел его впервые.

Вскоре после этого Наоки уехал. Они вышли из дому утром — Санкити со своим обычным свертком, Наоки в форменном мундире и с большим пакетом засушенных растений — память о горе Асама.

,— До свиданья, Наоки! Приезжай еще! — крикнула вслед ему о-Юки, стоя у ворот с девочкой за спиной.

Вот и станция. Распрощавшись с Наоки, Санкити, как всегда, пошел вдоль полотна к школе. После занятий, нигде на задерживаясь, он направился домой. Пройдя переезд, Санкити поднялся к воротам, которые вели к старому замку, и вышел к будке железнодорожного сторожа. Старичок, как всегда, стоял у полотна с зеленым флажком в руке. Санкити подошел к нему и остановился. Сотрясая землю, пронесся, грохоча по рельсам, вечерний токийский поезд.

«Вот и Наоки уехал. И Сонэ уже в Токио», — грустно подумал Санкити.

Клубы белого дыма окутали тутовые деревья и скоро растаяли, подхваченные ветром. Станция была видна отсюда как на ладони: поезд, стоящий у платформы, паровоз в облаках белого пара, снующие по перрону носильщики и дежурные, входящие и выходящие из вагонов пассажиры. Раздался пронзительный свисток. Санкити вспомнил юношу, которого провожал утром.

«До свиданья, Наоки», — еще раз мысленно простился он с ним. Поезд тронулся. Санкити остался в горах один.

7

Прошел год. Санкити уже не предавался больше тоскливым размышлениям. Его захватила жажда практической деятельности. Он много работал в школе, занимался хозяйством, изучал окружающую его жизнь, словом, старался заполнить душевную опустошенность, от которой раньше не мог найти спасения, любимым и плодотворным трудом. Он вдруг увидел, что деятельная жизнь, о которой он так мечтал, кипит вокруг него, надо только уметь увидеть ее.

Прошло три года, как поселилась здесь семья Санкити. Девочка уже подросла. Теперь в доме была служанка — пятнадцатилетняя девушка, дочь соседа-крестьянина. О-Юки было трудно и хозяйство вести, и дочку воспитывать, так что пришлось взять помощницу.

Санкити по делам школы уехал в Токио. Вся семья ждала его возвращения.

— Добрый вечер! — послышалось во дворе. Это пришли соседские девочки, с которыми о-Юки каждый вечер после ужина занималась чистописанием.

— Добрый вечер, девочки, идите в дом, — сказала о-Юки и, присев на корточки, повернула Футтян на другой бок.

— Какая Футтян стала толстушка — сказала одна девочка.

— Ай-яй-яй, смотрите, что Футтян делает, — засмеялась другая.

У Футтян уже совсем глаза слипались. О-Юки подержала дочку над горшком и унесла в другую комнату. Постель о-Фуса уже была готова, о-Юки сменила на девочке кимоно и уложила ее спать. Служанка принесла порошок из ароматических палочек. О-Юки припудрила ей ножки и, постелив пеленку, крепко запеленала. Потом прилегла рядом с дочкой и стала ее баюкать. Девочки в соседней комнате сидели за столом и писали. С ними занималась и служанка, она уже умела немного читать и писать в отличие от той, что служила у Санкити раньше. Та была, можно сказать, совсем неграмотная: без конца путала порядок написания самых простых иероглифов.

Но и эта служанка не очень прилежно занималась. Приходящие девочки старались выводить иероглифы как можно красивее, а она писала как придется и ко всему то и дело принималась болтать. А болтать она могла с утра до вечера и очень гордилась этим, как всякий недалекий человек. Когда о-Юки вошла, она рассказывала девочкам, что однажды, гуляя по деревне с Футтян на спине, слышала, как один человек будто бы сказал: «Фу, какая неприятная девочка! А еще дочка учителя! Такая же толстая, как ее служанка! Подходящая пара!»

О-Юки и пришедшие заниматься девочки так и покатывались со смеху.

— Завтра уж наверняка дядя Санкити приедет, — сказала одна. И о-Юки стала рассказывать им про своего мужа.

И вот наконец Санкити вернулся. Никогда еще жена и дочка не казались ему такими родными, как после этой разлуки.

— Я привез подарок Футтян! — сказал он, подхватывая дочку.

— А вот мы сейчас посмотрим, какой подарок привез нам папа, — сказала о-Юки, поднимая и развязывая чемодан. — Ух, какой тяжелый! Не может наш папа вернуться из Токио без книжек.

Служанка принесла чай. Отпив несколько глотков — у Санкити с дороги пересохло горло, — он стал рассказывать, какие изменения произошли в семье Минору. Дело, на которое в семье Коидзуми возлагали столько надежд, — рухнуло. Минору опять увяз в долгах. Даже над домом отца Наоки нависла угроза банкротства. Все банковские операции Минору приостановлены. Он живет теперь в другом доме, поменьше, в небольшом тупичке, но, слава богу, пока еще в собственном.

— Ты помнишь о-Суги, старшую сестру жены Минору? Она не так давно умерла.

— А как Со-сан? — спросила о-Юки.

— Со-сан! Он теперь живет у чужих. Они его и кормят, и поят. Я не видел его в этот раз. Времени не было. Передал ему привет, гостинцы послал: немного конфет, фрукты... Да, вот какие дела. Все пошло прахом, а Минору спокоен, представь себе.

— Каково сейчас бедной о-Кура!

Подошла Футтян и потянулась к чашке с чаем.

— Сейчас напою, — сказала о-Юки.

Но девочка требовала, чтобы ей дали чашку: она хотела пить сама. Уговоры не действовали. И Футтян залилась горькими слезами.

— Ведь ты же еще не умеешь сама! — протянула ей чашку о-Юки. Девочка схватила чашку обеими ручками и тотчас вылила чай на себя.

— Ну вот видишь, что ты наделала, — рассердилась о-Юки, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть мокрые руки девочки.

— А ей понравилось пить самой, вон как причмокивает! — засмеялся Санкити.

— Последнее время что бы я ни сделала, она обязательно повторит. Готовлю я обед, и она берет рис и тоже что-то готовит, я иду спать — и она спать...

— А ну-ка иди сюда! Папа тебя возьмет на ручки. Ишь какая тяжелая стала. — И Санкити посадил ее на колени.

Футтян радостно улыбалась, личико у нее было такое счастливое, какое бывает у детей, когда они видят маму или папу.

Разговор опять зашел о Минору.

— Посмотрел я на брата и понял, что нельзя мне сидеть сложа руки, — сказал Санкити, отдавая дочку жене.

— Футтян, ну-ка покажи папе, как ты умеешь смотреть через ножки, — сказала вошедшая служанка.

— Зачем ты учишь ребенка глупостям, — выговорил служанке Санкити. Но Футтян уже вошла в роль. Она повернулась спиной, нагнулась, обхватила ручонками толстые ножки и выставила между ними смеющуюся мордочку.

— Вон что научилась делать. Верный признак того, что в доме будет еще один ребеночек. Уж я-то знаю приметы, меня соседская бабушка учила, — как ни в чем не бывало сказала служанка. Супруги переглянулись.

Санкити и о-Юки были в том возрасте, когда человеку долго и крепко спится. Служанка тоже поднималась поздно. Иногда не успевали даже приготовить для Санкити завтрак перед школой.

Чуть забрезжит утренний свет, сёдзи начинают светлеть. Первой просыпается о-Фуса. Мать еще спит, а девочка уже выползла из-под одеяла и играет в одной рубашонке у изголовья матери.

— Что ты делаешь, ведь простудишься, — говорит о-Юки сонным голосом и тянет девочку под одеяло. Футтян упирается, хочет встать на ножки.

На мельнице кричит петух. Тускло мерцает лампа, пламя ее бледнеет в свете зари. О-Юки поднимается и будит служанку. Но сколько бы она ни звала ее, девушка не слышит: крепок молодой сон.

— Вот как спит, — вздыхает о-Юки. Она так и не добудилась служанки, зато раскапризничалась Футтян.

— Сейчас, сейчас! — бормочет сонно служанка в другой комнате. Она быстро встает, убирает постель, выходит во двор.

Старуха соседка уже давно на ногах: она чисто, точно вылизала, подмела сад. Собрала мусор в кучу и сносит его к забору.

О-Юки тоже встает и одевается. Увидев служанку, говорит ей:

— Ну и крепко ты спишь. Никак тебя не добудишься!

Густой, едкий дым наполнил кухню, скрывая черные от копоти стены и потолок. Дым из кухни идет в столовую. А Санкити все спит как мертвый.

— Пора вставать! — будит его о-Юки. Но Санкити очень хочется спать. Кажется, сколько ни спи, никогда не выспишься. Наконец до его сознания доходят слова жены, что пора на работу. Он просыпается окончательно и просит жену стянуть с него одеяло. О-Юки смеется и тащит.

Вскочив с постели, Санкити торопливо собирается в школу.

Однажды служанка принесла ему на урок срочную телеграмму. Минору, ничего не объясняя, просил брата перевести ему довольно крупную сумму денег.

Идя домой, Санкити все размышлял над телеграммой. На сердце его стало тревожно. Без крайней нужды брат не послал бы такой телеграммы. Санкити почувствовал, что над семьей Коидзуми снова сгущаются тучи.

Санкити не мог не послать брату денег. Но у него их не было. О-Юки тоже очень расстроилась. Подумав, она согласилась послать Минору деньги, которые ей дал отец в последний день ее жизни под родительским кровом на «самый крайний случай». Санкити взял деньги и тут же пошел на почту перевести их телеграфом.

Санкити куда-то вышел. О-Юки прилегла возле Футтян. Девочка заметно подросла и стала прелестным ребенком, которого так и хотелось приласкать. Но теперь она не давала матери ни минуты покоя. Воспитание, хотя и было новым и сложным делом, приносило ей большую радость. Но оно требовало большого терпения и душевных сил, порой о-Юки чуть не плакала, не зная, что делать с ребенком. Жизнь в глуши в обществе полуграмотной крестьянки — мужа целыми днями нет дома — была тягостной и неинтересной. Изо дня в день одно и то же, одно и то же. О-Юки горестно вздохнула. Заплакала Футтян.

— Не плачь, тише, тише! — утешала дочку о-Юки, дав ей грудь. Но молока в груди не было. О-Фуса рассердилась и разревелась еще громче.

Над очагом висел чайник. В нем кипела вода.

Санкити вернулся домой. Он сидел у очага и думал, дымя папиросой. Он видел перед собой горы, в дождливый день особенно напоминавшие об осени; рисовые поля, наполненные стрекотом кузнечиков; унылый осенний лес; одинокие фигурки крестьян: кто везет домой хворост, кто заготавливает впрок сено.

Отдав дочь служанке, о-Юки подсела к мужу.

— А мы с Футтян пойдем что-то искать! — сказала служанка, привязала на спину девочку и вышла.

Санкити и о-Юки сели пить чай, закусывая по обычаю тех мест солеными овощами, к чему они уже привыкли. О-Юки тоже закурила, взяв у мужа папиросу.

— Что ты уставился на меня? — засмеялась она, заметив, как посмотрел на нее Санкити.

— Ты куришь? Зачем это? — недовольно проговорил Санкити и затянулся.

— На все есть причина. Когда фигура начинает портиться, тянет курить.

— Ты это серьезно? — спросил Санкити, и сердце у него екнуло. Родится еще один ребенок, потом еще и еще. Как тогда жить?

Прошло несколько дней. Наконец принесли письмо от Минору. Он писал, что деньги получил и просит простить его, что послал телеграмму безо всяких объяснений.

Слишком уж спешное было дело. Но и в письме ни слова не говорилось о том, что же с ним стряслось. Несколько раз Минору повторил в письме, что нет ничего тяжелее долгов, и заклинал брата никогда ни у кого не занимать деньги.

В начале ноября от Минору опять пришла телеграмма и опять с просьбой о деньгах. Санкити прикидывал и так и этак, но требуемую сумму взять ему было неоткуда. Однако братний долг повелевал помочь, и Санкити решил послать хотя бы часть денег. Для этого нужно было продать рукопись книги, которую он писал напряженно три месяца и только что закончил.

— О-Юки, слышишь, Футтян опять плачет! — крикнул он жене.

— Боже мой, как я устала! Неужели она опять будет всю ночь плакать? Если сейчас же не перестанешь, мама отдаст тебя чужой тете.

С тех пор как у о-Юки пропало молоко, так было каждый вечер. Футтян стала раздражительной и капризной. У нее прорезались зубки, и она сердито кусала пустую грудь.

— Ой, ой больно ведь! Ну что это за ребенок? — то и дело вскрикивала о-Юки. Рассердившись, она зажала Футтян носик, чтобы девочка выпустила грудь. Футтян так и закатилась от обиды.

— Глупенькая, вот глупенькая, — уговаривала ее мать. Но девочка ничего не понимала. Она привыкла засыпать у груди и требовала своего.

Санкити не мог работать, когда плакала Футтян. Он то и дело выходил из кабинета и сам пытался успокоить дочку. В кабинете его, в отличие от южной гостиной, полной тепла и света, было прохладно и сумрачно.

Наступила самая горячая пора деревенской страды — уборка урожая. В школе начались каникулы, и Санкити решил несколько дней отдохнуть.

Как-то, возвращаясь с прогулки, он увидел бежавшую ему навстречу о-Юки.

— Санкити, — сказала, запыхавшись, жена, — приехал Ниси-сан. Вот его визитная карточка. Он не один, с приятелем. Они не стали тебя ждать, но сказали, что зайдут попозже.

Не часто токийские друзья навещали Санкити в его деревенском уединении. Можно было пересчитать по пальцам, сколько раз заглядывали сюда городские знакомые.

Не успел Санкити войти в дом, как услыхал с порога знакомый голос:

— Я вижу, Санкити уже вернулся!

Санкити очень обрадовался своему давнишнему приятелю. Они начали дружить еще до университета. Было время, когда они ночи напролет горячо обсуждали будущее, высказывали заветные думы и мечты. И вот после стольких лет друзья опять встретились. Санкити смотрел на друга и не узнавал его: Ниси стал настоящим джентльменом. Он служил в одном из департаментов в Токио.

Вместе с ним пришел одетый в европейский костюм сотрудник местной газеты. Все трое прошли в гостиную, и через минуту оттуда донеслись оживленные голоса.

— Мы давно знакомы с В-куном, но я не знал, что он живет теперь в Нагано. Захожу я сегодня в редакцию, и что бы ты думал? — первым встречаю tero!

— А я не узнал Ниси, пока он не подошел ко мне и не заговорил, — улыбаясь, перебил приятеля В-кун. — Он ведь фамилию переменил. Да и усы вон какие вырастил. Совсем стал другой, разве тут узнаешь. Мы как раз сидели с С-куном, ожидая одного юриста, ну и, как водится, злословили — что за правовед к нам явится.

— Знаешь, что они сделали? — засмеялся Ниси. — Меня сюда послала префектура, чтобы проверить, как обстоит дело с кооперацией. Так они взяли и без меня написали обо всем и послали в префектуру, чтобы ревизору делать было нечего. Поставили меня в глупое положение. С ними надо ухо держать востро.

Стряхнув пепел с папиросы, Ниси с нескрываемым удивлением оглядел убогую комнату, в которой жил и работал его приятель. Потом внимательно посмотрел на Санкити, точно хотел спросить, для чего это он решил похоронить себя в такой глуши. Трехлетняя жизнь в провинции действительно наложила отпечаток на внешний вид и манеры Санкити.

,— Ты не замерз, В-кун? — обратился Ниси к журналисту и поежился. — Надень-ка пальто. Однако, прохладно у тебя в кабинете.

О-Юки внесла горячий чай. Ниси протянул Санкити книгу.

— Коидзуми-кун! Ты, верно, еще не читал этой книги. Я на днях зашел к Накамура, попросил что-нибудь почитать в дорогу. Он мне предложил эту книгу. Я начал ее читать, дошел до места, заложенного открыткой. Дальше не успел. Но это любопытно... Дарю тебе ее вместе с открыткой.

— А у меня так много работы, что нет времени читать, — сказал журналист, разглядывая книгу. — Уехать бы куда-нибудь подальше в глушь, захватить с собой книг побольше, вот бы славно было!

Ниси посмотрел на журналиста. Тот вздохнул и обратился к хозяину:

— Санкити-сан! У вас не бывает такого чувства, когда вы работаете, будто вы своим трудом отдаете природе долг?.. Это ощущение долга заставляет меня постоянно работать. Иначе совесть замучит. Берусь за всякое дело. А удовлетворения никакого. Бегаю день-деньской со всякими заданиями для газеты. Но какой во всем этом толк?

— Газетчикам в голову всякие вздорные мысли лезут, — не без ехидства заметил Ниси. — Брось ты эту работу в газете!

