Семья

1

Сёта шел по тихой, обсаженной деревьями улице предместья. Дом дяди стоял у самой дороги на краю обширной усадьбы, хозяин которой выращивал чай, цветы и фруктовые деревья. От дороги его отделяла живая изгородь китайского боярышника и узкая сухая канава. В послеполуденный час летнего дня тишина стояла, как в межзвездном пространстве. Не слышно было скрипа телег, не видно прохожих. Прижавшись лицом к решетке окна, на улицу глядела тетушка о-Юки.

Сёта остановился у дома. Возле его ног играла девочка лет пяти, в коротеньком кимоно, подпоясанная узким пояском.

— Это, наверно, подружка Кийтян? — как бы про себя проговорил Сёта. Девочка застеснялась чужого человека, но продолжала играть. И, как живая, встала перед его глазами маленькая племянница.

Когда о-Юки с мужем и тремя дочерьми год назад приехали сюда из глухой деревни, каким радостным казалось им будущее. Но едва кончились хлопоты и суматоха, связанные с переездом, заболела и умерла маленькая о-Сигэ. Не прошло и года, как не стало и второй дочери о-Кику. Не стало девочки в маленьких гэта, любившей играть возле дома и петь песенки.

Не в пример старшей сестре, у о-Кику было мало подружек — одна только соседская девочка. Теперь она часто приходила под окна и кричала: «Кийтян, выходи играть». И играла возле дома одна, дожидаясь подружку.

Улицу заливало солнце. Солнечный свет пропитывал молодую листву, и яркая лаковая зелень слепила глаза. От горя и от этого безумного солнца о-Юки не находила себе места.

— А, Сёта-сан! Входите, пожалуйста, — пригласила она гостя.

— А где дядя? — спросил Сёта через изгородь.

— Сказал, что пойдет немного прогуляться. Он в саду за хозяйским домом.

— Я тоже пойду туда.

Сёта вошел в сад. Рядом с домом дяди стояли еще два точно таких же одноэтажных домика. Их деревянные крыши переглядывались поверх деревьев с высокой соломенной кровлей хозяйского дома. За плантацией цветов, выращиваемых на продажу в дни религиозных праздников, начинались чайные делянки и грядки овощей. Вся семья хозяина собирала чайный лист. На стежке между огородными грядками Сёта увидел Санкити и пошел к нему.

Дядя и племянник стояли друг подле друга. Их глазам открывалась окраина, заселенная, по-видимому, совсем недавно. В просветах между купами деревьев поблескивали на солнце новенькие дома. Над ними вился прозрачноголубой дым.

— Здорово здесь все переменилось за какой-нибудь год, а, Сёта? — заметил Санкити. — А за чайными плантациями построили птичник. — И Санкити стал рассказывать, что еще нового появилось в их местах.

Невесело было на душе у Сёта. Он поселился в Токио раньше дяди. Одно время они с Тоёсэ снимали небольшой домик неподалеку от Хондзё. Но потом он отправил жену в деревню к родным, переехал в другое место и начал искать работу по нраву. Его характер мешал ему жить спокойно, как живут другие. Куда только не бросала его судьба! С пустыми карманами поехал он на Южный Сахалин. Не найдя там ничего для себя подходящего, он покинул Корсаков⁷ и, терпя всяческие лишения, приехал в Аомори⁸, где жил некоторое время, снимая комнатушку в гостинице. Вдруг ему взбрело в голову торговать углем. Потом он надумал переехать в Южный Китай и даже начал учить китайский язык. Но из этого, как из всех других его начинаний, ничего не вышло. Собственно, ничего и не могло выйти: у него не было капитала. Так он и метался.

Сёта видел, как потихоньку налаживается жизнь в семьях рода Коидзуми. Все братья его матери съехались в Токио. Вернулся из тюрьмы дядя Минору, живой и здоровый, полный новых планов. Дядя Морихико, уладив дела о лесных участках, затевал какое-то предприятие. Дядюшка Санкити закончил наконец работу, начатую в провинции. «Скорее, скорее обзавестись домом в Токио» , — эта мысль ни на минуту не отпускала Сёта.

Санкити и Сёта постояли немного в тени молодой листвы, пронизанной солнцем, затем, обогнув теплицы, вдоль грядок традесканции, направились в сад. На длинных скамьях, в низких, широких горшках росли карликовые деревца. Вокруг пышно цвели цветы, очень красивые, но без запаха. Дочери хозяина, голоногие, с подоткнутыми сзади полами кимоно, доставали ведрами воду из колодца и из леек поливали сад. Тут же была и о-Фуса.

— Футтян! — позвал Сёта.

Девочка сердитым движением откинула назад густые черные волосы и молча взглянула в его сторону. Лицо у нее было печальное, и от этого она казалась не по возрасту серьезной.

— Что, Футтян все прихварывает?

— Прихварывает. Не знаем, что и делать. Температура все время скачет. Показывали ее двум врачам. Они говорят, ничего страшного нет, это у нее от живота. А температура держится.

Разговаривая, они вместе с о-Фуса пошли по саду к колодцу.

— Совсем большая стала у тебя дочка, — заметил Сёта.

Они проходили мимо старого оливкового дерева. Его длинные, тонкие ветви, покрытые душистыми цветами, раскинулись широко в стороны. Оно служило как бы вехой, которая отделяла обнесенный редкой бамбуковой изгородью садик Санкити от остального участка.

— О-Юки, ты давала Футтян лекарство? — спросил Санкити, поднявшись на веранду.

— Что это делается с Футтян? — сказала о-Юки, выходя из комнаты и глядя на девочку. — Только выйдет погулять и тут же домой. Я ее еле уговорила сбегать посмотреть, где отец.

Долгий труд вымотал Санкити. Но, странное дело, он не мог отдыхать. День-деньской он занимался всевозможными делами, и только глаза его выдавали усталость. Он был рад приходу Сёта: ему хотелось поговорить с кем-нибудь о только что конченной работе.

Дядя и племянник расположились в комнате, выходившей окнами в сад. О-Юки принесла чай.

— Хозяин угостил нас чаем нового урожая. Отведайте, пожалуйста, Сёта-сан, — сказала она и, поставив поднос, вышла.

Угощая племянника чаем, еще пахнувшим свежим листом, и прихлебывая из чашки, Санкити стал рассказывать об одном русском писателе, о котором он недавно читал. Писатель так уставал, работая над своими произведениями, что его жена каждый день специально готовила ему простоквашу.

— И я подумал: если здоровяк-иностранец так устает от литературной работы, то что говорить обо мне. Но я не бросил на полдороге свой труд, я довел его до конца. Что ни говори, Сёта, а я герой. Когда было написано последнее слово, я швырнул перо в угол и чуть на голове не стал ходить от радости!

Сёта улыбнулся.

— У меня была одна мысль, — продолжал Санкити. — Только бы осилить эту дорогу! Только бы не сбиться, не свернуть в сторону! Если бы ты знал, чего это мне стоило. Ведь у меня на руках было тогда трое детей. Так вот... Узнали мы тогда лихо. Гробик для о-Сигэ и тот пришлось сделать из старого ящика из-под чая, в котором мы привезли книги из деревни. Вдвоем с хозяином отнесли мы гроб в храм... Я, помню, даже пошутил тогда неловко: сказал о-Юки, что о-Сигэ вовремя умерла... Вот как было. А тут еще новая беда — у супруги моей открылась куриная слепота...

— Да, да, — кивнул Сёта. — Вам было очень тяжело. Я тогда, помню, ездил в Синдзюку за лекарством.

— Я продолжал писать, несмотря ни на что. И когда уже стал виден конец и мне показалось, что все наши беды позади, умерла о-Кику. Вот тогда я окончательно потерял голову. Горе — это не то слово... Будто вихрь унес моих детей! — вырвалось у Санкити.

В Токио жена Санкити родила первого мальчика. Его назвали Танэо.

Отдав малыша молоденькой служанке, о-Юки пришла послушать, о чем говорят мужчины.

— Сколько вам пришлось пережить, тетушка! — тихо проговорил Сёта. — Мать мне писала из деревни о вашем горе.

— Когда умерла Кийтян, у меня точно сердце из груди вынули, — сказала о-Юки.

— А тут на днях к нам ворвалась какая-то противная особа, — перевел Санкити разговор на другое. — В черных хакама, подстрижена коротко. Еще с порога принялась с грозным видом читать нам проповедь. Потом осыпала о-Юки упреками и исчезла,

— Оказалось, что это родственница нашего хозяина, — объяснила о-Юки. — Она заявила, что мы забыли о боге, поэтому несчастья и преследуют нас. Вера у нас слабая... Здесь люди очень религиозны.

В глазах у Санкити появилось беспокойство. Он встал, прошел в другую комнату. Там у столба, поддерживающего потолок, играла с лентами о-Фуса. Санкити подошел к ней, потрогал рукой ее лоб, посмотрел на нее внимательно и вернулся к себе.

Кто-то робко постучал в решетчатую дверь.

-— Это подружка Кийтян, — сказала о-Юки и пошла в прихожую.

— Дай ей конфет, — крикнул вслед Санкити.

О-Юки открыла дверцу божницы в средней комнате и вынула сласти, лежавшие у свежей деревянной таблички с именем почившей. Девочка поблагодарила и убежала, а о-Юки еще долго слушала дробный стук маленьких гэта.

Потом пришла девушка в хакама, какие носят студенты. Это была дочь Морихико, о-Нобу, приехавшая в Токио учиться. Она жила у дяди и ездила в школу на трамвае.

— Добрый день, братец, — приветствовала она Сёта. Они были двоюродными, и о-Нобу называла Сёта братцем.

О-Юки каждый день ходила на могилки детей, благо храм был недалеко. И сегодня она отправилась туда, взяв с собой о-Нобу. Санкити и Сёта остались одни. Они долго еще беседовали полулежа, с удовольствием вытянув ноги.

За все время разговора Сёта ни разу не вспомнил об отце. Но когда говорить уже, казалось, было не о чем, неожиданно обронил:

— А я в конце концов узнал, где отец.

О Тацуо долго не было никаких вестей, и Санкити даже вздрогнул от неожиданности.

— На днях из Кобэ приехал господин У. и пожелал со мной увидеться. — Сёта понизил голос. — Он говорит, что отец работает там учителем. Заработанного ему хватает только на пропитание... А я-то думал, что он, бросив дело своих предков и уйдя от семьи, займется чем-нибудь гораздо более солидным...

— Интересно, что сталось с той молоденькой гейшей? Помнишь, которую Тацуо-сан выкупил и увез?

— Ну, это уже дело прошлое.

— Вот, значит, как все обернулось!

— И еще господин У. сказал, что, мол, отец заслуживает сочувствия и нехорошо оставлять его в одиночестве. Он прибавил, что попробует уговорить его написать домой.

— Вот как? Значит, ты решил переписываться с отцом?

— Никогда! — Глаза Сёта заблестели. — Да у меня и повода нет писать. И отцу, пожалуй, не следует этого делать. Не знаю, захочет ли кто-нибудь ответить ему: ведь он так подло поступил со своими служащими. Теперь ему, небось, и вспомнить стыдно. Мне только маму жалко... Она-то могла бы ему написать, хотя бы тайно. Собственно говоря, господин У. предлагает себя в посредники.

Рассказ племянника перенес Санкити на берега шумливой реки Кисо. Старый дом Хасимото, каким он видел его в последний раз, предстал перед Санкити, как наяву.

— Да, как все изменилось... Тацуо-сан, верно, ничего не знает ни о тебе, ни о твоей супруге. Помнишь, я приезжал к вам погостить? Тогда он работал не покладая рук и весь был в заботах о семье. А мы с тобой частенько сиживали в вашей просторной гостиной и болтали о всякой всячине. Я до сих пор так ясно все помню, как будто это было вчера.

— А для меня та жизнь как далекий сон, — усмехнулся Сёта. — А знаете, дядя, странная все-таки моя семья. Все мужчины из поколения в поколение уходят в молодые годы из дому. Дедушка, потом — отец...

— Да, это верно. Отец твой в молодости, не спросясь, ушел из дому учиться...

— И я, наверно, такой же. Та же в жилах дурная кровь, — заметил Сёта. Он хотел улыбнуться, но улыбка не получилась: воспоминание о трагической смерти деда, о бегстве отца потушило ее.

Выглянуло солнце, и в его лучах заблестели только что распустившиеся цветы олив. Торопливыми шагами вошла в дом о-Юки, вместе с племянницей вернувшаяся с кладбища. Из широкого рукава кимоно она вынула подарок дочке — разноцветные шерстяные нитки, с которыми Футтян любила играть. О-Юки купила их в галантерейной лавочке по дороге домой.

— Простите, что мы так поздно. Никак не могли уйти от могилки Кийтян. Наплакались вдоволь, — сказала о-Юки и поспешила на кухню готовить ужин.

Когда бы Сёта ни приходил прежде к дяде, тот, вечно занятый своей книгой, не мог много беседовать с племянником. Теперь Санкити был свободен, о чем только не переговорили они сегодня. В ожидании ужина перешли в маленькую гостиную с окнами в сад. Мимо дома возвращались с поля крестьяне с мотыгами на плечах, батраки хозяина, ездившие в город. Санкити стоял у окна и угрюмо смотрел на улицу,

— Ты знаешь, — проговорил он, — по вечерам такая тоска вдруг подступает к сердцу.

— А мне что тогда говорить при моих-то обстоятельствах, — отозвался Сёта. — Но зато душа, пережив такие минуты, добреет.

Снаружи смеркалось. В углах комнаты сгущались тени, в одном из них, в стене, было прорезано окошечко для вентиляции. Бледный, усталый луч света падал украдкой на маленькие сёдзи. Сёта, не отрываясь, следил за его игрой.

О-Юки принесла ужин, который она сама приготовила для гостя. По лицу Сёта было видно, что он хочет сказать еще что-то, но не решается. Наконец он через силу проговорил:

— У меня к вам просьба, дядя.

Сёта нужны были деньги. Он и раньше одалживал у дяди то пять иен, то десять. А однажды даже взял довольно крупную сумму для поездки на Карафуто.

— Тебе сейчас трудно приходится? — Санкити посмотрел на Сёта. — Может, попросить, чтобы прислали немного продуктов из деревни?

— Я не хотел бы сейчас туда писать, — уныло покачал головой Сёта. — Там дело начинает налаживаться, молодые служащие все народ деловой, серьезный. Мне не хотелось бы, чтобы они плохо подумали о хозяине.

Санкити стало жаль племянника, ему захотелось подбодрить его. Он положил перед ним небольшую сумму и не стал допытываться, на что пойдут эти деньги.

Вскоре Сёта уехал. О-Юки, вымыв посуду и убрав на кухне, вошла в гостиную и стала рядом с мужем под висячей лампой.

— Сёта-сан все еще ничего не делает?

— Никак не найдет занятия по душе. То, помнишь, хотел торговать углем, то надумал в Китай ехать. И каждый раз что-нибудь новое... Он хочет найти такое дело, чтобы, как говорится, развернуться вовсю... Я считаю, что он мог бы заняться аптекарским делом, но...

На этом разговор оборвался. Супруги пошли посмотреть, что делает Футтян.

Вот уже много дней подряд у о-Фуса был жар. Девочке устроили постель в комнате, выходившей в сад. У изголовья о-Юки поставила столик с лекарствами. Принесла в комнату мяч, ракушки, кошелек с шерстяными нитками и другие любимые игрушки дочери. О-Фуса вела себя неспокойно: то садилась, то ложилась опять, то даже вставала.

Вернувшись однажды с покупками из города, Санкити пошел к дочери. Услышав, что вернулся отец, о-Фуса в ночном халатике уселась на постели. Глаза у нее были скучные: ей тоже хотелось поиграть с соседскими девочками, которые весело шумели возле дома.

— А я тебе подарок привез, Футтян! — Санкити протянул дочери красивые разноцветные ленты. Еще он купил пакетик сухого молока — девочка ничего не ела, может, она хоть молочного киселя выпьет.

— Видишь, как папа любит тебя. Какие красивые ленты купил он дочке, — подошла к постельке о-Юки и завязала Футтян бант.

— Футтян что-нибудь ела? — спросил Санкити жену.

— В обед только чуть-чуть рисовой каши. Молоко не пьет, говорит, что не хочет. Совсем ничего не ест — вот горе-то.

— Футтян, ты должна слушаться врача, тогда сразу поправишься. А папа купит тебе новое кимоно. И ты будешь очень красивая.

О-Фуса слабо кивнула головой. И опять легла,

— Папа тоже очень устал! — Санкити прилег рядом. — Когда не стало Кийтян, как все у нас в доме поскучнело. Помнишь, я работаю, а вы обе сидите рядышком за столом. Я спрошу, бывало: «Кого вы любите больше, папу или маму? » — ты, Футтян, сразу отвечала: «Папу», а Кийтян подумает, подумает и говорит: «И папу, и маму одинаково». Большим дипломатом была Кийтян.

— Кто из них больше дипломат — неизвестно, — грустно улыбнулась о-Юки.

Чтобы развлечь Футтян, Санкити обычно принимался что-нибудь рассказывать. Вот и сейчас он стал вспоминать, какую хорошую песенку про зайца пела о-Фуса, когда они жили в деревне, Какие интересные истории про лягушек рассказывала служанка, та самая, которую о-Юки часто бранила за сонливость, И в ушах Санкити как наяву зазвучали громкие весенние трели лягушек. Его вдруг потянуло в деревню: семь лет каждую весну он слушал у ручья эти лягушачьи концерты под стук мельничного колеса. Перед глазами его возник пологий склон холма, возделанные поля, террасами спускавшиеся вниз и перегороженные низкими каменными оградами. Желая развеселить дочку, он тоненьким голосом заквакал.

— Не надо, папочка, — сказала о-Фуса, глядя на отца. Губы ее тронула слабая улыбка.

— Посмотри-ка, Футтян, что тебе мама приготовила. Попей немножечко.

О-Юки заварила жидкий молочный кисель в чайной чашке и дала о-Фуса. Девочка слегка пригубила ароматное питье.

В этот вечер у Футтян был кризис. И состояние ее резко ухудшилось. Лихорадка стала сильнее, к ночи температура еще поднялась.

— Совсем плохо дело! — Санкити посмотрел на о-Юки, в глазах его был ужас. — Мы во что бы то ни стало должны спасти о-Фуса, хотя бы ее! — Почти мистический страх охватил Санкити. Этой ночью ни он, ни о-Юки не могли сомкнуть глаз.

На другой день они повезли о-Фуса в больницу, Поддерживая за плечи дрожавшую в ознобе девочку, о-Юки сняла с нее ночной халатик и надела нарядное кимоно, в котором Футтян приехала из деревни.

— Она вся горит! — прошептала о-Юки. Санкити осторожно прикоснулся рукой к худенькому плечику ребенка. О-Фуса пылала огнем.

— Мы поедем в больницу, там тебя посмотрит врач. Не бойся, ты ведь у нас умница! — ласково приговаривал Санкити.

— Мамочка, сделай мне, пожалуйста, челку, — попросила о-Фуса.

Мать начесала ей волосы на лоб, остальные перехватила на затылке лентой.

Пришли рикши. Первой села о-Юки. Санкити вынес дочь на руках и бережно передал ее жене. Служанка с грудным Танэо поехала следом,

— Нобу, — обратился Санкити к племяннице, — я тоже поеду. Прошу тебя, побудь дома, пока я вернусь.

Санкити поспешно вышел из дому. Он решил ехать трамваем.

Весь день родственники и жившие поблизости друзья приходили к о-Нобу справиться о здоровье о-Фуса.

— Тебе, Нобутян, наверное, скучно одной! — посочувствовала соседка — учительница начальной школы, проходя мимо окон.

Доктор, посмотревший о-Фуса, сказал, что состояние девочки крайне тяжелое, и не только о-Юки, но и Санкити не покидали больницы. В доме Санкити ночевал Морихико. Утром он возвращался к себе в гостиницу.

В комнатах было очень тихо. У соседей на дворах громко кудахтали куры. Кудахтанье слышалось через дорогу и разносилось далеко в неподвижном вечернем воздухе.

Высокий плотный человек в коротком кимоно, хакама и элегантной шляпе остановился перед воротами. Это был Морихико — отец о-Нобу. Уже больше недели о-Фуса была в больнице. Сегодня Морихико не был на службе, а ездил проведать ее и поэтому приехал раньше обычного.

— А, папа, — выбежала ему навстречу о-Нобу. Морихико, покинув родные места, долгие годы жил один в гостинице. Ему редко удавалось побыть с дочерью. Войдя в дом, он стал рассказывать о Футтян, потом спросил, как управляется с делами о-Нобу. Слушая дочь, он отмечал про себя, что в ее речи еще проскальзывают словечки, которые она привезла из своих мест. В этом не было ничего удивительного, ведь о-Нобу не так давно жила в Токио.

— Ну, а как твоя голова? Дядя сказал мне, что ты плохо себя чувствуешь, и хорошо бы тебе отдохнуть от ученья. Что же ты молчала сама? Или страшинка какая в тебе сидит?

Непроизвольно Морихико и сам заговорил, как говорили в его родных местах. Морихико был рад случаю сделать дочери наставление. Степенно, неторопливо, как и подобает главе старинного семейства, Морихико перечислил ей главные добродетели человека: терпение, бережливость, человеколюбие и прилежание. О-Нобу, давно не разговаривавшая с отцом, слушала его застенчиво.

— А я и забыл, что конфеты тебе принес, — спохватился Морихико и, засмеявшись, достал из рукава кимоно бумажный кулек. Затем огляделся вокруг и сказал: — Чем только они в этом доме дышат! Санкити весь день трубкой дымит. А вентиляции нет никакой. Я у себя каждый вечер перед сном открываю окна. Ложусь спать, только когда хорошо проветрится комната. Я ни за что не усну, если в доме накурено.

Он попросил нож и вырезал в каждой комнате в верхней части сёдзи небольшое квадратное отверстие.

— Ну, мне пора идти, Нобу!

— Ты уже уходишь, папа?

— Да. Сегодня дядя приедет домой, он мне говорил, так что ты не будешь одна. А меня ждут дела. Но я еще не раз приду сюда ночевать.

Когда Санкити приехал вечером из больницы, о-Нобу рассказала ему, что отец заходил к ней, но снова ушел и ночевать не придет.

Санкити вышел на веранду и, увидав соседку, живущую напротив, поздоровался с ней.

— О, Коидзуми-сан, вы сегодня будете ночевать дома? — отозвалась учительница. Стукнув решетчатой дверью, она вышла из дому, обогнула бамбуковую изгородь со стороны колодца и через садик подошла к веранде. Она была уже не первой молодости, сын ее ходил в среднюю школу. Всегда очень вежливая, она говорила, отчетливо произнося слова, но в ее разговоре было что-то провинциальное.

— Как себя чувствует маленькая о-Фуса? Она так плохо выглядела, когда я навещала ее в последний раз. Мне было очень больно смотреть, как она страдает.

Санкити коротко рассказал о состоянии дочери и со вздохом заключил, что надежды на благополучный исход, кажется, нет.

О-Нобу тоже вышла на веранду узнать о здоровье сестры.

— Если будет совсем плохо, из больницы дадут телеграмму, — добавил Санкити. — Мне обещал врач, я очень просил его. Я приехал всего на один день по делам.

— И что это у вас такое с детьми... Мать нашего хозяина говорит, что вы, верно, с дурной стороны приехали сюда... Я, конечно, в это не верю. Но ведь за какой-нибудь год все три девочки... Не могу я этого понять, сколько ни думаю.

— Мне говорили, — сочувственно продолжала она, — что девочка на всю больницу кричала: «Мамочка, мамочка!» Каково это слышать матери...

— Да, целую неделю она все звала и звала мать, — ответил Санкити. — А теперь и голосок ослабел.

Учительница ушла домой, когда далекая полоса неба между соломенной крышей хозяйского дома и темной хвоей сосен окрасилась в яркий желтый цвет. Санкити вышел в сад. Он беспокойно шагал взад и вперед.

— Я всю эту неделю почти ни одной ночи не спал. Сегодня я в больницу не поеду. Приготовь мне постель здесь, я лягу пораньше. Если у тебя болит голова, ложись и ты скорее.

Санкити лег рано, но уснуть не мог. Каждый миг могли прийти с телеграммой. Раздражал особый больничный запах, въевшийся в кожу. Этот запах незаметно вернул его мысли к о-Фуса... Лампа... Кровать... Над изголовьем для защиты от света натянут кусок черной материи. Возле о-Фуса сидят жена и сиделка. Рядом служанка с Танэо на руках. Сестра в белом халате то входит в комнату, то выходит. О-Фуса, напрягая последние силы, которые еще есть в ее детском тельце, кричит, кричит так, что кажется, лопнет ее маленькая головка... Вконец измученный, Санкити уснул, будто провалившись в глубокую черную яму.

На другой день Санкити все утро провел дома, а днем о-Нобу опять осталась одна.

— Хорошо, конечно, — сказал Санкити, уходя, — когда можешь не отходя сидеть подле ребенка, как твоя те-

тушка. А мне надо заботиться о деньгах. Кто-то должен кормить семью...

Вернувшись, он опять повалился на постель, как убитый.

«Мамочка!» — услышал Санкити во сне и очнулся. Было уже поздно. Поужинав, Санкити поговорил немного с о-Нобу о дочке и опять лег. Он не знал, сколько времени проспал. В соседней комнате ровно дышала племянница. Он лежал неподвижно, а в ушах его непрестанно звенело: «Мама, мама, ма-мочка-а-а!» Этот раздирающий душу крик ни на секунду не затихал, пронзая острой болью мозг и сердце.

Как сквозь сон, услыхал он стук в ворота.

— Коидзуми-сан, телеграмма!

Санкити не помня себя вскочил. Открыл дверь, взял телеграмму. Она была из больницы: «Пульс очень плохой, приезжай немедленно». Санкити пошел будить племянницу. О-Нобу что-то пробормотала и опять уснула.

— Вставай, телеграмма из больницы!

— Это, оказывается, на самом деле, — сказала о-Нобу, приподнявшись в постели и протирая заспанные глаза. — А я думала, это мне снится.

— Я должен немедленно ехать. Мне жалко тебя поднимать. Но делать нечего. Сходи, пожалуйста, за рикшей.

Санкити вышел из дому и стал ждать. Трамваи еще ходили. Был праздник Инари, бога урожая. Небо над Синдзюку светилось. Где-то вдалеке лаяли собаки. Прибежал рикша. Санкити решил доехать до Синдзюку и там пересесть на трамвай.

— Не бойся тут одна! — сказал он племяннице и сел в коляску.

О-Нобу вошла в дом, заперла двери и легла в остывшую постель. В ее маленькой голове еще долго бродили разные мысли. Ее пробирала дрожь. Она никак не могла уснуть. По деревянной крыше застучал дождь...

Перед домом остановился рикша. Из коляски выпрыгнул Сёта. Он толкнул калитку.

— Нобутян, все вернулись! — позвал Сёта, открыв решетчатую входную дверь.

О-Нобу услышала его голос, вскочила с постели и выбежала из комнаты. Вместе с Сёта приехал Морихико.

— И о-Фуса тоже?

— Да, сегодня утром... На рассвете перестала дышать. Сейчас все подъедут.

Скоро перед домом остановились три коляски. О-Юки с младенцем на руках вошла в дом, в котором она не была почти две недели. Служанка внесла вещи. За ней появилась о-Сюн, дочь старшего брата Коидзуми.

Коляска, в которой сидел Санкити, подкатила последней. На залитой солнцем улице собралось много народу, девочки — подружки о-Фуса — смотрели во все глаза и перешептывались. Коляска с черным верхом остановилась.