— А, все равно, — махнул рукой журналист. — Было время, когда я работал не ради хлеба насущного. Но и тогда не чувствовал радости от труда. Ну, скажем, стану я теперь учителем. Что изменится? Мне уж, видно, суждено вечно трудиться в поте лица, чтобы исполнить долг и не знать от труда удовлетворения.

— Ну, брат, это в тебе тщеславие говорит. Хотя тщеславие, если оно верно направлено, как у тебя, например, вещь неплохая, — засмеялся Ниси.

— Может быть, может быть, — пожал плечами журналист. — Но против природы идти нельзя. Можно причинить непоправимый вред. Насилие над естеством ведет к смерти. Но так не хочется подчиняться этому самому естеству. А ничего не поделаешь: человек не знает ни минуты покоя из-за его велений. Как бы мне освободиться от этого сознания долга, бросить вообще всякую работу. Хочешь читать — читай, хочешь спать — спи.

— На меня тоже иногда находит такое, — признался Ниси. — Я только не хотел говорить об этом Санкити: он ведь видит в труде смысл и цель жизни. Я давно это в нем заметил.

— Да, жизнь неумолима и безжалостна, — сказал журналист.

— А знаешь, В-кун, — продолжал Ниси, — по-моему, только женщины способны по-настоящему ничего не делать. Они даже читают только ради удовольствия. Натура мужчины иная. Он и в чтении видит пользу. Его жизнь — постоянный, непрерывный труд... Как это грустно. Золя говорил: удел мужчины жить, любить и трудиться. Печальный удел.

— А вам не скучно здесь жить, Коидзуми-сан? — обратился журналист к Санкити.

— О-о, Санкити — другое дело! У него есть жена, — пошутил Ниси.

Санкити горько усмехнулся шутке друга.

— Ну, не скажите! — возразил журналист. — Бывает, что и с женой невесело. А то стал бы я до сих пор жить холостяком, стряпать себе обед на скорую руку в редакции?

Ниси, видимо, был неприятен разговор, и он дал ему иное направление.

— Да, мужчина должен работать, А если подумать, в этом нет никакого смысла. У природы одна цель — продолжение рода, размножение...

— Работать человека вынуждают обстоятельства, — вставил журналист. — Нельзя, значит, жить подобно птицам небесным. Они вот не сеют, не жнут, а знай себе порхают беззаботно с ветки на ветку. Да песни поют.

— Песня у птицы — все равно что у нас работа. Самец песней зазывает самку. Так и у людей: хорошо поешь — и жена хорошая... Впрочем, теперь, когда людей на земле так много, размножение перестало быть главной целью человечества.

— Плохо то, что жизнь наша очень похожа на унылый, однообразный сон.

— Скоро такой будет жизнь всех японцев.

Санкити слушал приятелей молча. В-кун замолчал и взглядом, полным страдания, посмотрел на Ниси. Все трое задумались, пуская к потолку дым.

На пороге комнаты остановилась о-Фуса.

— Иди сюда, Футтян, — ласково позвал девочку Ниси.

О-Фуса застеснялась и спряталась за юбку матери. О-Юки взяла ее за руку и подвела к столу. Гости стали протягивать девочке конфеты.

— Скажи спасибо. Это она от смущения молчит, — улыбнулась о-Юки.

Ниси уже несколько раз доставал карманные часы.

— Ты долго пробудешь в наших краях? — спросил друга Санкити. — Может, останешься у нас ночевать?

— Не могу, большое спасибо, — ответил Ниси. — Я должен успеть на четырехчасовой поезд. Сегодня в Токио в мою честь устраивают обед. Хотя должен вам сказать, меня это отнюдь не радует. Придется пить сакэ. А у меня завтра лекция.

— Посиди еще немного.

— Ваши часы отстают, — сказал Ниси. Он вынул еще раз свои и сверил их с часами, висевшими в другой комнате. — И сильно.

О-Юки принесла пиво и кое-какую закуску.

— Уж не обессудьте, чем богаты, тем и рады, — говорила она, расставляя деревенские кушанья. Санкити, радуясь приезду друзей, от всей души угощал их.

— Большое спасибо, все очень хорошо, — говорил Ниси. — Пить я, как и раньше, почти не пью. А вот поем с удовольствием. Вы уж извините, я без всяких церемоний начинаю. Мне действительно надо спешить.

Санкити налил пиво Ниси и В-куну.

— А вы долго собираетесь жить в Нагано? — спросил он журналиста.

— Годик еще поработаю. А там, наверное, переберусь в Токио. Уж больно тоскливо здесь. И поговорить не с кем. Ничего интересного в провинции Синано я не нашел.

Ниси с удовольствием ел кушанья, поданные о-Юки. Особенно ему понравились соленые грибы, которые зовутся в простонародье «бычьи лбы».

— Знаете, что со мной было, когда мы проезжали тоннель? — сказал он. — До Усуи все было прекрасно. А как въехали в тоннель, такая вдруг меня взяла тоска. Я думаю, нет человека, который бы не чувствовал того же, проезжая через него. Как, по-твоему, В-кун? А вы, Коидзуми-сан, не испытываете в тоннеле тоски, когда случается ехать в Токио?

С печалью в сердце шел Санкити провожать приятелей. Народу на станции было много. Крестьяне, греющие за пазухой руки, торговцы в подбитых шелковой ватой шапках, няньки с непокрытыми седыми головами. Перешли линию, поднялись на платформу, куда должен был подойти поезд.

Ниси и Санкити закурили.

— Погоди, дай вспомнить, когда мы познакомились, — обратился журналист к Ниси. — Это было в тот год, когда ты поступил в университет. А я только начинал газетную деятельность. Мне было всего двадцать лет. Помню, как серьезно я тогда рассуждал о политике.

— Теперь ты, должно быть, в политике специалист! А признайся, друг, что ты и сейчас понимаешь в ней не больше, чем тогда?

Журналист, засунув руки в карманы желтого пальто, весело расхохотался. Но потом как-то весь поник и, посмотрев на друга, сказал:

— Да, сильно ты с тех пор изменился.

Ниси ответил ему молчаливым взглядом. Санкити прохаживался по перрону. Вдали ясно виднелась гора Асама, вершина которой уже была выбелена первым снегом.

— Холодно! — ежась, проговорил Ниси. — В вагоне я закоченею.

— Давайте немного походим, — предложил Санкити.

— Давайте. Может, немножко согреемся, — ответил Ниси и, оглядевшись кругом, сказал: — Именно такими я и представлял себе эти места.

— Вон видите там, вдали, лиловая с пепельным оттенком гряда гор, — сказал Санкити. — Это хребет Яцугата-кэ. А за ними красновато-желтая цепь гор. У подножья этой цепи течет Тикума.

— А что, горы всегда кажутся лиловыми? Или только когда осенью побуреет трава?

— Нет, не всегда. Сегодня в воздухе много влаги, вот они и кажутся темными.

— Это тот самый хребет Яцугатакэ, что тянется на границе провинции Коею? Ведь это моя родина!

— Ты разве из Коею? — спросил его Ниси.

— Я там родился и вырос... Смотрю я сейчас на эти горы, и такими они мне кажутся родными. — В голосе журналиста послышались теплые нотки.

Все трое посмотрели в сторону гор.

— Да, Коидзуми-кун! — как будто вспомнив что-то, сказал Ниси. — Так ответь ты мне, пожалуйста, долго ты еще намерен жить в этой глуши, подобно отшельнику? Во всей Японии, по-моему, нечего так глубоко изучать.

Санкити промолчал, не зная, что ответить.

— Но и занятие газетчика, — продолжал Ниси, — не вызывает у меня восторга.

— Ладно, пусть ты не любишь профессию газетчика, но зачем же надо мной смеяться?.. — улыбнулся журналист.

— Нет ничего хуже работы в газете, — воскликнул Ниси. — Чтобы написать статью, нужно прочитать много-много книг. А что такое книги? Сколько их ни читай, ничему они не научат. Так что вы никогда мне не докажете, что это стоящее занятие. Чем быстрее с этим покончить, тем лучше.

— Тебе легко рассуждать... А мне что делать? Другой профессии у меня нет. Выходит, придется до конца дней оставаться журналистом. Это как неудачный брак, — сказал В-кун и зашагал по платформе.

Дул холодный, пронизывающий ветер. В руках журналиста поскрипывал портфель красной кожи.

Подошел поезд. Чиновник и журналист попрощались с Санкити и вошли в вагон второго класса. Пассажиров в нем оказалось немного.

— Спасибо, что проводил нас. Ну и холод, — высунув голову в окно, проговорил Ниси.

Начальник станции поднял руку. Состав тронулся и стал постепенно набирать скорость. Санкити долго еще стоял на перроне, глядя вслед удалявшемуся поезду.

Стояло бабье лето. Желтое негреющее солнце напоминало людям, что пора заканчивать работу в полях. Его лучи, задев крышу соседского дома и пронизав тутовую рощу, падали на стены дома Санкити. Соседи заготавливали впрок редьку — это любимое кушанье японских крестьян. У каждого дома копали, мыли и подвешивали сушить большие спелые корнеплоды. Для жителей горных деревушек это была привычная работа. Сбор, соление и сушение овощей напоминали о близкой зиме, мокрой и холодной.

На соседском дворе работа кипела вовсю. В саду за домом под большой хурмой соседка расстелила циновки. Тут же высилась целая гора еще не мытой редьки. Старушка мать, повязанная рабочим передником, мыла редьку в большом корыте. Эти люди работали истово, споро, не считая свой труд тяжелым. Глядя на них, о-Юки тоже загорелась желанием трудиться. Подвязавшись полотенцем, она пошла помогать служанке. Иногда соседка, отрываясь от работы, подходила к изгороди перекинуться с о-Юки двумя-тремя словами. Она то и дело улыбалась, и становились видны ее черные зубы. Служанка о-Юки была крепкая, здоровая девушка, немного грубоватая, но не боявшаяся никакой работы. Потрескавшимися руками она счищала с редьки комья земли и мыла ее в ледяной воде.

В тех местах выращивали особый сорт — «земляную редьку» — короткие, твердые клубни, похожие на брюкву. Только этот сорт и выживал на скудной каменистой земле. Для о-Юки мытье редьки было непривычным делом. Сказывалась и беременность. Скоро она очень устала,, но не бросила работу. Нашлось дело и для Санкити: пока женщины мыли овощи, он присматривал за о-Фуса.

Девочка стала еще больше, росла непоседой и никого не желала слушаться, так что родители только руками разводили. Вот и сейчас первым делом она попыталась сорвать со стены какэмоно. Когда ей это не удалось, она решила поломать рамки у семейных фотографий. Застигнутая отцом с поличным, она тут же принялась пальчиком проделывать дырки в сёдзи. Наигравшись таким образом, Футтян схватила со стола хурму, надкусила ее и стала мазать хурмой по столу. Санкити не знал, что с ней делать. Он взял ее на руки и поднес к комоду с зеркалом, на котором стояла шкатулка с гребнями. Девочке только это и нужно было. Она обняла одной ручонкой стриженую голову отца, а другой стала причесывать его гребнем.

— Тебе пора спать, — решил Санкити и привязал дочку к собственной спине. А сам взял книгу и, прохаживаясь по комнате, попробовал было на ходу читать.

Наконец Футтян угомонилась. Прильнув головкой к спине отца, она крепко заснула. Пришла служанка и сказала, что постелька Футтян готова.

— Как только вы справляетесь с ней? — сказал измученный Санкити и уложил девочку на постельку.

— Мы уже всю редьку перемыли и связали, хозяин, — сказала служанка. — Помогите нам развесить ее.

Через минуту Санкити был уже во дворе. Он перенес лестницу, стоявшую возле хурмы, к глинобитной стене. Потом поднял с земли веревку, к которой были привязаны пучки редьки, — она оказалась довольно тяжелой, — и стал подниматься по лестнице. Ноги у него дрожали, он боялся, что вот-вот полетит вместе с редькой на землю. О-Юки и служанка, смеясь, поддерживали лестницу, чтобы хозяин не упал.

К о-Юки наведалась повивальная бабка, помогавшая ей во время первых родов.

— Давненько я у вас не была! — сказала она о-Юки и очень рассмешила этими словами парикмахершу, пришедшую сделать о-Юки прическу.

В этот день Санкити получил из Токио неприятное известие. Брат Морихико писал, что Минору опять в тюрьме. Теперь Санкити понял значение всех телеграмм от Минору. Морихико в письме ругал брата за то, что тот не думает о чести семьи и своими действиями ставит в тяжелое положение не только себя, но и братьев. Он забыл, писал Морихико, что он глава дома Коидзуми.

Санкити несколько раз перечитал письмо. Перед его мысленным взором прошли одна за другой печальные картины из жизни старшего брата. Сколько уж раз била его судьба, и вот теперь этот удар. Санкити вспоминал и свою жизнь. На его долю тоже выпало немало невзгод. Бывали минуты, когда, доведенный до отчаяния, он не хотел больше жить. Что же будет теперь с семьей брата? Куда денется о-Кура с двумя девочками и больным Содзо, которого временно приютили чужие люди? Ответственность за их судьбу ложится на плечи Морихико и его собственные. Очень расстроенный пошел Санкити к о-Юки и показал ей письмо.

— Что же случилось с Минору? — всплеснула руками о-Юки. Она понимала, что и на них с Санкити падут теперь новые заботы...

Зима уже полностью вступила в свои права. В доме Санкити, как и во всех других окрестных домах, готовились к небольшому празднику, чтобы полакомиться тыквой и мисо из камыша.

О-Юки вышла из дому и через тутовую рощу направилась к ручью, берега которого густо заросли камышом. Нарезав несколько стеблей, она пошла домой. Небо в тот день было низкое и пепельно-серое, казалось, вот-вот начнет падать снег. Скоро из школы вернулся Санкити, Продрогший до костей и, не переодеваясь, в чем был, сел за стол. Футтян вертелась у всех под ногами, хватала со стола чашки, соленые овощи, наконец, упрямо заявила, что будет кушать палочками сама. О-Юки попыталась урезонить ее. Поднялся такой рев, что хоть из дома беги. Какой уж тут праздник! О-Юки принялась уговаривать раскапризничавшегося ребенка.

Был холодный зимний вечер. О-Юки, чувствуя недомогание, прилегла поближе к огню. Девочки, приходившие к ней заниматься каллиграфией, сегодня остались дома. В комнатах было тихо-тихо. Служанка посмотрела на хозяйку. Ей стало неловко, и, чтобы хоть чем-нибудь заняться, она взяла мазь и с помощью небольшой палочки принялась мазать потрескавшиеся на холоде руки.

К учению служанка не проявляла особого рвения. Если бы хозяева не заставляли ее, она бы и вовсе не садилась за книжку. Помазав руки, она раскрыла книгу и стала громко читать, чтобы хозяин слышал, какая она усердная. Но мысли ее были далеко. Она вспоминала, как летом с девушками собирала на рисовом поле гусениц, осматривая каждый стебелек, как было весело и как они потом отдыхали, растянувшись на душистом сене. Вот уже несколько раз она читала одну и ту же фразу. Потом ей надоело вспоминать. Книжка выпала из ее рук, и девушка незаметно уснула.

Вдруг проснулась и заплакала Футтян. Служанка мигом открыла глаза и снова взялась за книгу.

— Чем ты занята! — рассердилась вдруг о-Юки. — Ты что, не видишь, что девочка совсем раздета? Так и простудиться недолго. Никакой помощи нет от тебя в доме.

О-Юки, потеряв терпение, вскочила с циновки и, вырвав из рук девушки книгу, бросила ее на пол.

— Довольно этого чтения! — крикнула она. Служанка растерянно смотрела на хозяйку. — Впрочем, делай что хочешь. Все равно толку от тебя никакого, — еле сдерживая рыдания, говорила о-Юки. — Ну кто же так читает! Какой в этом смысл? Ты ведь носом клюешь над книгой. Ладно! Иди спать.

А в соседней комнате, освещенной тусклым светом керосиновой лампы, за тоненькой перегородкой сидел над книгами Санкити. За окном завывал северный ветер, не переставая шел снег: кусты, деревья, крыши — все покрылось белым саваном. Капли, падавшие с камышовой крыши, застыли и висели теперь длинными желтоватокрасными сосульками. Наступила ночь. И стало еще холоднее. Холод проникал сквозь тонкие стены в дом. Слышалось легкое потрескивание схватываемого морозом дерева.

— Спокойной ночи, хозяин! — слегка раздвинув сёдзи, проговорила служанка, постелив себе в столовой. В ночной тишине раздались ее приглушенные всхлипывания. Какая тоска слушать женский плач, особенно в те минуты, когда на сердце давят заботы, когда кругом жестокая борьба с нищетой, отчаянные усилия уберечь тепло жизни от непогоды. Поеживаясь от холода, укутав ноги пледом, Санкити еще долго сидел за столом.

Но вот и он пошел спать. Раздеваясь, он опять услышал, как кто-то плачет. На этот раз капризничала Футтян. Была уже полночь, а девочка все не унималась.

— Фу, какая нехорошая девочка, — тихонько приговаривала о-Юки. — Ты сегодня слишком много ела, вот у тебя и разболелся животик!

Сколько ни шептала о-Юки, девочка не унималась. Казалось, истошно вопят самые стены. О-Юки потеряла терпение, но стоило ей чуть-чуть прикрикнуть, как Футтян залилась еще сильнее.

— Не плачь, ну что ты, не плачь! — шептала о-Юки. Футтян в это время радостно заверещала — она нашла материнскую грудь.

— Ты совсем не жалеешь маму, — сказала о-Юки. Уловив раздражение в голосе матери, девочка снова захныкала. О-Юки, чувствуя, что у нее нет больше»сил, заплакала вместе с ней.

С самого утра в доме соседей слышался дробный стук пестика в ступе — мололи рис для лепешек. В доме Санкити тоже все были заняты приготовлениями к Новому году. Сосновыми ветками убрали входную дверь. В южных комнатах дома, согреваемых солнцем, Санкити рассыпал душистые листья померанца. Повесили скромное симэкадзари — сплетенную из соломы веревку, с которой спускались длинные бумажные ленты.

Вот и пришел Новый год в дом бедного сельского учителя. Санкити ходил по дому и развешивал на стенах ветки с желтыми листьями.

Послышались женские голоса, и лицо его вдруг помрачнело: «Когда же наконец кончатся постоянные нелады о-Юки со служанкой?» Санкити во всех недоразумениях с прислугой винил жену. Он считал, что всегда не прав тот, кто пользуется трудом другого. Это избаловало служанку, она часто не слушалась свою хозяйку, а та, в свою очередь, обижалась на нее.

— Пойми, — упрекали в этот раз Санкити жену. — Ведь девушка, которая нам помогает по дому, еще совсем ребенок. Ей нет и пятнадцати лет. Как можно винить ее во всех бедах?!

— А ее никто и не винит, — рассердилась о-Юки. Она считала, что ее муж не понимает психологии этой категории людей, не замечает, что служанка вечно перечит, делает все на свой лад, совсем забросила маленькую о-Фуса.

— Ты как раз и винишь ее, — продолжал Санкити. — Я не глухой.

— Ну хорошо, приведи пример, когда я в чем-нибудь обвиняла ее.

— А каким тоном ты с ней разговариваешь?

— У меня всегда такой тон. Я с ним ничего не могу поделать!

— Ну с отцом-то ты разговариваешь по-другому.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? Кто же с родным отцом говорит так, как со слугами. Как ты можешь в присутствии служанки оскорблять моего отца!

— Никто твоего отца не оскорбляет. Но к слугам нужно относиться, как к родным, тогда и они все будут делать, как у себя в доме.

Слушая перебранку, девушка сидела, забившись в уголок, ни жива ни мертва, переводя растерянный взгляд с хозяйки на хозяина, словно вопрошая, что еще натворила ее подопечная малютка.

«Конечно, — думал про себя Санкити, — глупо спорить из-за служанки. Вот до чего мы уже дошли — семейные сцены из-за пустяков!»

— Здравствуйте, — послышался на пороге голос. — А я принес вам рисовых лепешек.

В комнату вошел мужчина — торговец рисом, живший по соседству с Санкити.

— Лепешки принесли! Лепешки! — служанка с обрадованным лицом подхватила Футтян на руки. Девочка захлопала в ладоши и засмеялась. Она еще не умела членораздельно говорить и только лепетала что-то быстро и непонятно.

В раскрытую дверь видна была лошадь торговца, привязанная к забору, над которым возвышалась могучая лиственница.

8

Прошло еще два года. Нездоровье о-Танэ вынудило ее оставить дом и дочь о-Сэн на попечение сына и невестки Тоёсэ и поехать на лечебные источники в местечко Ито, что в провинции Идзу. Ее провожал Тацуо, который должен был с полдороги заехать в Токио по каким-то своим делам. Путь их лежал через места, где жил Санкити. С того лета, которое Санкити провел в Кисо, о-Танэ ни разу его не видела. Ей очень хотелось хотя бы на денек остановиться у брата, познакомиться с невесткой, посмотреть дочку Санкити. Однако Тацуо очень спешил в Токио.

Получив телеграмму о том, что сестра с мужем будут проезжать мимо них, Санкити и о-Юки чуть не бегом бросились на станцию. У них теперь было две дочери. Футтян, одетая в чистенькое кимоно, шла, держась за руку матери. Ей было уже четыре года. Младшую двухлетнюю дочку о-Кику несла на руках соседка.

Скоро над развалинами старого замка показались клубы белого дыма. Народ на платформе засуетился, забегали станционные служащие. Еще несколько минут — и состав подошел к перрону. Санкити услышал знакомый голос. В окне вагона второго класса появилось улыбающееся лицо о-Танэ. Подхватив детей, Санкити и о-Юки подбежали к окну.

Женщины радостно приветствовали друг друга.

— Это тетя о-Танэ, — сказал Санкити и поднял Футтян к окну.

— Футтян, милочка! — воскликнула о-Танэ. — А у меня есть для тебя подарок. На, держи. — И она протянула девочке большой сверток.

— Как загорела-то! А щеки какие! Кровь с молоком! — ласково улыбаясь, говорил Тацуо.

О-Танэ очень хотелось подержать на руках Футтян, но до отхода поезда оставались считанные минуты. Она скрылась в вагоне и тут же появилась со свертками.

— Это детям, — сказала она, протягивая свертки Санкити.

— Так вы сейчас в Токио? — спросил Санкити у Тацуо.

— Нет, я сперва отвезу о-Танэ в Ито, а уж на обратном пути в Токио. Там у меня дела. Мы так хотели погостить у вас хоть денек. Но времени у меня в обрез...

— Такая досада, о-Юки-сан! И поговорить-то как следует не удалось. Уж вы не сердитесь, пожалуйста. Ну да, бог даст, еще встретимся, — сказала о-Танэ.

О-Юки, державшая на руках о-Кику, кивнула. Поезд тронулся. О-Танэ отпрянула от окна и замахала рукой. Поезд стал набирать скорость, пошел все быстрее, быстрее и скоро скрылся за поворотом.

О-Танэ захотела еще раз взглянуть на брата и его семью. Она высунулась из окна, но станции уже не было видно. Как будто и не было Футтян с румяными щечками, как у всех деревенских детей, улыбающейся о-Юки с ребенком на руках, Санкити, энергично машущего шляпой вслед поезду.

— Ну вот и исполнилось мое желание. Посмотрела на брата и на невестку.

Муж и жена заговорили о Санкити. Сегодня о-Танэ чувствовала себя гораздо лучше; видимо, дорожные впечатления вывели ее из болезненного состояния.

Тацуо же, наоборот, что было ему несвойственно, чувствовал недомогание, но старался скрыть это от жены, как и подобает мужчине.

Перевал кончился, поезд стал спускаться в долину. О-Танэ выглянула в окно: молодая женщина, ехавшая в соседнем купе, высунулась наружу и стала сцеживать из груди молоко. О-Танэ вспомнила невестку, у которой не было детей. Вдруг ей стало грустно: ведь она едет в чужие края, где будет жить одна, оторванная от детей. Как-то там сейчас сын, невестка, больная дочь? Что-то они делают?

Всю дорогу о-Танэ не покидало безотчетное чувство тревоги. Видимых причин не было, а вот на тебе, неспокойно на сердце, и все тут.

Здоровье ее резко пошатнулось сразу после свадьбы Сёта: заболели руки и ноги, голова налилась свинцом. Тогда-то, по совету Морихико, она и поехала первый раз в Ито на горячие источники. Ей очень не хотелось ехать туда второй раз. Но Тацуо чуть не силой заставил ее.

В Акабанэ сделали пересадку на токайдоскую линию. Уже затемно вошли в вагон, Тацуо прилег на полку. Закрыв ноги мужу шелковой накидкой, о-Танэ села рядом и стала слушать мерный стук колес. Тацуо ворочался, ворочался — непонятно было, спит он или нет, — и наконец встал. Обычно он выглядел моложе своих лет, но сегодня его красивое, с решительными чертами лицо было искажено страданием; то ли он и впрямь заболел, то ли его что-то угнетало.

— Что с тобой? — с тревогой посмотрела на мужа о-Танэ. — Остался бы ты со мною в Ито... А? У тебя совсем больной вид. Полечишься на водах, отдохнешь...

— Это невозможно, — уныло ответил Тацуо. — Мне сейчас дорога каждая минута. — Как закончу дела в Токио, тотчас вернусь обратно. Какое уж тут лечение!

Тацуо, предпринимательский дух которого не удовлетворялся аптекарским делом, унаследованным от предков, с головой окунулся в финансовые операции и занимал теперь довольно крупный пост в местном банке. Сейчас он готовил годовой отчет, который ему предстояло доложить на правлении.

Монотонно стучат колеса. Чтобы развеять скуку, о-Танэ достала фрукты, угостила мужа. Тацуо взял нож и стал снимать кожицу со спелого плода. Руки у него дрожали, и он порезался.

>— Что это со мной происходит?! — воскликнул он и через силу рассмеялся.

О-Танэ внимательно посмотрела на него. Нет, неспокойно было у нее на душе. «Что-то случилось, — думала она. — У Тацуо никогда не дрожали руки. Видно, все-таки что-то случилось».

Поздно вечером поезд пришел в Кодзу. Далее до Ито нужно было ехать пароходом. Уставшие, добрались супруги до гостиницы.

Человеку, живущему в горах, трудно сразу привыкнуть к морю, к неумолкаемому шуму прибоя, запаху соленой воды. Первую ночь Тацуо и о-Танэ почти не спали. Утром они завтракали на балконе; оттуда открывался чудесный вид на море.

О-Танэ очень беспокоилась о муже, вид которого выражал нетерпение и тревогу.

— Послушай, — сказала она Тацуо, — если дело такое спешное, незачем тебе ехать со мной в Ито. Я и одна доберусь туда. Осталось только проплыть пароходом. Бог даст, море будет тихое, так что поезжай-ка в Токио отсюда.

— Мне действительно надо торопиться... Но как же ты одна?

— Не беспокойся. Это ведь не первый раз. До Кодзу меня довез — и прекрасно. А дальше я доеду сама. В Ито найду Хаяси. Так что поезжай себе спокойно.

— Ну ладно. Я посажу тебя на пароход, а сам на поезд — и в Токио. Улажу банковские дела — и скорее домой.

Вошла служанка и сказала, что до отплытия парохода в Ито остался час. Приблизительно в это же время отходил и токийский поезд.

— Так пойдем же. Я на пристань, а ты на вокзал, — сказала о-Танэ.

— Зачем такая спешка? Это не последний токийский поезд, уеду со следующим. Я провожу тебя на пароход.

— Ты ведь говоришь, дорога каждая минута. Я и подумала, что тебе лучше немедленно отправляться.

— Часом раньше, часом позже — какая разница!

Теперь не было заметно, что Тацуо торопится. Впрочем, и спокойным его тоже нельзя было назвать. Усталый и, казалось, ко всему равнодушный, он сидел и дымил папиросой, отсутствующим взглядом скользя по синей глади моря. На станции загудел паровоз. Тацуо даже не шелохнулся. Казалось, он забыл обо всем на свете.

Пора было идти на пароход. Тацуо и о-Танэ вышли из гостиницы, тропинка, вьющаяся меж сосен, повела их вниз к песчаному берегу. Пройдя по песку, они остановились у самой воды. Пассажиров собралось много. Ждали лодку, которая перевозила на пароход, стоявший на рейде. Наконец большая лодка ткнулась носом в песок. Надо было пройти несколько шагов по пенящимся волнам прибоя. О-Танэ попрощалась с мужем. Стоявший рядом высокий, сильный мужчина легко подхватил о-Танэ, и через минуту она уже была в лодке.

Прыгая по волнам, лодка все дальше уходила от берега. Тацуо понуро стоял у самой кромки воды. О-Танэ не отводила глаз от фигуры мужа, становившейся всё меньше и меньше. Расстояние уже мешало ей разглядеть его лицо. Волнение на море было небольшое, и о-Танэ не боялась путешествия. Но подавленность мужа очень ее тревожила. Ступив на пароход, она еще долго думала о нем.

Пароход пересек залив Сагаминада и бросил якорь у противоположного берега. Спеша, толкаясь и переругиваясь, пассажиры перебрались с палубы в лодки. Скоро о-Танэ опять ступила на землю. Она была в Ито.

О-Танэ поселилась в гостинице, где жила чета Хаяси с матерью и мальчиком-слугой. О-Танэ познакомилась с ними в первый свой приезд на воды. Хаяси занимали комнату на втором этаже, выходящую окнами во двор. О-Танэ поселилась рядом. Хаяси жили в Токио и каждое лето приезжали на воды. Устроившись на новом месте, разложив вещи и приведя себя в порядок после дороги, о-Танэ тут же села писать письмо невестке Тоёсэ.

Вот уже две недели жила о-Танэ в Ито, а от мужа не было никаких известий. Прошел месяц, а Тацуо все молчал.

Наконец о-Танэ получила письмо из дому. Сёта и Тоёсэ писали, что дома все благополучно, все здоровы, просили ее беречь себя, лечиться и ни о чем не беспокоиться. Словом, писали, как пишут все дети, когда боятся расстроить мать. И ни слова об отце. Сердце у о-Танэ сжалось, она поняла: в доме что-то неладно. Но что? Куда девался Тацуо? Уж не отправил ли он ее на край света умышленно, чтобы она не мешала ему?

Она вспомнила, как муж настойчиво уговаривал ее ехать. Вспомнила и то, как ей не хотелось уезжать.

Тацуо был чем-то расстроен всю дорогу. У него даже руки дрожали, чего с ним никогда не было. Думая обо всем этом, о-Танэ чувствовала, что почва уплывает у нее из-под ног.

Прошло два месяца. Супруги Хаяси засобирались домой. В Ито оставались только их мать, женщина преклонных лет, которую все называли бабушкой, и мальчик-слуга. О-Танэ проводила своих друзей до парохода. Полная горьких предчувствий, возвращалась она домой.

В гостинице ее ждало письмо от Морихико, в котором брат в нескольких словах сообщил, что произошло. Тацуо ушел из дому. По мнению Морихико, о-Танэ лучше всего было оставаться в Ито. «Как же это могло быть? Ведь никто ничего не замечал!» — думала потрясенная о-Танэ. Из письма Морихико было ясно одно: Тацуо бросил семью. Никаких подробностей брат не писал, да и никто из родных, зная характер о-Танэ, не решался это сделать. О-Танэ оставалось только гадать.

От Тацуо по-прежнему не было никаких известий. «Куда он девался? Что с ним стряслось? Почему он не поделился своей бедой с ней? Хоть бы строку написал, где он и что с ним сейчас?» — неотступно думала о-Танэ.

Прошел еще месяц. Сёта и Тоёсэ, беспокоясь о матери, решили навестить ее. Сели в поезд, потом на пароход. И вот они уже в гостинице, где жила их мать. Когда о-Танэ увидела их, она почувствовала приблизительно то, что чувствует мать, увидев в спасательной шлюпке с затонувшего корабля своих детей целыми и невредимыми. В первую минуту она не могла сказать ни слова.

— Как хорошо, что вы, приехали! — наконец воскликнула мать. — Вот уж правильно сделали! Обязательно и вам надо полечиться. Тогда и дети пойдут.

Сёта и Тоёсэ смущенно переглянулись.

— Нет, мамочка, мы приехали не лечиться, — печально покачала головой Тоёсэ.

Сёта, вдруг ухватившись за высказанную матерью мысль, сказал, что хочет пойти принять ванну. Все трое спустились вниз и по крытой веранде подошли к ванной комнате. С веранды открывался прекрасный вид на море.

— Мама ничего не знает, — тихо проговорила Тоёсэ. — Как ей сказать — ума не приложу.

— Ты знаешь, какие нервы у матери! Смотри не говори сразу всего, — отозвался Сёта. — Надо как-то ее подготовить. Подумай, как это лучше сделать.

С этими словами Сёта вместе с другими мужчинами вошел в процедурную и через минуту лежал в горячей воде, над которой клубился пар.

Сёта приехал в Ито всего на несколько дней. Обстоятельства звали его обратно. С матерью в Ито оставалась Тоёсэ, а он должен был приводить в порядок дела, расстроенные отцом, рассчитаться с кредиторами. Когда-то Сёта мечтал вырваться из дома. Теперь, когда старый дом Хасимото рушился, он на свои плечи взвалил всю тяжесть спасенья семьи от полного краха.