— Дядя, помочь вам? — подошел Сёта. О-Фуса, обернутая в светло-коричневую шаль, лежала на руках Санкити. Санкити сошел с коляски и понес ее в дом.

В углу средней комнаты, где находилась буддийская божница, приготовили постель и положили на нее уже остывшее тело девочки. Лицо ее было прикрыто белой материей. Все собрались вокруг.

— А она, оказывается, большая! Надо, наверное, согнуть колени.

— Не надо. Она ведь ребенок. Поместится и так, — заметил Сёта.

— Пожалуй, все-таки лучше согнуть, — сказал Санкити и подошел к дочери. Ножки о-Фуса уже окоченели. Санкити с трудом согнул их. О-Сюн и о-Нобу поставили у изголовья цветы. Из школьного общежития приехала о-Ай, младшая сестра о-Юки. Она обняла о-Юки, и обе заплакали. В полдень пришла соседка-учительница, взглянуть на умершего ребенка.

— Не знаю, в каких словах выразить свое сочувствие... Коидзуми-сан — мужчина, ему все-таки легче. Мне очень, очень вас жалко, — сказала она.

Высокая температура у Футтян была не из-за живота, как сначала говорили врачи. У нее был менингит. О-Юки, глотая слезы, рассказывала учительнице, как болела дочь. Та успокаивала ее, говоря, что лучше уж умереть, чем жить всю жизнь без разума.

Санкити стоял, прислонившись к стене возле окна, и глядел на слабо желтевший в дневном свете огонек свечи.

— Дядя, вы очень устали? — подошел к нему Сёта.

— Очень. Всю первую неделю я почти не спал. Я верил, что можно спасти ее. А последние дни я тоже не смыкал глаз — понимал, что все кончено, Футтян не вернется домой. Я был как во сне. Стоило коснуться подушки, и я буквально терял сознание.

— Иногда я жалею, что у Тоёсэ нет детей... Но, поглядев на ваши страдания, я теперь думаю, что даже лучше, что их нет.

— Дай мне, Сёта-сан, папиросу, если есть.

Сёта пошарил в рукаве кимоно. Санкити с удовольствием затянулся и выпустил струю дыма. В доме царила суматоха — готовились к похоронам, приходили люди выразить соболезнование. Санкити выполнял механически, что от него требовалось.

В день похорон все родственники собрались возле маленького гроба. Пришел и Наоки: когда-то Санкити жил в его семье. Наоки окончил среднюю школу и служил сейчас в одной компании.

Пришла и о-Сюн.

— Дядюшка, мой папа хотел сегодня быть у вас, но его задержали дела, и вместо него пришла я, — сказала она, намекая на то, что ее отец Минору стыдится выходить из дому.

О-Ай пришла в длинных лиловых хакама. Войдя в комнату, она обвела взглядом родственников. Самым старшим был здесь Морихико. «Как быстро поднимается молодняк», — говорило его лицо, когда он смотрел то на о-Сюн, уже перешедшую в старший класс, то на свою дочь о-Нобу, то на о-Ай в дорогом платье.

Сёта принес много цветов. Их положили вокруг головы о-Фуса, которая, казалось, спала.

— О-Юки, давай положим Футтян ее игрушки, — сказал Санкити.

— Конечно, — поддержал Сёта, — они ведь станут напоминать о ней. И вам будет тяжело. — Он принес мяч, кошелек, другие игрушки и разложил их по углам гроба.

— Футтян очень любила шерстяные нитки. Уже глаз не могла раскрыть, а все говорила о них.

О-Юки достала нитки, которые она купила дочери и не успела отдать.

— Положите их тоже, Сёта-сан.

Все было готово. Гроб вынесли из дому, и печальная процессия двинулась на кладбище, где уже лежали две сестры Футтян. О-Юки вышла за ворота и провожала ее взглядом до тех пор, пока маленький гроб не исчез из виду.

— Вот и нет о-Фуса.

О-Юки стояла у ярко зеленевшей изгороди из китайского боярышника. Слезы текли по ее лицу. Потом она вернулась в дом и долго плакала.

Книга Санкити, начатая в провинции и завершенная уже в Токио, вызвала много толков. В доме стали бывать гости. Но большую часть времени дом стоял тихим, как вымерший. Ворота весь день были на запоре.

Санкити не мог спокойно говорить о детях. Глаза его, казалось, постоянно вопрошали: почему все его усилия сделать счастливой свою семью оборачиваются против него бедой? «Там трое моих детей», — мысль эта не раз несла его ноги в сторону кладбища.

По обеим сторонам дороги, ведущей на кладбище, густо зеленела молодая поросль. Солнце заливало землю ярким светом, а он видел на всем тень той грусти, которую испытывал сам. Он не шел к маленьким холмикам, он не мог туда идти, не мог видеть рядом три могилки. Он доходил до храма. Кровь приливала к голове, начиналось головокружение, и он чуть не падал. Побродив вокруг храма, он возвращался домой.

— Каменный ты! На могилы к детям не сходишь, — говорила ему о-Юки.

Когда собирались гости, разговор непременно заходил о детях; душа у Санкити начинала ныть, но он слушал и не мог оторваться.

О-Юки, сидя возле мужа и кормя грудью Танэо, рассказывала племяннице:

— Когда Сигэтян умерла, Футтян ничего еще не понимала. Но когда не стало Кийтян, она уже, видно, что-то поняла. Помнишь, как она плакала?

— Помню, — ответила о-Нобу. — Я все время Футтян как живую вижу.

— Да, девочки тогда еще ничего не понимали. Сигэтян уже не дышала. Я говорю им: «Смотрите, наша Сигэтян стала ангелом». Футтян и Кийтян стали приплясывать вокруг гроба и приговаривать с беззаботным видом: «Умерла! Умерла!» Потом подошли к ней, встали на цыпочки и давай дуть на нее.

— Правда?

— Да. Я потом их часто водила на могилку Сигэтян. Рвала им тутовые ягоды. Я им сказала, что это дерево — наша Сигэтян. Уходя, они всегда говорили ей: «Дай нам, пожалуйста, твоих ягод, Сигэтян», — благодарили ее. И ели ягоды. Ты знаешь это тутовое дерево, высокое такое, за могилкой. Как придем туда, они и просят: «Мамочка, сорви нам ягодок Сигэтян».

— Давай же говорить о другом, — прерывал ее Санкити. Он всегда прерывал ее, когда она заговаривала о детях.

— Танэтян, — ласково позвала о-Нобу.

— Почему он у нас такой худенький? — внимательно посмотрев на сына, спросила о-Юки.

Санкити взглянул на Танэо боязливым, каким-то затравленным взглядом. Потом глаза Санкити и о-Юки встретились, и в сердцах у них шевельнулся страх: «Неужели и Танэо не станет?..» Видевшие смерть трех дочерей, они опасливо оглядывали тщедушное тельце сына. Тревожная мысль не давала покоя, здоров ли он, правильно ли он растет?

Брызнули яркие солнечные лучи. Чуть влажная земля в саду засияла красноватой медью. Оливковые деревья легли на землю четкими тенями. Санкити взял шляпу, сказав, что идет прогуляться.

— Теперь уж от Сигэтян одни косточки остались, наверное, — сказала о-Юки и вздохнула. С младенцем на руках она вышла на веранду. Солнечные лучи то ярко сверкали, то бледнели. О-Нобу сошла в сад. Она запела песню о фиалке. Эту песенку часто пели сестренки, играя вдвоем у дома. О-Юки тихо подпевала и смотрела в сад так, будто искала, где там распевают ее дети.

Санкити вернулся вечером угрюмый, осунувшийся.

— Я чувствую, что схожу с ума. Я поеду, пожалуй, отдохнуть на взморье, — сказал он домашним. В тот же вечер он собрался. Его друг Макино не раз звал его к себе, но Санкити решил поехать туда, где его никто не знает. Ему надо было забыться. Ранним утром следующего дня он уехал на взморье и остановился там в курортной гостинице.

— Вот тебе раз! Дядя Санкити вернулся! — воскликнула о-Нобу, стоя через несколько дней в саду у крыльца.

Получив телеграмму о смерти бабушки о-Юки, Санкити тут же приехал домой, пожив на взморье всего неделю.

— Танэтян, смотри, кто вернулся! — О-Юки с сыном на руках вышла встречать мужа. — Хорошо, что ты приехал. Я так беспокоилась о тебе.

— A-а, вот почему Морихико в телеграмме справлялся о моем здоровье. А я, признаться, удивился. Но, знаешь, и я очень беспокоился о тебе. Ну, а что с бабушкой случилось?

Заговорив о бабушке о-Юки, Санкити вспомнил всю большую семью Нагура.

Две внучки уже давно жили отдельно. Но были и еще внуки и правнуки. Из всех одна о-Юки жила вдали от родного дома. Ей очень хотелось быть на похоронах бабушки. Чтобы о-Юки было легче с ребенком, Санкити решил отправить с ней и служанку.

— Ну вот, теперь ты у нас путешественница, — сказал Санкити. — Конечно, было бы лучше поехать после того, как выйдет книга. Ну да как-нибудь соберем тебя. Надо всем купить подарки.

О-Юки стала считать, сколько у нее сестер и племянниц.

— Не нужно никаких подарков, — махнула она рукой. — Если везти всем, то понадобится целый вагон.

О-Юки ехала к родным после долгой разлуки, и Санкити не мог отпустить жену с пустыми руками. Он поехал в город достать денег и купить подарки. Когда он вернулся, приготовления к отъезду были в разгаре.

О-Юки собиралась ехать в родной дом, и чувства ее пришли в волнение. Многие годы прожила она с мужем, они видели вместе и радость и горе. И вот теперь, после долгой разлуки, она едет к матери с отцом, увидит сестер и подруг, первый раз расстанется с мужем... Сверкающие на солнце паруса, трепет волн, крики чаек... Но не одно только море будило дорогие воспоминания. Она скоро увидит того, кому когда-то отдала сердце. Какой он стал, Цутому, муж младшей сестры?

На другое утро пришел Сёта.

— Вы едете на родину, тетушка?.. То-то я вижу, какая у вас суматоха, — сказал он. По всему дому валялись дорожные вещи, детские кимоно, свертки.

— Извините меня, Сёта-сан, за такой беспорядок, — вместо приветствия сказала о-Юки, завязывая оби.

— А где мальчик? — спросил Санкити. Служанка внесла спящего Танэо. — Береги его в дороге, глаз не спускай.

— Мирно как спит, — заметил Сёта.

— Каждый день ставим ему клизму. Сам никак не может сходить... А вообще мальчишка спокойный. Дашь ему игрушку, он и играет себе. Капризничает редко. И засыпает хорошо. Но он гораздо слабее девочек,

— Ну, деревенский воздух пойдет ему на пользу.

— Вот и я так думаю. Они проживут там все лето.

— Конечно, тетушке нелегко будет одной путешествовать.

Слушая разговор мужчин, о-Юки натягивала на ноги белые таби.

— Мне не так долго ехать. А вот как тут Санкити будет без меня управляться? Я попрошу о-Сюн пожить у нас.

Все было готово к отъезду. О-Юки с мужем и Сёта сели на прощанье выпить по чашке чаю.

— Пусть и Танэтян попьет! — О-Юки достала грудь, и ребенок жадно захватил ротиком темный сосок. О-Нобу побежала за рикшей.

Санкити попросил племянника остаться, а сам поехал проводить жену до Синдзюку. Вернувшись домой и увидев озабоченное лицо Сёта, он тотчас понял, что у того к нему дело.

— Да ты, Сёта, верно, и не завтракал еще?

— Нет, сегодня я позавтракал рано.

— Вот чудеса!

— Вы, дядюшка, хотите сказать, что я соня? Это, конечно, верно, но сегодня, как ни странно, я поднялся ни свет ни заря. И все утро размышлял, сидя у себя в комнате... Ведь уже больше года я болтаюсь без дела.

Сёта, скрывая неловкость, засмеялся и сказал, что наконец-то и для него блеснул луч света. Он искоса взглянул на дядю, как тот примет его слова, помялся немного. И объяснил: единственное, что осталось ему, — это Кабу-то-тё⁹. Он много думал и решил попробовать занятие биржевого маклера.

Санкити слушал так, как будто ему рассказывали начало авантюрного романа.

— Но послушай-ка, — прервал он племянника. — Ведь не ты один жаждешь разбогатеть чудодейственным способом. И твой отец, и Минору мечтали об этом, не так ли? Таких людей очень много. А разбогатеть-то не так легко. И Кабуто-тё еще не означает путь к богатству.

— Дядя Минору и я — люди разных эпох, — энергично сказал Сёта.

— Я не знаток по части финансов, но скажу тебе вот что: займись-ка ты лучше торговлей. Да возьмись как следует, а уж потом, когда капитал появится, и на биржу можно. Всему свой черед. Посмотри на старшего Нагура. Он начал с совсем крошечного дела. И постепенно стал состоятельным человеком. А вы мечтаете разбогатеть в один миг. Ведь этим тебя привлекает биржа?

— Не стану отрицать, этим. Но биржа — серьезное дело. И я отнюдь не собираюсь начать и тут же бросить. Я готов быть простым клерком и уверен, что скоро продвинусь. Я буду дневать и ночевать на Кабуто-тё.

— Если твое решение твердо, то делай по-своему. Ты же знаешь мое правило: каждый делает, что хочет.

— Мне так приятно слышать эти слова, дядя. Я, правда, не знаю еще, как к этому отнесется дядя Морихико...

Такой уж у Сёта был характер, что, приезжая к Санкити, он начинал смотреть на мир его глазами, а разговаривая с Морихико, судил обо всем, как старший дядя.

Муж учительницы, соседки Санкити, был большой дока в делах Кабуто-тё. Сёта попросил дядю поговорить с ним и получить рекомендацию.

Племянник уехал, оставив дядю в некотором смущении. «Неужели он это серьезно?» — спрашивал себя Санкити. Тем не менее он решил помочь Сёта и узнать все, что можно. Вечером он вышел в сад, обогнул дом учительницы и оказался возле скамьи с карликовыми деревцами. Хозяйский сад вплотную подступал к дому учительницы. Ее сын, ученик средней школы, сидел на трехногом стуле и усердно рисовал с натуры. Муж учительницы служил в свое время чиновником, а сейчас обосновался на Кабуто-тё. Он был хозяином солидной конторы.

Санкити подошел к дому и оказался перед пожилым мужчиной, что-то делавшим у себя на веранде. Вид его вызывал желание называть его папашей.

— Ну что ж, постараюсь чем-нибудь помочь, — выслушав Санкити, приветливо сказал муж учительницы. — Я слышал немного о Хасимото-сан и как-то имел удовольствие видеть его. Ему сколько лет?

— Он моложе меня на три года.

— Гм, он еще совсем молод. В расцвете сил, можно сказать. А что он за человек? Каков у него характер?

— Как вам сказать? Сейчас он не устроен. Но вообще любит жить на широкую ногу.

— Это в порядке вещей. Раз он хочет стать биржевым маклером, так оно и должно быть. Я вас попрошу, пришлите мне, так сказать, его краткое досье. Я наведу необходимые справки, узнаю, есть ли что-нибудь подходящее.

Вернувшись к себе, Санкити сразу же написал Сёта. В доме были только он и племянница о-Нобу.

О-Нобу вошла к дяде и заговорила о тех, кто сейчас был в пути.

— Тетя, верно, уже далеко.

— Если б не смерть ее бабушки, то она, конечно, не уехала бы и не оставила нас одних. Но вообще-то ей нужно было поехать, переменить обстановку, — заключил Санкити.

Он и сам хотел бы уехать куда-нибудь, чтобы забыться и не думать все время о детях.

2

Наступила пора летних каникул, и о-Сюн приехала к дяде. Она взяла с собой и младшую сестру о-Цуру. По другую сторону улицы, как раз против дома, над изгородями крестьянских домиков, возвышались раскидистые кроны мирт. Горячие, алые, печальные цветы склонялись над улицей. О-Сюн с сестрой открыли решетчатую дверь и вошли в дом.

— Ой, сестрица о-Сюн! — чуть не прыгала от радости о-Нобу.

Услышав имя о-Сюн, из комнаты вышел Санкити.

— Как вы здесь управляетесь? Дядюшка, мы должны были приехать к вам на помощь гораздо раньше, — сказала о-Сюн, — но столько было дел перед концом занятий! Нобутян, должно быть, трудно пришлось одной.

— Как хорошо, что и Цутян приехала! — радостно воскликнула о-Нобу.

— У нее тоже каникулы. Вот мы и приехали вместе.

— У Цутян скоро начнутся занятия? — спросил Санкити.

— Да, у нее короткие каникулы... Папа кланяется вам.

— Как я рада, что сестрица о-Сюн приехала! — повторила о-Нобу.

О-Сюн и о-Цуру после долгой разлуки наконец-то снова жили вместе с отцом. Благодаря помощи братьев семья Минору сводила концы с концами — о-Кура была хорошая хозяйка. Когда Санкити, женившись, переезжал в собственное жилище, о-Сюн была еще почти ребенок, она заканчивала тогда начальную школу. А теперь это была красивая девушка и совсем уже взрослая: она приехала к дяде вести в отсутствие о-Юки его хозяйство.

— Цутян, пойди в сад, погуляй, — сказала о-Сюн.

— Цутян стала совсем большая!

— Да, она выросла из всех своих кимоно. Растет не по дням, а по часам.

O-Цуру засмеялась и смущенно убежала в сад.

— Сюн, а что поделывает твой отец?

— Пока ничего... Встает он каждый день очень рано. «До сих пор я приносил семье одни несчастья, — сказал он, когда вернулся. — Теперь вы меня не узнаете». Встав еще до зари, он разжигает огонь, греет воду в котле... Говорит, что рано вставать стало у него привычкой. Мама просыпается, а все домашние дела уже сделаны, даже суп из мисо сварен.

— А все-таки, если подумать, его очень жалко.

— Пока матушка была одна, мы совсем забросили дом, никакого порядка не было. А папа вернулся, и незаметно все наладилось. Просто удивительно.

Из сада донесся громкий смех: о-Цуру поскользнулась и упала. О-Нобу подбежала к ней. О-Сюн улыбнулась и тоже пошла в сад почистить запачкавшееся кимоно младшей сестры.

В этот вечер в доме Санкити зазвучали песни. Девочки собрались вместе коротать чудесный летний вечер. Санкити лежал один в темной комнате, выходившей в сад: его приятно обвевал прохладный ночной ветерок. Он сказал, что свет ему не нужен. Лампа горела только в комнате, где сидели сестры. Ее пламя освещало легкое белое кимоно о-Цуру и светло-красное оби о-Сюн.

— Цутян, спой и станцуй что-нибудь дяде, — попросила о-Сюн.

— Что бы такое спеть, — задумалась о-Цуру. — Может, «Черепаха, слушай»?

— Или «Про Урасима».

Девочки, нежные, юные, как молодая травка, выросли на трухлявых развалинах старого дома Коидзуми... Старшие запели. О-Цуру, поправив ленту в косе и разгладив складки короткого кимоно, встала и в такт песне пошла танцевать по комнатам.

— Ловко, ловко. Придется тебя наградить чем-нибудь, — похвалил ее Санкити.

— Ну, хватит, Цутян, — останавливала девочку старшая сестра, но о-Цуру увлеклась и долго еще танцевала.

Утром о-Цуру уехала. А на кухне с этого дня все время раздавался молодой смех. Несколько дней подряд то шел дождь, то прояснялось, потом снова стало припекать с самого утра.

Однажды о-Сюн притащила к колодцу лохань и, засучив рукава, стала стирать, думая управиться до наступления жары. О-Нобу принесла ведро и доставала воду из колодца.

— Ой, у меня сегодня с утра тело прямо как студень. Стоять не могу.

О-Сюн, поправляя волосы, громко расхохоталась. О-Нобу налила в лохань чистой воды из ведра. О-Сюн стала полоскать белье.

В саду было довольно просторно, и о-Сюн, укрепив повыше длинный шест, развесила выстиранное белье.

— Вот здорово! — воскликнула она вдруг. О-Нобу удивленно взглянула на нее.

— Я вдруг вспомнила задачу, которую нам учитель задал на лето. И в уме решила ее.

Девушки вошли в дом со стороны сада. Вытирая мокрые голые руки, они посмотрели друг на дружку и вдруг, сами не зная чему, засмеялись.

Синее небо сверкало, как синее море. Горячие полуденные лучи играли на белом колышущемся белье, заливали весь дом. После обеда девушки устроились каждая по своему вкусу: одна растянулась на циновке, другая села посреди комнаты, прислонившись к столбу. Перед южным окном Санкити повесил гамак и лег. Ему казалось, что его обволакивают клубы теплого пара. Горячие токи земли и прохладный ветерок, странно смешиваясь, врывались через окно в комнату. Неутомимо и монотонно трещали цикады.

Когда Санкити проснулся, все его тело болело так, точно его искусали слепни. О-Сюн принесла жидкую помаду для волос.

— Нобутян, иди-ка сюда, — позвала о-Сюн, смеясь. — Смотри, сколько седых волос у дяди Санкити.

О-Нобу, размахивая руками, прибежала из кухни.

— Эй, эй! — закричал Санкити шутливо, как будто обращался к собственным детям. — Как вы смеете надо мной издеваться! Да я скоро получу орден Золотого коршуна!¹⁰

— Ну что, сдаетесь? — весело спросила о-Нобу.

— Ведь нельзя же, чтобы у дяди было столько седых волос, правда, Нобутян? — О-Сюн подошла поближе. — Лежите смирно. Сейчас я начну выдергивать ваши седины. Спереди не так много, а вот на висках белым-бело... Ужас просто... Да, трудная мне предстоит работа.

Нежно притрагиваясь к дядиной голове, о-Сюн перебирала волосок за волоском. А все же нет-нет, да и выдернет вместо белого волоса — этой меты старости — черный.

— Отчего это мои волосы совсем меня не слушаются? — придя с кухни, простодушно обратилась о-Сюн к Санкити. Весь ее вид обнаруживал полнейшее доверие к дяде, ее готовность делиться с ним всем, как с отцом.

— Каждое лето то же самое, — полуобернувшись к нему, продолжала о-Сюн. Взяв в горсть сухую, торчащую на затылке прядь, она показала ее Санкити.

Белье, развешанное в саду, просохло. Племянницы вышли в сад и, напевая, стали снимать его. Они пели самозабвенно, как птицы. Их веселые, молодые голоса всколыхнули душу Санкити. Он вышел на веранду и стал наблюдать за легкими, полными грации движениями девушек, складывавших просохшее белье. Он вспомнил о-Юки, вспомнил жену Сёта и невольно стал сравнивать... Вот и распустились незаметно два бутона.

Стало немного прохладнее, и все оживилось. Вечером Санкити и племянницы вспоминали об уехавшей о-Юки.

Видно было, как соседи, жившие через улицу, вынесли наружу скамейки и сидели, наслаждаясь вечерней свежестью. Девушки загадали, кому из них отправиться купить льду. Вышло идти о-Нобу. Она пошла и скоро вернулась. O-Сюн принесла чашки, сахарницу.

— Ну, что, устроим пир, а? — Санкити достал начатую бутылку красного вина и разлил его в чашки со льдом.

Мысли о-Сюн с девичьей легкостью перенеслись к науке писания писем. Наклеить на письмо марку вверх ногами означает вражду, немного вбок — любовь.

— Уж коли вражда, так стоит ли переписываться? — улыбнулся Санкити. О-Сюн тут же отпарировала:

— Ну, стоит ли, нет ли, дядюшка, вам лучше знать. — И о-Сюн тихонько засмеялась. Потом она стала рассказывать ему о школьной жизни. Он слушал ее, изредка разглядывая на свет свою чашку, и все время словно хотел сказать: «Вот оно как!» О-Сюн посасывала кусочек льда.

— Я очень люблю слово «нирвана», — вдруг заявила она.

— Правда? — откликнулась о-Нобу, мешая ложечкой в чашке. — Тогда я буду называть тебя сестрица Нирвана.

— Нирвана — как приятно звучит, — промолвила о-Сюн. Она любила ходить на кладбище и сидеть там в прохладной, унылой тишине на старом могильном камне, читать что-нибудь, вдыхая запах дыма от сухих листьев.

— Учитель как-то сказал мне: «Коидзуми-сан, у тебя нет врагов — это неплохо. Но плохо то, что с твоим характером ты можешь стать несчастной. Именно потому, что тебя будут все любить. Нужно быть более твердой».

О-Сюн привычным движением поправила воротник кимоно и продолжала:

— Из всех людей, дядя, я уважаю вас одного. Вы очень близкий мне человек, и мне трудно о вас судить. Когда все говорят о ком-нибудь: «Вот замечательный человек!» — я только взгляну на него, и мне сразу же ясна его суть. Это очень странно, но его душа становится мне понятна, как своя собственная.

О-Нобу молча переводила взгляд с дяди на кузину.

— Когда мне исполнится двадцать пять, — заговорила о-Сюн о другом, — я расскажу вам, что мне пришлось испытать. Чего только не пишут в романах, но жизнь оказывается гораздо удивительнее и трагичнее. Я перенесла такое, чего не найдешь ни в одном романе.

— Я готов слушать хоть сейчас! — шутливо предложил Санкити.

— Нет, сейчас нельзя.

— Ну вот, нельзя. А какая разница — сейчас или в двадцать пять лет.

— Тогда это уже станет прошлым. И мне не будет больно. А пока все случившееся еще слишком живо в моей памяти.

О-Сюн замолчала. Из глухой темноты улицы доносилось щелканье вееров.

— Вы, дядя, наверно, думаете, что я все сочиняю...

— Ну, что ты!

— Нет, думаете!

— Ну хорошо, думаю, — улыбнулся Санкити. — Мне и в голову не могло прийти, что моя племянница такая фантазерка.

— Слышишь, Нобутян, я фантазерка. — О-Сюн прикрыла рукавом легкую краску смущенья.

Девушки уже давно жили в предвкушении праздника Реки.¹¹ Накануне фейерверков в Рёгоку¹² от Морихико пришла открытка, он приглашал всех к себе.

На другой день газеты сообщили о большом паводке на реке Сумидагава: праздник переносился. Это известие огорчило девушек. С утра полил дождь, погода отнюдь не располагала к дальним поездкам.

— А где Нобу? — спросил Санкити у о-Сюн.

— Наверно, у тетушки, что живет за нами.

В начальной школе тоже были каникулы, и о-Нобу зачастила к учительнице в гости.

Цветы и деревья в саду ожили под дождем. Нежная недотрога у бамбуковой изгороди, изнемогая от жары, бессильно свесила свои длинные листья, красные ее цветы повяли. Но свежее омовение вернуло ей жизнь. Санкити вышел на веранду и в унынии остановился. Потом вернулся в комнату.

— Дядя, вы хотите знать, почему мне нравится бывать на кладбище?

Глядя на струи дождя, шелестевшего за окном, Санкити стал слушать о-Сюн. Ее история была коротка, как юность, и печальна.

Когда ей было шестнадцать лет, смерть отняла у нее друга. С тех пор она любит бродить между могил... Временами скорбь была такой безысходной, а мир казался таким безрадостным, что она стала думать о смерти... Но чувство долга взяло верх: ведь у нее были мать и младшая сестренка. Видно, ее удел — страдать.

— А теперь я хочу только одного, — говорила о-Сюн, — быть всегда сама собою. Самое страшное для меня — кривить душой.

Она снова задумалась, потом произнесла:

— Послушайте, дядя, я расскажу вам один случай, когда я изменила себе. Кроме матери, — добавила о-Сюн, — об этом не знает никто. Я так перед ней виновата.

Из ее рассказа Санкити понял только, что на ее пути встретился мужчина, что он родственник и что скандал был поэтому замят. Кто был соблазнитель, Санкити не мог себе представить.

— Словом,вы поняли, дядя.

— Ничего не понял. — Санкити покачал головой. — Может быть, ты сама ничего не поняла, перепутала облако с дымом?

О-Сюн закрыла лицо руками. Ей хотелось заплакать, но слезы не шли.

— Дядя, как вы относитесь... к Сёта? Вы верите ему?

Санкити уставился на племянницу.

— Так, значит, Сёта?

— Я хотела рассказать об этом, когда мне исполнится двадцать пять лет. Да ведь не он один. Бедная сестрица

Тоёсэ, если бы она слышала мой рассказ!.. Ох, как все противно!.. Я ненавижу его и буду ненавидеть всю жизнь.

— У тебя сегодня плохое настроение. Не надо было начинать этот тяжелый для тебя разговор.

— Вы же сами хотели знать.

Санкити промолчал, весьма озадаченный.

— Хотите, я покажу еще кое-что? — улыбнулась о-Сюн и, выйдя в светлую комнату, принесла оттуда письмо.

— Вам знаком этот почерк?

На белом листке было всего две строчки: «Я никогда не встречал такой необыкновенной девушки, как ты. Отныне я буду звать тебя Белая лилия». Подписи не было, но Санкити сразу узнал руку Наоки.

Санкити был многим обязан его отцу и относился к нему, как к родному сыну. Для детей Минору и Наоки, и Сёта были старшими братьями. К одному обращались «братец Сёта», к другому — «братец Наоки». И то, что Санкити узнал сейчас, было для него полной неожиданностью.

— Он ведь мой старший брат. А старшие братья должны, видно, именно так себя вести. Вот и все.

Это совсем детское «вот и все» рассмешило Санкити.

3

С тех пор как Санкити женился, Минору первый раз пришел в дом младшего брата. Старший сын и наследник старого Коидзуми, он испытал всевозможные превратности судьбы. Пока Минору отсутствовал, умер отец Наоки, с которым у него были общие дела. Тацуо, принадлежащий тому же поколению, разорился и поправить свои дела не надеялся.

Минору выглядел совсем неплохо. Он был высокий, выше других братьев, и крепким телосложением походил на отца Тадахиро. Из всех братьев он один унаследовал отличительную черту семьи Коидзуми — крупный с горбинкой нос, говоривший о честолюбии. Кожа лица его еще не поблекла.

Таким увидел его Санкити, когда Минору вошел в его дом. Девушек не было, Санкити сам приготовил чай для старшего брата и поставил перед ним чашку.

Минору, преследуемый неудачами, стеснялся братьев. С Морихико он еще не видался ни разу, с тех пор как вернулся, с Санкити встретился второй раз.

— А где Сюн?

— Поехала с Нобу в Синдзюку. Надо кое-что купить.

— Ну, как она хозяйничает?

— Прекрасно. Она очень мне помогает. Я решил сделать им к празднику подарки. Они пошли покупать себе материю на летние кимоно.

— Обрадовались, наверно? У тебя беда за бедой... Но, право, Санкити, ничего не надо принимать близко к сердцу. Таков мой принцип. Что бы ни случилось с женой, детьми или с самим собой — сохраняй спокойствие.

Минору говорил, стараясь по возможности не задеть младшего брата. Так человек, идущий по людной улице, старается не задеть прохожих, лавируя то вправо, то влево. Он не хотел возвращаться к прошлому, жаловаться и не оправдывался, что причинил всем столько забот. Он сидел против младшего брата с важным видом, как подобает главе старинного рода.

Гордость Минору больше всего ранили разговоры о деньгах. Ведь Содзо, беспомощный и больной, и по сей день жил у чужих, а теперь фактически на иждивении Санкити и Морихико. А содержать его должен был старший брат. И хотя Минору было очень неловко, он приехал опять просить денег.

— Я занял около сорока иен у господина К. Я ему сказал, что деньги вернешь ты. Пожалуйста, достань сорок иен.

Санкити даже растерялся от неожиданности, он хотел было что-то сказать. Но Минору, достав из кармана мелко исписанную бумагу, прервал его.

— Вот взгляни: все эти вещи заберут, если мы не отдадим в срок сорок иен.

В бумаге перечислялось: комод, обеденный столик, ковер, портсигар, фарфоровые бутылочки для сакэ, полоскательные чашки.

— Очень тебя прошу, достань деньги. — С этими словами, дождавшись, когда Санкити кивнул головой, он встал и ушел.

«Хотя бы спасибо сказал. Сколько ведь сделано для его семьи», — вздохнул Санкити. Но он понимал, старший брат не должен благодарить младшего, и он не сердился на Минору.

Скоро вернулись о-Сюн и о-Нобу со свертками.

— Смотрите, дядя, что мы купили. — Девочки разложили перед ним материю для кимоно. Им хотелось, чтобы дядя похвалил их. Они долго выбирали, глаза у них так и разбегались. Ткань была легкая, яркая, холодноватых тонов, как раз для лета. Но дяде она не понравилась.

— Чересчур пестрая, — поморщился он.

— А сестрица Тоёсэ тоже носит яркие платья, — сказала о-Сюн.

Санкити разразился вдруг потоком нравоучений: семья Коидзуми обеднела, а молодые не желают этого понять. Ходят в старых гэта, а тоже гонятся за модой, и все в том же духе.

— А мне только эта материя к лицу, — упавшим голосом сказала о-Сюн.

Санкити скоро успокоился и рассказал, что приезжал отец о-Сюн просить денег. О-Сюн заговорила о домашних делах. В день аукциона, когда все их вещи пошли с молотка, она как раз была дома. Самое необходимое удалось спасти: выкупил один знакомый. Судебный исполнитель, кредиторы, ростовщик — все эти тревожные слова, свидетели жизненного крушения, слетали с ее дрожащих губ.

Санкити шагал из угла в угол. Дом Коидзуми... Еще одна волна, и его смоет совсем. Банкротство за банкротством. И наконец полное разорение. Каждый раз не только вещи, но и одежда, которую мать любящими руками вязала в деревне для старшего сына, — все уплывало из дому. Когда арест с имущества был наконец снят, семья Минору перебралась в еще более дешевое жилище.

Рассказывая о доме, о-Сюн чуть не плакала.

— Знаете, дядя, я не могу попросить прощения у мамы, и все. На языке вертится: «Мамочка, прости...» — а сказать не могу.

Она рассказывала, как готовилась к экзаменам, а сердце точила мысль: виновата, во всем виновата сама. В этот вечер она многое рассказала дяде, глядя на него мокрыми от слез и совсем детскими глазами.

Поздно вечером о-Сюн одна вышла из дому.

— Дядюшка, куда ушла о-Сюн? — спросила о-Нобу.

— Наверное, пошла опустить открытку, — ответил Санкити.

О-Сюн скоро вернулась. Она закрыла входную дверь и медленно, как бы нехотя, вошла в комнату.

— Сестрица о-Сюн, ты плакала на улице, да?

— И не думала... А где дядя?

— Он все еще на веранде.

Девушки сели возле лампы и разложили шитье. Они готовились к праздничному вечеру. О-Сюн шила кимоно для о-Нобу. Глядя, как быстро подвигается шитье и кусок материи превращается в нарядное одеяние, о-Нобу радостно улыбалась. Скоро в новых платьях они пойдут к реке смотреть фейерверк, потом в гостиницу к дяде Морихико и к Наоки. Предвкушая удовольствия, девушки весело щебетали.

Санкити спустился с веранды. Сквозь редкие облака мягко лился на землю лунный свет. Санкити обогнул птичник, миновал рощу и спустился с холма. Потом пошел домой. Тени деревьев лежали и на светлой от луны дороге, и в саду, и возле веранды...

— Дядя, мы ложимся спать, спокойной ночи! — попрощались сестры и забрались под сетку от москитов. Все кругом объял покой. Свесив ветви, дремали деревья. Санкити один бодрствовал в притихшем сонном мире. Он тоже забрался было под сетку, но сон не шел. И он встал с постели. Было далеко за полночь, а он все стоял, прислонившись к створке окна...

Забрезжило. Короткая летняя ночь кончилась. Кончилось и лето. Сегодня, в первый день осени¹³, от о-Юки пришло письмо. Она беспокоилась, как Санкити переносит жару. В конце было несколько строк племянницам.

О-Юки просила хорошенько присматривать за домом, пока ее нет.

О-Сюн в этот день нездоровилось. Она прилегла на циновку в самой прохладной комнате, положив лед на сердце. О-Нобу туго повязалась платком. У нее болела голова.

Санкити ласково, словно своим детям, сказал:

— Вы меня очень расстроите, если будете хворать.

— Простите нас, дядя, — приподнявшись, сказала о-Сюн.

Санкити все еще не мог пойти на могилы детей. Какая-то пустота была у него в душе. Порой ему казалось, когда он оставался один, что дети играют в саду. Стоит выйти туда, и увидишь их. И он выходил в сад... Если бы девушки, жившие сейчас в его доме, были его детьми?.. Санкити вдруг смутила эта мысль, О-Сюн вместо о-Фуса... Разве может он посадить ее на колени, как родную дочь? О-Сюн уже совсем взрослая.

На улицу вышли соседи с лейками. Они стали поливать землю вокруг домов. О-Сюн сказала, что ей лучше, и пошла на кухню. После обеда Санкити поехал в город. Он вернулся с большим арбузом. Ему захотелось порадовать своих усердных помощниц. Настроение у о-Сюн, против ожидания, было бодрое, и он успокоился. Сидя в затененном углу веранды, Санкити, о-Сюн и о-Нобу, обмахиваясь веерами, ели арбуз.

О-Нобу пошла угостить арбузом учительницу.

— Какой смешной муж у нашей соседки, — сказала она, вернувшись. — «О-го-го! — говорит. — Хокото наш уже сам может влезть на Фудзи! Да и я — даром, что старик». И как начал смешить нас, я чуть не до слез смеялась...

О-Сюн улыбнулась.

Вечером лунный свет пробрался в сад. О-Нобу сказала, что хочет лечь спать пораньше, и одна залезла под москитную сетку. Вечер был чудесный, и Санкити решил, как и вчера, немного прогуляться. О-Сюн пошла вместе с ним.

Завтрак был готов. О-Нобу принесла из кухни деревянное ведерко с горячим вареным рисом. О-Сюн нарезала баклажаны, которые собственноручно засолила, разложила по тарелкам и внесла в комнату.

Санкити взялся за палочки не сразу. Сидел молча и мысленно ругал себя. Вот ведь ничтожный какой характер. Он даже поморщился.

— Ваш дядя обещает исправиться, — вдруг сказал он немного торжественным тоном и склонил голову перед племянницами.

О-Сюн и о-Нобу прыснули в ответ и церемонно поклонились.

Санкити понюхал аппетитно пахнущий суп из мисо. Сегодня дядю как подменили, он не смешил племянниц, не строил веселых гримас. После завтрака он говорил тихим, скучным голосом:

— Вспомните умерших девочек... В сущности, даже такое обыкновенное дело — завтрак в кругу семьи — счастье... Хорошо, когда есть родные. —- И еще: — Если бы не Морихико, каково пришлось бы семье Минору... Не забывайте этого, дорогие племянницы, умейте ценить все, что дает вам жизнь...

Санкити было не по себе, и он не мог этого скрыть. Он подошел к окну и стал глядеть на играющих детишек и кур, копавшихся в земле. Ему вспомнился вчерашний вечер. Деревья и кусты стояли окутанные прозрачной дымкой. Вместе с о-Сюн они шли мимо птичника. Ночь была белая от лунного света. Неумолкаемо трещали сверчки. Он часто ходил по этой дороге со своими девочками, когда они были живы. Они рвали цветы или просто бродили, взявшись за руки. Повинуясь безотчетному порыву, он вдруг взял племянницу за руку. Он не мог с собой справиться. «Тебе, наверно, смешно идти так?» — неловко попытался он шутить. О-Сюн спокойно и доверчиво ответила: «Хорошо, когда есть дядя!» Вспоминая свои вчерашние слова, Санкити почувствовал стыд и отвращение к самому себе.

— Дурак! — прошептал он.

Сестры вынесли в среднюю комнату столик и разложили чистые листы бумаги. «Будем писать письма тетушке о-Юки». О-Сюн достала видовые открытки собственного изготовления.

— Сестрица о-Сюн, нарисуй и мне одну! — попросила о-Нобу.

Учиться рисовать посоветовал о-Сюн много лет назад Санкити. Ее мать, как ни были они бедны, понимала, что это важно для дочери, и все эти годы платила учителю. Сперва о-Сюн училась рисовать цветы и птиц. Когда Санкити переехал в Токио, он иногда беседовал с ней о живописи, учил ее видеть прекрасное. Но с течением времени такие беседы велись все реже и реже.

В ту осень долго еще цвела недотрога. Как-то о-Сюн сорвала один цветок. Он скоро увял. Но его прелестные очертания были запечатлены на открытке, Этот рисунок и восхитил О-Нобу. Подошел Санкити.

— Дядя, вам нельзя смотреть, — сказала о-Сюн и обеими руками прикрыла открытки.

Она стала рассказывать о своих друзьях, о школе. Вспомнила своего учителя, которого очень почитала. Учитель говорил, что в мире есть десять добродетелей. Если соединить их вместе, получится одна высшая добродетель. Семь добродетелей она отгадала сама, а три так и остались неразгаданные. Она до сих пор ломает голову... Еще о-Сюн сказала, что ее учитель очень похож на дедушку Тадахиро.

— Ну, они все-таки, наверное, разные люди, — заметил Санкити, до сих пор молчавший.

О-Сюн упрямо твердила свое. «Это твоя фантазия», — хотел было сказать Санкити, но передумал и, пожав плечами, ушел к себе.

Наступил вечер.

На улице, казалось, было светло, как днем. Фосфорическое сияние луны опять увлекло Санкити в рощу. И опять с ним пошла о-Сюн.

Было уже поздно, когда они возвращались. Двери в крестьянских домах были плотно закрыты. На улице возле своих домов лежали, растянувшись, здоровенные псы. Время от времени они поднимали морды, настораживали уши. Санкити осторожно обошел одного, загораживая собой племянницу. Узкой тропинкой между живой изгородью и окном прошли они в сад. В доме учительницы тоже все спали. Темное окно, обращенное к дому Санкити, походило на закрытый глаз.

Ночь текла, объятая безмолвием. Санкити сидел на веранде. Свет луны падал на его колени. О-Сюн пошла спать, но скоро вернулась в белом ночном кимоно и, сев рядом с Санкити, сказала, что не может уснуть.

Неожиданно во двор ворвалась свора собак. Они носились между деревьев, яростно размахивая хвостами. На улице залаяли другие псы. Услышав лай, одна из собак, изогнувшись под бамбуковой изгородью, исчезла, за ней тотчас последовали остальные. Под ночным небом раздавались их злобное рычание и лай.

— Жалко спать в такой вечер, — сказал Санкити, сидя возле задумавшейся о чем-то племянницы и слушая возню собак. Внезапно и его, как замерзшего пса, пробрал озноб.

— Дядя, вы не хотите спать?

— Не хочу. Да ты не смотри на меня. Иди ложись.

Санкити остался один. Дрожь не унималась.

На следующее утро во время завтрака он опять говорил, что обязательно переменится, станет другим, лучше.

«В чем дело? Что со мной происходит?» — спрашивал мысленно он себя и снова раскаивался, что и вчера вечером ходил гулять с о-Сюн.

Душевное волнение Санкити не утихало. Он встал, пошел к колодцу, погрузил в холодную воду руки и ноги, смочил сухие волосы.

— Эй, похлопайте-ка меня по спине! — крикнул он. Девушки со смехом подбежали к дяде.

— Изо всех сил?

— Изо всех. Не страшно, если кости треснут.

— Только чур потом не сердиться! — рассмеялась о-Нобу.

— Немножко повыше! Ниже! — командовал Санкити, заставляя племянниц изгонять ломоту, которую с утра чувствовал во всем теле.

Но вот наконец наступил день, на который был перенесен праздник Реки. Вскоре после полудня о-Сюн и о-Нобу стали собираться. После гулянья надо было поспеть в гости к дяде Морихико. Неожиданно приехала о-Кура, мать о-Сюн. Она приехала за деньгами, выпрошенными у Санкити ее мужем.

— Мама, прости меня, пожалуйста, что я оставляю тебя одну, — ласково обратилась о-Сюн к матери. — Пойду надену новое кимоно.

О-Нобу тоже надела новое кимоно, сшитое о-Сюн. О-Кура, сев напротив Санкити, разглядывала девочек.

— Какие хорошие подарки сделал вам дядя Санкити, — сказала она. — Видно, вы хорошо домовничаете. Вот и поживите у дяди, пока тетушки нет. Он у нас ученый, вы много от него узнаете...

Санкити поглядывал то на невестку, то на племянниц.

— О-Сюн плохая хозяйка. Ты уж, Санкити, заставляй ее все делать по дому. Ей это полезно.

— Мама, а как живет Цутян? — спросила о-Сюн, продолжая заниматься своим туалетом.

— Цутян каждый день сидит за уроками, — ответила о-Кура. Она помогла дочери завязать оби, потом пошла посмотреть кухню.

— Дядюшка, красивая у меня лента? — подбежала к Санкити о-Нобу.

— А мне идет моя лента? — полуобернулась к нему о-Сюн.

Санкити положил перед невесткой деньги. О-Кура спрятала их в складках оби и долго рассказывала о своей жизни. Оказалось, и этих денег было мало, пришло время вносить плату за содержание Содзо. Потом о-Кура посетовала на мужа, что тот долго не может найти занятие, поругала Сёта за его пристрастие к легкой жизни.

Девочки, казалось, уже слышали веселое хлопанье фейерверка. Сгорая от нетерпения, они ждали, когда о-Кура кончит свои жалобы.

— Я сейчас. Вот только покурю. Санкити, дай мне папироску.

О-Кура закурила и снова принялась болтать.

— А как поживает сестрица Хасимото? Я слышала, что старший приказчик Касукэ умер. Для Сёта было бы лучше, если бы Тоёсэ вернулась в Токио.

— Мама, пойдем скорее! — с досадой воскликнула о-Сюн.

— Идем, идем, — сказала о-Кура и посмотрела на брата.

— Я думаю, что уж эту историю муженек долго не забудет. Я его ругаю, а он смеется. Ты, говорит, стала невозможной, раньше, мол, была куда покладистей... А что если он будет таким же беспечным, ведь уж ниже пасть нельзя. Сколько нам пришлось вытерпеть! Даже представить трудно... Хорошо, что ты, Санкити, так тверд по части вина и женщин...

Санкити прижал ко лбу ладонь.

Наконец о-Кура поднялась и, попрощавшись, удалилась, не переставая уже на ходу чему-то поучать девочек.

За окном смеркалось. Санкити воображал шумную толпу у моста Рёгоку. Он сидел в полутьме, не зажигая света, и не мог унять дрожь. Он чувствовал, как его затягивает в пучину. Устоять, только бы устоять, внушал он себе. Он стал вспоминать о-Юки. Он не думал о ней в последние дни. В доме стало совсем темно. Издалека доносился треск взлетавших к небу огней.

«Яс радостью узнала, что в эту ужасную жару вы все здоровы и благополучны. Спасибо, что сразу прислали к нам Юкико, когда умерла бабушка. Поминки получились хорошие. Было много гостей. Это потому, что бабушка была очень добрая и ее все любили. Мы очень задерживаем у себя Юкико. Вам, наверно, это причиняет неудобства. Мне очень жаль Сюнко-сан и Нобуко-сан. У них сейчас много хлопот. Но в такую жару с маленьким ребенком на руках ехать тяжело. Прошу вас, пусть они останутся у вас, пока не спадет жара...»

Санкити получил это письмо от матери Нагура, когда в воздухе уже чувствовалось дыхание осени.

О-Сюн подошла к дядюшке, сидевшему за столом, и простодушно сказала:

— Дядюшка, мне сейчас нечего делать, если у вас болят плечи, давайте я вам их разотру.

— Не надо.

— Вы чем-то расстроены?

— Да нет, ничего. Не обращайте на меня внимания. Занимайтесь с о-Нобу своим делом.

У дяди редко бывал такой неласковый тон. Значит, она сделала что-то не так. О-Сюн смутилась и ушла на кухню.

— Сестрица о-Сюн! Братец приехал! — позвала ее о-Нобу.

Приехал Наоки. Молодой служащий компании был, как всегда, приветлив и оживлен. У него была строгая бабушка, которая присматривала за ним, поэтому у него всегда был опрятный вид, даже если он заходил на минутку в доставшемся ему от отца летнем хаори. Его любили и дети, и старики. Санкити он звал теперь «братцем».

Санкити позвал девушек в комнату, чтобы и они послушали, что будет рассказывать Наоки. Житель столичного пригорода, Санкити любил послушать, что говорит Наоки о переменах в старом купеческом Токио. Сегодня Наоки рассказывал, как меняется облик торговой части города: исчезают старые склады, из черных недр которых тянет затхлостью и сырым холодом, меньше становится синих штор в дверях лавок, хиреют когда-то богатые торговые фирмы, и только дома под высокими черепичными крышами, где эти фирмы помещаются, стоят незыблемо. Мать Наоки, когда-то известная своей деловитостью и энергией всему Токио, теперь совсем одряхлела. Санкити хорошо помнил, какая она была — ведь он жил когда-то в доме отца Наоки.

— Поди, Сюн, покажи Наоки сад, — предложил Санкити. В саду цвели любимые Наоки карликовые деревца, подвязанные к палочкам. О-Нобу тоже пошла в сад.

Среди деревьев звучали молодые смеющиеся голоса. Санкити вышел на веранду. Ему было приятно слушать их, смотреть на их беззаботное веселье. Он старался отвлечься, подавить в себе печаль и чувство стыда...

Нарвав в саду охапку недотрог, молодежь возвратилась на веранду. Девушки забавлялись, пытаясь раскрасить белые носовые платки соком цветов и листьев. Но в цветах было много воды, и у них ничего не получалось. Наоки из-под крыши сорвал несколько лепестков традесканции. О-Сюн подложила их под носовой платок о-Нобу и кольцами ножниц провела по нему. На платке появился четкий рисунок лепестков.

Уже стемнело, когда Наоки собрался домой. Санкити велел племянницам проводить его до Синдзюку.

— А где Сюн? — спросил Санкити, войдя на кухню однажды вечером. О-Нобу снимала кожицу с баклажанов, сидя возле мойки.

— Сестрица? Она еще не вернулась, — ответила девушка.

О-Сюн поехала домой. Было уже поздно, а она все не возвращалась.

— О-Сюн тебе говорила что-нибудь? — забеспокоился Санкити.

О-Нобу покачала головой и снова взяла в руки нож. Кожура баклажанов падала на кухонную доску.

Поужинали, зажгли лампу, а о-Сюн все не было.

— Она, видно, решила ночевать дома, — сказал Санкити и пошел запереть наружные ворота. Но он не стал задвигать засов. Вернулся в дом и стал ждать. Скоро одиннадцать, а о-Сюн все нет. Санкити, не на шутку встревоженный, пошел в комнату о-Сюн: все ее вещи — кимоно, книги, рисунки — лежали на обычных местах. У Санкити отлегло от сердца, и он вернулся к себе.

Медленно тянулась ночь, Санкити вспоминал последние дни. «Нет, — решил он, — о-Сюн больше сюда не вернется».

На стене висит в рамке большой портрет о-Фуса. Стекло отражает свет лампы. Санкити смотрит на огонь и представляет себе, что рассказывает сейчас о-Сюн матери... Честно говоря, дядя Санкити немногим отличается от двоюродного брата Сёта... Санкити вспомнил низкий, звучный голос о-Сюн. Что говорит сейчас этот голос о нем? Сердце у Санкити заныло.

«Сюн не поняла. Я совсем не так к ней относился». Санкити невесело улыбнулся. «Дядя, дядя», —доверчиво обращалась к нему о-Сюн. Растирала уставшие от ходьбы ноги. Вынимала из ушей серу. Доброе, простое сердце. И ему, Санкити, нужно было относиться к ней так же нежно и заботливо. «Никогда раньше со мной такого не было», — подумал он, ложась спать.

На следующее утро о-Сюн вернулась. Вид у нее был самый безмятежный.

— Что случилось? — спросил Санкити, радуясь в душе, что она опять дома.

— Ничего. Мне очень захотелось повидать папу и маму. Вот они удивились, когда я вошла в комнату! — рассказывала о-Сюн.

О-Нобу нежно держала ее руку. Глаза у о-Сюн были виноватые, она раскаивалась, что заставила их волноваться.

Санкити успокоился. В глубине души ему даже было жаль о-Сюн, которая так безропотно выполняет у него в доме всю домашнюю работу и считает это своим долгом.

С этого дня Санкити старался избегать племянницы. Но его тем сильнее влекло к ней. Когда он видел ее, он чувствовал нежность и вместе муку от сознания запретности. Его преследовал слабый запах ее волос, которые она сушила теплым полотенцем, аромат ее молодого тела внезапно будил его воображение. «Что будет, что будет? — лихорадочно думал Санкити по ночам. — Бежать — больше ничего не остается!» — Вот как плохо было Санкити.

Двое мужчин, в передниках, по виду торговцы, энергично толкнули решетчатую дверь и вошли. Один был Сёта, другой — его приятель Сакаки.

— Добрый день! — приветствовал Сёта сестер, и оба гостя прошли в комнату дяди.

О-Сюн достала из буфета курительный прибор. О-Нобу отнесла его мужчинам и вернулась к сестре.

— Нобутян, отнеси им и чай, — сказала о-Сюн, заваривая душистый напиток.

Санкити был давно знаком с Сакаки. Они познакомились лет десять тому назад, и Санкити даже как-то гостил у него. У Сакаки был в Мисима большой соевый завод и несколько складов. Санкити немало удивился, увидав Сакаки вместе с Сёта. С чего бы это хозяин крупного дела все бросил и поехал в Токио торговать фруктами?.. Услыхав, что жена Сакаки торгует в лавке, он подумал, что это шутка.

— Я тут как-то прихварывал. Валялся в постели, к захотелось мне чего-нибудь посочней. Позвал я служанку, а она рассказывает, что хозяйка фруктовой лавки совсем не похожа на обычную торговку. А зовут ее Сакаки-сан. Я часто слыхал это имя от дядюшки Коидзуми. Пойду, думаю, сам, посмотрю. Так и нашел вашего старого приятеля. Мы с ним скоро подружились.

— У нас с Хасимото-кун очень схожие характеры. Мы хотим одного и того же. Ко всему одинаково относимся, — заметил Сакаки. — Разве знаешь, где и когда найдешь Друга?

Сёта время от времени поглядывал на о-Сюн, пришедшую в комнату дяди.

— Я очень признателен вам, дядя, за вашу заботу. Но, к сожалению, из просьбы вашего соседа ничего не вышло. Зато я узнал, что есть место в другой фирме. Между прочим, Сакаки-сан тоже мечтает попасть на Кабуто-тё.

На Сёта было новое, скромное, но изящное летнее хаори. Выглядел он прекрасно. Твердый, упрямый взгляд говорил о желании скорее приняться за работу. Энергия била в нем через край.

Санкити смотрел на племянника, и вдруг ему почудилось, что он слышит суровый голос о-Сюн: «О-о! Что это с вами? Нельзя же так...»

■— Наши судьбы очень схожи, — говорил Сакаки, глядя то на Санкити, то на Сёта. — Прошу простить мне эти слова, но Хасимото-кун... у себя на родине вел большое дело, не правда ли?.. Я, можно сказать, нахожусь в сходном положении.