Приняв ванну, он присоединился к ожидавшим его матери и жене.

— Со мной по соседству живет старушка Хаяси, — тихо проговорила о-Танэ. — Мы с ней откровенно говорим обо всем. Она говорила как-то... Словом, я догадываюсь, что произошло у нас в доме...

— Этого бы не случилось, если бы нам не пришлось помогать дяде Минору, — сказал Сёта. — Теперь, когда уже поздно, мы все поняли, что этого не надо было делать... Но ведь отец помог дяде, потому что очень жалел его.

— Почему с дядей Минору случилось такое несчастье? Его, наверное, кто-нибудь обманул? — спросила Тоёсэ.

— Помните, перед самым моим отъездом в Ито к нам приходил чиновник из префектуры по делу Минору? — сказала о-Танэ. — Но уже нельзя было предотвратить банкротство. Об этом сразу же все узнали. Городок у нас маленький. Ничего не скроешь.

— Тогда-то и были приостановлены все наши финансовые операции. И кредит нам закрыли, — сказал Сёта.

— Не ожидала я, что зайдет так далеко, — тихо проговорила о-Танэ. — Отец то и дело ездил в Токио. Там у него были дела. Он все надеялся как-нибудь выкрутиться, да, видно, не удалось. А потом что с ним случилось? Ведь я так до сих пор ничего и не знаю.

— Да, от судьбы никуда не уйдешь, — многозначительно заметил Сёта. — Я хочу просить дядю Морихико приехать к нам и помочь выбраться из долгов.

— А что говорит Касукэ?

— Какой теперь от этого старика прок? Что он может посоветовать?

О-Танэ все продолжала допытываться, что же произошло в ее отсутствие дома. Сёта и так и этак старался перемести разговор на другое. Тогда о-Танэ прямо спросила, куда делся отец.

— Видишь ли, отец, расставшись с тобой, не вернулся в Кисо. Еще с дороги он послал мне письмо и именную печать, которой скреплял деловые бумаги. Вероятнее всего, он уехал в Китай... Помнится, он как-то мимоходом говорил, что не прочь был бы поехать туда, — неопределенно ответил Сёта.

— Он, верно, решил, что там легче встать на ноги, — еле слышно проговорила о-Танэ.

Тоёсэ не в силах была продолжать разговор. К горлу ее подступил ком. Она заплакала, по щекам о-Танэ тоже покатились слезы.

Сёта пора было ехать домой. В день отъезда, оставшись с матерью вдвоем, он рассказал ей, как обстоят дела в его семье.

О-Танэ слушала и не верила ушам. Растерянно смотрела она на сына, не зная, что сказать. Да и было от чего растеряться. Оказывается, она теряла не только мужа, но и невестку.

Как только разнесся слух о бегстве Тацуо, от родных Тоёсэ пришла телеграмма. Ее звали домой под предлогом, что бабушка тяжело больна. Тоёсэ поняла, в чем дело: если она сейчас поедет к отцу с матерью, обратно ее не отпустят. Ей стало страшно. Но поехать все-таки пришлось. Ее опасения оправдались. Домашние не отпускали ее назад к мужу. А Тоёсэ любила Сёта. Жизнь в отцовском доме показалась ей невыносимой. И она решила на некоторое время уехать в Токио, пожить одной.

Рассказ Сёта обидел и возмутил о-Танэ. Оскорбление было действительно неслыханным: потребовать назад жену от живого мужа! «Рок тяготеет над семьей Хасимото, — не могла не подумать о-Танэ, — из поколения в поколение у мужчин рода Хасимото была одна слабость: пристрастие к женскому полу». И она не стала строго судить родителей Тоёсэ. « Яблоко от яблони недалеко катится, — так, верно, думали они, а им, конечно, было дорого счастье их родного чада. Хотя сын и обвиняет в семейных несчастьях дядю Минору, но, разумеется, дело не в нем, а в несчастном женолюбии Тацуо».

— Сколько раз я предупреждала его! — вздохнула о-Танэ. Она успела привязаться к невестке. И теперь с материнской нежностью и жалостью она думала о ней. «Что только с нами всеми будет? Что будет?» — повторяла про себя несчастная женщина.

О-Танэ вышла на галерею, огибающую второй этаж, и залюбовалась небом. Такой яркой, кристально чистой голубизны нет больше нигде на земле.

— Госпожа Хасимото! Что это у вас за прическа? Вас, верно, муж потому и бросил здесь, что вы так причесаны, — пошутил кто-то, проходя мимо.

О-Танэ обернулась. Это был господин Хаяси. Они с женой опять вернулись на воды. С тех пор как приехала Тоёсэ, о-Танэ было не до прически. Кое-как уложив утром волосы, она весь день больше не вспоминала о них. Но сейчас сказанные в шутку слова глубоко задели ее. «Вы все ошибаетесь, мой муж не бросил меня, я ни в чем перед ним не виновата, — подумала она, глотая слезы. — Неужели у меня такой вид, что можно подумать, будто муж бросил меня?..» Она не понимала, что Хая си сказал эти слова в шутку.

О-Танэ вернулась в комнату. Тоёсэ не было: она ушла принимать ванну. Невестка и свекровь старались не оставаться вдвоем, чтобы не касаться всех печальных событий последнего времени. Иначе они никак не могли удержаться от воспоминаний о доме, о семье, и обе начинали плакать. В свободное время они уходили в город или в рыбацкий поселок. Гуляли у развалин старинного замка в окрестностях Ито. У них появилось много знакомых в местечке, и они часто ходили в гости.

О-Танэ легла на постель, постланную на полу. Ей вспомнился случай, происшедший год назад. Тацуо сидел поздно вечером за столом и что-то писал. Неяркий свет лампы падал на лицо мужа. Оно показалось ей странным, каким-то чужим и встревоженным. О-Танэ сделала вид, что спит, а сама наблюдала за мужем. Наконец Тацуо кончил писать. Тогда она встала с постели и, подойдя к мужу, попросила, чтобы он дал прочитать ей письмо. Тацуо наотрез отказался. Тогда она пригрозила, что поднимет весь дом. И муж признался, что писал женщине, и тут же твердо обещал, что это последнее письмо и что он никогда больше с ней не встретится. Но через несколько дней от этой женщины пришла посылка, за ней другая. В посылках были письма. А Тацуо, по всей вероятности, посылал ей деньги.

Воспоминания — одно мучительнее другого — терзали о-Танэ. Она представила мужа рядом с какой-то гейшей. Та еще совсем ребенок, годится Тацуо в дочери, и все равно кокетничает с ним... Потом вспомнила прощание с мужем на берегу моря в Кодзу. И с тех пор ни одной весточки!

А время шло своим чередом. Наступил Новый год. О-Танэ с Тоёсэ встречали его вместе с семьей Хаяси. Сели за праздничный стол, ломившийся от яств: тут были икра, сушеные сардины, каштаны и много других вкусных вещей. Пили тосо — особо приготовленную водку. Накануне Нового года в гостиницу пришла парикмахерша. О-Танэ тоже решила причесаться и удивила всех: сев перед зеркалом после Тоёсэ, она попросила сделать себе такую же высокую прическу.

В ночь под Новый год о-Танэ не спалось. Чуть забрезжило, она уже поднялась. За ней встала и Тоёсэ.

— Мама! — удивилась невестка. — Вы пудритесь?!

— А что, мне разве нельзя пудриться? — смеясь, ответила о-Танэ, сидевшая перед зеркалом. — В молодости я всегда пудрилась. — Голос о-Танэ был возбужденный.

— В молодости — другое дело! Но здесь-то вы ни разу не пудрились!

— Ну, не сердись, Тоёсэ. Одевайся скорее и пойдем поздравлять Хаяси.

Все, кто жил в гостинице, участвовали в приготовлениях к празднику. Каждый старался придумать что-нибудь повеселее.

Тоёсэ приняла ванну и поднялась наверх, на второй этаж. Войдя в комнату, она в изумлении остановилась: свекровь подшивала подол у хакама, которое она неизвестно где раздобыла.

— Это ты, Тоёсэ? Посмотри, хорошо у меня получается? Мы тут с бабушкой Хаяси кое-что обдумывали!..

— Что вы делаете, мама?

— Костюм себе мастерю. Дай мне, пожалуйста, твое хаори!

Хаори у Тоёсэ было очень красивое с изнанки: на фоне восходящего солнца летящий журавль. О-Танэ взяла хаори, вывернула его и надела.

— Мама, что это вы придумали? — уже с беспокойством переспросила Тоёсэ. — Не делайте этого!

— Что ты волнуешься? Все уже готово. Мы будем провозвестниками добра. Посмотри, как хорошо: восходящее солнце, журавль!.. Великолепный получится маскарад.

Тоёсэ не знала, что ей делать: смеяться или плакать.

— И забудем печаль! — воскликнула о-Танэ. — Я буду веселиться сегодня, как веселятся дети... Пойди к бабушке Хаяси и узнай, готова ли она.

«Что такое с мамой? — думала Тоёсэ. — Ведь она всегда была олицетворением скромности».

Новогодний вечер устроили в большой гостиной на втором этаже. Народу собралось много, пришли и местные жители. Даже служанки сегодня принимали участие в празднике как равноправные гостьи. Входили в зал, кто робко, кто со скучающим видом, но веселье скоро захватывало всех. Начались игры, всюду слышался смех. Молодые девушки застенчиво перешептывались, конфузились и прятались друг за дружку. На середину зала стали выходить один за другим доморощенные артисты; кто пел, кто плясал, кто смешил гостей рассказами. Каждому артисту много и громко хлопали. Счастливые и возбужденные, они возвращались на свои места.

Тоёсэ посмотрела, посмотрела на это веселье, ей стало грустно до слез, и она пошла к себе в комнату. В коридоре она встретила жену Хаяси.

— Тетя Хаяси! — воскликнула молодая женщина. — Меня очень беспокоит мама. Уж не заболела ли она? — проговорила Тоёсэ, совсем расстроенная.

— Не надо тревожиться о наших старушках. Говорят, они такое выступление приготовили! — трясясь жирным телом, засмеялась Хаяси.

— Мама так волнуется о доме, а тут... Вот я и напугалась, уж не помешалась ли она. Я ее никогда такой возбужденной не видела.

— Хасимото-сан очень славная женщина! Добрая и простая. Вам все это кажется. Вон они, наши старушки, как стараются!

Хаяси жили в дальнем конце коридора. Сквозь раздвинутые сёдзи Тоёсэ увидела две фигурки: одна в старинном головном уборе, другая в капюшоне. Нарядившаяся пара приготовилась к выходу. О-Танэ, взяв под руку бабушку Хаяси, чинно прошла мимо стоявших в коридоре Тоёсэ и Хаяси. О-Танэ думала в эту минуту, что женщина всегда должна быть вот такой: веселой, интересной, умеющей занять гостей, и тогда муж никогда не разлюбит ее. Ей и в голову не приходило, какие мученья она доставляет невестке.

В гостиной громко захлопали, встречая новоявленных артисток, разыгрывающих веселую новогоднюю сценку. С удивлением и стыдом смотрела на происходящее Тоёсэ, не понимая, что происходит со свекровью. Рядом с Тоёсэ стояла Хаяси и весело смеялась.

Старушке Хаяси никогда не доводилось участвовать в подобных представлениях. Выйдя в круг, она застеснялась и уставилась в пол. О-Танэ храбро играла взятую роль до конца. Она делала вид, будто одной рукой ударяет по барабану, другой взяла за руку бабушку Хаяси и стала ходить по кругу, поздравляя всех присутствующих с Новым годом.

— Где и когда она выучилась этому? — недоумевала Тоёсэ.

— Наша бабушка? — спросила тетушка Хаяси.

— Да нет, свекровь моя. С ней что-то неладное творится! Я очень боюсь за нее.

— Да, пожалуй, Хасимото-сан немножко переигрывает.

Наконец о-Танэ поздравила всех присутствующих. Окончив представление, обе старушки весело рассмеялись и, придерживая рукой головные уборы, торопливо засеменили к выходу.

О-Танэ была так возбуждена, что и у себя в комнате продолжала смеяться. Тоёсэ помогала ей раздеться.

— Мамочка, мама, — успокаивала она ее, — что такое с вами?

— Ничего! — перестала смеяться о-Танэ. — Просто мы веселились, как все. Ну что ты такая расстроенная? Лучше похвалила бы старушку за выдумку.

Тоёсэ ничего не ответила. «Как это у людей может так быстро меняться настроение? — изумлялась она. — Еще вчера о-Танэ умирала от горя, а сегодня до упаду смеется!»

До глубокой ночи о-Танэ гуляла в саду со своими знакомыми. Легли обе женщины поздно и долго не могли уснуть: сказалось нервное напряжение дня. О-Танэ без умолку болтала, но в конце концов усталость сморила ее. Она закрыла глаза и уснула. Только тогда Тоёсэ немного успокоилась и тоже задремала.

Время шло, и Тоёсэ стала собираться в путь — не вечно же ей быть возле свекрови. Надо было ехать в Токио, устраивать новую жизнь. Для о-Танэ, привыкшей жить в семье, расставание с невесткой было мучительно.

— Пожила бы ты еще на водах, Тоёсэ, — просила она невестку. — Ты все волновалась из-за меня, а ведь тебе надо полечиться. Куда ты так торопишься?

Судьба мужа не давала покоя о-Танэ. Она чувствовала, что сын с невесткой многое утаили от нее. И она хотела, порасспросив невестку подробнее, узнать наконец, где ее муж. Вот еще почему ей так не хотелось, чтобы Тоёсэ уезжала.

— Знаете что, мама? Давайте напишем дяде Морихико и спросим его совета. Как он скажет, так мы и сделаем. Посоветует он мне остаться — яс удовольствием поживу здесь, — предложила Тоёсэ.

Ответ не заставил себя ждать. Морихико писал, что, по его мнению, Тоёсэ должна ехать в Токио и там на месте решать, как жить дальше, а о-Танэ пусть еще поживет в Ито и полечится. Морихико обещал непременно навестить сестру в ее уединении.

В конце февраля Тоёсэ наконец решила ехать. Вещи были собраны, корзина закрыта. Тоёсэ надевала дорожное кимоно.

— Я остаюсь совсем одна, тяжко мне будет, — поникла головой о-Танэ.

— Я рада была бы пожить с вами еще, — ответила невестка. — Но так уж, видно, суждено.

Провожать Тоёсэ пошли госпожа Хаяси с матерью и о-Танэ. Было очень рано. Дорога шла мимо горячих источников, затем по поселку на берег, где уже ждал лодочник, перевозивший пассажиров на пароход.

Был сезон заготовки раковин садзаэ. Пароход, на котором отплывала Тоёсэ, груженный раковинами, шел из Симода в Кодзу. О-Танэ стояла на берегу, задумавшись. Как не походили эти места на горный край, откуда она приехала! Погода, деревья, окрестные виды — все было другое. Неужели и весну ей придется здесь встретить?

День за днем прошла перед ней жизнь после расставания с мужем. У нее закружилась голова, и она чуть не упала.

— Мама, мамочка! — поддержала ее Тоёсэ. — Не думайте ни о чем! Я буду ждать вас в Токио... Я так хочу быть всегда вместе с вами. — Обняв свекровь, Тоёсэ поспешила к лодке.

Еще долго о-Танэ и ее приятельницы смотрели на пароход, увозивший Тоёсэ. Высоко над бухтой прогудел глухой, протяжный гудок, как бы посылая прощальное приветствие оставшимся на берегу. Вскоре перед глазами о-Танэ расстилалось только голубое безбрежное море.

Вернувшись в гостиницу, о-Танэ вошла в свою комнату. Она была теперь совсем одна. Печальные мысли не оставляли ее. Вот так в один день старый дом Хасимото поколебался до основания, и виноваты в этом не дети, а родители. О-Танэ чувствовала себя беспомощной и всеми покинутой. И сколько она ни думала, она не могла объяснить себе, как же все-таки это случилось.

В полдень она одна пошла принимать ванну. В комнате никого не было, кроме нее. И было совсем тихо, только слышалось журчание воды в источнике. Падающие в комнату лучи солнца освещали белые клубы пара. Положив голову на деревянный край ванны, о-Танэ погрузила увядшее тело в горячую воду и замерла без движения.

За окном накрапывал теплый не по сезону дождь. Частые, монотонные удары капель навевали воспоминания. О-Танэ мысленно перенеслась на много-много лет назад, когда она еще была молодой девушкой и жила в доме отца с матерью. Тогда были живы и мать, и отец, и даже бабушка. К ней посватался Хасимото. И хотя его хорошо знали в семье и даже любили, решено было молодому человеку отказать, особенно возражала бабушка, слово которой было законом в семье Коидзуми. И если бы не сама о-Танэ, которой очень понравилось красивое, мужественное лицо Тацуо, не бывать бы этой свадьбе. О-Танэ пробовала наложить на себя руки, и родные уступили.