Сёта поправил на коленях передник. Руки у него были красивые, холеные, как и полагается человеку, воспитанному в хорошей семье.

— Положение у нас одинаковое, ведь верно, Хасимото-кун? — продолжал Сакаки. — Вдвоем мы многого добьемся. Я и с фруктовой лавкой разделаюсь — это ведь только первая ступень. Жену отправлю на родину.

■— Я уверен, Сакаки-сан скоро найдет себе подходящее место в солидной фирме, — вставил Сёта.

Дом Сакаки в Мисима был похож на замок. Санкити вспомнил комнату на втором этаже, где он спал, ванную, где мылся; амбары, огромные склады с бесконечными рядами бочек из-под сои. Что сталось со всем этим? Сакаки ни слова не сказал о своем доме. Он говорил только о будущем.

Наконец гости собрались домой. В прихожей Сёта, принимая из рук о-Сюн шляпу, спросил:

— Нобутян, как твоя голова?

— Давно уже не болит, — застенчиво улыбнулась о-Нобу.

— Когда врач сказал, что никакой болезни у о-Нобу нет, она заявила, что ей и лекарства-то пить теперь неловко, — не глядя на Сёта, усмехнулась о-Сюн.

— Стоит приехать из тихой деревни в этот огромный город, болезни так и посыплются на тебя одна за одной, — говорил Санкити, выйдя в сад проводить гостей.

Дядя, племянник и племянница чему-то громко смеялись. «Как они дружны», — подумал Сакаки, а о-Нобу решила, что смеются над ней, и прикрыла лицо рукавом. О-Сюн плотнее запахнула воротник кимоно.

Улицы предместья были усыпаны лепестками мирта. Перед домами в палисадниках еще цвели последние блеклые цветы, напоминая о знойном лете. В квартале, где жил Минору, сегодня был праздник. О-Сюн собралась домой с ночевкой и взяла с собой о-Нобу.

— Дядя, я приготовила вам ужин, — сказала о-Сюн.

— Ладно, поезжайте скорее. Я тут сам буду домовничать. Не беспокойтесь, управлюсь.

Санкити дал девочкам денег на мелкие расходы. Племянницы ушли, весело болтая об ожидавших их удовольствиях. Проводив их, Санкити затворил наружные ворота и задвинул засов.

Он подошел к окну. Посмотрел на красные увядшие цветы и наглухо закрыл ставни. В доме стало тихо, как в храме.

— Наконец-то я могу спокойно вздохнуть, — буркнул про себя Санкити и, потирая руки, пошел в комнату, смотревшую окнами в сад.

Закатные лучи солнца, напоминавшие о конце сентября, слабо освещали фотографию Футтян. Маленькая, худенькая девочка под белым пологом большими глазами смотрит с кровати на отца. Санкити подошел к снимку. Свет падал на стекло так, что на фотографию Футтян налагалось отражение Санкити. Как в темном зеркале, увидел Санкити собственную унылую фигуру,

Санкити ходил по комнате из угла в угол. Картины прошлого одна за одной сменялись в его памяти. Он походил на паломника в храме, которого ведут от стены к стене, показывая деяния первосвященников. Только его жизнь была не похожа на их жизнь. Он перебирал в памяти прожитые годы, и стыд жег его — в его сердце всегда было место для другой женщины. Это было плохо. Он удивлялся этому плохому в себе и ненавидел его. Хорошо было бы стереть в памяти все плохое. Этим летом, когда не было о-Юки, он глубоко почувствовал, что связывает мужа и жену... Послышались далекие раскаты грома. Видно, собиралась последняя гроза...

— Ну, вот и мы!

С Танэо на руках из коляски вышла о-Юки. Вслед за ней спрыгнула служанка.

— Дядя, тетушка о-Юки вернулась! — закричали племянницы и бросились за ворота. О-Юки расплатилась с рикшами. О-Сюн и о-Нобу взяли с двух колясок вещи с наклейками гостиниц и понесли в дом.

— Большое вам спасибо, девочки, — говорила о-Юки, разглядывая мужа и племянниц после долгой разлуки. — Сколько я вам хлопот доставила. А Танэо проголодался с дороги. Надо его покормить. — О-Юки достала грудь, и Санкити, слушая довольное причмокивание сына, подумал: «Да, о-Юки вернулась вовремя».

Сестры заварили чай. О-Юки, глотнув пересохшим ртом, стала рассказывать о путешествии.

— Будь добр, открой этот чемодан. Здесь гостинцы для девочек. Отец так крепко завязал, — сказала о-Юки.

Она привезла целую гору подарков от многочисленной родни.

— Вот это от старшей сестры Нагура, это от Маруна, а это от младшей Ямана¹⁴. — Маруна была старшей сестрой после о-Юки, Ямана — младшей, ее звали о-Фуку.

— Отец долго не выходил к нам, когда мы приехали, — рассказывала о-Юки. — Наконец он спустился, пошел на кухню, умылся и только тогда поздоровался. Посмотрел на меня — и слова сказать не может...

— Обрадовался сильно...

— Потом говорит: «Хорошо, что так быстро собралась». Оказывается, похороны отложили до моего приезда.

Провожать о-Юки пришла вся ее многочисленная родня: сестры с семьями и другие родственники. Младшая сестра о-Фуку проводила сестру на пароход и еще долго махала из лодки. О-Юки слегка замялась и прибавила, что с ними на пароходе ехал муж младшей сестры.

— Значит, Цутому-сан приехал вместе с тобой?! — воскликнул Санкити.

— Нет, он только полдороги ехал с нами. У Ямана в том месте какое-то важное дело.

Говоря о Цутому, о-Юки называла его «муж Фукутян» или «Ямана». Она не хотела касаться прошлого и упоминала о Цутому только как о родственнике. Санкити понимал жену и сам никогда не заговаривал о молодом человеке.

Из чемоданов извлекли летние платья, сшитые для о-Юки матерью. Вынули большой круглый сверток — подарок знакомых. Служанка, до сих пор молчавшая, заметила:

— Ямана-сан на пароходе развязал сверток и говорит: «Если это арбуз, мы его сейчас съедим».

— А это оказалась голубая ваза для цветов, — засмеялась о-Юки.

Санкити знал Цутому. Они познакомились, когда Санкити ездил навещать семью Нагура. Цутому показался ему добрым и приветливым молодым человеком, хорошо знавшим торговое дело.

— Я зажгу куренья перед божницей, — сказала о-Юки. Она положила перед маленькой табличкой с именем о-Фуса привезенные сладости и фрукты и вернулась к племянницам.

— Тебе, о-Сюнтян, нелегко пришлось этим летом. А тут еще такая жара стояла в Токио.

— Да, в этом году было очень жарко.

— У нас тоже стояла жара.

О-Юки с нежностью оглядывала дом. На безымянном пальце левой руки поблескивало новое колечко.

Потом она сняла загрязнившиеся в дороге белые таби и отправилась на кухню хозяйничать. А на третий день после ее приезда о-Сюн, поблагодарив дядю и тетку и попрощавшись с ними, отправилась домой.

«Я глубоко заглянула в дядину душу и знаю теперь, какой он человек», — сказали Санкити на прощание горящие глаза племянницы. Каждый раз, вспоминая этот взгляд, Санкити обливался холодным потом. Он не мог думать о себе без боли. С такой же болью он думал и о других. Глубокие, неуловимые, деликатные, донельзя сложные отношения между членами семьи занимали мысли Санкити: дядя и племянницы, двоюродные братья и сестры, старшая сестра и младший брат, старший брат и младшая сестра...

4

За рощей, где Санкити любил гулять, начинался луг. Он заканчивался отлогим склоном, ведущим в неглубокую лощину. Узкая тропинка, выходившая из рощи, пересекала его и обрывалась у густых зарослей. Влево и вправо по склону бежали неширокие колеи проселочных дорог. По проселкам ездили на лошадях.

Но и в этот тихий пригород, напоминающий прежнюю равнину Мусасино¹⁵, пришли перемены: исчезли рощи, огороды. Земля была кругом перепахана, там и здесь вырастали новые дома.

Санкити было далеко видно с края луга. В траве, залитой солнцем, трещали кузнечики... Когда семья только что переехала сюда, о-Кику, придя на этот луг, подумала, видно, что она все еще в деревне, и сказала сестре: «Футтян, пойдем туда, к старой крепости, нарвем цветов». О-Кику умерла, о-Фуса умерла, о-Сигэ умерла... Зачем он привез сюда жену и детей?! Эта мысль постоянно возвращалась к нему, и тогда он особенно остро чувствовал тщету своих усилий.

В высоком небе плыли похожие на вату облака. Там, в горах, где живет его друг Макино, наверное, уже осень... Санкити стоял неподвижно, задумчиво глядя перед собой. Не сегодня-завтра он должен начать новый большой труд...

Со стороны Синдзюку донесся протяжный гудок. Санкити слушал шум электрички, как раньше, живя в деревне, слушал шум проносившихся мимо поездов. Деревни, городки, города... Он любил гудки паровозов, стук колес и запах дыма. Его тянуло отсюда, из этого тихого места. Когда же он видел сверстников своих умерших детей, ему и вовсе становилось невмоготу. Не перевезти ли семью в город? Там, среди суеты и шума города, он скорее забудется и начнет работать.

Подходя к дому, он увидел у ворот человека, набрасывающего на бумагу план дома. Это был художник, один из его соседей. О-Юки стояла в дверях и объясняла, на какие стороны света выходят окна.

Художник вынул из кармана пиджака компас и тщательно выверил направления. Он сказал, что знает в Токио одного человека, который все беды объясняет расположением дома: оно может быть счастливым и несчастливым.

— У вас часто умирают дети — это очень странно. Если вдруг соберетесь переезжать, — прибавил художник, — первым делом обратите внимание, куда выходят окна вашего предполагаемого жилища. — Пообещав прислать чертеж с указанием счастливого расположения, художник ушел.

— Ишь чем художники интересуются, — заметил Санкити. Но человек этот показался ему любезным.

— Ты никогда не слушаешь, что говорят люди, — с упреком сказала о-Юки. — Помнишь, когда мы уезжали из деревни, все говорили, что мы выбрали несчастливое число. Надо было отложить отъезд всего на один день. Но ты не послушался. И мы уехали себе на беду. Не знаю, как тебе, а мне тяжело жить в этом доме.

И Санкити решился переезжать.

Хозяин дома тоже был рад их отъезду. Человек он был суеверный и боялся, что его новый дом станет приносить несчастье. Это окончательно решило дело. И Санкити отправился искать квартиру.

В окна трамвая, бегущего вдоль рва, мимо императорского дворца, било осеннее солнце. Пассажиры вставали и опускали деревянные жалюзи. Санкити сидел на теневой стороне. Он нашел новую квартиру и ехал теперь к Морихико.

На одной остановке вошло много народу. Один из вошедших, увидав Санкити, воскликнул;

— Коидзуми-кун! Сколько лет, сколько зим! — Это был учитель Осима, сосватавший когда-то Санкити его жену.

В трамвае было тесно, учитель Осима пробрался к Санкити и сел на освободившееся место напротив. Они ехали молча — рядом был спутник Осима и много посторонних.

Учитель Осима очень изменился. С тех пор как умерла его жена, он растерял свои прекрасные идеалы: веру в любовь, добро, справедливость. Все, что он когда-то страстно, как реформатор, проповедовал, он отринул теперь от себя и ни во что больше не верил. Друзей прежних забыл, да и они отошли от него, называли отступником. Встречая кого-нибудь из них, он прятал глаза. Стыд жег его. Он был готов понести наказание. Ему было бы легче, если бы его ударили.

Он очень располнел, одет был отлично, но растерянный, безрадостный взгляд его говорил, что в годы бедности он был счастливее. Рядом с Санкити сидел человек, которого Санкити когда-то любил и почитал, по книгам которого учился жизни. Неожиданно в памяти всплыла какая-то фраза из давнего рассказа учителя. Как это?.. «Лай собак глубокой ночью...» От грохота трамвая у Санкити побаливала голова, мимо пробегали темные окна домов, ветви кленов, и так же внезапно появлялись и быстро исчезали воспоминания прошлого.

Скоро освободилось место рядом с учителем. Санкити пересел. Осима грузно поворотился к нему. Было видно, что он рад встрече. Но разговора — хотя им теперь никто не мешал — не получалось.

— Это что уже, Кадзибаси? — торопливо поднялся с места Осима, глянув в окно.

— Вам выходить? — спросил Санкити, тоже встав.

— Да, Коидзуми-кун. До свидания, — проговорил Осима и стал пробираться к выходу.

«Этот человек когда-то сосватал мне о-Юки», — провожая взглядом учителя, подумал Санкити. Одинокий, стареющий мужчина, заглушающий теперь крушение надежд парами сакэ, шел со своим спутником к мосту по улице, на которой еще сохранились старые клены. Трамвай обогнал их.

— Коидзуми-сан дома? — спросил Санкити женщину с прической марумагэ — новую хозяйку гостиницы, которая прежде была здесь горничной.

Морихико, разговаривавший по телефону, велел проводить Санкити наверх. В его номере была о-Сюн. Кончив говорить, Морихико почти одновременно с Санкити поднялся к себе по другой лестнице.

Санкити с удивлением глядел на о-Сюн. Она молчала и держалась независимо, совсем как взрослая женщина. Санкити чувствовал себя стесненно, исчезло то легкое, дружеское чувство, которое он испытывал летом в присутствии о-Сюн, когда она жила у него в доме.

— Дядя Морихико, я к вам прямо из школы. Еще не была дома, — нетерпеливо проговорила о-Сюн.

— Хорошо, хорошо, иди. Вот возьми это. Скажи матери, пусть сошьет тебе кимоно. Да чтобы хорошенько сшила.

О-Сюн завязала шнурок хакама, попрощалась и ушла.

К Санкити вернулось самообладание. Он стал рассказывать брату, как целый день искал квартиру. И наконец нашел двухэтажный домик по соседству с Наоки. Он и помог найти.

— Что касается о-Нобу, — продолжал Санкити, — лучше всего определить ее в ту школу, где учится о-Айтян.

— В выборе школы я целиком полагаюсь на тебя. Я только хочу, чтобы о-Нобу выучила языки. Мечтаю видеть ее женой дипломата. Не послать ли ее за границу продолжать учение?

— Это надо хорошенько обдумать. Чтобы ехать за границу, надо иметь характер.

— А характер-то у нее жидковат. Я думал, будет покрепче. Ведь моя дочь, а выросла размазней. — Морихико пытался выразить свою досаду, вставляя в речь деревенские словечки.

— Я слышал, Минору тоже переезжает?

— Как будто. Вот с кем беда. Ты и не представляешь, как он мешает мне в моих делах. Только и слышишь: «Ах, так это ваш старший брат!» Впредь мне наука. С него нельзя глаз спускать. Давай-ка зайдем к нему на днях. Ему нельзя оставаться в Токио. Пусть уедет куда-нибудь... хоть в Маньчжурию. Нет, я ему все, все выскажу!..

Морихико очень дорожил честью семьи Коидзуми и, говоря о Минору, от негодования почти кричал. Он был очень раздражен сегодня. Под горячую руку досталось и Сёта. Этот щеголь мечтает разбогатеть на Кабуто-тё! До чего же глуп! Сёта жил у Морихико, когда был маленький. И Морихико до сих пор считал его мальчишкой.

В растворенные сёдзи виднелись листья китайских платанов. Санкити подошел к окну и стал смотреть на крыши домов.

— Ты говоришь, что нашел двухэтажный дом. Это, конечно, неплохо, но для детей опасно. Сэн, сестра Сёта, упала в детстве с лестницы. И на всю жизнь осталась калекой. Отец с матерью спали на втором этаже и ничего не слышали.

— Помнится, о-Сэн болела в детстве менингитом. Как Футтян.

— Не знаю, я слышал, что она упала.

Слова брата потревожили еще не зажившую рану Санкити. Он печально посмотрел на Морихико.

Шагая по улице к остановке трамвая, он думал, как это Морихико может жить один. Вскоре он оказался на Синдзюку, а дальше отправился пешком. Улица по обеим сторонам заросла деревьями, над крышами вился дымок — хозяйки стряпали ужин. Санкити спешил домой рассказать о найденном доме.

Вся домашняя утварь, вещи, одежда были сложены на грузовую тележку рикши, стоявшую у ворот.

— Мы будем жить в новом доме, — говорила О-Юки, надевая шапочку на головку сына, который уже восседал за спиной у служанки. Потом пошла попрощаться с хозяином и учительницей. С могилками дочерей она простилась еще раньше.

В новом доме их уже ждала о-Нобу. Этот дом указала Санкити одна старушка, парикмахерша. Она делала прически еще матери Наоки, а ее дочь приходила укладывать кимоно его отцу. Она уже и сама была матерью пятнадцатилетней девушки. Жили они совсем близко и пришли со своими котелками и чайником поглядеть, как будет устраиваться семья Санкити на новом месте. О-Юки то снимала, то надевала кухонную косынку. В ее ушах стоял уличный шум — зычно кричали уличные разносчики, торговцы рыбой; трубил в рожок продавец соевого творога, мелкой дробью рассыпался барабан сапожника. Среди сновавших по улице прохожих не было ни одной женщины, у которой была бы прическа, как у о-Юки: жительницы города не отставали от моды.

Из дома Минору привезли старинный комод, обеденный столик и небольшой посудный шкафчик — вещи, не покидавшие жилище старшего брата с тех пор, как он поселился в Токио. Их заботливо берегли, О-Юки даже пожалела, что придется держать эту рухлядь на новой квартире.

Скоро приехал Санкити с вещами.

— Что, если мы и в городе будем вести наш деревенский образ жизни? Вот будет забавно, а? — пошутил Санкити.

О-Юки хлопотала не покладая рук. К вечеру в доме водворился относительный порядок. О-Юки, усталая, но оживленная, села на только что расстеленные циновки ужинать. Вечером женщины мылись в ванной, и ванная им не понравилась — слишком уж в ней было светло.

Пришла служанка и в-изумлении всплеснула руками: «Что же это такое! Хозяйка москательной лавки играет на сямисэне!» Она не могла понять, как это можно, чтобы почтенные, семейные люди пели нагаута¹⁶ и даже токивадзу¹⁷.

— Нобутян, — позвала о-Юки, — пойдем на улицу, посмотрим город вечером!

Бесчисленные огни рванулись им навстречу. Красные, зеленые, желтые, то ослепительно яркие, то нежные и мягкие, — их было так много, что глаз не мог различить всех оттенков. Цветные блики пробегали по лицам о-Юки и о-Нобу. Они шли, взявшись за руки. Поблескивала темная, спокойная вода канала. «Вот мы и в городе, — думала о-Юки, — здесь где-то поблизости дом Наоки».

Так Санкити поселился в городе, в самом средоточии шума и суеты. На другой день он взялся устраивать на свой вкус комнату во втором этаже. Утренняя суета на улице улеглась, теперь в окно врывались гудки речных пароходов и грохот трамвая.

— Сёдзи оклеиваете, дядюшка? — спросил Сёта, поднимаясь по лестнице. Он хоть и несколько позже Сакаки, но стал наконец маклером на Кабуто-тё.

— А что, разве биржевым служащим позволяется в это время дня разгуливать без дела? — засмеялся Санкити, прилаживая к стене оклеенные заново сёдзи.

— Я только что поступил в контору. И пока ещё я там на положении гостя. Заглянул туда с утра, а потом и решил прогуляться да посмотреть, как вы устроились.

Сёта стоял рядом с дядей, дымя папироской. Он не спеша достал из рукава кимоно красивую узкую тесьму, которую купил по дороге. Эта тесьма могла послужить отличным шнуром для картины. Сёта знал толк в таких вещах.

На стене висела картина, изображавшая деревенский сад, — память о жизни в деревне. Ее писал художник, живший в горах неподалеку от школы, где работал Санкити. Сёта снял картину, прикрепил новый шнур, завязал по-своему узел.

Санкити посмотрел на картину и вспомнил художника.

— Интересно, как поживает С-сан?

Сёта знал художника: он когда-то хотел заняться расписыванием тканей и начинал учиться живописи.

— Последнее время мы совсем с ним не встречаемся, — вздохнул Санкити. — Плохо жить далеко от друзей.

— Но с тех пор как он переехал в Токио, вы ведь опять стали соседями.

— Это верно. Но когда С-сан писал для меня эту картину, мы оба жили в деревне. Почти каждый день мы ходили друг к другу — во всей округе больше не с кем было поговорить. Как сейчас помню, лежу я летом в траве на краю рисового поля, — я любил там отдыхать. Приходит С-сан со своей треногой. Начинаются разговоры о живописи, о его новых картинах. Потом идем гулять, любуемся пейзажами. А потом к нему в гости. Он показывал мне свои наброски. Я засиживался у него далеко за полночь. На этой картине он нарисовал свой сад. Чудесное было время... Никогда оно больше не вернется.

— Между друзьями часто в конце концов наступает охлаждение.

— Но почему? Я не помню, чтобы я когда-нибудь чем-то обидел его. Захожу я недавно к одному приятелю. «Знаешь, Коидзуми, — говорит он мне, — С-сан сказал, что тебе только морских свинок резать». — «Это почему?» — спросил у него мой приятель. А он ответил: «Пойди в университетскую лабораторию, посмотри, какие там ставят опыты, инъекции разные делают... Одним словом, мои друзья, мол, для меня все равно что подопытные морские свинки. Сёта рассмеялся.

— А ведь С-сан, пожалуй, прав, — продолжал Санкити. — Я и в самом деле превратился в эдакого потрошителя друзей. А не каждому нравится, когда кто-то посторонний стремится проникнуть в тайники твоей души. Тогда я и понял, почему С-сан от меня отдалился...

Сёта опять рассмеялся.

— Но я не случайно взялся за скальпель. Мне хотелось познать сущность бытия и, в первую очередь, понять человека. Изучать, исследовать — вот что привлекает меня. Оттого-то я мучаюсь сам, ломая голову над всевозможными проблемами, и мучаю других. И только когда сталкиваешься в жизни с чем-то страшным, исследовательский пыл гаснет. С тех пор как стали умирать мои дети, я как-то потерял охоту копаться во всем этом.

Картина, изображавшая сад, была залита солнечным светом, бившим в незанавешенные окна. На тутовых деревьях, подрезанных после весеннего сбора, набухли почки. Тени яблонь резко отпечатывались на земле.

— Папочка, сёдзи уже оклеил? — спросила о-Юки, поднявшись наверх.

— Посмотри, как хорошо Сёта повесил картину.

— Сёта на это мастер!

О-Юки посмотрела на картину, потом вышла на веранду.

— Правда красиво, тетушка, — сказал Сёта, выйдя вслед за ней и показывая рукой на ряды крыш, узкие улочки старого Эдо, на спешащих куда-то людей.

Маклерская контора, куда поступил Сёта, принадлежала господину Сиосэ. Сёта рекомендовали старые знакомые и Санкити. Для начала Сёта взяли практикантом. Он должен был выполнять разные поручения хозяина.

Сакаки устроился лучше: его фирма была крупнее, патрон был внимательнее, и, по сравнению с другими служащими, Сакаки пользовался большими привилегиями. Ни у него, ни у Сёта не было друзей среди служащих фирмы. Сёта даже не был знаком со своим хозяином. Жил он на квартире, которую только что снял.

В вечернем воздухе порхали осенние стрекозы. В конторе Сиосэ кончали подсчитывать дневную выручку. Операции на бирже давно закончились. Служащие торопились домой. Одни тут же бежали к телефону, другие искали собутыльников на месте. Сёта, зашуршав бамбуковой шторой, вышел на улицу и направился в контору Сакаки.

Решили пойти к Санкити. Свернули за угол и, миновав несколько высоких домов, остановились у трамвайной остановки. Мимо них возбужденно сновали биржевые игроки. Сёта и Сакаки доехали трамваем до реки, оттуда пошли пешком.

— Смотри, выскочка едет, — вдруг остановился Сакаки. — На резиновых шинах, — презрительно прибавил он, провожая взглядом человека, восседавшего на рикше с таким победным видом, точно он спешил к любовнице. Друзья почувствовали себя оскорбленными. Сакаки решил сегодня вечером прогулять все, что заработал в эти дни нелегким трудом.

Перешли мост. Над каменной оградой висели еще зеленые ветви ивы. Сквозь них виднелась бурлящая в час прилива вода в устье реки. Отсюда до дома Санкити было рукой подать.

— Знаешь, Сакаки-кун, по соседству с дядюшкой Коидзуми есть европейский ресторанчик. Он здесь с незапамятных времен. Еще мой отец в своей любимой бобровой шапке — они были тогда в моде — захаживал в этот ресторанчик выпить сакэ. Домишко, ты бы посмотрел, — ветхий, крошечный... Давай зайдем туда, а? И дядюшку прихватим. Погрустим о прошлом. И немного развлечемся.

— Зачем немного? Не надо скупиться. Что нам стоит прокутить месячное жалованье. Пустяки ведь! Или я не биржевой маклер? Богатство теперь не за горами! Сегодня всех угощаю я!

Приятели рассмеялись.

Мечтания отцов ожили в сердцах детей... Сёта повторял про себя образные слова из старинных китайских стихов. «Золотая шпилька... Благоуханная тень...» — шептал он в сладостном волнении. С нежной грустью вспоминал он о времени, когда отец был молод, когда гостей развлекали знаменитые певцы — босые, в кимоно с черными атласными воротниками. Как будто и не было ни Южного Сахалина, ни Аомори, где он испытал такие лишения. Он шел и видел себя плывущим в старинной лодке под тентом, слышал веселое, беззаботное пенье.

— Рад вас видеть. — Санкити поднялся из-за стола и пригласил гостей в комнаты наверх.

Сакаки не встречался с Санкити с тех пор, как началась его служба на Кабуто-тё. И он, и Сёта все еще не утратили манер и осанки хозяев старинных богатых домов. Речь их была учтива и витиевата, хотя и сбивалась иногда на легкий студенческий говорок.

— Как живется на новом месте, тетушка? — приветствовал Сёта вошедшую с чаем о-Юки. Он с любопытством поглядел на ее волосы: обычно о-Юки причесывалась по-европейски, сегодня у нее была прическа марумагэ — модная теперь в торговой части Токио.

Когда о-Юки вышла, Сакаки, поглядев сперва на хозяина, потом на приятеля, сказал:

— Знаешь, Хасимото-кун, то, чем мы занимаемся, похоже на ремесло гейши. Будь почтителен с клиентом, кланяйся перед ним пониже — и воздастся тебе за труды. А вот сэнсэй — он художник. Он может позволить себе жить, не унижаясь...

«Опять они за свое», — подумал Санкити.

— Я отбросил эту приторную вежливость. И говорю с тобой на ты, Коидзуми-кун. Теперь ты знаешь, каким ремеслом я занимаюсь. Вот на что решился. Так что ты об этом думаешь?

— А дядюшка ничего не думает, — заметил Сёта.

— Ты, может, скажешь, что к тебе в гости пришел Сакаки? Шут сегодня к тебе пришел — вот кто. Да еще не один, а с другим таким же шутом, не правда ли, Хасимото-кун? — Сакаки резко повернулся к Сёта. — А как сегодняшний курс на бирже? У меня больше нет сил быть посторонним наблюдателем, смотреть, как богатеют другие...

— Что это тебя так разобрало сегодня? — удивился Сёта.

■— Знаешь, я думаю, пора нам как следует за дело браться.

За окном раздались звуки флейты и барабана. По улице двигалось шествие, рекламирующее театральные постановки. Шум поднялся такой, что трудно было разговаривать. Снизу донеслись веселые голоса племянниц. Они вынесли на улицу Танэо показать ему шествие.