Сильно любила мужа о-Танэ. Любовь не стала меньше после рождения двоих детей. Хроническая болезнь, мучившая ее долгие годы, была следствием слишком легкомысленного поведения мужа. Она никому не рассказывала об этом. И, превозмогая боль, часто скрывая ее ото всех, продолжала любить мужа, как и в дни молодости.

В голове застучало от воспоминаний. О-Танэ вышла из ванны и стала быстро растираться полотенцем, «Что воспоминания! — думала она. — Ведь воспоминаниями ему не поможешь! А ему, должно быть, очень трудно сейчас. И нет рядом близкого человека». Выйдя из ванны, она стала одеваться. Взгляд ее случайно упал на запотевшее зеркало. Она вытерла его полотенцем и увидела всю себя обнаженной. Ее бледное, немощное тело было точь-в-точь как у ее отца, умершего рт безумия.

Женщины, собиравшиеся уезжать с вод, говорили о-Танэ:

— Вам позавидуешь, Хасимото-сан. Деньги вам шлют из дому безотказно. Можно всю жизнь отдыхать.

— Это верно. Нет на свете человека, у которого было бы меньше забот, — пыталась она шутить и, глотая слезы, уходила к себе в комнату.

Скоро уехало и семейство Хаяси. Теперь о-Танэ лишилась своего последнего друга — бабушки Хаяси, у которой всегда было готово слово участия. Мало-помалу гостиница пустела. И о-Танэ в письмах к родным все чаще жаловалась на тоску и одиночество. Ей очень хотелось поехать в Токио к Тоёсэ. Писем она получала много, и все родные советовали ей пожить еще на водах, полечиться, привести в порядок нервы.

Наступил конец марта. Неожиданно перестали приходить деньги из Кисо. Теперь о-Танэ перешла на иждивение Морихико, посылавшего деньги регулярно. Он советовал ей пожить еще в Ито. И о-Танэ послушалась.

Стало совсем тепло. В горах поспели вараби. Несколько человек, живущих в гостинице, отправились за ними в горы. Пошла со всеми и о-Танэ. Яркое солнце заливало светом и теплом землю. О-Танэ шла бодрым шагом, любуясь окрестностями, и не переставая думала о муже. Вернувшись домой, она разложила вараби сушиться, а сама все думала, как бы переслать корни мужу, который, как говорят, живет вдали от родных, в Китае.

В первых числах июня о-Танэ вдруг решила ехать. Она поедет одна, провожатые ей не нужны. Сидеть в Ито у нее не было больше сил. Тацуо молчал по-прежнему, как в воду канул. А она все так же любила его.

Уложив вещи, о-Танэ простилась со всеми. И вот она стоит на берегу в Ито. Это уже не та о-Танэ, которая приехала сюда год назад. Она смотрит кругом: вот берег, которым она любовалась тогда, не ведая, что беда уже близко, — он стал другим, и море не похоже на то, какое было тогда, в Кодзу. И пароход, пришедший в Ито с грузом, тоже изменился. Печально глядела о-Танэ вокруг, и печально было у нее на сердце, как в момент расставания с Тацуо.

Пароход прибыл в Кодзу. Пассажиры — мужчины и женщины, торопясь и толкаясь, сходили в лодки. Высокая волна подхватила лодку, в которой сидела о-Танэ, и через несколько минут она ступила на ту самую землю, где год назад простилась с мужем. Так же бурлили и пенились набегающие на берег волны. На миг как живой воскрес перед ней Тацуо: стоит один на берегу и смотрит вслед уходящему пароходу.

Вода в заливе Сагаминада блестела, как зеркало, отражая лучи июньского солнца. О-Танэ шла по берегу, придавленная невыразимой тоской. Под ногами поскрипывает тот самый песок, который скрипел год назад под их с Тацуо ногами. Вот знакомая тропинка меж сосен. О-Танэ поднялась по ней и увидела гостиницу, где она с мужем провела последнюю ночь перед отъездом в Ито.

В полдень о-Танэ спустилась к хозяину гостиницы. Может быть, он что-нибудь знает о Тацуо. Но хозяин ничего не знал.

— Вы только теперь возвращаетесь домой? Долго же вы пробыли на источниках! — улыбаясь, приветствовал ее хозяин. О-Танэ ничего не стала объяснять ему, только заказала обед.

В Токио о-Танэ приехала засветло. Радостное волнение от близкой встречи с родными отвлекло ее ненадолго от грустных мыслей.

9

Тоёсэ, приехав в Токио, сняла себе комнату в центре города. По обеим сторонам узкой, пыльной улицы тянулись лавки, выстроенные, все по одному типу в соответствии с требованиями столичного градостроительства и поражавшие глаз безвкусицей. Тоёсэ выбрала этот район, потому что отсюда было рукой подать до бухгалтерских курсов, куда она поступила учиться. К ней прямо с вокзала и приехала о-Танэ.

Свекровь и невестка опять были вместе. Тоёсэ жила в маленькой невзрачной комнатушке на втором этаже. В первом этаже была квартирка хозяев и мелочная лавка, в которой они торговали всякой всячиной. Люди они были небогатые, но добрые и приветливые.

— А мне здесь нравится, — сказала о-Танэ, оглядывая комнату. — Лучше жить здесь с тобой и грызть черствую корку, чем иметь все и не знать ни минуты покоя в Ито. Я смотрю на тебя, и на душе становится легче.

Тоёсэ заметила, что свекровь стала гораздо спокойнее. Это ее порадовало. Женщины разговорились, и Тоёсэ сообщила, что сейчас в Токио гостит ее мать Тэрадзима: она приехала сюда полечиться, и ее положили в больницу. Но курс лечения скоро окончится, и она вернется к дочери.

— А я и не знала, что сватья моя здесь, — расстроилась о-Танэ, и взгляд ее сразу потух. — Я не могу видеть сейчас твою мать.

— Ну что вы, мама! Она будет рада повидать вас.

— Может, это и правда. Но скажи, как я могу глядеть в глаза твоей матери, когда ты живешь в такой конуре?!

Но не только поэтому не хотела о-Танэ видеть мать Тоёсэ. Она не одобряла поведения родных невестки, которые, узнав про банкротство Тацуо, потребовали ее телеграммой домой.

— Мы вот как сделаем: несколько дней, пока твоя мать здесь, я поживу у Морихико. А как она уедет, я тут же вернусь. Нет, нет, и не уговаривай меня. Я не могу ее сейчас видеть. И, пожалуйста, не думай, что у меня в мыслях что-нибудь плохое.

Тоёсэ, которой все это было неприятно, рассказала свекрови, как она жила в Токио одна.

— Мне было очень трудно. Когда приехала мама, я сидела совсем без денег... Не на что было купить даже почтовой открытки. Мама попросила меня пойти на почту и послать домой письмо, что она доехала благополучно. У нее не было мелочи, и она сказала, чтобы я заплатила свои. А у меня ни одного сэна. Я стою на пороге и не знаю, что сказать. Мама поняла. «Бедная, говорит, как же ты совсем без денег?..» И заплакала. Потом дала мне сто иен. Как выручили меня эти деньги!

— Да, тебе трудно приходится, —вздохнула о-Танэ. — Да и мне не легче. И у меня карманы пустые. Из дома денег не присылают. Там, видно, совсем дела плохи. Но я знаю, когда все наладится, Сёта не допустит, чтобы ты так жила.

О-Танэ ничего не понимала в практической стороне жизни. Хозяйственные заботы, ведение прихода и расхода — все лежало на приказчиках. А о-Танэ была только хранительницей домашнего очага.

На другой день о-Танэ переехала к Морихико, объяснив ему, что сейчас она не может жить у невестки. Пробыв у него две недели, она вернулась к Тоёсэ — мамаша Тэрадзима уехала наконец домой. Все последние дни не переставая лил дождь. Увязая в грязи, о-Танэ кое-как добралась до двухэтажного домика. Из окон лавки лился на улицу яркий свет. Пройдя вдоль фасада, о-Танэ открыла дверь, поднялась на второй этаж и вошла в комнату Тоёсэ. Там было душно, как в чулане. Тоёсэ еще не возвратилась с курсов. Свекровь, как в первый раз, оглядела комнату. Полка. Немного посуды, в которой Тоёсэ готовит; на бамбуковой вешалке — кимоно выделяется ярким пятном в почти пустой комнате. Вот на старости лет какое у о-Танэ пристанище, даже подушки нет, куда приклонить усталую голову.

Так и стали жить вместе о-Танэ и Тоёсэ. Теперь в их отношениях появилось нечто такое, чего не было раньше. О-Танэ узнала, что и Тоёсэ знакомы терзания, причиняемые изменами мужа. Глядела о-Танэ на невестку и вспоминала свою молодость.

>Как ни странно, но о-Танэ, которой с пеленок внушалось отцом, что супружеская верность — высшая добродетель человека, без памяти любила своего неверного мужа, причинившего ей столько горя. Многое испытав в жизни, о-Танэ учила невестку во всех подробностях искусству нравиться мужу, объясняла, как отвести от него женщину-обольстительницу, рассказывала, какие сети расставляют мужчинам опытные кокетки. Беседуя с невесткой лунными вечерами, о-Танэ посвящала ее в такие подробности своей семейной жизни, о каких не всякая свекровь расскажет невестке. Постепенно между ними установилась близость, как между матерью и дочерью.

Как-то однажды Тоёсэ сказала о-Танэ:

— Мама, до сих пор мы многое скрывали от вас. Я думаю, что пришло время сказать вам правду. Хотите знать, где сейчас ваш муж?

— Ты опять, опять обманешь старуху, — недоверчиво проговорила о-Танэ.

— Нет, мама, я расскажу все, как есть.

— Неужели я сейчас, сию минуту узнаю, что с моим мужем?.. А может, лучше не знать? Остаться в неведении?.. Меня бросает в дрожь от одного предчувствия того, что я услышу.

Оказалось, что Тацуо вовсе не уехал в Китай, он жил неподалеку от Токио. Его свела с ума одна молоденькая гейша из Симбаси. Он выкупил ее, и жил с ней, как с женой.

— Я, в общем, это и предполагала, — проговорила о-Танэ прерывающимся голосом.

Узнав всю правду о муже, о-Танэ еще продолжала надеяться, что Тацуо вернется.

В августе в Токио должен был приехать Санкити. О-Танэ очень ждала его. Они так давно не виделись, не говорили. В Токио с приездом Санкити соберутся, кроме Минору, все дети семьи Коидзуми. Тоёсэ еще ни разу не видала Санкити и все время расспрашивала о нем свекровь.

Вечерело. Сквозь стеклянную дверь лавки на улицу падал свет. К дому подошел Санкити.

— Здесь живет госпожа Хасимото? — спросил он громко, не входя в дом. Но ни о-Танэ, ни Тоёсэ дома не было: они вышли подышать воздухом и купить какой-нибудь еды, объяснила хозяйка.

Делать было нечего, и Санкити вернулся в гостиницу, сказав хозяйке, что завтра весь день будет ждать сестру у себя в гостинице.

Санкити решил повидать этим летом всю свою родню. Сперва он отправился в Токио, где жили братья и сестра, а оттуда, невзирая на расстояние, он намеревался поехать на родину жены, повидать семейство Нагура.

Весь следующий день Санкити провел в гостинице в ожидании гостей. Морихико пришел точно в назначенный час. Санкити встретил его внизу в холле и провел к себе на второй этаж. В номере уже была о-Ай, самая младшая сестра о-Юки. Санкити познакомил с ней брата.

— А как поживает семейство Нагура? И где теперь их дочь, что училась в Токио и летом жила у тебя?

— О-Фуку? Она давно кончила школу, уже замуж вышла.

— Как летит время! Не замечаешь, как дети становятся взрослыми. Дочь Минору уже барышня. И у меня старшая совсем большая. На следующий год пойдет в школу. Думаю учить ее здесь, в Токио.

Глядя на о-Ай, хорошенькую девочку, совсем еще ребенка, черные волосы которой были подхвачены голубой лентой, Морихико вспоминал своих дочерей, которые жили в деревне.

— Я думаю, о-Ай, тебе пора идти в школу. Только не забудь побывать у поручителя, чтобы он поставил печать, — сказал Санкити, обращаясь к девушке, зардевшейся от смущения.

О-Ай ушла в школу. Братья остались одни. Сняв хаори, Морихико сел на циновку возле окна. Начался невеселый разговор о Минору и Тацуо.

— Да, положение в семье нелегкое, — покачал головой Морихико..

— Послушай, Морихико, вся эта история с Хасимото не могла случиться в один день. Я хорошо помню, как они жили в Кисо. Очень хорошо жили. Дело процветало. И Тацуо показался мне человеком энергичным, серьезным...

— Это все так. Но они жили слишком на широкую ногу. Ты знаешь, во что Тацуо обошлась свадьба сына? В тысячу пятьсот рё! И так у них было во всем.

— Но о чем же думала о-Танэ?

— О-Танэ совсем не вникала в дела. Зато стоило ей чего-нибудь захотеть — пожалуйста! Приказчик немедля бежит в лавку, и у нее — то новый пояс, то кимоно. Тацуо был очень виноват перед ней, ну и замаливал грехи. О-Танэ, как я думаю, просто не представляла себе, как плохи дела. Она всегда беспокоилась о муже, но она и очень верила в его деловую хватку.

Время шло к ужину. Разговор затягивался, а Санкити хотелось еще узнать о делах самого Морихико, о Минору, выяснить кое-какие подробности о бегстве Тацуо. И он попросил служанку принести в гостиную ужин.

Гостиница, в которой остановился Санкити, находилась в центре города. Из окон его номера ничего, кроме стен какого-то склада и крыш соседних домов, не было видно. Комната, в которой сидели братья, выходила окнами во двор, уличный шум сюда не доносился, и тишина располагала к беседе.

— Как только Тацуо мог это сделать? Ведь он и мухи-то не обидит, — говорил Морихико. — Когда я узнал о его бегстве, я решил во что бы то ни стало разыскать его и поговорить. С господином М. мы поехали в Нагоя.

— А как ты узнал, что он в Нагоя? — удивился Санкити, наливая брату еще чашку чаю.

— О, мы даром времени не теряли! Из расспросов стало известно, что Тацуо из Кодзу приехал в Токио, взял в одном банке деньги, выкупил гейшу и скрылся с ней. Ту самую гейшу, что жила в Симбаси. Господин М. в этих делах... Ну, словом он был абсолютно уверен в своих предположениях. Вот мы за ними и отправились. Остановились в гостинице. Туда-сюда, Тацуо нигде нет. Решили поговорить с хозяйкой гостиницы. А она сама когда-то гейшей была, ей, конечно, известно, как это все бывает. Обещаем отблагодарить ее. «Ладно, говорит, подумаю». А дело такое, что тянуть некогда. У них так заведено, что, если мужчина попался, как, например, Тацуо, надо с него содрать побольше. Немного погодя, хозяйка говорит: «Дайте мне десять иен. Я что-то прихварывать стала. Неплохо бы мне на воды съездить. Да и Тацуо, если только он сюда заглядывал, непременно сейчас со своей гейшей на водах». Господин М. тоже с хозяйкой поехал... Проходит неделя, получаю телеграмму: «Выезжайте немедленно» . Я прямо туда, по адресу, который в телеграмме указан. Приехал рано утром. Москитная сетка еще не убрана. Под сеткой на постели с одной стороны хозяйка гостиницы, с другой — господин М., а посредине Тацуо собственной персоной. Это чтобы он не сбежал. Увидел он меня и так посмотрел, точно хлыстом его по глазам ударили.

Поговорили мы с ним, что называется, по душам. И ты знаешь, что он сказал? «Я, говорит, порвал со всем миром. Нет у меня больше детей. И жены нет. Мне теперь все безразлично. А дальше будь что будет». Так это на него не похоже. Если ты помнишь, Тацуо был всегда рассудительный, спокойный. Мы с тем и уехали. Что же еще оставалось делать?

— Н-да, дела! Странный способ уходить от мира. Ему бы в монахи постричься, а он с любовницей утешается, — заметил Санкити. И ему вспомнился дневник, который он нашел в одной из корзин в амбаре, когда жил в Кисо. Тацуо всегда тянуло к женщинам. И вот теперь эта несчастная страсть окончательно погубила его. Тяжелое чувство вызвал у Санкити рассказ Морихико. И все-таки ему было жалко Тацуо, когда он представлял себе, через какие унижения ему пришлось пройти и сколько пережить разочарований.

— Я тогда записал весь разговор с Тацуо. Пусть этот документ хранится в семье. Он сейчас у меня. Копию я послал Сёта.