— Прошу меня простить, Коидзуми-кун, что я говорю в твоем присутствии о своих делах. Ты, верно, помнишь мою жену. Она пишет мне длинные письма, рассказывает о домашних делах. Когда я читаю их, у меня текут слезы. И потом ночью я долго не могу уснуть. Все думаю о доме. Но проходят дни, и я опять все забываю. Наши родители оставили нам долг в триста тысяч, а мы этот долг удвоили...

Сёта с серьезным видом кивал головой. Потом, как бы вспомнив, зачем он тут, вынул из кармана часы, взглянул на них и обратился к дяде:

— Сакаки-сан приглашает нас сегодня поужинать. Не откажите составить компанию.

Сакаки ничего не оставалось делать, как прекратить свои излияния.

На лестнице послышался топот, в комнату вбежали девочки.

— До свидания, братец, — вежливо попрощалась о-Ай.

— А как же заявление в школу, о-Айтян? — спросил Санкити.

— Сестрица нынче его написала.

— С вашего позволения, дядя, я тоже ухожу, — с легкой холодностью проговорила о-Сюн, поклонившись Сёта и Сакаки.

— До свидания! — послышался из-за спины старшей сестры голос о-Цуру.

Провожая племянниц, Санкити вместе с гостями спустился вниз. Он сказал Сёта, что решено отдать о-Нобу в семью Минору. Они тоже недавно переехали на новое место.

Внизу сразу стало шумно. О-Ай выделялась среди всех нарядным кимоно. На о-Сюн был красивый пояс, который она сама разрисовала. Девочки попрощались с о-Юки и ушли. Следом за ними вышел и Санкити. У ворот его ждали Сёта и Сакаки. Только что начало смеркаться, а по улицам уже сновали фонарщики, и один за одним вспыхивали огоньки газовых фонарей.

Лениво текла река. Сакаки и Сёта провели Санкити в комнату, освещенную электричеством. Прямо над самым ухом слышалось глухое бормотание воды — бурлили круговороты под мостом, который был рядом с ресторанчиком.

Сакаки распахнул сёдзи.

— Заметь, Хасимото-кун, здесь тоже нужны...

— Деньги, деньги, — подхватил Сёта.

Сакаки одобрительно похлопал приятеля по плечу.

Санкити стоял у открытых сёдзи и смотрел, как течет вода. Служанка внесла столик. Сакаки, большой любитель выпить, провозгласил тост.

— Пусть и сестренка с нами выпьет! Как, по-твоему, чем мы занимаемся?

Служанка, поставив рюмку, оглядела каждого внимательно.

— Ну так кто же, по-твоему, я? — делая вид, что его очень интересует ответ служанки, спросил Сёта.

— По-моему... во всяком случае... мне так кажется... вы торгуете мешками или сумками... Ну, всякой кладью, в общем.

— Боже милостивый, неужели у нас все еще такой юный вид? — почесал голову Сёта.

Сакаки расхохотался.

— Ошиблась, сестренка. Мы двое — биржевые маклеры, правда, свежеиспеченные.

— Так вы с Кабуто-тё? Наши девушки часто ссорятся из-за господ с Кабуто-тё, — улыбнулась служанка, но было видно, что она приняла слова Сакаки за шутку, каких слышала здесь немало.

Повеселить друзей пришла гейша. Она была уже немолода, из тех, что являются по первому зову. В комнате через дворик, за ярко освещенными сёдзи, слышался громкий смех и звуки сямисэна, далеко разносившиеся по воде. Там шло большое веселье. Сакаки и Сёта больше не чувствовали себя шутами. Они держались гордо и с достоинством.

— А гости в том зале в большем почете, — вдруг обиделся Сакаки.

Обоих приятелей оскорбляли неловкие манеры служанки, равнодушие гейши. Сакаки помрачнел. Поднес к губам чашу с душистым сакэ.

— Угостите и меня, — робко попросила гейша. Она была не то что немолода, а просто стара. Но, видно, старалась забыть об этом. Развлекать гостей она совсем не умела.

Тем временем пришла еще одна гейша, помоложе. Подсев к компании, она запела.

— Петь так петь, — сказал Сёта и подтянул на старинный манер чистым, красивым, как в былые годы у отца, голосом.

— Какой прекрасный голос! — воскликнул Сакаки. — Первый раз слышу, как поет Хасимото-кун.

— Да я и при дяде никогда раньше не пел, — улыбнулся Сёта.

— И еще я ни разу не видел пьяным Коидзуми. Не напоить ли его сегодня? — И Сакаки протянул ему чарку.

— Да, вам надо выпить, тогда будет веселее, — сказала гейша постарше, протягивая Санкити бутылочку сакэ.

Казалось, винные пары уже действуют на Санкити, лицо у него покраснело. Он осушал рюмку за рюмкой, но опьянение не приходило. И смех его и речь были трезвыми, как дома за ужином.

— Господа совсем ничего не пьют, — притворно возмущалась молодая гейша.

Чем становилось позднее, тем развязнее держали себя гости и хозяева. «Ах, я хочу послушать, как вы поете!», «Спойте романс, который бы выразил ваши чувства!» — приставала старая гейша то к одному, то к другому. Гейша помоложе вынула из-за пазухи зеркальце и, не стесняясь гостей, стала вытирать лицо.

Сакаки изрядно опьянел. Когда молодая гейша собралась уходить, он обругал ее. Гейша, получив деньги, ушла. Сакаки, хихикнув, сказал, что она похожа на муху, питающуюся падалью. Гейша постарше осталась, но и она не знала, что делать с гостями, которые не умеют веселиться, хотя только за этим сюда и пришли. Она испуганно вздрагивала и неловко размахивала бутылочкой с сакэ.

Сакэ остыло.

«Бом-м!» — пронеслось над ночной рекой. По воде скользила лодка. Молодые приказчики в ней громко пели, подражая артистам. Сакаки положил голову на колени Сёта и, держа его за руку, слушал напряженные, неестественные голоса поющих мужчин и женщин. Санкити тоже прилег.

Было уже поздно, когда они покинули ресторан. На улице Сёта заговорил сам с собой.

— Вот теперь-то уж я повеселюсь, — утешал он себя.

— А ты, Коидзуми-кун, домой? Теленок ты! — Простившись таким образом со старым приятелем, Сакаки, держа за руку Сёта, скрылся в темноте.

Санкити получил письмо от Морихико. Тот, как всегда, был краток. «Встретимся у Минору и решим, что делать дальше». Еще он писал, что, пока Минору без дела, душа у него не на месте.

Младшие братья не столько заботились о благе старшего, сколько о своем собственном: они хорошо знали, чем кончаются все начинания брата, и хотели оградить себя от последствий его частых неудач. В один из дождливых, осенних дней, когда немного развиднелось, Санкити пошел к старшему брату.

Улицы превратились в болото, канавы доверху налились водой, дороги раскисли. Увязая то и дело в грязи, Санкити едва выбрался на тихую, пустынную улочку.

— А вот и дядя Санкити, — встретила его о-Сюн так, словно давно его поджидала. Показалась и о-Нобу,

— Морихико-сан пришел?

— Давно пришел. Ждут вас, — вежливо сказала о-Сюн. Было видно, что она понимает, зачем пришли оба дяди к ее отцу, и волнуется.

— Цутян, пойди к подружке, — сказала она сестре.

— Да, да, Цутян, иди погуляй, — поддержала ее о-Кура.

О-Сюн глазами показала матери на о-Нобу: ей тоже лучше было бы уйти. Но о-Нобу жила здесь недавно, не понимала всей сложности семейных взаимоотношений и сейчас не знала, что ей делать, уйти или остаться.

Минору в ожидании Санкити привел в порядок комнату и заварил чай. Братья, прежде чем заговорить о делах, выпили по чашке чаю. Потом Минору поднялся с места и достал из шкафчика старинную шкатулку. Вытерев с нее пыль, поставил перед младшими братьями.

— Это бумаги отца. Пусть их возьмет Санкити. Это было последнее, что осталось от старого Тадахиро Коидзуми. Ничего другого уже не сохранилось.

— А теперь давайте о деле, — начал Морихико.

У о-Сюн тревожно сжалось сердце. Она взглянула на мать. О-Кура стояла, прислонившись к сёдзи, вся обратившись в слух. О-Нобу сидела у жаровни, опустив голову. О-Сюн прошла в тот угол комнаты, где собрались отец и его братья, и села, опершись на свой столик. Она не должна была пропустить из их разговора ни одного слова, чтобы знать, как ей поступать дальше.

— Хватит быть рохлей, — решительно сказал Морихико. — Раз решил ехать в Маньчжурию, значит, надо ехать.

— Я готов ехать хоть завтра. Чувствую я себя хорошо. Меня беспокоит только, как останется без меня моя семья.

— О семье не беспокойся. Мы с Санкити поможем.

— Гм... Поможете?.. Благодарю. Если так, то я могу ехать со спокойным сердцем.

О-Сюн с удивлением слушала разговор взрослых без обиняков. Вот отец достал из шкафа мелко исписанный цифрами лист бумаги и протянул его братьям. Дядя Морихико взглянул на листок и вдруг — будто плотина прорвалась — все, что накипело у него против старшего брата, полилось наружу. О-Сюн заметила, что дядя не называет отца, как обычно, «братцем», говорит ему «ты». Вот, понизив голос, он в чем-то упрекает отца, так что тот меняется в лице.

«Что будет? Что будет? — твердит про себя о-Сюн. — Папа так покорно выслушивает упреки дяди Морихико. Никогда этот дядя не знает меры...» О-Сюн было жалко отца.

— Сюн, — вдруг позвал ее отец. — Накрывай на стол.

О-Сюн с облегчением вздохнула и пошла вместе с матерью ставить угощения в дальней комнате.

— Прошу вас отобедать со мной. Ничего особенного нет, но чем богаты, тем и рады. — Минору опять говорил тоном главы семьи.

Трое братьев сели за стол. Это был прощальный обед, хотя об этом и не говорилось. Злое выражение сошло с лица Морихико.

— М-м... Очень вкусно, — похвалил он, неторопливо пробуя суп.

— Пожалуйста, еще чашечку, — угощала о-Кура в добрых старых традициях дома Коидзуми.

За обедом много шутили, смеялись.

Потом Морихико и Санкити попрощались и ушли. Полквартала молча шлепали по лужам, затем Морихико повернулся к Санкити и сказал:

— А зря я старался. Ничего-то братец наш не понял.

Им было не до шуток. Семья Минору и больной Содзо опять сваливались братьям на плечи.

— Цутян! Цутян! — пошла искать о-Сюн сестру, когда дяди ушли. — Папа завтра уезжает, а она как сквозь землю провалилась... Господи, да где же она?

О-Сюн, поеживаясь от холода, оглядывала улицу. Зашла к соседям. Ей сказали, что Цутян посидела у них немного и пошла домой.

О-Сюн вернулась. Она не ожидала, что отъезд отца назначат на завтра. Когда она вошла в комнату, отец собирался в дорогу, пересматривал вещи, отбирал, что взять с собой. Он не посвящал семью в свои планы, пытался шутить, даже смеялся каким-то деланным смехом. Мать растерянно ходила по комнатам. Цутян смотрела на сборы, ничего не понимая. О-Сюн не могла сдержать слез.

Ей казалось, что только вчера отец вернулся домой после долгой разлуки. И вот опять расставание. Его гонят из родного дома братья. Лишают беспомощную семью отца. Так горько, так тяжело было на сердце о-Сюн. Бедный отец, злые братья приказывают ему уехать, бросить на произвол судьбы жену и детей! Слезы так и лились по щекам о-Сюн.

Только мысль о матери сдерживала приступы отчаяния. В этот вечер они с матерью легли поздно — собирали вещи и готовили дорожную одежду несчастному отцу.

— Давай немного поспим, мама, — сказала о-Сюн, прикорнув возле отца.

Она лежала в темноте и видела печальные алые цветы мирта, видела дом в предместье, где она прожила лето. Зачем она жила там, у дяди, а не дома, раз отцу так скоро предстояло уехать?..

«Не хочу, не хочу», — шептала она, глотая слезы. Отец спал беспокойно, ворочался с боку на бок.

Минору встал наутро чуть свет, за ним поднялась и о-Сюн,

— Матушка, уже петухи кричат, — сказала она, надев кимоно и повязывая оби.

Красноватый свет висячей лампы уныло освещал комнату. На кухне в очаге горел огонь. О-Кура набрала красных угольков и положила их в жаровню. Тем временем проснулись о-Нобу и о-Цуру.

В семье Коидзуми, как издавна повелось, вместо домашнего алтаря была небольшая божница, называемая «митамасама» — «почтенные духи усопших». Минору подошел к божнице, поклонился. Осененный вечнозеленой веткой, смотрел с портрета Тадахиро, словно давая сыну напутствие. Сложив благоговейно руки, Минору простился с духами предков.

Столик с едой для главы семьи о-Кура и о-Сюн поставили возле большой жаровни. Мать и дочь все утро не осушали глаз. Разлили чай. И в последний раз все вместе сели завтракать.

Опять прокричали петухи. Совсем рассвело.

— Оставайтесь все дома, — сказал Минору. — Провожать не надо, даже на улицу не выходите.

Он вышел из дому один. Телом он был еще крепок, и дух у него был бодрый. Но все-таки ему уже перевалило за пятьдесят. Денег у него едва хватало на то, чтобы добраться до Кобэ, где жил Тацуо. А оттуда до земли маньчжурской еще далеко. Трудно было надеяться, что старший Коидзуми когда-нибудь вернется домой, Бодро зашагал он по дороге, Дом, жена и дети — все теперь осталось позади.

5

Взяв доску, на которой крахмалят белье, о-Юки вышла во двор. Санкити дома не было. Стоял конец октября, но солнце щедро заливало землю, и ткань на доске быстро просохла. О-Юки собралась уже нести доску домой, когда увидела Тоёсэ, приближавшуюся к их дому.

— Здравствуй, Тоёсэ! — приветствовала она редкую гостью, развязывая тесемки на подобранных рукавах и приглашая ее в дом.

— Как я давно вас не видела, тетушка, — проговорила Тоёсэ, идя по дворику следом за о-Юки. Она поднялась на террасу, шурша шелковым кимоно. Сказав несколько соболезнующих слов — Тоёсэ ни разу не видела о-Юки после смерти детей, — она села на подушку, передала поклон от свекрови и поблагодарила за заботу о своем муже.

— Я теперь, тетушка, жена биржевого маклера, — сказала она, усмехнувшись. Ее и самое это, видимо, удивляло.

В комнату вбежал мальчик с широко открытыми блестящими глазами.

— Танэтян, ты забыл поклониться тете, — заметила ему о-Юки.

— Какой Танэтян стал большой,

— Это тетушка Тоёсэ.

— Иди ко мне, Танэтян. Ты узнал тетю?

Танэо, застеснявшись, спрятался за спину матери.

— Сколько ему?

— Да уже три года.

— Как время летит! Не замечаешь, как старишься. А посмотришь на детей и видишь, что молодость-то прошла.

Спавший на циновке возле стены ребенок заплакал. О-Юки взяла его на руки и показала Тоёсэ.

— Это ваш младший? — спросила Тоёсэ. — Прежде были все девочки, а теперь вот мальчики пошли.

— Икутян! — позвала о-Юки.

O-Ику, самая младшая ее сестра, училась в одной школе с о-Нобу и жила в общежитии. Как раз накануне она приехала погостить к сестре. Девочка заварила и принесла чай.

—- А где та девушка, которую я у вас прежде так часто видела?

— Айтян? Она недавно кончила школу и вернулась домой. Совсем невеста стала.

— Да, да... Вот и о-Сюн тоже невеста.

Почти вся жизнь Тоёсэ прошла в деревне. Город привлекал ее разнообразием и новизной впечатлений. Когда Сёта снял неподалеку от Санкити квартиру, Тоёсэ простилась со свекровью и приехала в Токио.

Тоёсэ зашла к о-Юки ненадолго. В тот день она была уже у супруги директора фирмы, где служил Сёта, виделась с Морихико. Еще ей надо было зайти в лавку кое-что купить. Да и пора было превращать холостяцкую квартиру Сёта в семейный дом.

— Как я рада, тетушка, что буду жить рядом с вами. Ведь вы позволите почаще заходить к вам? — сказала на прощание Тоёсэ и ушла, видимо чем-то озабоченная. О-Юки вышла за доской, которую оставила во дворе.

Санкити вернулся домой, когда уже стемнело. Он пошел посмотреть на спящих детей: наигравшись, они сегодня рано уснули. Потом он снял пиджак, отдал его о-Юки и стал надевать домашнее кимоно. О-Юки делилась с ним домашними новостями.

— Недавно заходила Тоёсэ. Привезла от тетушки Хасимото подарок. Красивую птичку.

— Да, я помню ее. Это редкая вещица старинной работы. Ты ведь, кажется, дружила с Тоёсэ. Вот уж, я думаю, наговорились сегодня всласть.

— Мне Тоёсэ в этот раз не понравилась. Очень уж бойка стала.

— Ну, это тебе показалось. Будете чаще видеться, опять подружитесь. Что ни говори, а хорошо, когда родные живут рядом.

Санкити уже снял рубашку, когда вошел Сёта. Он сообщил театральные новости, рассказал о вечере нагаута, потом прибавил, что еще не ужинал сегодня, и пригласил Санкити пойти куда-нибудь поесть и поговорить о разных делах.

— Достань-ка мне костюм, о-Юки, который я снял. Сёта еще не ужинал, пойду и я с ним.

— До чего же мужчины беспечны, — улыбнулась о-Юки.

Санкити опять надел белую рубашку, пиджак. На Сёта вместо кашне был длинный кусок темно-голубого шелка. Поскрипывая кожаными сандалиями, он вышел из дому вслед за дядей.

— А ты стал очень похож на франтов с Кабуто-тё! Так куда же мы идем?

— Положитесь на меня, дядя. Я вам так многим обязан и хочу сегодня угостить вас на славу.

Огни города манили Сёта, суля веселье, пирушки, праздник. Днем на бирже, среди шума и сутолоки, безумных взглядов, проклятий, нескончаемых выкриков «падают», «поднимаются», несущих одним разорение, другим богатство, Сёта заряжался возбуждением, которое вечером искало разрядки. Он не мог усидеть дома. Как бабочки на огонь, ноги сами летели туда, где люди развлекались, пили, где возбуждение их чувств достигало апогея и потом умирало.

Доехали на трамвае до какой-то остановки, там Сёта нанял двоих рикш. Проехали большой мост, потом еще один поменьше.

Ветра не было, но вечер стоял прохладный. Санкити сидел в просторной гостиной, выходящей окнами на реку. Сквозь застекленные ставни видны были створки дверей, тоже застекленные. Оттуда несло холодом.

Служанка принесла углей для жаровни. Санкити, озябший, в лёгком европейском костюме, сел за обеденный стол поближе к хибати.

Заказав ужин, Сёта мимоходом бросил:

— Вот что, сестренка, шепни-ка два словечка Кокин.

— Кокин сейчас занята.

— А ты скажи только, что ей звонили. Она поймет. Служанка вышла.

— Видите ли, дядя, я вынимаю мою визитную карточку — и передо мной открыты все двери. Фирма «Сио-сэ» на Кабуто-тё — одна из самых солидных.

Сёта вынул из бумажника визитную карточку и небрежно бросил ее на стол.

Он рассказал, как идет его жизнь. Глава конторы наконец-то приблизил его к себе, и теперь Сёта один из главных служащих. Ему пришлось ради этого здорово поработать. Он не спал две ночи, приводил в порядок счетные книги. Ну и противное занятие! Но денежные дела не стали лучше. Выходной костюм, сшитый к Новому году, придется заложить в ломбард.

— Что за времена настали! — с сердцем проговорил Сёта и, что-то вспомнив, добавил: — На днях зашел я к о-Сюнтян, спрашиваю ее сестренку: «За кого ты выйдешь замуж, Цутян, когда вырастешь?» Знаете, дядюшка, что она мне ответила? «За военного, говорит, не пойду: у военных нет денег; за врача тоже не пойду. У врачей хоть и есть деньги, да они больно заняты. Пойду, говорит, за мануфактурщика. И деньги будут всегда, и новые платья». Вот какие нынче дети-то! Меня так и передернуло.

Тем временем на столе появились кушанья. Пришла Кокин. Она поздоровалась с Санкити и, как старая знакомая, села возле Сёта. Кокин была молодая, красивая гейша. Держалась она скромно, и было видно, что она получила хорошее воспитание.

— Господин Хасимото, я позову Оимацу-сан? Она сейчас здесь.

Шурша тяжелым, дорогим кимоно, Кокин вышла.

Гейши, живущие здесь давно, сохранили в манерах и поведении что-то от гейш из Фукагава. Поэтому Сёта и привел сюда дядю. Он вдыхал здесь аромат старого Эдо, слушал мелодии тех времен, исполнявшиеся на сямисэне. Развлекались здесь так, как было принято в прежние времена у знатных людей.

Вернулась Кокин. С ней пришла Оимацу и еще одна гейша весьма почтенного возраста. Оимацу, уже немолодая, но сохранившая следы былой красоты, поднесла гостям сакэ, держа чашечки тонкими белыми пальцами в кольцах.

— Оимацу-сан, я привел сегодня дорогого мне гостя, — сказал Сёта. — Спойте ему что-нибудь очень хорошее.

Оимацу повернула к Санкити подвижное, выразительное лицо и слегка поклонилась.

— Как, на ваш взгляд, кто из нас двоих моложе? — опять заговорил Сёта.

— Оимацу, дорогая, мне кажется, этот господин моложе, — сказала Кокин, показывая на Санкити.

— И я так думаю, — согласилась Оимацу, переводя взгляд с Санкити на Сёта.

— Всем так кажется, — рассмеялся Сёта. — А ведь наш гость — мой дядя.

— Ваш дядя?! — всплеснула руками Оимацу и тоже рассмеялась.

— Славно придумано, — улыбнулась матрона, сидевшая между Оимацу и Кокин.

— Ничего не придумано. Это — мой родной дядя! — пытался урезонить развеселившихся гейш Сёта, но не выдержал и сам рассмеялся.

— Так, значит, я выгляжу старше своего дяди, — вздохнул Сёта, притворяясь огорченным.

— Ну, будет дразнить нас. Вот уж истинно господин Хасимото — мастер обманывать!

— Дядюшка, налейте мне чашечку сакэ, — игриво, в тон Кокин сказала Оимацу.

— И мне немного, — зябко пожав плечами, попросила матрона.

На лицах присутствующих, как белые лепестки цветов, лежали пятна света. Медленно текло вечернее время. За стеклянной дверью под каменной оградой так же медленно текла река. Оимацу спела песенку, и всем стало весело.

Три гейши, исполняя желание Сёта, спели под звуки сямисэна старинную балладу. Сёта не так много пил, но его несколько вытянутое, мрачноватое лицо уже порозовело.

— Не споете ли и вы что-нибудь? — обратилась к Санкити сидевшая рядом с ним Оимацу.

— Я? — рассмеялся Санкити. — Нет, мне приятно вот так молча сидеть и слушать.

Оимацу улыбнулась заученной улыбкой.

— Простите, дядя, что я говорю об этом при вас... С Кинтян меня познакомил один мой приятель. Уже довольно давно. Помню, я тогда был чуть ли не бродягой. И каждый раз, проезжая мимо на пароходе, я все смотрел в эти окна и думал с тоской, когда же я наконец стану маклером.

— Как интересно! — воскликнули женщины, отпивая из чарок.

— Господин Хасимото, — торжественно проговорила Оимацу, потирая руки и чувствуя, как сакэ теплой волной разливается по телу, — желаю вам скорее разбогатеть!

Постепенно в остальных гостиных стало тихо. Сёта, казалось, забыл, что пора уходить. Санкити курил трубку, а тот все что-то шептал на ухо Кокин.

— Но я же не могу танцевать! — неожиданно громко возразила Кокин.

С губ опьяневшей Оимацу, как вздох сожаления, сползла короткая любовная песенка. В ней была грусть по быстро увядшей красоте, которую погубили румяна и белила.

— Не вернутся больше молодые годы!

Полная пожилая гейша подвинула к себе остатки фаршированной рыбы, картофельное пюре с засахаренными каштанами и молча, с жадностью уписывала. Было около полуночи. Попросив служанку позаботиться о племяннике, чтобы он не простудился, Санкити вызвал рикшу. Служанка и три гейши вышли в прихожую проводить его. Уже садясь в коляску, он слышал веселые голоса женщин: «Дядюшка! Дядюшка!»

«Надо поговорить», — прочел Санкити в записке Морихико и тотчас отправился к нему в гостиницу. Листья китайских платанов, которые еще недавно заглядывали в окна второго этажа, облетели.

— А, пришел! — коротко приветствовал его Морихико.

Он был не один. За доской для игры в го сидел его старый приятель с коротко подстриженной седой головой и трубкой в зубах. Когда-то этот человек вел общее дело с Минору и отцом Наоки.

— Подожди немного, Санкити. Мы уже кончаем. Сейчас самый острый момент — выясняется, кто же победит: черные или белые.

— Извините нас, — проговорил гость.

Приятели углубились в игру. Глухо стучали передвигаемые кости. А Санкити думал о том, как давно дружат эти два человека, и еще о том, что старость уже надвинулась на них.

Партия кончилась. Гость ушел, и Морихико повернул к брату свое грузное тело.

— Я тебя вот зачем хотел видеть, — начал он. — Меня все больше беспокоит Сёта. У него на уме одни развлечения. Работает без году неделю, ничего еще не заработал, а каждый вечер бражничает...

Санкити невольно улыбнулся.

— Несколько дней назад, — продолжал Морихико, — ко мне приходила Тоёсэ. «Не знаю, говорит, что и делать». Оказывается, Сёта воспылал любовью к гейше по имени Кокин. Я понимаю Тоёсэ. Она, как приехала, была у хозяина фирмы Сиосэ. Он, между прочим, сказал ей, что, мол, пусть Сёта будет поосмотрительнее. С таким трудом нашел место, а теперь из-за собственной глупости может его потерять. Тоёсэ просила меня подействовать на Сёта.

— Я видел эту гейшу. Сёта меня и познакомил с ней. По-моему, нечего из-за нее волноваться. Она мне показалась совсем глупенькой.

— Тоёсэ боится, что Сёта пойдет по стопам отца.

— Но ведь на Кабуто-тё принято собираться за чаркой сакэ. Деловые люди их круга иначе между собой и не общаются. К тому же я слыхал, что и у Сиосэ есть любовница, да, кажется, и не одна. Вряд ли он станет строго следить за тем, как проводят досуг его подчиненные. Я думаю, Тоёсэ несколько сгущает краски.

— Возможно, — пожал плечами Морихико.

— По-моему, не стоит придавать этому большого значения, не надо вмешиваться... Чем бранить за распутство, лучше требовать, чтобы он денег побольше зарабатывал.

Морихико потер озябшие руки над жаровней.

— Сёта плохо кончит. Тратит на женщин все, что зарабатывает. А ты обратил внимание на то, как он смеется? Разевает рот и хохочет без удержу! Нет, на такого человека положиться нельзя. Его мать и Тоёсэ гораздо лучше, чем он.

— Нет, ты не прав. Ты слишком строго судишь Сёта. Он не так плох, как тебе кажется, а его мать и жену ты, по-моему, переоцениваешь. Она и Тоёсэ — обыкновенные люди. Возможно, что они и сами себя переоценивают.

— Это ты верно заметил. — Морихико внимательно посмотрел на брата.