— А сестре ты тоже обо всем рассказал?

— Нет, конечно. Этих подробностей она не знает, Мы решили сперва подготовить ее, чтобы удар был не так силен. Поэтому и старались удержать ее в Ито подольше. Ведь она и помешаться могла. Да и теперь, когда мы говорим с ней о чем-нибудь, стараемся не касаться того, что случилось.

Служанка внесла столик с кушаньями. Поблагодарив, Санкити отпустил ее. Братья опять остались вдвоем. Продолжая беседу, они принялись за еду,

— Ну, с чего начнем?.. — спросил Морихико и, оглядев столик, взял хаси. — А у Минору дела совсем плохи. Он в тюрьме, семья осталась без всяких средств. Недавно заходила ко мне о-Юки и сказала, что вы не можете больше посылать им деньги. Я понимаю, тебе тоже нелегко. У тебя большая семья. Так что и семья Минору оказалась на моих руках.

— Знаешь, почему мне сейчас так трудно? Школа, где я работаю, очень бедная, беднее не сыщешь. А недавно уездные власти постановили сократить и без того ничтожную субсидию. Учителей в школе не хватает. Посмотрел я на все это и отказался от части жалованья. Так что вряд ли мы теперь сможем помогать им. Но я могу взять к себе о-Танэ. Как ты на это смотришь?

— Это, пожалуй, будет хорошо. И о-Танэ обрадуется, — сказал Морихико и, поднявшись с места, надел хаори. Ужин был съеден, о делах поговорили, и ему пора было уходить.

— Побудь еще немного, сейчас придет о-Танэ, — попытался задержать брата Санкити.

— Не могу. Сегодня вечером жду одного важного человека. Так что я должен идти. Спасибо тебе за ужин. Кланяйся от меня мамаше Нагура и всем родным. — С этими словами Морихико, взяв соломенную шляпу, вышел из гостиной.

Очень скоро пришла о-Танэ. Она была не одна. Ее сопровождала Тоёсэ. С тех пор как Санкити уехал из Кисо, брат и сестра виделись только один раз на станции, когда о-Танэ ехала в Ито.

Санкити очень беспокоился о сестре, пережившей такое горе. Когда он увидел ее живой и здоровой, у него отлегло от сердца.

Познакомившись с Тоёсэ и обменявшись с ней приветствиями, Санкити сказал сестре:

— Пришли бы пораньше, застали бы Морихико.

— Я знала, что Морихико здесь. Но мне не хотелось мешать вашей беседе.

— Простите нас, дядя, что вы вчера напрасно к нам приходили, — сказала Тоёсэ. Слово «дядя», обращенное к Санкити, показалось ему странным в устах молодой женщины.

— Мы живем сейчас в такой смешной маленькой комнате, — сказала о-Танэ, вытаскивая крохотную табакерку, какие обычно носят женщины. — Если бы ты застал нас, ты бы испугался. У нас все в одной комнате: и кухня, и спальня, и гостиная. Жить можно, конечно, только комаров по ночам много. Я пошла к Минору, взяла у них сетку. А она больше комнаты. Я ее повесила за кольца на гвозди, а половина по полу волочится. Ну и смеялись мы с Тоёсэ.

— Человек все должен испытать в жизни.

О-Танэ и Тоёсэ переглянулись. О-Танэ закурила папиросу и, как бы отвечая мыслям Санкити, сказала:

— Я совсем вылечилась на водах. И все благодаря Морихико. А теперь вот вы меня к себе приглашаете — я недавно получила письмо от о-Юки. Ну что ж, я с радостью поеду. Буду нянчить детей.

— Ты сначала посмотришь, как мы живем, а понравится — и останешься. У нас тихо. Сама знаешь, деревня — не город. Правда, и разносолов никаких, нет, пища у нас очень простая.

— Да я и не охотница до разносолов. А развлечений мне не нужно. Я и в Токио нигде не бываю, ничего не вижу. Все больше дома сижу. Раз в неделю хожу в гости к Морихико, газеты почитаю, приму ванну, поужинаю и домой. Так вот и течет жизнь.

Тоёсэ, попыхивая серебряной трубкой, которую она попросила у свекрови, внимательно, не перебивая, слушала.

— Я столько времени прожила в Ито, что знакомые стали уже говорить, какая, мол, счастливая эта Хасимото, забот не знает. Деньги ей из дому шлют, отдыхай сколько хочешь. И никто не догадывался, как и что на самом деле.

Вопреки ожиданию, о-Танэ говорила спокойно, голос у нее не дрожал, глаза были сухие.

«Кажется, уже перестала убиваться», — подумал Санкити. И стал рассказывать, что собрался в этом году в каникулы навестить родителей о-Юки.

— Когда о-Юки была последний раз в Токио, я видела ее у Морихико, — сообщила о-Танэ.

— А я видела тетю о-Юки в этой же гостинице. Мы приходили к ней с дядей Морихико, — вставила Тоёсэ.

— Значит, с теткой ты познакомилась раньше, чем с дядей, — засмеялась о-Танэ.

Тоёсэ показалось, что дядя, который был не на много старше ее, очень пристально поглядывает на нее. Сжавшись в комочек, она притулилась к свекрови и стала совсем похожа на ребенка.

Стемнело. Летний день кончился. Гостиную освещал огонь уличного фонаря.

— Я слышал, Тацуо в Нагоя, — сказал после недолгого молчания Санкити и посмотрел на сестру.

— Да, и я слышала, — горько усмехнулась о-Танэ.

— Сколько у нас вдов стало в семье, — пошутил Санкити.

— Я себя вдовой не считаю, — резко возразила сестра.

— Считай не считай, а мужа нет, значит, вдова, — мягко улыбаясь, сказал Санкити.

— Глупости, — буркнула о-Танэ и, сложив руки на коленях, сердито посмотрела на брата.

Санкити вздохнул.

— Пора, сестра, забыть о Тацуо. Так будет лучше, — сказал он теперь уже серьезно. — Подумай, ведь ниже пасть нельзя. Мне Морихико все рассказал. Как можно считать себя женой такого человека? Уж лучше быть вдовой.

— Да что ты, Санкити, заладил: вдова, вдова... Я не хочу этого слышать.

— И напрасно. А встретишь подходящего человека, выходи замуж. Я буду сватом, — опять перешел на шутливый тон Санкити, хотя сердце его переполняла жалость к несчастной сестре. Тоёсэ, слушая пререкания брата и сестры, дрожала как в лихорадке.

— Посмотри, Санкити, до чего ты довел своими речами Тоёсэ. На ней лица нет. Что она теперь подумает о тебе? Ведь в Кисо мы так много говорили о дяде Санкити. О-Сэн так каждый день тебя вспоминала. Тоёсэ, слушая нас, наверное, думала, какой ты хороший. А что она теперь подумает? — И, повернувшись к невестке, о-Танэ добавила: — Нам такой дядя не нужен, правда, Тоёсэ?

Тоёсэ слабо улыбнулась,

— Ну, шутки шутками, — сказал Санкити, — а ничего плохого в положении вдовы нет.

— И ничего хорошего тоже, — опять рассердилась о-Танэ.

— Молодой женщине еще куда ни шло — можно горевать, а тебе в твои-то годы только радоваться надо. Никаких забот. Конечно, характеры у всех разные. Но, по-моему, ничего нет лучше, чем на старости посвятить себя детям.

— Ты мужчина, тебе легко говорить. На моем месте ты бы не так рассуждал, — стояла на своем о-Танэ.

Было уже поздно. Надо было идти домой, но о-Танэ хотелось еще о многом поговорить с братом. И она решила остаться у него ночевать.

— Ты, Тоёсэ, иди домой, а я буду ночевать у Санкити, — сказала она невестке.

— Мне так не хочется уходить. Можно и я останусь? Хочется вас послушать, — попросила Тоёсэ.

Получив разрешение свекрови, она побежала домой предупредить хозяйку, что они сегодня не будут ночевать дома, и скоро вернулась.

Спать легли все трое под одной сеткой. Поставив в изголовье пепельницу, о-Танэ курила не переставая и разговаривала с братом. Голос у нее был возбужденный, она не могла справиться с охватившим ее волнением. О-Танэ принялась рассказывать, какие странные вещи происходили с ней по ночам в Ито. Она, бывало, долго не могла уснуть: стоило ей закрыть глаза, как перед ней начинали кружиться искры, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Постепенно искры сливались в большое красное пятно. Лежа под сеткой, о-Танэ водила руками, показывая, как искры вертелись у нее в глазах. Потом руки у нее задвигались все быстрее, как будто ее самое подхватил этот сноп искр. «А сестра-то еще больна», — подумал Санкити. Он приподнялся на локте и увидел, что Тоёсэ, встревоженная, тоже не спит.

Наутро, обещав прийти еще раз, о-Танэ попрощалась с братом и пошла вместе с,Тоёсэ к себе домой.

— А что если и правда мне поехать к Санкити? Ведь это рукой подать до Кисо. И Сёта будет недалеко посылать за мной.

— Конечно, мама. Поехать к дяде Санкити все равно что вернуться на родину...

С такими мыслями вернулась о-Танэ домой.

Август был на исходе, когда о-Танэ решилась наконец ехать. Сколько забот сразу обрушилось на нее: собрать и уложить вещи, проститься с Морихико, Наоки. Последние дни о-Танэ не присела ни на минуту.

Но вот все наконец готово. Осталось сделать последний визит. Солнце клонилось к закату, но жара еще не спала. Было душно, как перед грозой, когда о-Танэ отправилась в дом брата. Она шла и думала.

Выйдя замуж за Тацуо, она никуда не выходила, и можно было по пальцам сосчитать, сколько раз она бывала в отчем доме. Отчий дом! Теперь уже нет ни отца, ни матери. Глава семьи теперь Минору, да и он в тюрьме. Последний раз она видела свою мать, когда вся семья Коидзуми переехала в Токио. Тогда она погостила у них немного. Уже в те годы Тацуо был ей неверен. Один из старых приказчиков, долго служивший у Тацуо, даже поссорился с хозяином и ушел, возмущенный его поведением. В те дни и сама о-Танэ подумывала, не расстаться ли ей с мужем, хотя и очень горько ей было думать об этом.

Теперь дом Коидзуми был маленьким и жалким, О-Танэ увидела его, свернув в узенький, грязный проулок.

Она шла по деревянному настилу над канавой для стока нечистот, мимо невзрачных домишек, лепившихся друг к другу, в которых ютились бедные люди. От всего здесь веяло такой безысходной нищетой, что начинало ныть сердце. О-Танэ остановилась перед решетчатой дверью, ведшей в темноту.

— Кто там? — послышался молодой голос. И в коридоре показалась о-Сюн.

— Мама, это тетя Хасимото! — закричала девушка и исчезла.

Сухо зашуршала бамбуковая штора, и, еле передвигая ноги, в коридор выползла о-Кура. Она уже несколько лет страдала болезнью бери-бери. Этим летом болезнь обострилась. Несчастная женщина почти не вставала с постели. Ухаживали за ней две дочери — ее единственная отрада.

В комнате стояла большая жаровня, напоминавшая о лучших днях дома Коидзуми. Женщины устроились возле нее и завели разговор.

— Меня зовет к себе Санкити. И я решила поехать к нему ненадолго. Воспользуюсь его добротой, — сказала о-Танэ.

— Это хорошо. Он недавно к нам заходил, — ответила о-Кура и, жалко улыбнувшись, добавила: — Видишь, я вся седая стала, точно привидение. Санкити посмотрел на меня, покачал головой и домой скорее...

— Я тоже никуда не гожусь, — вздохнула о-Танэ. О-Сюн внесла поднос с чаем.

— О-Сюн! А где тот чай, который нам подарили? — спросила о-Кура у дочери.

— Что ты, мама! Тот чай уже совсем старый, — ответила о-Сюн и покраснела.

— Чем этот чай плох, дорогая о-Кура! Мне так приятно у вас, я чувствую, что я в отчем доме, а вы ухаживаете за мной, как за гостьей, — бодро заговорила о-Танэ. — А наш-то Санкити тоже хорош. Такое мне сказал, что я до сих пор не могу забыть. Пришли мы с Тоёсэ к нему в гостиницу, говорим о том, о сем. А он вдруг как бухнет: ты, мол, теперь вдова! Я очень рассердилась на него.

— И то правда, все мы сейчас вдовы. Тебе еще лучше. А посмотри на меня. Второй такой несчастной, как я, нет навеем белом свете. Сколько мы с Минору жили вместе с тех пор, как поженились? И трети того не прожили, что ты с Тацуо. То он уезжает куда-нибудь, то с ним что-нибудь стрясется. И все-то его нет дома. Так и жизнь прошла.

Волосы о-Кура давно перестала красить, и теперь они были грязно-серые, как у старухи.

— Такое несчастье! Такое несчастье! — то и дело вырывалось у о-Кура. Глядя на нее, и о-Танэ предалась унынию.

Печально смотрела она вокруг себя, напрасно ища следов какой-нибудь мелочи, которая напомнила бы ей о старом доме Коидзуми. Минору столько раз переезжал с места на место, что из старых вещей не уцелело ничего. Только на одной из стен висела наклеенная на картон картина с иероглифами, выведенными рукой отца — старого Тадахиро. Его дух, казалось, с немым укором взирал со стены на разоренный дом: старший сын Минору в тюрьме, Содзо у чужих людей, семья ютится в двух крошечных комнатушках. Инагаки, раньше дневавший и ночевавший в доме, и носа теперь сюда не показывает.

Но молодая поросль уже пробивалась на старом пепелище: о-Сюн, старшая дочь Минору, выросла, превратилась в красивую девушку и теперь училась в школе высшей ступени.

— Наша о-Сюн, слава богу, лучшая ученица в группе. Нам очень помог господин директор, — немного оживилась о-Кура и добавила: — Покажи-ка тете свои последние рисунки.

О-Сюн принесла свои работы и разложила перед теткой. Это были копии с известных картин. О-Танэ обратила внимание на пояс девушки, расшитый причудливым узором. Оказывается, она сама его придумала.

— Ей все-таки позволили рисовать не только цветы, — сказала о-Кура, показывая одну из картин. — Санкити как-то сказал, не лучше ли ей оставить музыку и живопись и только учиться на курсах. Но столько сил вложено во все это, что жалко бросать. Пусть уж рисует, тем более что она и сама это любит.

— Теперь уж нет смысла бросать искусство, — согласилась о-Танэ.

— Я экономлю на всем, только чтобы она могла учиться. А она последнее время стала плохо себя вести. Не слушается, дерзит.

— Теперь они образованные, вот и важничают.

— Да, в наше время о таких школах и не слыхали.

— А где о-Цуру? — спросила племянницу о-Танэ.

— К подругам, наверное, пошла, — ответила та.

— Ты, о-Сюн, не знаешь, где табель с отметками о-Цуру? Я хотела показать тете. Младшая тоже хорошо учится. На экзаменах всегда получает награды.

Обтерев рукавом кимоно мундштук дымящейся трубки, о-Кура услужливо протянула ее о-Танэ.

Сквозь щели в навесе крыши в комнату упали солнечные лучи, посветлело и за окном. Сквозь бамбуковую штору возле дома напротив о-Танэ заметила древнего старика, старательно мастерившего гэта. Над водосточной канавой поднимались зловонные испарения.

Мать попросила о-Сюн принести последнее письмо от отца. Девушка пошла в другую комнату, где стоял стол из хурмы, за которым обычно работал Минору. Выдвинув ящик, она достала серый конверт с запиской, присланной из тюрьмы.

— Муж передает привет и Хасимото, — виновато сказала о-Кура и протянула записку золовке.

— Он, значит, и не знает, какая у нас в доме стряслась беда, — тяжело вздохнула о-Танэ.

Обе женщины замолчали.

— Он не скоро вернется, — заговорила опять о-Кура. — Когда это случилось, я просто не знала, что делать. Санкити советовал этот дом продать и снять что-нибудь подешевле. Но здесь на все вещи наложен арест. Да и куда попало не переедешь, девочкам надо жить поближе к школе... А тут еще долги...

Голос о-Кура становился все глуше, она теряла мысль, перескакивала с одного на другое, было трудно разобрать, что она говорит.

— Какой странный наш Морихико. Никогда ничего не расскажет о своих делах. А ведь ему сейчас нелегко приходится: у него на руках вы, своя семья в деревне, да еще за номер в гостинице надо платить, — перебила невестку о-Танэ.

— Мне очень жаль Морихико, — вздохнула о-Кура.

— Я была у него в гостинице. Комната у него такая чистенькая, сам он не курит и не пьет. И как только он тянет всю эту ношу! Я так хочу, чтобы хоть у него жизнь была счастливая.

Перебирая родню, женщины вспомнили и о Содзо.

— Ох, этот Содзо, — покачала головой о-Кура. — Человек, который кормит его сейчас, часто заходит к нам. Он говорит, что организм у Содзо крепкий, хотя и поражен болезнью, вот он и коптит небо. Еще одна забота Морихико: ведь на содержание Содзо деньги посылает он... И откуда только взялся такой в семье Коидзуми!.. Хуже всего то, что он своими капризами всех истерзал... Морихико однажды не выдержал и говорит: будь Содзо мухой, так бы его и прихлопнул.

Женщины невесело засмеялись, о-Сюн прыснула: ох уж этот дядя Морихико, такое скажет!..

Пора было прощаться. О-Кура попросила о-Танэ передать Санкити привет.

— Скажи ему, чтобы он не забывал племянниц, — были ее последние слова.

О-Танэ уезжала из Токио ранним утром. Проводить ее пришли Тоёсэ, о-Сюн, о-Цуру и еще кое-кто из родни. Невестка не отходила от окна вагона, глаза ее, устремленные на свекровь, были полны слез.

10

Погостив у родителей жены, Санкити недавно вернулся домой. Сегодня вместе с о-Юки он ожидал сестру, которая после года скитаний ехала к брату.

— Тетя Хасимото! Здравствуйте, входите, входите скорее в дом, — выбежала на веранду о-Юки, увидев о-Танэ, входившую во двор вместе с Санкити, встретившим ее на станции.

Она провела о-Танэ в южную гостиную, где собралось все семейство. Дети с любопытством глядели на незнакомую тетю, которой так рады были взрослые. О-Танэ была счастлива, что вырвалась из города, рассталась наконец с городским шумом и суетой. Вот она опять в деревне. Здесь было спокойно, тихо, слышалось только мерное постукивание мельничного колеса. Ей так приятно было снова почувствовать себя в семейном кругу. Даже дорога, по ее словам, нисколько не утомила ее.

— Футтян! Это тетя Хасимото. Ты помнишь ее? — спросил Санкити у дочери.

— Ну откуда же ей помнить! Она видела меня только один раз, и то через окно вагона, — сказала о-Танэ и, взяв в ладони лицо девочки, поглядела на нее.

— Ну как, выросли?

— Очень! А Кийтян-то какая большая стала! Сестру догоняет, — переводила о-Танэ взгляд с одной девочки на другую,

— А вот и мы! — Из спальни с третьей девочкой на руках вышла о-Юки. — Ей еще годика нет, — сказала она и протянула ребенка о-Танэ.

Третью дочку Санкити звали о-Сигэ. Увидев незнакомую тетю, она испугалась и, прижавшись к матери, захныкала. О-Юки засмеялась и дала девочке грудь. Улыбнувшись, о-Танэ сказала, что не будет трогать девочку, пока та не привыкнет.

— Футтян, сколько тебе лет? — спросила о-Танэ у старшей, протягивая ей сверток. — Это тебе гостинец.

— Ты слышишь, Футтян? Тетя спрашивает, сколько тебе лет, — сказала о-Юки.

— Мне вот сколько, а Кийтян — столько, — растопырила маленькие пальчики о-Фуса.

— Тебе, значит, пять, а сестренке — три. Вот ты какая умница. За это я привезла тебе подарок. И для Кийтян что-то есть.

— Подарки, тетя привезла подарки! — радостно запрыгали девочки.

,— А ну-ка перестаньте прыгать. А то тетя скажет, какие невоспитанные дети. Никакого сладу с ними нет, такие озорницы, — пожаловалась о-Юки.

О-Фуса подбежала к тете и, заметив одобрительную улыбку матери с отцом, запела детскую песенку о черепахе.

О-Танэ слушала нежный голосок девочки и вспоминала свое детство.

— Ты хорошо поешь, — похвалила она Футтян, когда та замолчала. — Спой еще что-нибудь. Тетя так давно не слышала, как поют маленькие девочки.

Так о-Танэ вступила в дом своего брата. Все ей было здесь непривычно. Она шла вместе с о-Юки по двору и смотрела кругом: бедный деревенский дом, камышовая крыша, огород, небольшой фруктовый сад.

— А это хурма? — спросила о-Танэ, гладя ветку дерева, росшего в углу двора. — Касукэ рассказывал, что у вас растут и хурма, и сливы, и какой-то особый сорт азалии.

Сад Санкити за эти годы разросся. Он посадил яблони, сакуру, вереск. Ветви яблонь задевали стены дома.

О-Танэ вернулась в дом. Из окна было видно кружево света и тени под яблоней. Подошла о-Юки с дочкой на руках.

— Только что плакала — и уже смеется, — сказала она, ласково глядя на девочку.

— Значит, у нее хорошее настроение, — улыбнулась о-Танэ. — Какой прелестный ребенок!

— Видишь, сколько их у нас. Нелегко с ними. А вам тоже внук или внучка нужны.

— У Тоёсэ, наверное, детей не будет.

— Тогда возьмите у нас одну, — засмеялся Санкити.

— Если дадите, то возьму, — пошутила о-Танэ. — Женщина родится на свет уже с детьми. Сколько у нее их было от рождения, столько она потом и родит. Так уж она устроена. А в какой женщине детей нет от рождения, так никогда и не будет.

— Да, я обзавелся семьей чуть не в студенческом возрасте, — заметил Санкити. — Особенно трудно пришлось, когда родилась Кийтян. Футтян тогда спала со мной. Зима, холодно, дети плачут всю ночь. Очень тяжело их растить. Я сам чуть не плакал с ними.

— С детьми всем трудно.

— Я помню, когда я был студентом, меня очень удивляли некоторые людишки. Иной женится, пойдут у него дети и — как подменили человека: всегда ходит мрачный, злой, невыспавшийся. Теперь-то я понимаю, каково женатому человеку.

— О-Юки-сан, есть у вас служанка?

— Мы нашли тут было одну, и неплохую. Но пришел сезон выкармливать шелковичных червей, и она ушла домой.

— Трудновато тебе приходится, — оглядела комнату о-Танэ и прибавила: — Ну, теперь у тебя есть помощница. С сегодняшнего дня я в твоем распоряжении.

О-Танэ побледнела, было видно, что встреча ее разволновала и она очень утомлена. Санкити отослал детей из комнаты, чтобы тетя о-Танэ могла отдохнуть.

— Пойдем, Кийтян, — позвала сестру о-Фуса, и девочки ушли.

На другой день о-Танэ, взяв старших племянниц, пошла смотреть деревню. Домой они вернулись только под вечер.

— Мама, мама, смотри, что мы купили! — кричали девочки еще с улицы. О-Кику гордо восседала за спиной у тети.

— Какой красивый фонарик! — воскликнула о-Юки, выйдя на веранду. — Где вы его взяли?

— Вот я и познакомилась с вашей деревней, — сказала о-Танэ, улыбаясь невестке.

Веселая, с круглым бумажным фонариком, в комнату вбежала о-Фуса. За ней вошла о-Танэ. Она сняла со спины Кийтян и поставила ее на пол.

Девочки, смеясь и перебивая друг друга, рассказывали, где они сегодня гуляли. О-Юки взяла у Футтян фонарик, зажгла его и дала каждой подержать.

— Кийтян, не размахивай так сильно, видишь, свечка очень длинная, и фонарик может вспыхнуть, — сказала о-Танэ.

— Какой красивый красный огонек! — воскликнула о-Юки и взяла Кийтян на руки.

— Пойдем покажем папе, что мы купили, — сказала о-Танэ, и все пошли в кабинет Санкити.

Оторвавшись от работы, Санкити с наслаждением затянулся папиросой.

— А что мы купили, — сказала Футтян, протягивая отцу фонарик.

— Вот молодцы! — похвалил детей Санкити. Девочки совсем развеселились. Торжественно неся фонарик, они обошли с ним весь дом.

— Пожалуй, и я с тобой покурю. — О-Танэ села возле Санкити. — Как много веселья и шуму в доме, где есть дети. А тебе, я вижу, не мешают их шалости. В семьях, где нет детей, все по-другому...

О чем ни начинала говорить о-Танэ, в конце концов все разговоры ее переходили на мужа. Ни на секунду она не переставала думать о нем, гадать, почему он покинул ее.

— Странное дело, — сказала о-Танэ, вздохнув. — Помню, однажды, незадолго до ухода, Тацуо вдруг ни с того ни с сего подошел ко мне и говорит: «Я никогда не брошу тебя, о-Танэ». Я очень удивилась и даже испугалась. Зачем это он говорит мне? Но я подумать не могла, что он забрал себе в голову... Нет, я ничего не замечала. Ведь у нас с утра до вечера гости: закуска, обед, сакэ. То одно подай, то другое. Подумать о чем-нибудь времени не было.

— Я помню, что, когда я гостил у вас, Тацуо много работал.

— Да если бы он всегда был такой, как в те дни, и желать было бы нечего. Но Тацуо все быстро надоедает. И тогда он ударяется в разгул. Такой уж у него характер...

— Что же, интересно, он теперь делает?

— Бог знает...

— Он все еще с той гейшей?

— Пока да. Но сам понимаешь, долго это продолжаться не может. Деньги скоро кончатся, и что тогда? Разве эта женщина станет с ним жить, когда он будет без гроша? Теперь его очередь быть покинутым... Так-то вот!

— Да, к этому идет.

— А у меня вся душа о нем изболелась. Он родился в доме Хасимото и должен умереть под отцовской крышей.

На другом конце дома послышался плач: видно, Кий-тян и Футтян что-то не поделили. О-Танэ, прервав разговор на полуслове, поспешила к ним.

О-Танэ быстро привязалась к девочкам. Все свободное время она была с ними, придумывала игры, катала на спине. А то вдруг поднимет кого-нибудь из детей на руки, прижмет к худой, высохшей груди, и материнское чувство нахлынет на нее теплой волной. Даже неутолимая печаль от разлуки с мужем становилась не такой острой.

За столом возле очага сидят Футтян и Кийтян. О-Танэ дала той и другой миски с клецками. Футтян ловко поддела палочкой кусок и отправила в рот, причмокнув от удовольствия. Кийтян никак не может ничего поймать и сильно наклоняет миску, так что содержимое чуть не оказывается у нее на коленях.

— Не балуйся, Кийтян, — говорит о-Танэ. — Испачкаешь кимоно. Сейчас тетя тебя покормит.

Поднося кусочки к губам девочки, о-Танэ сама невольно разевает рот.

— Вкусно, — облизывается Футтян.

— Как только поедите, ступайте во двор и играйте там. А тетя все уберет. Посмотрите, что делает мама. Она, верно, все еще стирает.

— Тетя, тетя, давайте лучше все вместе играть, — кричат девочки.

— Обязательно будем играть, только немножко попозже. Я сейчас пойду поговорю с вашим папой.

Этой весной Санкити опять взялся за перо. Теперь он уже не занимался огородом, а все свободное время просиживал над новой книгой. За овощами ухаживал школьный сторож, приходивший с мотыгой к Санкити и делавший всю необходимую работу на огороде.

— Ты занят, Санкити? — вошла в кабинет к брату о-Танэ. Вид у нее был нерешительный, ей хотелось и поговорить с братом, и она боялась оторвать его от работы.

— Что там у тебя такое? — повернулся Санкити к сестре.

О-Танэ старела. В ее организме уже произошли физиологические изменения, превращающие женщину в старуху. Она и в молодые годы не отличалась крепким здоровьем, теперь же все чаще прихварывала.

— Странное дело! — начала о-Танэ, чем очень, рассмешила брата, который уже знал, что за этими словами последует длинный разговор.,о Тацуо.

— Ему ведь скоро сравняется пятьдесят. Он уж немолод, а ведет себя, как мальчишка. Срам какой... Да, мужчины — странные существа. Вот если бы я пила вместе с ним, пела песни, танцевала, чтобы развлекать его, он бы не бросил меня. Я была бы для него хорошей женой.

О-Танэ попыталась улыбнуться, но по щеке у нее поползли слезы. Она стала рассказывать, как в молодости все предрекали Тацуо блестящее будущее. Тогда он уехал в Токио учиться. И все заботы о семье и доме легли на нее. В Токио Тацуо с головой окунулся в разгульную жизнь, отдавая дань увлечениям молодости. Тогда-то впервые и появились у него признаки этой несчастной болезни, которая с течением времени оторвала его от дома и окончательно бросила в объятия порока.

— Как-то, когда он вернулся, я решила поговорить с ним откровенно. «Ты о той женщине? —сказал он. —Ну, об этой шлюхе не стоит и говорить!» Как только он не ругал ее. А сам был с ней связан. Она зачала от него. Я даже подумывала, не взять ли у нее ребенка. Меня только стыд удерживал. Люди скажут: вот уже в доме Хасимото до чего дошло! Женщина родила раньше времени, а тут еще молоко у нее пропало. Через два месяца ребеночек умер. И все-таки Тацуо хороший, только он очень слабохарактерный. Как он умолял меня, чтобы я его простила, признавал свою вину. А я и не сердилась. Мне только было очень жалко его. Смотрю я на него и от жалости сказать ничего не могу. И сейчас, если бы он одумался... Я ведь знаю его. Я и Тоёсэ говорила: если бы он знал, что я его жду, и нет у меня против него зла, он бы вернулся, обязательно вернулся...

— Тетя, вы будете краситься? — спросила Футтян о-Танэ.

— Конечно, будет. Женщины все красятся, — ответила за о-Танэ невестка.

О-Танэ с о-Юки и детьми только что вернулась из бани. Она пошла к себе в комнату, где в корзине лежали принадлежности косметики, которые она привезла с собой из Токио. В этой комнатке раньше жил мальчик, помогавший о-Юки по хозяйству в первый год ее замужества. Здесь было очень тихо, и Санкити иногда приходил сюда работать. О-Танэ привезла с собой и большое зеркало из толстого стекла, которым очень дорожила. Сев перед зеркалом, она стала пудриться, вспоминая бабушку Коидзуми, которая каждый день занималась своей внешностью и до глубокой старости всегда выглядела опрятной. Бабушка в глазах о-Танэ была хранительницей старинного уклада. У нее был муж... А вот ее мужа увела молоденькая гейша, и она ничего не может поделать. Горько стало о-Танэ. Из зеркала, на нее смотрела уже немолодая женщина с морщинистым, поблекшим лицом. Кому нужна теперь ее преданность и любовь...

В зеркале, позади о-Танэ, появилось смеющееся, румяное личико Футтян.

— Подойди-ка, я тебя подкрашу, — сказала о-Танэ. — Какой красивый у тебя после бани цвет лица!

Футтян приблизила к тетке свое милое, наивное, доверчивое личико.

Через некоторое время тетка и племянница пошли в комнату к о-Юки. Она тоже сидела перед зеркалом и укладывала волосы.

— Мама, смотри! — И Футтян подставила матери мордочку, покрытую толстым слоем румян.

— Да, смотри, мама, какая у тебя дочь стала красивая! — засмеялась о-Танэ.

О-Юки тоже не могла удержаться от смеха.

— Футтян ведь такая смуглянка, а тут вдруг побелела. Ну и смешная!

О-Танэ смотрела-смотрела, как о-Юки причесывается, и вдруг сказала:

— Послушай, о-Юки-сан, уж очень прическа у тебя старомодная. Я помню, как причесывалась Тоёсэ. Давай я и тебя так же причешу.

Футтян ходила из комнаты в комнату и, широко раскрывая рот, пела песни.

О-Юки и о-Танэ, сидя у раздвинутых сёдзи в южной гостиной, чинили и перешивали одежду к осени. Здесь было очень удобно и светло.

— Кийтян, — позвала о-Юки. — Покажи тете фотографии. Она многие не видела.

О-Танэ отложила шитье и стала рассматривать родных и знакомых о-Юки.

— А это кто? — спросила она, показывая один снимок. — Наверное, муж твоей сестры о-Фуку?

— Да.

— Значит, Санкити его видел, когда ездил к Нагура. Ведь он приемный сын твоего отца. По карточке и то видно, что он торговлей занимается.

О-Танэ долго разглядывала фотографию Цутому.

— Кийтян! Кто так обращается с фотографиями! Ты их поломаешь, — раздраженно сказала о-Юки, но девочка продолжала шалить.

О-Танэ встала, стряхнула нитки и лоскутки и позвала детей гулять.

— Мы сейчас пойдем опять к развалинам замка, хотите? — сказала она.

Поправив на себе пояс и взяв за руки обеих девочек, о-Танэ вышла на улицу.

О-Юки осталась одна. На постельке рядом спокойно спала о-Сигэ. Сквозь сёдзи виднелось небо, по которому бежали гонимые ветром белые рваные облака.

— А где о-Танэ? — спросил вернувшийся из школы Санкити.

— Она взяла детей и пошла собирать подорожник.