— Все было бы хорошо, если бы не женолюбие, эта несчастная страсть и отца, и сына. Оба хороши. У них все мысли только одними женщинами и заняты. А Тацуо-сан дошел до того, что семью бросил. Одержимые они оба, вот что!

«Кому это ты рассказываешь?..» — сказал Санкити раздраженный взгляд брата.

— А впрочем, — уже не так уверенно проговорил Санкити, — может, Сёта вообще не способен работать.

— Хотелось бы мне дожить до того дня, когда он разбогатеет на этой бирже!

— Припоминаю, как прошлым летом увлекся я Тика-мацу¹⁸¹⁹. В день поминовения усопших мы пошли в театр: со мною были Сёта, Сюн и Нобу. Давали тогда пьесу «Девушка из Хаката в пучине бедствий». Вернувшись домой, я, в который раз уже, раскрыл сборник дзёрури¹⁸. И между прочим, нашел там одну интересную драму. Ее герой, Сосити, — благородная, утонченная натура, от него так и веет старинной культурой. И в то же время в нем бушуют безумные страсти. Жажда приключений погнала его по белу свету. Он добрался до Нагасаки, да так и осел там. Занялся торговлей. В нашем Сёта есть что-то от этого авантюриста. Всякий раз, как я встречаю его, мне приходит на память этот Сосити. — В нашей семье два Сосити, Тацуо — Сосити Первый. Сёта — Сосити Второй.

Братья рассмеялись.

— Одним словом, как тебе угодно, а я намерен пригласить его к себе и побеседовать построже. Нельзя так расстраивать жену. Ты со своей стороны тоже должен как-то повлиять на него.

— Видишь ли, Морихико, — ответил Санкити, — я еще прошлым летом почувствовал, что не имею права давать людям советы. Но поговорить с ним, чтобы он был осмотрительнее, — это я, пожалуй, могу.

Братья поговорили еще о Минору, уехавшем в далекую Маньчжурию, о предстоящем замужестве о-Сюн. И Санкити ушел.

Сёта был у себя в конторе на Кабуто-тё. Служащие, устав от дневной суеты, сидели вокруг стола, у сейфов, болтали о вечерних спектаклях, смаковали закулисные истории, и усталость мало-помалу проходила. В углах по стенам висели, покачиваясь, беловатые кольца табачного дыма.

Рядом с кладовой была большая светлая комната. Там сидел за столом Сёта и пил чай. Рассыльный принес письмо. Оно было от Санкити. Недоумевая, зачем дядя послал ему письмо в контору, а не домой, Сёта распечатал конверт. Внутри оказался талисман храма покровителей моряков.

Сёта понял, что это значило. Он сжал кулак и ударил по столу, так что подскочил чернильный прибор.

— Хасимото, что-нибудь стряслось? — спросил один из управляющих.

— Нет, — усмехнулся Сёта, кусая нижнюю губу. — Вчера мне позвонил один из моих дядей. «Заходи, говорит, есть дело». По дороге домой я и зашел. А он мне такой разнос устроил, что вспоминать тошно. И все о том же. Ну, думаю, жди теперь нагоняя от другого дяди. А он, вместо нагоняя, вон что прислал.

— Веселый у тебя дядюшка! А как это понять?

— Смотри, мол, не утони!

— Ну, тут всяко толковать можно.

Все расхохотались.

Самые разнообразные чувства обуревали Сёта в тот день. Суть ответа, который он послал дяде, была в следующем: «Я как-никак мужчина, и я должен добиться намеченной цели».

Поспешно закончив работу, Сёта через боковую решетчатую дверь вышел из конторы. На углу узкой улочки стояла тележка торговца горячим молоком. Сёта выпил стакан молока и поехал к Санкити.

Когда он вошел к дяде, вся семья собралась вокруг жаровни. Была здесь и Тоёсэ.

— Признайся, дружок, здорово тебя удивило мое послание? — рассмеялся Санкити. И тут же перевел разговор на другое. Тоёсэ встала со своего места, перевернула подушку, на которой сидела, и предложила мужу.

— Я получил ваше письмо, дядя, — с деланным спокойствием ответил Сёта. — И отправил вам ответ. Вы, должно быть, его еще не получили.

Тоёсэ, переведя взгляд с мужа на невестку, проговорила:

— Я давно уже здесь. Знаете, тетушка, о чем бы я ни спросила у мужа, он на все отвечает: «Пойди к дядюшке Санкити, он тебе объяснит».

Она замолчала. Потом взяла у мужа папиросу, и оба дружно задымили.

— А ну-ка иди ко мне! — состроил смешную гримасу Санкити, протягивая руки Танэо, подбежавшему к отцу.

— Ах, если бы у меня были дети... — вздохнула Тоёсэ. — Как я мечтаю о ребенке!

— Это было бы так хорошо! Ну хотя бы только один ребеночек, — сказала о-Юки, разливая чай.

— Я уж и не надеюсь, — уныло проговорила Тоёсэ.

— Может, показаться врачу? — заметил Санкити, усаживая сына на колени.

— Муж говорит, это я виновата. Но это еще неизвестно.

— А по-моему, без детей лучше, — заявил Сёта.

— Что же еще остается говорить, — засмеялась Тоёсэ, а вслед за ней и о-Юки.

Тоёсэ уехала домой. Сёта с Санкити поднялись на второй этаж. Племянник поблагодарил дядю за письмо. Потом сказал:

— Тяжело мне дома. Тоёсэ не понимает меня... А гейши ведь разные бывают. Конечно, есть среди них и легкомысленные. Но есть очень хорошие, совсем не такие, какими их представляет тот, кто никогда не бывал в их обществе. У них свой мир, своя жизнь, свои отношения. И все это совсем неплохо, иначе кто бы проводил с ними время, оставив жену, к тому же умную и образованную?..

— Я ведь не ругаю тебя, Сёта. Я только хочу напомнить, что для тебя прошло время, когда ты скитался по чужим углам, без работы...

— Благодарю, дядюшка. Я спрятал вашего «хранителя» в бумажник и буду беречь его.

Сёта был не в меру возбужден. Пожалуй, он и сам не понимал, всерьез он говорит или шутит.

— Считается, что гейши слишком чувственны. А по-моему, и у так называемых порядочных женщин чувственности хоть отбавляй. — Сёта усмехнулся.

— Сёта, почему ты у всех всегда вызываешь беспокойство?

— Никогда об этом не думал, дядюшка.

— Ведь есть же люди, которые творят бог знает что, и никого это не тревожит. И в голову никому не придет пристыдить их. Ты же — как бельмо на глазу. Такие всем доставляешь волнения.

— Мне и в конторе то же самое говорят. Значит, есть, дядюшка, нечто, внушающее людям это чувство. Хорошо, я подумаю.

Вошла о-Юки.

— Папочка, Ямана пришел.

Санкити и Сёта вышли к гостю.

— Это — муж госпожи о-Фуку, — представил Санкити племяннику приехавшего по торговым делам Цутому.

Гость приехал в Токио ненадолго. Он привез о-Юки гостинцы от матери: вяленую рыбу и селедочную икру.

Был день всеобщей городской уборки. Мимо дома Санкити проезжали телеги с мусором. По всему кварталу выбивали циновки. Даже самые солидные его обитатели, повязав голову полотенцем, деловито выколачивали платье, очищали домашнюю утварь от грязи и копоти. Полицейские наклеивали на двери домов ярлыки с надписью «проверено».

День был холодный. Стемнело рано. О-Юки, сняв грязный халат, с детьми и служанкой пошла мыться в ванную. Санкити на чистых, совсем как новых, циновках принимал редкого гостя — старшего приказчика из аптеки Хасимото.

— Я только что встретил молодую хозяйку, госпожу Тоёсэ. Она шла за покупками и проводила меня к вам. Я ведь не часто бываю в Токио. И вечно плутаю по незнакомым улицам.

Приказчик держал себя скромно, верный традициям дома Хасимото. Он сидел на циновке, на коленях у него был передник. Это был Косаку. Когда-то он работал под началом старого приказчика Касукэ, которого теперь уже не было в живых. Он был моложе Сёта, но один вел все дело. Старый дом Хасимото еще существовал только благодаря его стараниям.

Глазами, привыкшими к лоснившемуся от времени столбу очага в гостиной дома Хасимото, оглядывал он убранство тесного городского дома. Зашел разговор о старом хозяине. Потом вспомнили о-Танэ, — старшую сестру Санкити. Она так и жила в провинции, хранила очаг старого дома.

— Совсем закручинилась хозяйка, — говорил Ко-саку. — Ждет не дождется мужа. Ума не приложу, как развлечь ее, чем успокоить.

Санкити слушал толкового приказчика и все больше понимал, что тот говорит не по должности, а от всего сердца.

— Так ты говоришь, сестрица все еще ждет своего супруга? — спросил Санкити. Его беспокоила судьба сестры. Он хотел знать все подробности ее жизни.

— Ждет. А тут еще здоровье у нее совсем стало плохое. Только встанет с постели и опять сляжет.

— Плохие вести ты принес...

— У меня руки опускаются. Хозяина-то ведь не позовешь.

— Если бы Тацуо-сан и пожелал вернуться, никто ему этого не позволит. Мне его тоже жалко. Согласись, что и у него положение нелегкое. Но если сейчас пожалеть его, то только навредишь.

— И я так думаю. Не мешает, чтобы Тацуо-сан хлебнул немного горя. Может, это его исправит. Само собой, если он заболеет или что другое, тогда уж и разговор особый... А хозяйка, вы сами знаете, какая она...

— А нельзя ли сделать так, чтобы хозяйка помогала тебе составлять лекарства? Может, это ее отвлечет?

— Это было бы хорошо, да как ее заставишь?

— Вот что, когда вернешься, скажи сестре так. Если Тацуо вернется домой только потому, что ему уж совсем плохо стало на стороне, пусть сестра ни в коем случае не пускает его и скажет, что дома у него больше нет. Если же он вернется, потому что понял наконец, как недостойно его поведение, и попросит у сестры прощения, тогда пусть сестра примет его и опять отдаст бразды правления.

Косаку глубоко вздохнул.

— Как все на свете странно! Уж кому, как не мне, надо быть твердым. Я и стараюсь храбриться перед хозяйкой. А как лягу спать — вижу во сне: стоит хозяин, прислонившись к столбу очага в гостиной, и зовет меня: «Коса-ку! Косаку!» Я часто вижу этот сон. Неспроста это... А как проснусь, так, кажется, случись тут хоть самая что ни на есть несуразная история, — ничему удивляться не стану.

Вернулась из ванны о-Юки.

— Косаку-сан привез нам лекарства от Хасимото, — сказал ей Санкити.

— Большое спасибо Танэ-сан, что помнит о наших мальчишках, — поблагодарила раскрасневшаяся после ванны о-Юки.

Косаку заговорил о молодом хозяине. Упомянул Кокин. Видно, жизнь Сёта беспокоила его не меньше, чем жизнь старого Хасимото и его жены.

— Если правду сказать, молодая хозяйка письмо прислала. Пишет, что нужно посоветоваться. Вот я и заехал в Токио из Нагоя.

— Так ты из-за этого только приехал? Не надо принимать близко к сердцу жалобы Тоёсэ. Она все несколько преувеличивает.

— Письмо было очень тревожное. Я ничего не сказал хозяйке, и сюда...

— А может быть, лучше не стоит вмешиваться? Как бы не навредить...

Ночевать Косаку пошел к Сёта, своему молодому хозяину.

Опять наступила весна, стало тепло. На берегу реки, за два переулка от дома Санкити, зазолотились сережки ивы. Внизу, под каменной оградой, начиналось устье реки. Там швартовались суда, пассажирские и грузовые. Мутная, темная по-весеннему вода лениво текла из-под моста, по которому, дребезжа, сновали трамваи.

Каждый год, с тех пор как умерли девочки, у Санкити в эту пору начинала болеть голова. Мучаясь болью, бродил он взад и вперед по ивовой аллее. Теплый солнечный свет падал на белые стены ограды и, отражаясь, бил по глазам. Назойливый блеск этот усиливал беспокойство и досаду, что начатая большая работа не двигается с места. А работать было необходимо — заботы обремененного семьей человека одолевали Санкити. Лодки плыли по реке, покачиваясь и рыская из стороны в сторону — точь-в-точь как мысли Санкити.

Он повернул по узкой дорожке между складами к дому. Там его ждала жена Минору.

— Сестрица уже давно пришла, — сказала о-Юки. Она раскурила трубку и предложила невестке.

Разговор о деньгах всегда неприятен. Увидев хмурого, небритого, невыспавшегося Санкити, о-Кура не знала, как сказать лучше о том, что привело ее сюда. И все ходила вокруг да около.

— Так, значит, эти люди отказываются ухаживать за Содзо, — перебил ее Санкити.

— Нет, не отказываются. — О-Кура попыталась улыбнуться. — Ты же знаешь, у них никаких других забот нет. Они люди свободные. И готовы ухаживать за Содзо. Но ведь он совсем больной, хлопот с ним много... А цены все растут...

Разговор опять пошел в сторону. Тогда Санкити спросил без обиняков:

— Они, что же, считают, что им платят мало?

— Да, в этом все дело. Просят прибавить две иены в месяц.

— А что, сестрица, — пошутил Санкити, — не возьмете ли вы Содзо к себе? Деньги на его содержание я буду давать, как и раньше. Это ведь будет дешевле, не правда ли?

— Ни за что! — Худое тело о-Кура затряслось от возмущения. — Лучше умереть, чем жить под одной крышей с Содзо.

Больной Содзо, о котором в семье говорили, что ему пора бы к праотцам, все еще жил. Для всех он был обузой. После того, как уехал Минору, часть денег на содержание больного брата давал Санкити. Давал столько, сколько просили. Семья Минору очень бедствовала.

— Я рад видеть тебя, сестрица. Но сегодня у меня так болит голова... — Санкити потер лоб. Он согласился платить больше за Содзо и сказал, чтобы о-Сюн пришла за деньгами на следующий день.

Поговорили и о предстоящем замужестве о-Сюн.

— Слава богу, уже и помолвка была. Жених и невеста подарками обменялись. Теперь я за о-Сюн спокойна, — сказала о-Кура.

Роль отца в этом важном деле могли взять на себя только Морихико или Санкити. Морихико, верный семейным традициям, сказал, что свадьба должна быть сыграна по всем правилам. Расходы опять ложились на плечи братьев.

— Вы тут беседуйте. Ты уж не сердись, сестрица. Меня ждет работа, — с этими словами Санкити ушел к себе.

В этот день ему не работалось. Лучи солнца играли на желтоватых стенах комнаты. Те самые лучи, которые падали на белую ограду набережной и, отражаясь, ударяли в глаза, когда он утром гулял. Он смотрел на желтые пятна света и раздраженно думал, что его любимая работа, о которой он мечтал, превратилась в изнурительный труд, чтобы прокормить родню. Санкити сошел вниз.

— Дай мне кимоно, — сказал он о-Юки. — Я пойду по делам.

Санкити пошел переодеваться. О-Кура все говорила и говорила о чем-то своем с о-Юки. Достав несколько белых выстиранных таби, о-Юки посмотрела на них и улыбнулась.

— Больше двух раз не надевает. Не настираешься на него.

Она выбрала таби, у которых был вид получше, и дала их мужу. Санкити разорвал скреплявшую их нитку, и с трудом натянул севшие после стирки таби.

— Есть что-нибудь из Маньчжурии? — спросил он, возясь с застежкой.

— Только что получили письмо. Пишет, что здоров, работает. Передает всем поклоны.

— Пусть ему будет во всем удача.

— Хорошо бы...

— Денег еще не прислал?

— Какие там деньги... Пишет еще, что нашлись и в той земле добрые люди, смотрят за ним.

О-Кура, чувствовавшая себя очень одиноко после отъезда мужа, с особым ударением произнесла слово «добрые». Санкити вышел на улицу.

Морихико был дома. Он только что вернулся от телефона, когда Санкити пришел к нему. Попросив брата подождать, Морихико сел за стол и принялся писать письмо, ловко бегая кисточкой по бумаге. Перечитав написанное, он запечатал конверт и, повернувшись к Санкити, хлопнул в ладоши. Вошла горничная.

— Письмо спешное, — сказал он, протягивая горничной конверт. — Отправьте немедленно.

Покончив с делами, он повернулся к брату.

— У меня к тебе просьба... — начал Санкити. Морихико с первых слов догадался, какая просьба у брата.

— Подожди-ка! — Морихико встал, вынул из шкафа коробку с конфетами.

— Не мог бы ты заплатить в этот раз мою долю за Содзо?

— И ты с тем же, — усмехнулся Морихико. — А я думал, что хоть у тебя есть деньги. Да и сам я до сих пор еще не послал... Да, значит, мы оба сейчас в одинаковом положении.

Заговорили о Содзо и о семье Минору.

— Вот уж несчастье с этим Содзо. Только человек и способен, когда болен, жить так долго. В мире животных его давно бы уже сожрали, — кипел негодованием Морихико.

— Как ни тяжко тебе приходится, но, пока жив, надо жить. Ты думаешь, Содзо легко?

— Конечно, нелегко. Но как он себя ведет! Раз уж так случилось, что ты болен, калека, так смирись, делай то, что тебе говорят, не лезь на рожон. А то ведь он еще и скандалит! Нет, он добьется, что все от него откажутся!

— Я уж теперь и не знаю, хорошо это или плохо, что мы вот так всю жизнь тянем этот воз, помогаем родным. Ты как считаешь?

Морихико ничего не ответил. Санкити продолжал:

— Все, что мы сделали для братьев, все пошло впустую... Никаких плодов! Для чего мы поместили Сюн в педагогическое училище? Чтобы она стала учительницей и помогала матери. А что оказалось? У нее, видите ли, нет склонности к педагогической работе. И с ее сестрицей то же самое. Мы все жалели ее: «слабенькая, слабенькая», вот и вырос слабый человек. Одному мы их действительно научили — надеяться на нас. А вот Натура считает, что помогать родственникам нельзя, только плодишь бездельников. Давать родным в долг — последнее дело: и себе, и им хуже делаешь.

— Гм, а в этом, пожалуй, есть смысл, — рассмеялся Морихико. — Старый Нагура — человек умный. Видимо, не зря говорят, что у него сильный характер. Поэтому его семья и процветает. А может, еще почему? О чужой семье трудно что-нибудь сказать. О себе я скажу, что считаю свою жизнь правильной. Говорят, что вот я всю жизнь скитаюсь по гостиницам, неизвестно чем занимаюсь. А я за все время у старшего брата и гроша не попросил. Да еще его семье помогал. Я не помню, чтобы кому-нибудь когда-либо причинял неприятности или беспокойство.

— Это верно, конечно. Но до каких пор можно помогать? Ну, месяц, два, а то помогаешь всю жизнь, и конца-края этому нет. Нелегко ведь...

— Ты прав. Другой раз просто не знаешь, как выкрутиться.

Выговорившись, Санкити почувствовал, что ему стало легче. Он решил, что денег где-нибудь найдет. А пока есть на свете слабые люди, помогать надо. «Дадите есть — поем, а нет — ну и весь разговор», — вспомнились ему слова прикованного к постели Содзо. Что ни говори, а характер у братца есть.

— Мне очень жаль, что я ничем не могу сейчас помочь тебе, — говорил Морихико, провожая брата.

О-Сюн торопливо шла к дяде Санкити. Жених о-Сюн, так же как и она, принадлежал к старинной семье. Человек он был мягкий, нерешительный. И о-Сюн пришлось приложить немало старания, чтобы помолвка состоялась. Однажды переговоры прервались, потом снова возобновились. Дяди, стараясь уладить дело по всем правилам, забывали порой о ее сердце. «Делайте, как вам угодно», — заставляла себя отвечать о-Сюн, но ей очень хотелось, чтобы скорее сыграли свадьбу.

Некоторые действия дяди Санкити повергали ее в изумление. Однажды Санкити выступил с публичной лекцией. О-Сюн вместе с о-Нобу пришли послушать и сидели на отведенных для женщин местах. Она до сих пор помнит дядины слова: «Пусть наконец у женщин откроются глаза, и они будут относиться к мужчинам, как они того заслуживают». Но как сделать, чтобы у женщин открылись глаза, этого Санкити не объяснил. А сам всю жизнь думал только о себе, потакая всем своим желаниям.

Но сильнее всего о-Сюн огорчало то, что дом Коидзуми день ото дня хирел. Она не могла думать без слез о разорении семейного гнезда.

У ворот с Танэо на руках стояла о-Юки, показывая сыну проходивший мимо оркестр.

— Хорошо на спине у мамы, а, Танэтян? — спросила о-Сюн.

Санкити был наверху. Сегодня ему работалось. О-Сюн тихонько вошла и поздоровалась. Санкити нахмурился и сделал строгое лицо.

— Дядя, вчера к вам приходила мама... — начала о-Сюн.

— Да, да, я ждал тебя, входи, — пригласил племянницу Санкити.

Как изменился дядюшка с того лета, когда они с о-Нобу жили в его доме. Какой он был веселый тогда, любил строить смешные рожи, морщил нос, кривил губы, — словом, вел себя, как маска в старинных драмах Но²⁰. Теперь он почти никогда не улыбался ей.

Санкити и сам это понимал. Ему было неловко, что, разговаривая с о-Сюн, он говорил противным ханжеским голосом. Ему резала ухо фальшь собственных слов, но побороть себя он не мог. Ему хотелось спокойно, неторопливо обсудить предстоящую свадьбу. Но язык у него не поворачивался... Он боялся, что в ответ на все его советы о-Сюн вдруг скажет: «А когда вас не было, тетушка, дядя Санкити любил брать мою руку в свою». Представляя себе это, Санкити уже ничего не мог сказать своей племяннице. С озабоченным видом он вынул приготовленные деньги и положил их перед о-Сюн. Он походил сейчас на побитую собаку.

«Что с ним такое?» — подумала о-Сюн, беря деньги.

В комнате о-Юки лежало начатое шитье. Тетка расставила поближе к жаровне чашки чая, принесла на блюде бататы в мундире и стала говорить с племянницей о родственниках, живших в Уэно и Мукодзима.

— Папочка, чай готов! — крикнула о-Юки снизу. Санкити спустился в комнату жены. Глядя, как весело смеются тетка с племянницей, он и сам несколько приободрился.

До самого ухода о-Сюн ни словом не обмолвилась о вчерашнем разговоре матери с дядей. И только прощаясь, она с досадой заметила:

— Я решительно против, чтобы дядя Содзо жил с нами.

Санкити грустно улыбнулся. Он подумал, что ведь сказал это в шутку, у него и в мыслях не было навязывать Содзо семье Минору. Но в голосе о-Сюн прозвучал такой вызов, что он ей просто ничего не ответил.

Когда о-Сюн ушла, Санкити вздохнул.

— Что это сегодня с Сюн? — спросил он у жены.

Нет, не понимала его племянница, а он не понимал ее.

В семье Минору случилось несчастье. Как-то вдруг к Санкити прибежала встревоженная о-Нобу и сказала, что нужно скорее везти о-Цуру в больницу.

В больнице о-Цуру с неделю промучилась и умерла. У нее оказался менингит.

Уже облетали сережки ив, росших на берегу реки, когда Санкити шел к о-Кура, чтобы провести ночь у гроба несчастной девушки. О-Юки пошла туда немного раньше, оставив детей на попечение служанки. В доме Минору собралось много народу: пришли Морихико, Сёта с женой, дальние родственники семьи Коидзуми, родня о-Кура.

— Бедняжка Цутян, как это могло случиться! — говорили друг другу собравшиеся. На кухне хлопотали женщины.

— Здесь, кажется, все синтоисты. Надо бы пригласить священника, — предложил Морихико.

— Я знаю одного священника. Он приятель Содзо, — сказала о-Кура. — Когда жива была мама, его часто приглашали.

— Пойди, Сёта, сходи за ним.

— Я пойду с тобой, — подошел Санкити к племяннику.

Священник жил далеко. Когда Санкити и Сёта вернулись, в доме остались самые близкие родственники. У о-Кура все валилось из рук. О-Сюн сидела в стороне одна, ни с кем не разговаривая, молча переживая горе. Все заботы о похоронах лежали на ней.

— О-Юки, — обратился Санкити к жене, — тебе пора идти домой!

— Я тоже думаю, что вам надо быть дома, тетушка, — сказала о-Сюн.

Сидевший за столом Морихико обернулся:

— Конечно, у кого дома остались дети, тот должен безо всяких разговоров возвратиться. Я тоже уйду, вот только напишу эту открытку. Надо всех известить... Сюн, кому еще надо написать? Из деревни пусть пришлют курений. Как можно больше.

И все несколько оживились, как будто Морихико сказал что-то смешное.

Когда совсем стемнело, оставшиеся у гроба о-Цуру сели потеснее друг к другу. Тоёсэ прижалась к мужу.

— Люди говорят, что я у жены под башмаком, — улыбнувшись, сказал Сёта и посмотрел на Санкити и о-Кура. Тоёсэ опустила глаза.

О-Кура пошла взглянуть, не выгорело ли в лампадках масло. Вернувшись, она сказала:

— Я слышала, Сёта-сан, что вы переехали поближе к Санкити.

— Да, — кивнул головой Сёта. — Вам сейчас очень тяжело, тетушка, так приходите к нам в гости почаще. Мы теперь живем на этой стороне реки. Совсем рядом с дядей Санкити.

— Дядя Санкити уже был у нас.

— У Сёта сейчас хороший дом. — Санкити взглянул на племянника. — Из окон прекрасный вид на реку.

— И ты, Нобутян, приходи к нам в гости с сестрой. Слабый огонек в глиняной лампадке последней тоненькой ниточкой связывал о-Цуру с живыми, с семьей. Теперь о-Цуру навечно должна была стать хранительницей фамилии Коидзуми. Родные печально смотрели на о-Кура. У этой несчастной женщины ничего не осталось в жизни, кроме воспоминаний. Да, о-Кура хорошо помнила прошлое...

Когда дед, тот самый, что создал благополучие семьи Коидзуми, принял от своего отца бразды правления, в шкатулке для денег было всего сто монов, а в амбаре два мешка рису. Дедушка и бабушка сидели и смотрели друг на друга, не зная, что им делать, как жить дальше. Как раз в это время мимо их дома проезжал богатый князь со своей свитой. И остановился гостем в доме деда. Тогда и началось процветание дома Коидзуми. Скоро у бабушки родилась дочь — первая красавица во всей округе. О-Кура хорошо ее помнила.

— Какая у вас прекрасная память, тетушка, — тепло заметил Сёта. Он любил, когда вспоминали старые времена.

Потом о-Кура стала рассказывать о последних годах Тадахиро — отца Минору, Содзо, Морихико и Санкити.

Перед смертью старый Коидзуми помешался в уме. Его постоянно преследовал хитрый, неуловимый враг. Он боролся с ним как мог. Грозился сжечь его, в порошок стереть. Один раз даже поджег сёдзи в храме. Только тогда Минору, который всегда был самым почтительным сыном, решился принять меры. Посоветовавшись с соседями, он низко поклонился отцу и сказал:

— Не пристало сыну связывать отца. Но что поделаешь, когда такая хворь вас одолела.

Минору связал отцу за спиной руки и запер его в чулан в деревянной хибарке, стоявшей на заднем дворе рядом с амбаром, за которым начиналась бамбуковая роща. Тадахиро почитали в деревне отцом, и каждый вечер односельчане приходили к нему, «посидеть с больным сэнсэем», как они говорили. Для матери в этой хибаре устроили отдельную комнату: она находилась с больным неотлучно. То и дело кричал Тадахиро жене сквозь решетчатую дверь: «Пойди ко мне на минутку!» Когда она отворяла дверь, он хватал ее за руку и тянул в комнату, чуть не отрывая руку. В полутемном чулане Тадахиро исписывал многие листы бумаги своими сочинениями и стихами. Ведь он был почитателем японской поэзии. А однажды он, как в древности Масасигэ²¹, подождав, пока высохнет кал, которым удобрял землю у себя в чулане, забросал им посетителей. Мать, родственники, односельчане представились ему вдруг жестокими силами Асикагэ. Все рассмеялись.

— Я плохо помню отца в последние годы, — заметил Санкити. — А какой он был, когда был здоровый?

— Здоровый-то? Это был золотой человек! Добрый и умный. Правда, и тогда на него находило. Содзо был в детстве большой проказник, и отец часто наказывал его. А то еще руки у него начинали дрожать. Тогда он просил: «Эй, кто-нибудь, подержите, подержите скорее мои руки! » А вообще он был хороший, детей любил и со слугами был добр.

— Наверное, при таком благонравии он и по женской части был очень строг?

— Ну, само собой... Хотя, помню, изредка в него ровно бес вселялся. У нас была служанка, по имени о-Суэ. В такие минуты она прибегала ко мне или к маме и пряталась у нас...

— Значит, и у него была эта слабость...

Санкити и Сёта переглянулись. Кто-то хихикнул. Всю эту ночь Санкити, Сёта и Тоёсэ не спали.

О-Кура, измученная и несчастная, легла вместе с дочерью. Но сон не шел. Она думала о муже, уехавшем куда-то на край света, о дочери, которая скоро покинет родительский кров и заживет своей семьей. Тоска сдавила ей сердце, и она прижалась к дочери.

— Вот умерла наша Цутян, и не на кого мне больше надеяться. Совсем одна я осталась на свете.

— Не говори так, мама, — утешала ее о-Сюн.

После похорон племянницы Санкити пригласил Сёта к себе. Оба поднялись на второй этаж. О-Юки принесла чай, до которого ее муж был большой любитель. Раскрыв настежь сёдзи, Санкити сел против Сёта.

-— Мы, тетушка, уже привели дом в порядок. Заново оклеили обоями. Приходите к нам в гости.

— Я слышала, что из ваших окон чудесный вид на реку.

— Да, вся река как на ладони. А сколько улиток! Как проползут, так серебряная дорожка остается. Улитки — это наша достопримечательность. Так мы с Тоёсэ ждем вас на днях. Это ведь совсем близко. Да и прогуляетесь.

Вечерние лучи осветили комнату. Они падали со стороны реки, лакируя крыши домов, полыхая огнем на огромных стеклах окон какой-то фабрики. О-Юки вышла на балкон полюбоваться закатом, но, услыхав плач ребенка, поспешила вниз.

— У нас тут между женщинами вышел спор о семье Минору, — начал Санкити. — Дочери-то ведь рода не продолжают. Минору, когда уезжал, надеялся, что о-Цуру приведет мужа в дом. А что делать теперь? Уйдет о-Сюн, и род прекратится. Одни считают, что о-Сюн должна остаться в доме родителей, другие говорят, пусть выходит замуж. Что ты об этом думаешь?

— Я считаю, что помолвку рвать нельзя. Молодые обручены, это просто невозможно...

— Вот и я так же думаю.

— В конце концов могло же случиться так, что о-Цуру умерла бы после свадьбы о-Сюн...

— По-моему, лучше всего спросить у самой о-Сюн, как она считает. Хорошо, если ее жизнь удачно сложится, а если нет... Ну ладно, это одна сторона. Но есть и другая. Ты подумай: о-Сюн выйдет замуж, о-Цуру умерла, брат неизвестно когда вернется — да и вернется ли он вообще? Это значит, что древняя семья Коидзуми погибла. Сошла на нет.

Несколько времени дядя и племянник молча глядели на закат.

— Ты, я или Сюн, мы все побеги на стволе старого дерева. Дерева, которое засохло. И мы должны дать начало новым семьям.

— Ты говоришь, новым семьям? А ведь очень похоже, что семья Хасимото закончится на мне, — задумчиво проговорил Сёта.

— Говорят, что люди в старину и безвольны-то были, и слабодушны... А чем лучше молодое поколение?

— Ничем не лучше.

На лестнице послышалась возня. Крепко держась за ступеньки и пыхтя, наверх выполз Танэо. Он появился так неожиданно, что Санкити вскочил со стула.

— Смотреть за ребенком надо! — крикнул он так, чтобы о-Юки внизу его слышала.

— Да ведь Танэтян уже давно сам наверх забирается, — откликнулась снизу жена.

— Здравствуй, Танэтян, — улыбнулся сыну Санкити.

— Смотри, какой молодец, сам поднялся наверх, — засмеялся Сёта.

День шел на убыль. Крыши домов постепенно тускнели, только стеклянные окна фабрики отражали еще слабые розовые блики. Служанка внесла лампу. Санкити чиркнул спичкой, засветил огонек. Сёта подумал, что и у него в доме сейчас зажигают свет.

6

Сёта получил письмо от матери, что она с дочерью едет в Токио. О-Танэ обычно по полгода собиралась в дорогу и о своем намерении сообщала сыну еще в июле.

«Наконец настал день, которого я так ждала, — писала мать. — Мы усыновили приказчика Косаку и жену ему нашли. Теперь он живет с нами, как родной сын. Я могу спокойно оставить на него дом и погостить в Токио. Как вы живы-здоровы? Не проходит дня, чтобы о-Сэн не вспоминала всех вас. Я хочу показать ей Токио. Пусть она повидается с дядей и тетей...» Письмо было длинное и все в том же духе.

Сёта вышел из дому и спустился по каменным ступенькам. Утреннее солнце освещало каменную ограду перед домом. Сёта представил себе, как мать и сестра собираются в дорогу. Как-то не верилось, что мать, считавшая своим долгом вечно хранить домашний очаг, теперь вот сама едет в Токио. Он понимал, как тоскливо текла ее жизнь под крышей старого дома.

Сёта в тот день объездил на конторском рикше чуть не весь город, улаживая, всякие дела. По дороге заглянул к дядюшке Морихико. Последним был визит к Санкити. Когда Сёта подъехал, Санкити был внизу. Сёта сел на циновку и сразу стал рассказывать о себе. Он сделал какой-то промах на бирже и теперь не знал, как выпутаться. А тут еще мать с сестрой едут. Их надо хорошо встретить. Словом, Сёта опять был на мели.

— Так сестра и Сэнтян взяла с собой? Зачем она едет? Ей нечего делать в Токио, — произнес Санкити, склонив голову набок.

— Конечно, нечего! — воскликнул Сёта. — По-моему, матушка хочет увидеть отца. Скорей всего она надеется выбрать удобный момент и пригласить его в какую-нибудь загородную гостиницу для переговоров. И все-таки я никак не могу представить себе, что мама едет в Токио!

Сёта рассказал, что получил недавно письмо от Коса-ку, который тоже считает, что о-Танэ едет в Токио, чтобы повидать мужа. Еще он прибавил, что мать и отец тайком переписываются.

— Что пишет мать, я не знаю, — продолжал Сёта, — отец же посылает письма матери через Тоёсэ. И я их иногда читаю.

— Что же пишет отец?

— Лучше не спрашивайте! Пожилые люди — и такие сочиняют послания! — Сёта вздохнул. — Нет, видно, детям никогда не понять отцов.

— А что будет, если Тацуо-сан вернется домой?

— Что будет? Он опять займет место в округе среди самых почтенных людей. Их теперь не так много осталось. Поживет некоторое время спокойно. А как только все станет на место, примется за старое. Я все это наперед вижу.

Разговор с Санкити несколько приободрил Сёта. Но Санкити почувствовал, как его одолевает беспокойство.

— Сестре и самой бы не мешало обо всем этом подумать, — проговорил он.

— Да, и поэтому я постараюсь удержать маму от неверного шага, — жестко сказал Сёта.

— Ты решил правильно. Невозможно сейчас допустить эту встречу, которая неизвестно чем может кончиться.

— Когда матушка приедет, потолкуйте, пожалуйста, с ней об этом.

«Сколько же лет ждет о-Танэ мужа, — подумал Санкити. — Может быть, когда Тацуо увидит о-Сэн, в нем пробудятся отцовские чувства. И вся семья опять соберется вместе, под одним кровом — и супруги, и дочь с отцом...» Санкити все больше утверждался в мысли, что о-Танэ только за тем и едет, чтобы разыскать мужа и обрести его на этот раз навсегда.

У ворот ждал рикша. Тревога не покидала Сёта все время, пока он ехал домой.

На третий день по приезде матери и сестры, Сёта опять заглянул к дядюшке.

— Мама приехала в добром здравии, чувствует себя хорошо, — несколько официально сообщил Сёта, остановившись в садике у входной двери.

— Слышишь, о-Юки? Сестра с племянницей приехали.

О-Юки держала на руках третьего, совсем еще крошечного сына. Она вышла на порог и улыбнулась Сёта.

— В начале месяца приходите к нам в гости, — сказал Сёта. — Матери хочется повидаться с вами. Сейчас она еще не вполне оправилась после дороги, хотя уже сегодня чувствует себя хорошо...

Но Санкити решил навестить сестру в тот же день. Он велел о-Юки получше одеть Танэо. И, взяв сына на руки, поехал трамваем в Комагата. Газовый фонарь над каменной оградой уже был зажжен. На нем темнела надпись: «Дом Хасимото». Санкити, держа сына на руках, поднялся по крутой каменной лестнице.

— Кто к нам пришел! Добро пожаловать! — встретила гостей Тоёсэ.

— Посмотрите только, какой славный мальчуган! — воскликнула старуха служанка.

— А какие крохотные сандалии, — умилилась по-прежнему бездетная Тоёсэ.

Санкити радостно глядел на сестру и племянницу. Любопытный Танэо, освоившись на новом месте, побрел осматривать дом. В комнатах было чисто и нарядно. О-Танэ поманила к себе маленького племянника.

— Я твоя тетя. Мы приехали из Кисо. Это далеко отсюда. У тебя были сестренки, и тетя любила играть с ними, носила их на руках. О-Сэн, — обратилась она к дочери, — дай-ка вон ту собачку.

О-Сэн сняла с комода игрушечную собачку и дала ее Танэо.

— Пойдемте наверх, — пригласил Сёта.

— Наверх так наверх, — сказала о-Танэ и взяла на спину Танэо. — Сэнтян, идем-ка вместе.

— Осторожнее, мама. — Тоёсэ с зажженной лампой в руках шла по лестнице позади всех.

Санкити как-то назвал второй этаж этого дома старинным павильоном над водой. Отсюда река была видна во всю ширь. Огни города на другом берегу зыбко отражались в темной, спокойной воде. О-Сэн, высокая, похожая на брата, то выходила на балкон и, стоя у перил, слушала, что говорят мать и дядя, то возвращалась в комнату, подходила к Санкити и наклонялась к нему, заглядывала в лицо — так она с детства выражала радость, не умея выразить ее словами. Ей было уже двадцать пять лет, а выглядела она значительно моложе.

— Ты рада, о-Сэн, что видишь дядю Санкити? — спросила ее мать.

О-Сэн прикрыла рот тонкими белыми пальцами и простодушно рассмеялась.

— Она очень рада, — сказала о-Танэ. — Каждый день она вспоминала всех вас... О-Сэн словно впервые в Токио. Да и не мудрено. Ее увезли отсюда в деревню, когда ей было шесть лет.

Танэо ни минутки не мог посидеть спокойно. В убранстве комнаты чувствовался вкус Сёта: здесь было много красивых, дорогих безделушек, статуэток, картин, и мальчик хватал все, до чего мог дотянуться.

— Танэтян, иди ко мне. Пойдем погуляем с тетей. — Тоёсэ взяла Танэо на спину и сошла с ним вниз. Скоро с улицы донесся ее голос. Она звала о-Сэн пойти посмотреть вечерний город.

Сёта изо всех сил старался угодить матери и дяде. Он то и дело бегал вниз. Принес курительный столик, поставил его поближе к веранде. Санкити сел напротив о-Танэ. Широкий лоб сестры прорезали глубокие морщины. Но Санкити ожидал, что сестра в худшем состоянии, и теперь он немного успокоился. С тех пор как брат и сестра расстались, утекло так много воды, произошло столько событий, что они не знали, о чем и говорить.

— Я часто вспоминаю моих девочек, — начал Санкити. — Одно только утешение, что Танэо растет крепким и здоровым. Как трудно растить детей...

— Это верно... Но Танэо все-таки худенький...

Разговор не ладился. Вошел Сёта, остановился возле лампы и сказал:

— Мама, пришла Тоёсэ и сказала, что куда-то пропала о-Сэн.

Исходив все ближайшие кварталы в поисках о-Сэн, Санкити вернулся в дом Сёта. Здесь никого не было, только старуха служанка одиноко сидела в гостиной.

— О-Сэн не возвращалась? — крикнул еще из сада Санкити и вошел в нижнюю гостиную. Танэо, которого перед его уходом уложили спать, тоже исчез.

— А где Танэо? — спросил Санкити.

— Малыш-то? Он открыл глазенки, и матушка нашего хозяина взяла его с собой.

Был теплый летний вечер. От реки тянуло свежестью. Санкити подошел к застекленным сёдзи, задернутым светло-голубыми шторами. Откинул штору, стал смотреть на людей, проходивших мимо каменной лестницы, на огни в окнах домов, на вечернее небо за рекой. Вот уже час ищут о-Сэн. Куда она могла деться?

Санкити вернулся к старухе.

— Пойду еще поищу.

— Куда это барышня запропастилась? Пора бы ей вернуться, — прошамкала старуха.

— А как она потерялась-то?

— Госпожа зашла в лавку. Хотела что-то купить. Знаете, на трамвайной улице есть галантерейная лавка. Госпожа показывала что-то малышу. Она ведь с ним пошла. Потом оглянулась, а молодой барышни нет. Туда — сюда. Нет и все — как в воду канула. И всего-то госпожа на минутку отвернулась.

Дослушав старуху, Санкити опять вышел на улицу.

Возвращаясь обратно и подходя к каменной лестнице, Санкити увидел в окне встревоженное лицо о-Танэ.

— Нашли о-Сэн? — с улицы спросил Санкити.

— Нет, не нашли!

Санкити не на шутку забеспокоился.

— Ты можешь сегодня остаться у нас? — спросила о-Танэ, когда Санкити вошел в дом.

— Конечно, только отвезу сынишку домой.

— Это правильно, а то о-Юки будет волноваться. Возьми его собачку. Хотя не надо, тебе будет неудобно нести. Я сама потом привезу.

Санкити взял сонного ребенка из рук сестры.

— А куда деть сандалии? — спросила старуха.

— Заверните в газету и суньте мне в карман, — ответил Санкити. — Мы идем домой, Танэтян, слышишь?

Мальчик привалился к плечу отца, руки его слабо повисли. Он засыпал.

— Бедненький, совсем его сон сморил, — заохала старуха.

Санкити отвез ребенка домой и скоро вернулся в Комагата. Улица и переулки были полны народу. Вовсю звонил пожарный колокол. Санкити обомлел: о-Сэн пропала, а тут еще и пожар. Огонь бушевал за несколько домов от дома Сёта.

Санкити взбежал наверх. Следом за ним поднялась о-Танэ. Они открыли сёдзи и увидели огромное пламя, полыхавшее на месте складов на берегу реки. Огонь уже шел на убыль. Соседним домам опасность не грозила.

— Ну, теперь все в порядке, — сказал Сёта, поднявшись в комнату.

Они еще немного посмотрели втроем на пожар. Потом задернули шторы и спустились вниз. На улице была тьма народу. Соседи обсуждали подробности пожара, отчего загорелось, не пострадал ли кто...

— Дядя, может, вы сходите в полицейский участок Ситая? В полицию Асакуса²² я только что заявил.

Сёта был очень встревожен, но старался этого не показывать.

— Вы ведь знаете о-Сэн, она ходит как во сне, — сказала о-Танэ. — В любую секунду может вернуться как ни в чем не бывало.

— А помнит она номер дома? — спросил Санкити.

— Навряд ли, — покачала головой о-Танэ.

— Рикшу она, конечно, не догадается взять. Да у нее и денег нет, — заметил Сёта.

— Вы все идите в конец той аллеи и караульте ее там, а я пойду в полицию, — распорядился Санкити.

Было уже очень поздно. Переполох, вызванный пожаром, улегся. Стояла такая тишина, что звенело в ушах. Улица, по которой ходили трамваи, была слабо освещена бледными огоньками фонарей. Прохожих почти не было. В густой тени ивовой аллеи стояли Сёта, Тоёсэ и старуха служанка. К ним подошел Санкити.

— Не вернулась?

— Нет. Что же теперь делать? — с тревогой спросила Тоёсэ.

— Идемте домой. Составим план действий.

Тяжело ступая, Тоёсэ пошла следом за Санкити. Бабка молча тянулась последней.

— Который час? — спросил Санкити.

— Скоро двенадцать, — ответил Сёта, взглянув на карманные часы. Он походил немного по комнате, подошел к окну, постоял там, разглядывая ночное небо. Затем присоединился к остальным. Иногда он сердито поглядывал на жену.

— Я так боялся за сестру, как бы с ней чего не случилось в Токио. И вот пожалуйста.

— Это я виноват. Мне не надо было брать с собой Танэо, — примирительно заметил Санкити.

— Если уж искать виноватых, то настоящая виновница — это я. Приехала сюда и привезла с собой о-Сэн. Да что толку обвинять кого-то. Такая уж у о-Сэн судьба. Я к этому привыкла. И каждую минуту жду самого худшего. Меня гораздо больше тревожат другие, те, кто может работать и жить, как живут все люди. Надо всегда стараться работать как можно лучше, а женившись, стать примерным семьянином.

— Что касается работы, — сказал Сёта, бросая взгляд на дядю, — то я люблю работать. А чем больше я работаю, тем яснее у меня становится голова. Но что касается чувств — тут я пасую.

— Ну, это не так сложно. Здесь пасовать не следует, — наставительно сказала о-Танэ.

— Нет, мама, не скажите. Впрочем, мне сейчас не до чувств. От моей смекалки, от моих действий зависит сейчас судьба целой фирмы. А завтра к тому же «день скорби» — конец месяца. Жду всяких неприятностей.

— Не принимай свои неудачи близко к сердцу. — О-Танэ поправила воротник юката и посмотрела в окно. — Что поделаешь, раз так случилось. А сейчас отдохните все часок, а потом я попрошу Санкити и Сёта еще раз пойти поискать о-Сэн, хотя я и вижу, что вы оба очень устали. Ты, Санкити, может, поспишь немного? Бабушка, и ты ложись.

Но уснуть никто не мог. Да и сама о-Танэ не спала. Мало-помалу даже те, кто прилег, опять присоединились к общему разговору.

Пробило час. Санкити и Сёта снова вышли из дому искать о-Сэн. Санкити надел теплую рубашку и рейтузы Сёта, чтобы не простудиться.

— Значит, о-Сэн нашлась? Ну и прекрасно, прекрасно! Мне сейчас только что сказали об этом в полиции, — сказал, входя в комнату, Санкити.

— О-Сэн, поблагодари дядю за хлопоты, — сказала о-Танэ. О-Сэн, слегка покраснев, коснулась пальцами пола. Девушка была сконфужена и переминалась с ноги на ногу.

— Могло случиться несчастье, — сказала Тоёсэ. — Какой-то тип привязался к ней и стал водить ее по городу. Их задержал полицейский. И о-Сэн все это время провела в полицейском участке.

Пришел и Сёта.

— Ну и, доставила ты нам хлопот! Теперь ни за что одна на улицу не пойдешь. — Сёта с облегчением вздохнул. — А я уж решил — убью свою женушку, если сестра не найдется.

— Не надо так шутить, — сказала Тоёсэ, вытирая слезы. — Если бы о-Сэн не вернулась, я бы сама на себя наложила руки.

О своих злоключениях о-Сэн рассказывала сбивчиво, с трудом вспоминая, как все произошло. Она махала руками и даже двигала туловищем, чтобы понятнее рассказать.

— Вдруг ни с того ни с сего какой-то мужчина подошел ко мне и спросил, откуда я. Я сделала вид, что не слышу. Он все приставал и приставал и так надоел, что я взяла и сказала, что я из Кисо.

— Так прямо и сказала? — рассмеялся Санкити. — Вот парень, наверное, удивился. Но, насколько я могу судить, сама о-Сэн ни капельки не испугалась.

— Я очень боялась за мой сверток, — продолжала о-Сэн. — В нем была пудра. Мне ее сестрица купила. Я крепко держала сверток, вот так. А мужчина мне говорит: положи сверток в рукав кимоно. Я и положила. Тогда он хвать меня за этот рукав. И не отпускает...

— Ты думала, он хотел пудру у тебя украсть?

— Да, — улыбнулась о-Сэн. — Потом мы все ходили с ним в темноте. Потом вышли, где светло. Там еще много деревьев. Он сказал мне: «Ты, наверное, очень устала. Так присядь, отдохни...» И я села.

— Так, значит, ты была в парке. Туда мы не догадались заглянуть...

— Он спросил, не курю ли я, и дал мне папиросу. Я один раз затянулась и бросила. Он говорит: давай поженимся и всякие другие глупости...

— Это хорошо, что вы не поженились, — сказала о-Танэ. Все рассмеялись. О-Сэн смеялась вместе со всеми.

— Ну, пойдем наверх. Давно пора спать. Сёта завтра на работу надо.

Санкити не спалось. Он вылез из-под москитной сетки и закурил. О-Сэн тоже не спалось. Поднялась и Тоёсэ. Санкити вынес на закрытую веранду курительный столик, и все трое расположились там. Скоро в белом ночном халате пришла о-Танэ.

— А Сёта крепко спит, — сказал Санкити.

— Пусть спит. У него завтра хлопотный день, — понизив голос, проговорила о-Танэ.

Тоёсэ подошла к окну, из которого была видна река.

— Я открою окно, дядюшка, — сказала она. — Уже светает.

Долго потом все помнили исчезновение о-Сэн. О-Танэ боялась брать ее с собой, когда отправлялась по делам или так просто погулять по городу. Впрочем, больше всего мать и дочь любили сидеть дома, смотреть на реку, коротать с родными теплые, уютные вечера.

В августе у Сёта выпадали свободные дни, и он оставался дома. Дом оглашался веселым смехом, болтовней. О-Танэ вспоминала далекое, невозвратное и такое счастливое время, когда вся семья Хасимото жила вместе в Кисо.

Окна нижней гостиной выходили на крошечный цветник, за которым о-Танэ любовно ухаживала — он напоминал ей сад ее родного дома.

На следующий день после той бессонной ночи она сидела на корточках перед грядкой и тщательно выпалывала сорняки, когда в конце аллеи показался Санкити. О-Танэ, не замечая брата, выпрямилась и с видимым удовольствием оглядела свою работу. Санкити подошел сзади к сестре. Она все еще не замечала его. Обеими руками он закрыл ей глаза, О-Танэ вскрикнула и выронила тяпку. В окне показались головы Сёта и Тоёсэ. Санкити не выдержал и расхохотался.

— Как ты меня напугал! Я и подумать не могла, что это ты. — Оправившись от испуга, о-Танэ тоже рассмеялась.

— Мне велено сказать тебе, сестрица, — начал Санкити, входя в дом, — что завтра мы ждем тебя в гости.

— Спасибо. Я и сама собиралась. Очень хочу посмотреть на твоих мальчишек. Да и о-Юки повидать буду рада, ведь мы несколько лет с ней не виделись.

О-Танэ говорила спокойно, и у Санкити отлегло от сердца.

— Вчерашнее происшествие сильно подействовало на мать. По-моему, она переменила свои планы. Очень она вчера испугалась, — сказал Сёта, когда они остались одни.

— Еще бы, только приехала, и сразу такое пережить. Ну и ночка была!

— У меня эта ночка отняла десять лет жизни.

— Помнишь главную аллею? Мы с тобой вышли туда после того, как чуть ли не час рыскали по всем городским закоулкам. Вечерами на этой аллее всегда полно народу, а тут все как вымерло. И мы с тобой разошлись: ты пошел в сторону Ситагая, а я решил еще раз обойти район Асакусабаси. Не могу тебе передать этого гнетущего состояния...

— У меня все время было такое чувство, что если я сейчас же, сию минуту не найду сестру, то будет поздно, и случится что-то непоправимое. «Держись!» — сказал я себе и пошел в сторону Уэно.

Глубокая ночь, сонная, вязкая тишина, едва слышные шаги — все это было еще свежо в их памяти.

Наказав о-Сэн сидеть дома, О-Танэ пошла в гости к младшему брату. О-Юки готовилась встретить гостью: переодевала детишек, убирала комнаты, вынимала чайную посуду. Она никогда не проявляла особого рвения, встречая гостей Санкити. Но о-Танэ она любила, и о-Танэ была старшая в доме.

Первое, о чем заговорили они при встрече, это об умерших детях.

— Вот, сестра, и не осталось ни одной из наших девочек. Помнишь, как ты с ними играла? — сказал Санкити.

О-Танэ вздохнула.

— Танэтян, — позвала о-Юки сына, — иди, поздоровайся с тетей.

— А мы с ним уже знакомы. Я ему и собачку его принесла.

— А это Синтян. — Санкити взял на руки второго сына, который еще ползал.

— Какой крепыш! — воскликнула о-Танэ, любуясь мальчиком. — А глаза какие большие и круглые, точь-в-точь как у Санкити в детстве. Ну-ка, милые дети, получайте от тетки подарки.

Танэо, крепко прижав к животу собачку, счастливый ходил по дому и всем показывал.

— А ну, о-Юки, неси сюда Гинтян, — попросил Санкити.

— Не трогайте его, он так сладко спит, — сказала о-Танэ и пошла взглянуть на спящего малыша.

— Это у нас шестой. Не так уж мало, а?

— О-Юки — здоровая женщина. У вас будет еще много детей.

О-Юки смутилась и пошла к чайному шкафу.

— Дом совсем другим становится, когда в нем дети растут, — вздохнула о-Танэ, вспомнив чистый, пустой и тихий дом своего сына.

О-Танэ старалась держать себя в руках, но время от времени в ее голосе слышались напряженные, болезненные нотки, выдававшие сильное душевное волнение. О-Юки замечала это, ей было и золовку жаль, и побаивалась она чего-то. О-Танэ не сиделось на месте, она ходила по комнатам, заглядывала во все углы, точно городской дом ей был в диковинку, хотела заглянуть на кухню. У о-Юки так сердце и оборвалось — там был ужасный беспорядок.

Санкити провел сестру на второй этаж. Сквозь пестрый, веселый городской шум откуда-то неслись негромкие звуки сямисэна.

— Ну как, изменился Токио? — спросил Санкити.

— Ты видел, — не отвечая на вопрос, заговорила о-Танэ, — у Сёта по всему дому развешаны старинные амулеты. И деньги он зарабатывает каким-то несерьезным занятием. Говорит, у биржевых маклеров это принято... В молодые годы он был другим.

— Возможно. Но у Сёта много хороших качеств. Если он постарается, дело у него пойдет.

— Должно бы пойти. Он ведь в отца, а у отца, знаешь, какая была хватка.

О-Танэ немного замялась и спросила, знает ли брат ту, другую женщину.

— Это ты о гейше?

— Да, о ней.

— Значит, Тоёсэ все еще не успокоилась. А мне показалось, с этой стороны вер улажено.

— Да нет, видно, не все. Это настоящая беда... Тоёсэ сказала, — о-Танэ улыбнулась, — что с дядей Морихико она может говорить обо всем, а вот с дядей Санкити не выходит.