— Зачем он ей понадобился?

— О-Танэ говорит, отвар подорожника придает волосам блеск. Это ее научили в Ито.

Сняв хакама, Санкити пошел на веранду.

— Вот какое дело, — начал он серьезным тоном. — Сестра говорит, что хотела бы взять в Кисо одну из наших девочек. Давай отдадим ей Сигэтян, — сказал он.

О-Юки молчала.

— Ведь у нас трое детей. И тебе так трудно. — Санкити посмотрел на разметавшуюся во сне девочку. — Если мы отправим к сестре одну, нам будет легче. О-Танэ сама уже не раз заговаривала об этом.

— Нет, я об этом и слышать не хочу! Как это можно! — вспыхнула о-Юки.

Санкити тяжело вздохнул.

— Ведь сестре так тоскливо одной. У Сёта нет детей, и, судя по всему, не будет. Они так обрадуются Сигэтян. Она у них поживет подольше. Но, по-моему, им хочется, чтобы мы им совсем кого-нибудь отдали. Однако это можно потом решить. Сестра очень просила Сигэтян. Как ты на это смотришь?

— Я никогда никому не отдам своих детей. Я просто удивляюсь, как ты можешь говорить об этом.

— Ну хорошо, не будем отдавать насовсем. Отправим на время. Поживет у сестры и вернется домой. А уж смотреть за ней о-Танэ будет как за собственным ребенком, Я ее знаю. Так что тебе и волноваться нечего.

— Что бы ты ни говорил, я ни за что этого не допущу!

Так и окончился ничем этот разговор. Решительным отпором ответила о-Юки на предложение мужа.

Стояла глубокая осень, когда нежданно-негаданно приехал Сёта. Он был в Токио и на обратном пути решил навестить мать. Сёта приехал всего на одну ночь.

В северной гостиной слышались оживленные голоса дяди и племянника. О-Танэ ног под собой не чувствовала от радости. Она стряпала на кухне и то и дело появлялась в кабинете Санкити, чтобы полюбоваться на милого сына.

— Ты приехал за мной? — спросила она у Сёта.

— Нет, мама. Я заглянул к вам на обратном пути из Токио. Надо было договориться там о поставке товаров. А за тобой скоро приедет Касукэ.

— Ну и хорошо. Я просто хотела знать, какие у тебя планы. Мне вовсе не обязательно ехать домой сегодня.

О-Танэ очень была рада известию, что поедет домой. Она поспешила на кухню поделиться радостью с невесткой.

Давно не виделись дядя и племянник. Им было о чем поговорить. В печальное время произошла их встреча — отец Сёта ушел из дому, оставив дело накануне краха. Но вид у Сёта был добрый и решительный. Он стоически перенес несчастье, взяв на свои плечи всю тяжесть хозяйственных забот.

— Я могу тебя порадовать, Сёта, — сказал Санкити. — Твоя мать сейчас успокоилась. А когда она приехала к нам, я не знал, что с ней и делать. Теперь-то я даже шучу с ней. Надевай, — говорю, — башмаки полегче и ступай торговать лекарствами вразнос.

— Вот и прекрасно. Я думаю, ей уже можно возвращаться. Ну и удивится же она, когда войдет в дом. У нас почти ничего не осталось. Долгов было столько, что я собрал всех, кому был должен, и говорю: берите все, что вам по душе...

— Нелегко на такое решиться.

— Конечно, нелегко, но я только так смог рассчитаться с долгами и более или менее привести в порядок дела. Забрали почти все. Только вещи Тоёсэ я не позволил трогать. Хорошо, что мамы не было дома. При ней у меня бы на это не хватило решимости. Сейчас из дому уплыло все, но дом-то все-таки существует. Основа его непоколебима. В деревне в этом отношении легче. Продаем, как прежде, лекарства. Старший приказчик у нас теперь другой, не Касукэ. Его время отошло. Дела ведет молодой. Думаю на него все оставить и перебраться в Токио. Дальнейшее зависит теперь только от меня самого.

— Ты, значит, собираешься в Токио... Признаться, я тоже подумываю об этом. Кончать книгу я буду там.

— Я, видимо, перееду раньше.

— Ну, а я вслед за тобой. Очень уж я засиделся в деревне.

На другой день, поговорив с матерью, рассказав ей о больной сестре, о житье-бытье дома, о делах, Сёта уехал в Кисо.

О-Танэ потихоньку стала собираться домой. А в сердце ее рос страх, что она скоро увидит вещи мужа, его комнату, стол, за которым он работал, его одежду, постель.

— Санкити, — как-то сказала она брату, — я думаю заехать по дороге к родителям Тоёсэ. Повидаюсь с госпожой Тэрадзима, поговорю с ней. Я уверена, мы поймем с ней друг друга.

О-Танэ говорила это, помогая о-Юки укладывать в корзину летние вещи.

И вот наконец за о-Танэ приехал Касукэ. Годы не пощадили и его, он выглядел совсем стариком.

О-Танэ очень любила цветы. На память о доме брата она взяла луковицы лилий, когда-то привезенных Санкити с горных пастбищ, несколько кустиков полевых хризантем, что росли у развалин замка. Чуть не со слезами распрощавшись с братом и его семьей, о-Танэ покинула гостеприимный дом Санкити.

Как ни привык Санкити к местам, где он прожил столько лет, где родились его дети, но и его потянуло в город. Он решил переезжать, как только кончатся холода и весеннее солнце начнет обогревать землю. Это был серьезный шаг. Книга продвигалась медленно — много времени отнимала работа в школе. Даже если бы он все бросил и только писал, он закончил бы ее не раньше, чем через год. А он был отцом троих детей. Приходилось думать о хлебе насущном. И все-таки он решил спуститься с гор и завершить свой труд в Токио.

Чтобы обеспечить жизнь семьи на то время, пока он будет писать книгу, необходимо было заручиться поддержкой какого-нибудь богатого человека.

— О-Юки, дай-ка мне теплое пальто, — сказал как-то Санкити жене, собравшись ехать к одному знакомому, жившему неподалеку в богатом поместье.

В морозном воздухе раздался звук рожка — это приближался экипаж, совершавший рейсы между деревушками в горах. Вместе с Санкити собрался было ехать один его приятель, но, испугавшись холода, в последний момент отказался. Санкити поднял воротник пальто, чтобы закрыть уши, и вышел из дому. Выдыхая ноздрями пар, лошадь тащила повозку, полную пассажиров. Вот она полезла в гору. На углу улицы Санкити вскочил в нее.

Кругом лежал глубокий снег. Экипаж петлял по склону горы Асама, забираясь все выше. Пассажиры, прижавшись друг к другу, тряслись от холода. Проехав два ри, Санкити соскочил с повозки. Отсюда до дома приятеля надо было идти пешком. Санкити зашел в придорожную таверну обогреться. Выпив чашку чая, он зашагал дальше. Было холодно и пустынно, внизу блестела скованная льдом река. Но Санкити было недалеко идти.

Поместье его приятеля Макино лежало в глухом, отдаленном месте, в горах. Макино был молод и богат. Санкити давно знал его и всякий раз, находясь у него в гостях, с каким-то легким, умиротворенным чувством оглядывал его уединенный кабинет, богатый фруктовый сад, тщательно обработанные поля. Но сегодня Санкити было не по себе. Вся семья Макино — он сам, его жена и дети — собрались в большой гостиной и занимали гостя разговором. А Санкити не давала покоя мысль о будущем. Он все хотел заговорить о своих планах, попросить помощи, но никак не решался. Не нашлось момента для серьезного разговора и на другой день.

Санкити покинул дом Макино, ни словом не обмолвившись о цели своего посещения. С чувством, близким к отчаянию, шагал он по заснеженной дороге, потом битый час ждал, пока придет попутный экипаж. С ним дожидалось несколько рикш. Они шумно разговаривали, шутили и весело смеялись. Это немножко развлекло Санкити. Он даже посмеялся вместе с ними. Наконец подкатил экипаж. Лучи близкого к закату солнца ударили Санкити в глаза. Поросшие лесом горы казались желтыми пятнами. Санкити смотрел по сторонам. От холода у него стучали зубы.

Дома он ничего не рассказал о своей поездке. Младшая дочь уже спала. В углу, у закопченной стены, на которой висел календарь и картинка в стиле «нисики-э»⁶, играли в камешки о-Фуса и о-Кику. Рядом валялась кукла с оторванной головой. Санкити сел возле очага и, глядя на игравших девочек, ломал голову, где взять деньги, чтобы прокормить семью, пока он будет кончать книгу.

О-Фуса была краснощекая, живая девочка. Она очень походила на бабушку, мать Санкити. Санкити привез детям от Макино гостинец — виноградное варенье. О-Юки посадила девочек возле себя и стала по очереди кормить их, как птенцов, то отправляя варенье прямо в рот, то намазывая им кусочки хлеба.

Никто не знал, какой тяжелый груз лежал на душе Санкити. Веселая шалунья Футтян подбежала к отцу и запела свою любимую песенку:

— Заяц, заяц,

Не дрожи,

Расскажи нам,

Расскажи, Отчего у тебя длинные уши?

— Я —

Когда зайчонком был —

В холода

Глодать любил

Длинные бамбуковые прутья,

У бамбука

Вкусный прут.

У меня с тех пор

Растут

Длинные-предлинные уши

Эту песенку пела девочке о-Юки, слышавшая ее в детстве от своей старой служанки с юга.

И Санкити принял решение. В тот же вечер было написано большое письмо Макино. Санкити рассказал о своем бедственном положении, о невозможности продолжать работу в деревне. Ответ не заставил себя ждать. Макино писал, что с радостью окажет ему свое покровительство. И сделает это так, что никто не будет знать. Санкити был очень признателен другу за его доброту и деликатность, «Мне нечем отплатить ему, — подумал Санкити, — но когда-нибудь, если ему понадобится моя помощь, я сделаю для него все».

В апреле Санкити поехал в Токио снять дом, чтобы семья могла переехать. Дети с нетерпением ждали возвращения отца. Каждый день они ходили встречать его на станцию. Весна была в разгаре, но на северном склоне камышовой крыши еще лежал снег. Но и он уже таял, и с карниза все время капало. Наконец Санкити вернулся. Он рассказал о-Юки, что облюбовал домик на окраине Токио. Дом совсем новый, его еще не кончили строить: сейчас внутри штукатурят стены. Ему показалось сначала, что дом мал, ведь у них трое детей, и ему нужен кабинет для работы. Но домик был так хорош, улица тихая, зеленая, что он ничего больше не стал искать и уже договорился с хозяином. Переедут они, как только будут закончены отделочные работы.

— Но вообще-то, — прибавил Санкити и поморщился, — ходить по городу в поисках жилья — занятие мало приятное.

Дети больше взрослых радовались предстоящему переезду.

Для них разговоры родителей о новом доме, о сборах, о дороге были как сказка.

Вечером, перед тем как ложиться спать, Футтян и Кий-тян затеяли с отцом возню.

— А вы без меня слушались маму? — спросил Санкити.

— Слушались, слушались!

— Ну, тогда давайте играть! Станьте рядышком. Вот так. Ты, Футтян, будешь номер первый, Кийтян — номер второй, а Сигэтян — третий. Идет?

— Идет, идет! — закричала Футтян. — Значит, я буду номер первый?

— Да, ты первый, Кийтян второй. Я буду называть номера, а вы откликайтесь, только правильно.

Девочки радостно засмеялись.

— Первый!

— Я! — закричала Кийтян.

— Вовсе не ты, а я! Ты же вторая, а я первая! — дернула Футтян сестру за рукав. Шум поднялся невообразимый. Старшие девочки весело бегали по комнате.

— А у Сигэтян принялась оспа, — сказала подошедшая служанка, держа девочку на руках. Эта служанка жила в деревне и каждый день приходила помогать о-Юки. Сигэтян была еще совсем крошка, едва умела ползать, но головку держала хорошо. В семье она была любимицей.

— Ну, а теперь спать, — сказал Санкити. Футтян и Кийтян, пошли к матери. О-Юки переодела их в ночные кимоно и уложила. Служанка держала на руках о-Сигэ, точно куклу, прижимая пухленькую щечку девочки к своей тугой, румяной щеке.

Скоро все трое спали.

«Первый, второй, третий...» Игра, которую Санкити придумал сам, заставила его призадуматься. Его род и род о-Юки был плодовитый. У его матери, считая и умерших, было восемь человек детей. У о-Юки было десять сестер и братьев. У одной ее сестры сейчас уже пятеро, а у старшей, унаследовавшей дом, шесть человек. Было отчего призадуматься.

На другой день Санкити подал директору школы заявление об уходе. И начали всерьез готовиться к отъезду. Только и было разговоров что о новом доме, в котором они будут жить в Токио. Успеют ли просохнуть стены, а вдруг пойдет дождь, и отделочные работы затянутся?.. Супруги то и дело принимались обсуждать достоинства нового помещения. Скоро им стало казаться, что нет ничего милее, уютнее и удобнее их будущего жилища.

Наконец все уложено, упаковано, узлы связаны. Осталось только одеть детей.

— Поди-ка сюда, Футтян, — говорит о-Юки. — Ах, да не вертись ты, пожалуйста, а то не возьмем тебя в Токио. Давай наденем вот это кимоно и подвяжем рукава лентами.

Футтян одели в самое лучшее кимоно и подвязали ее любимой лентой. На о-Кику мать надела желтое кимоно с цветным узором.

— Кийтян светленькая. На нее что ни надень — ей все идет, — трещали соседки, пришедшие попрощаться с семьей Санкити.

— Ну, вот и расстаемся, — проговорил школьный сторож. Он тоже пришел проводить учителя.

— Мне и подарить тебе нечего на память. На вот, возьми мою мотыгу. Пусть она напомнит тебе о нас, когда начнешь этой весной копать огород.

— Большое спасибо. Этой мотыгой еще и мои внуки поработают. — Потирая грубые крестьянские руки, старик пошел в угол двора, взял на плечо мотыгу и, попрощавшись еще раз, отправился домой.

Пошел теплый дождь. Из-под крыши с северной стороны, — там, где дольше задерживался снег и прелый камыш превратился в труху, — потянуло дымом, стлавшимся по земле. Цвели весенние цветы, и весь двор был усеян лепестками.

Через калитку в огород пришла соседка и принесла вареный рис и соленые овощи. Санкити, о-Юки и дети сели в последний раз вокруг очага, который столько лет их грел. Брызнуло солнце. Пора было идти на станцию. Футтян и Кийтян, окруженные соседскими девочками, шли впереди.

После ремонта шоссе перед вокзалом остался большой бугор земли. Возле него собрались все, кто пришел проводить семью Санкити: соседи, учителя из школы, ученики и просто знакомые. Владелец лавочки, торговавший сластями и соевым творогом, прислал жену со свертком. Та подошла к о-Юки и, протягивая сверток, сказала: «Это вам на прощанье». Пришел проводить Санкити и учитель математики, годившийся ему в отцы. Он принес большой букет цветов и отдал его уже через окно вагона. Приехал и Макино, одетый в европейский костюм.

— Боюсь, боюсь, — шептала Кийтян, сморщив личико и глотая слезы. Она первый раз ехала в поезде и смотрела кругом большими, испуганными глазами. Когда вагон тронулся, она изо всех сил прижалась к отцу. Одна за одной исчезали в окне камышовые крыши, глиняные изгороди, круглые кроны хурмы, тутовые рощи, разделенные невысокими каменными барьерами...

Когда поезд спустился в долину Коею, Санкити еще раз высунулся из окна и посмотрел в сторону вулкана Асама. На горизонте синела зубчатая гряда гор, а над Асамой клубился дым, постепенно сливающийся с облаками.

Пересели в другой поезд. Народу было много, так что Санкити пришлось стоять. Если он, устав, хотел ненадолго присесть, одна из девочек уступала ему свое место. Вдруг заплакала Сигэтян. О-Юки дала ей грудь, но девочка не унималась. Тогда о-Юки посадила малышку за спину и стала к окну.

В четыре часа пополудни все пятеро вышли на вокзале Синдзюку. Служанку они не взяли — до окончания книги Санкити им нужно было экономить во всем. Футтян и Кийтян весело шагали по незнакомой дороге. Сигэтян же совсем уморилась — она уронила головку на плечо матери и смотрела на все безучастным взглядом. Иногда о-Юки останавливалась и внимательно оглядывала незнакомые места.

— Смотри, смотри, Сигэтян, как здесь интересно! — говорила она дочке, чтобы стряхнуть с нее оцепенение.

Но Сигэтян ни на что не хотела глядеть.

Вот, наконец, и улица, где они будут жить. Сквозь молодую листву видна тесовая крыша. Еще несколько шагов — и путники вошли в свой токийский дом. И началась новая полоса их жизни.