Санкити тоже улыбнулся, но сдержанно.

О-Юки принесла на подносе закуску, заказанную в ресторане специально, чтобы угостить о-Танэ. О-Юки следила, чтобы дети не мешали у стола, и сама почти не участвовала в разговоре.

— О-Юки тебя боится, — пошутил Санкити.

— Этого не может быть! — воскликнула о-Танэ. — Мы ведь с тобой, о-Юки, знакомы со времен Синано, не правда ли? — сказала она вслед невестке, спускавшейся по лестнице — внизу заплакал маленький Гиндзо.

Санкити, что-то вспомнив, встал и подошел к шкафу. Он достал шкатулку с бумагами отца, которую отдал ему перед отъездом в Маньчжурию Минору. Вытерев пыль со шкатулки, он поставил ее перед сестрой. О-Танэ открыла ящичек и стала перебирать узкие длинные листки бумаги с рядами иероглифов — стихи Тадахиро. Среди бумаг были предсмертные записи отца. На одной из полосок о-Танэ прочитала: «Рыцаря, горящего справедливым негодованием, превращают в сумасшедшего. Разве это не прискорбно? » Дрожащая рука человека, стоявшего на краю могилы, казалось, не могла быть способна на такую каллиграфию — так ровно лежала тушь.

Санкити всегда с любопытством слушал о последних днях жизни отца. Сестра помнила больше, чем о-Кура.

— Как-то раз отец, — рассказывала о-Танэ, улыбаясь, — крупно написал иероглиф, обозначающий медведя, показал его из чулана и крикнул: «Что вы все, как на медведя, на меня смотрите!»

— Надо же такое придумать — медведь!

— У него часто менялось настроение. То ему становилось смешно, и он хохотал у себя в чуланчике так, что на ногах держаться не мог. Только порадуешься, что у него хорошее настроение, а он уже опять мрачный, угрюмый. Я как сейчас слышу его голос, как он нараспев читает стихи: «Стрекочут кузнечики. Холодной ночью, когда от инея все бело, как мне уснуть в этой грубой одежде!» И потом громко рыдает...

Голос о-Танэ задрожал. Строки старинного стихотворения, которое читал когда-то отец, были созвучны ее тоскливому одиночеству. Слушая сестру, Санкити видел отца как живого: стоит с безумными глазами, прислонившись к решетчатой двери своего чулана.

Санкити не сводил взгляда с лица сестры. Он ждал, что она заговорит о Тацуо. Но о-Танэ так и не заикнулась о муже, а стала рассказывать о переменах в Кисо.

Вошла о-Юки, держа на руках проснувшегося Гиндзо.

— А теперь взгляните на нашего маленького.

— Да он уже совсем большой! И в белом передничке. Какой славный мальчуган! — говорила о-Танэ, лаская малыша, как собственного внука.

— Я как-нибудь вечером выберусь к вам. Днем у меня нет ни минутки свободной.

— Обязательно приходи. Познакомьтесь с нашей о-Сэн.

Через неделю о-Танэ собралась уезжать. Родные один за другим стали приходить к Сёта. Санкити тоже пришел попрощаться. Он встретил у племянника о-Сюн, о-Нобу и о-Кину, младшую дочь Морихико. Она тоже приехала учиться в Токио.

— Прости, Санкити, что заставляю тебя ждать. Прическа вот-вот будет готова, — сказала вместо приветствия о-Танэ, сидя перед зеркалом. За ее спиной ловко работала руками парикмахерша в белом переднике.

— Я тоже собираюсь съездить ненадолго в Кисо, — сказал Сёта. — Мне нужно, дядюшка, перед отъездом поговорить с вами об одном деле. Я сам сегодня собирался к вам зайти.

Дядя и племянник поднялись наверх. По реке бежал катер, двери кают на нем были выкрашены в ярко-красный цвет. Отчетливо слышалось тарахтенье двигателя. Катер скоро скрылся из виду.

Глядя на мутную воду реки, Санкити задумчиво сказал:

— А ведь, пожалуй, сестра так и уедет, не повидав мужа... Да, Сёта, ты о чем-то хотел поговорить со мной?

Сёта долго мялся, не зная, как начать. Речь, само собой, опять шла о деньгах. Оказывается, один земляк мог бы ссудить ему две тысячи иен в качестве коммерческого капитала. Но при условии, если Санкити поручится за него. Надо только поставить печать на документ, и все.

— Эта мысль пришла мне в голову, — уговаривал дядю Сёта, — когда матушка сказала, что в Кисо есть человек, который дает деньги под надежное ручательство.

О-Танэ, красиво причесанная, поднялась наверх.

— Я уже повидалась со всеми, — сказала она, — и собираюсь домой. Как бы опять чего не случилось...

Пришла о-Сэн. Она глядела то на дядю, то в окно. Было видно, что ей совсем не хочется уезжать.

— Ну, вот ты и повидала дядю Санкити, — сказала ей о-Танэ. — Пора нам домой собираться. Как ты думаешь?

— Да... У нас в Кисо тише, чем здесь. Но и в Токио тоже хорошо. Здесь братец и сестрица. Но если надо... — О-Сэн обвела всех взглядом и вздохнула.

Санкити попрощался со всеми и вышел. В окнах домов уже стали загораться огни. Однако не прошло и получаса, как он снова появился в доме Сёта, на этот раз вместе с Морихико.

— Дядя Санкити вернулся вместе с дядей Морихико! — воскликнула Тоёсэ, встретив их в нижней гостиной.

— Не хотите ли принять ванну? — предложила она гостеприимно. — Мы сегодня приготовили ванну для отъезжающих.

— Что ж, пожалуй, — согласился Морихико.

Был вечер накануне отъезда, и в доме, как водится, все суетились.

После ужина Санкити и Морихико сели возле веранды, дожидаясь, когда Сёта выйдет из ванны. За окном было темно. Вошла о-Сэн проверить фитилек лампы.

— Брат еще в ванне? — спросил Морихико. Он сидел, поджав под себя ноги и упершись руками в колени.

— По-моему, уже вышел. Сейчас и мы пойдем мыться.

О-Сэн вышла на веранду. В неподвижном вечера нем воздухе дома на противоположном берегу казались очень далекими. Река была спокойной, как озеро. Полюбовавшись вечерним небом, о-Сэн сошла вниз.

С папиросницей в руках вошел Сёта. Глаза у него блестели. Морихико своим тучным телом подался в его сторону, но смотрел на Санкити.

— По дороге сюда я встретил брата, и он рассказал мне о твоей идее взять под его ручательство деньги. Я ему сразу сказал, еще не зная подробностей дела, что все это не так просто и легко. И решил сам поговорить с тобой.

— Ах, вот оно что, — кисло протянул Сёта. Санкити глядел на реку. Морихико, не выбирая выражений, напустился на племянника; он сказал, что не может равнодушно смотреть, как обирают брата, не дают ему спокойно жить. Да знает ли он, Сёта, какая это ответственность поручиться за другого?.. И Минору, и Тацуо — все шли по этой дорожке, опустошая карманы родственников.

— Хорошо, дядюшка, давайте к этому больше не возвращаться, — решительно сказал Сёта.

Когда вошла о-Танэ, Морихико уже достиг самых высоких нот. Он никогда не мог успокоиться, покуда не выскажется до конца. От семьи Хасимото только пух и перья летели, так он на этот раз разошелся. Сёта еще младенец в биржевых делах и не заслужил пока из этого звания — маклер— даже первого слога «мак», — говорил дядя, намекая на неопытность племянника. И это было еще не самое обидное, что он сказал в адрес Сёта.

Появились Тоёсэ и о-Сэн. Яростная речь дядюшки Морихико была, видимо, слышна не только бабке внизу, но и соседям. О-Сэн с ее добрым сердцем было не по себе: она подходила то к матери, то к брату и вопросительно смотрела на них.

— Я понимаю, Морихико, что ты имеешь право это говорить, — сказала о-Танэ. — И ты, Сёта, должен, —-понимаешь? — должен прислушаться к тому, что говорит дядя. Возродить благополучие дома Хасимото — это твоя обязанность. Да, да, твоя! И думать об этом нужно все время.

Сильное волнение сдавило горло о-Танэ. Тоёсэ стояла возле свекрови, задумчиво глядя на дымок из трубки.

— По-моему, мы никогда не доводим до конца разговор о нашей семье, — тихо сказала она, подняв голову. — Давайте уж сегодня обсудим все, раз собрались все вместе.

Тут неожиданно для всех о-Сэн хохотнула. Ее простодушный смех подействовал как разрядка. Все сразу легко вздохнули. Даже Морихико заулыбался.

— Я понимаю, как трудно жить, когда нет к тебе доверия, — сказал он. — Возьмите хотя бы меня. Может показаться, что я совсем не думаю о мнении других людей, поскольку я хозяин крупного дела. Но это не так. Я все время начеку. Упаси бог потерять доверие. Из года в год я веду самый строгий образ жизни.

— Это верно. Сакэ ты не пьешь, не куришь. Ты лучше нас всех.

— Что там не курю! С тех пор как я приехал в Токио и поселился в этой гостинице, я только два раза бывал в ресторане, в таком, где есть гейши. Да и то за компанию. Один раз с господином М., другой...

— Вот это скромник! Всего два раза! Всего два раза! Да ты просто прелесть — рассмеялся Санкити.

— Я вам серьезно говорю, — сердито посмотрел Морихико на брата, но ему и самому стало смешно.

И он рассмеялся, откинувшись назад и заколыхавшись тучным телом.

— Да, сестра, — сказал он уже спокойно, переводя разговор на другое. — Я все хотел тебя спросить. Говорят, что, когда вы еще жили в Токио, о-Сэн упала со второго этажа и сильно ушиблась головой. А вы спали и ничего не слышали... Правда это?

— Все враки, — сердито ответила о-Танэ.

Санкити наклонился к Сёта:

— А такие семейные беседы очень полезны, неправда ли?

— Да, если изредка, — ответил тот.

— Ты, Санкити, — едва слышно проговорила о-Танэ, взглянув на младшего брата, — как будто говорил, что я приехала в Токио искать встречи с мужем?

— Да, говорил что-то такое, — улыбнулся Санкити. — Но ведь, сестра, мы должны думать не только о себе, но и о детях.

— Сейчас дело не в детях! — повысила голос о-Танэ.

Морихико несколько времени разглядывал профиль сестры, потом вдруг неожиданно бухнул:

— Неужели эта старая тетка еще может...

Все расхохотались.

— А ты что думаешь, и могу, — с вызовом ответила о-Танэ.

— Ветер, кажется, подул с другой стороны, — пошутил Санкити.

— Теперь на меня пчелы накинулись, — рассмеялась и о-Танэ.

О-Сэн махала руками и смеялась так, что у нее слезы на глазах выступили.

— Ну, ладно, шутки шутками, — посерьезнела о-Танэ, — но мы действительно очень редко собираемся все вместе. Может, и ты, Тоёсэ, хочешь что-нибудь сказать? Говори сейчас, когда мы все вместе, и дяди здесь.

— Да нет, мама. Мне нечего говорить, — ответила Тоёсэ, глядя вниз и прижимая руку к сердцу.

Когда Морихико и Санкити вышли от Сёта, накинув на плечи летние хаори, огни на другом берегу реки уже начали бледнеть.

— А мы, кажется, в самое время вмешались, — со вздохом проговорил старший брат.

Фейерверк начался еще днем.

В день праздника Реки в доме Санкити, как всегда, ждали племянниц. Из его окон были хорошо видны и фейерверк и гулянье.

Тоёсе пришла первая.

— Откуда, тетушка, у вас столько сил растить детей? — спросила она о-Юки.

— Не знаю, — пожала плечами о-Юки. — Я даже не могу сказать, что очень их люблю.

Тоёсэ весьма удивилась такому ответу. Она посмотрела на младенца, сладко спавшего под москитной сеткой. С улицы прибежал Танэо. За ним шла служанка, на спине у нее сидел второй мальчик — Синкити.

— Танэтян, Синтян, одеваться! Сейчас придут гости, — позвала детей о-Юки.

— Иди-ка сюда, Танэтян, тетя Тоёсэ поможет тебе, — поманила к себе старшего Тоёсэ.

Братьев одели в новенькие одинаковые кимоно. Пришел Санкити и принес детям золотых рыбок.

— А где Сёта? Он ведь уже вернулся из Кисо, — спросил он, увидев Тоёсэ.

— Он сказал, что придет позже, — улыбнулась Тоёсэ. — Где ему усидеть дома в праздник!

— Знаешь, что мне сказала только что Тоёсэ, — обратилась к мужу о-Юки, — фирма «Сиосэ» разорилась.

— Значит, все-таки разорилась... А ведь была такая солидная фирма. Сейчас Сёта нелегко...

— На бирже все растерялись. Никто не знает, что будет завтра. Когда мы жили за рекой, у меня в кошельке всегда иен сто лежало, — упавшим голосом проговорила Тоёсэ. — Хорошо, что Сёта послушался тогда дядю Морихико и не взял взаймы. Что бы мы сейчас делали?

Санкити с женой переглянулись.

— Печально у меня на сердце, хоть фейерверком полюбуюсь. Может, веселее станет.

Тоёсэ взяла у дяди папироску и, прищурившись, закурила. Санкити тоже закурил и поднялся наверх к себе.

Желтый дым фейерверка плыл по улицам. Санкити вышел на балкон и смотрел вниз из-за бамбуковой шторы.

«.. .Вы часто писали мне, что не станете женой другого. Может быть, вы уже вернулись к родителям. Но я пишу вам это письмо на всякий случай...»

Санкити не забыл этих слов из письма, которое когда-то давным-давно получила о-Юки от своего старого друга. С тех самых пор Санкити никогда не покидало ощущение утраты. Порой его охватывало болезненное ощущение, что жена не понимает его, да и сам он не понимает своей жены. Он приходил в отчаяние от этой мысли. Письмо, которое до сих пор было живо в его памяти, написал человек, совсем не похожий на него, Санкити. У него был другой характер, интересы, он принадлежал другому кругу.

Хлоп, хлоп — вспыхивали разрывы фейерверка. Дым повисал, как ивовые листья.

— Дядя! — По лестнице шумно поднимался Сёта.

Санкити стряхнул с себя оцепенение и улыбнулся вошедшему гостю. Дядя и племянник сели рядом.

— Что, прогорела контора Сиосэ?

— От Тоёсэ, конечно, узнали? — Сёта пристально посмотрел на дядю... — Честно говоря, дела у Сиосэ обстояли неважно, еще когда я первый раз появился на Кабуто-тё. Но ему удавалось до поры, до времени латать прорехи, так что даже конторщики и те ничего не замечали. Я понял, что дело плохо, только когда попал в старшие. В конце концов, как и следовало ожидать, фирма лопнула. Банк закрыл кредиты, клиенты требуют обратно деньги. Положение — хоть плачь. Хозяин как будто собирается закрыть контору и начать новое дело, совсем небольшое, на имя какого-то Хирота. Я еще пока выполняю свои обязанности, но, в общем, можно сказать, что я опять не у дел. Все мои мечты лопнули как мыльный пузырь, — вздохнул он. — Надо искать новые пути, чтобы стать маклером.

— А как дела у Сакаки? — поинтересовался Санкити.

— Ему еще больше не повезло. Уехал к себе на родину и от него уже давным-давно ни слуху ни духу. Видно, боится еще раз пытать судьбу.

Внизу послышался девичий смех. Пришли о-Сюн, о-Нобу, о-Кину и даже о-Ику — самая младшая сестра о-Юки. Одна из них, стоя на краю веранды, склонилась вместе с Танэо и Синкити над золотыми рыбками.

— О-Юки, — позвал жену Санкити, — давайте все сфотографируемся. Сначала вы с детьми, потом мы с Сёта.

О-Юки с радостью согласилась.

На улице неугомонно шаркали, шлепали, топали ногами прохожие.

Вечером распахнули все наружные двери и сели возле бамбуковой занавески, где было прохладнее. Всем подали летнее угощение — холодную лапшу с вкусной приправой.

— Были бы другие времена, купил бы я паром и сам бы его водил, — обмахиваясь белым веером, мечтательно проговорил Сёта, выходя вместе с Санкити за ворота.

— О-Сюн, девочки, идите сюда!

О-Юки, позвав сестер, вышла вместе с Тоёсэ в садик. Вынесли широкую скамейку, покрытую циновкой. Одни сели, другие стоя разглядывали наряды прохожих.

— Хорошо бы сделать о-Сюнтян прическу «симада». Она бы ей пошла, — сказала Тоёсэ, глядя на о-Сюн.

— Пробовали уже, и ничего не получилось. Сюнтян такая стала смешная, — сказала о-Кину.

— Какая ты, Кинутян, молодец, как быстро научилась говорить по-городскому, — заметила Тоёсэ.

— Я еще в деревне старалась говорить так, как говорят в городе, — чуть смутилась о-Кину.

— А о-Нобу совсем стала городской барышней, — сказала о-Юки.

Улицы были запружены нарядной толпой. Вместе с взрывами фейерверка слышался там и здесь громкий смех. Сёта и Санкити вернулись — они ходили на берег реки. Теперь туда собрались идти девушки.

— Какие щеголихи! — показала о-Нобу дядюшке стайку молодых девушек, шедших мимо дома.

О-Юки пошла в дом взглянуть на детей. Она скоро вернулась и принесла чай.

— О-Сюн просит у меня на свадьбу оби, — сказала она мужу.

— У нее же есть свой, — ответил Санкити.

— Говорит, что ее оби не подходит к свадебному платью.

— Ну, тогда, конечно, дай.

Тоёсэ позвала тетку, и обе направились погулять на набережную. На скамейке остались только Санкити и Сёта.

— Ну, что там слышно о Мукодзима? — смеясь, спросил Санкити. Племянник знал, кого под этим именем имеет в виду дядя.

— Не знаю, что и делать. Тоёсэ вся извелась.

— А что если их познакомить? — предложил не то в шутку, не то всерьез Санкити.

— Я уже пробовал. Ничего хорошего не получилось. Вы же знаете, дядя, какой у Тоёсэ характер. Я устроил встречу в том маленьком ресторанчике у плотины. Мукодзима не понравилось, что я пришел с Тоёсэ. Она не сразу вышла. А Тоёсэ хоть бы раз улыбнулась за весь вечер.

— Ишь чего захотел — улыбнулась! Ей было не до улыбок. Она ведь женщина.

— Мукодзима тоже хороша. Откуда и гордость такая взялась? Это с ее-то профессией! Наняла двух рикш. Одну коляску для меня с Тоёсэ. В другую села сама и немного проводила нас. Так Тоёсэ мне потом заявила: «Я думала, она куда шикарнее! И вот такие тебе нравятся?!» А я, отвечаю, нарочно себе выбираю поскромнее. Зато если надо угодить какому-нибудь важному лицу — то в моем распоряжении самые красивые женщины...

В ночном небе вспыхивали красные и голубовато-фиолетовые огни. Санкити время от времени уходил взглянуть на детей — прежние утраты сделали его очень беспокойным.

— Почему это с семьей так много волнений? — высказал он вслух свои мысли. — Моя жизнь могла бы сложиться куда удачнее!

В ярком свете газовых фонарей показались Тоёсэ и о-Юки. Женщины шли, держась за руки. Они были почти одного роста, одинаково причесаны. О-Юки чуть перевалило за тридцать, Тоёсэ приближалась к тридцати. У о-Юки были крепкие, округлые плечи, полная, налитая молоком грудь. Тоёсэ рядом с ней казалась худенькой и хрупкой. И все-таки они походили друг на друга — обе были в цвете лет.

Скоро вернулись девушки. На улице слышался шепот, приглушенный говор, негромкий смех. Мимо собравшихся в садике родных шли незнакомые мужчины и женщины.

Последний составленный из огоньков рисунок растаял в небе, когда Санкити и Сёта подходили к мосту. По реке плыли лодки, украшенные разноцветными фонариками, маленькими и побольше,„с фирменными и фамильными гербами. Санкити и Сёта насчитали и несколько гербов с Кабуто-тё. У Сёта вдруг упало настроение. Дядя и племянник повернули домой.

Было уже поздно, и гости остались ночевать: о-Нобу и о-Ику у Санкити, о-Сюн и о-Кину пошли к Сёта.

Наступила летняя ночь. В городе москитные сетки нужны дней двадцать — тридцать, не то что в деревне, где почти полгода спят под москитным пологом. Но в эту ночь москитов налетела тьма-тьмущая. Все забрались спать под сетку.

В полночь Санкити проснулся. Весь дом спал. Над самым ухом надоедливо-тонко жужжали москиты. И Санкити никак не мог уснуть. У изголовья, привлеченный запахом грудного молока, вился целый рой. Москиты нашли где-то щелку и набились под сетку. Санкити встал, нашарил свечку и коробок спичек и зажег свет. Жена и дети крепко спали.

— Куда же ты укатился, Танэтян? — прошептал Санкити, укладывая ребенка на место. — Беда с вами.

Москиты с легким треском сгорали в пламени свечи. Санкити подошел к спящей жене. Нагнулся. Никакие горькие мысли или печальные воспоминания не омрачали безмятежно-спокойного лица. Она лежала, вытянув руку, ее ладонь почти касалась головки младенца — в ней и во сне жил материнский инстинкт защиты детеныша. Санкити вглядывался в знакомое лицо, стремясь прочесть по выражению черт, чем наполнена эта душа. Ничего он не прочел. Глубокий сон пленил тело о-Юки. Все черточки лица спали. Даже белые руки видели спокойные сны. Санкити задул свечу и лег...

О-Нобу и о-Ику завтракали, усадив между собой Танэо. Служанка кормила Синкити.

— Нельзя, папочка, так пристально смотреть на человека, — с полным ртом проговорила о-Юки.

— Разве у меня такой страшный взгляд? — пошутил Санкити.

— Нет, не страшный, если хочешь — смотри сколько угодно, — ответила о-Юки. Девушки рассмеялись.

— Я сегодня ночью жег свечкой москитов. А вы все спали, и никто не проснулся. Я даже слышал, что Нобу говорила во сне.

— Я никогда не говорю во сне, дядя. И вы ничего не слышали, — засмеялась о-Нобу.

— А я слышала, как братец жег москитов, только я делала вид, что сплю, — сказала о-Ику.

Позавтракав, Санкити поднялся к себе. У него в кабинете стоял стол, привезенный из провинции. Сидя за ним, Санкити видел в окне крыши домов, кусок неба, смыкавшийся с водой. Голоса людей с улицы были слышны так, будто они говорили рядом. Когда работа шла, Санкити засиживался до поздней ночи. Окна во всех домах были уже темные, и только в его окне горел свет.

Голоса внизу вовсе не приносили ему успокоения. Слыша, например, как двое мужчин ссорятся из-за женщины, он раздражался, считал глупостью такие ссоры. Но он не замечал, что сам был недалек от этого. Сколько надо времени, чтобы души мужа и жены слились воедино? Санкити был верным мужем. Но разговаривать со своей женой он не умел. Он не мог и получаса высидеть возле нее. Ему становилось скучно... А тот, другой человек, простой и добрый, совсем не похожий на Санкити с его сложной душевной жизнью, приходил к нему в дом, что-то рассказывал, смешил всех. Каждый раз, когда Санкити, сидя за своим столом, слышал его оживленный голос, у него щемило сердце, он, не помня себя, сбегал вниз и уводил детей от этого человека.

«Как он смел называть в письме мою жену по имени? — негодовал Санкити — А о-Юки еще хвалила его, говорила, что он очень воспитанный и любезный человек». Но на жену Санкити не сердился, она говорила о Цутому просто и искренне. Видно было, что ей нечего утаивать.

У о-Юки был странный характер. Даже после небольшой размолвки она замыкалась в себе и уныло молчала. Тогда Санкити просил у нее прощения. «Ну, ну, не сердись, пожалуйста, улыбнись», — ласково уговаривал он.

К о-Юки приехала мать.

Большое семейство Нагура нуждалось в человеке, который бы все улаживал и всех мирил. Таким человеком была мать Нагура. «Моя сестрица о-Танэ и твоя матушка, — говорил нередко Санкити жене, — столпы семейства». Мать о-Юки заботилась обо всех своих детях, родных и приемных. Когда о-Юки стала женой Санкити, заботы этой пожилой женщины распространились и на него. Ее трудолюбие было поразительно: она ни минутки не сидела без дела — то шила что-нибудь внукам, то стряпала, то убирала.

Цутому, бывший в это время в Токио, то ли потому, что матушка Нагура гостила у Санкити, то ли по причине близкого соседства — его гостиница была рядом, — частенько заглядывал к ним. И в доме тогда ни на минуту не утихал веселый гомон.

Санкити становился мрачнее и мрачнее. Стараясь, чтобы проницательная старуха не заметила, что с ним творится, он в сумерки выходил из дому и брел, куда глаза глядят, смешиваясь с толпой прохожих. Обычно он шел к мосту, по которому ходил трамвай. Подышав воздухом, полюбовавшись вечерними огнями, тенистыми улицами, разбросанными безо всякого порядка старинными домами, он шел домой. Возле дома был небольшой театрик, у входа в который всегда толпились люди. Санкити нередко заходил посмотреть представление. Всегда было одно и то же: глупенькая любовная история или сатирические песенки. Представление не утешало Санкити, а только отвлекало от грустных мыслей. Он сидел позади всех, куря свои любимые папиросы, стараясь забыться среди незнакомых людей.

Мать Натура гостила у Санкити долго. О-Юки, оставляя на мать детей, побывала у Тоёсэ, навестила школьных подруг. Теперь она довольно часто отлучалась из дому, и у Санкити эти отлучки вызывали все большую тревогу.

Как-то вечером о-Юки сказала, что пойдет в гости к Наоки. Было уже начало одиннадцатого, а она все не возвращалась. Санкити не на шутку встревожился.

— Так поздно, а о-Юки все нет. Что могло с ней случиться? Выйду, может быть, встречу ее, — сказал он матушке Нагура и отправился на поиски жены.

Он шел в ту сторону, где жил Наоки. И у моста носом к носу столкнулся с женой.

— Папочка! — обрадовалась о-Юки. Санкити вздохнул с облегчением.

— Я очень беспокоился. Разве можно так задерживаться!

О-Юки шла рядом с мужем. Не часто они оставались вдвоем. Не торопясь, задумчиво брели они по темным улицам Токио.

— Папочка часто спрашивает меня, зачем я согласилась выйти за него замуж.

— Какие глупые мысли лезут ему в голову!

Вошел Цутому. Он пришел попрощаться: он съездил в Осака, закончил все дела в Токио, и назавтра отбывал домой. У него и у о-Фуку был уже сынишка, одних лет с Танэо.

— Папочка, к нам пришел Ямана проститься. Спустись вниз ненадолго, — позвала Санкити мать Нагура.

Любовь о-Юки и Цутому... С тех пор как Санкити, узнав об их взаимном чувстве, простил свою жену, прошло много лет. Познакомившись с Цутому и узнав его поближе, он почувствовал расположение к молодому человеку, охотно слушал из его уст всевозможные истории — Цутому много ездил, много видел и умел хорошо рассказывать. Те далекие отношения Цутому и о-Юки казались уже Санкити старинным, полузабытым преданием. И вот внезапно душевная боль, которая уже много лет не давала о себе знать, вспыхнула с новой силой. Пока они были с Цутому вдвоем, он спокойно разговаривал с ним, но стоило только войти о-Юки, как Санкити сразу поскучнел и не мог заставить себя даже улыбнуться.

— Вы, верно, очень много работаете, Коидзуми-сан? — спросил Цутому, увидев побледневшее лицо Санкити.

— День и ночь не выходит из-за стола, — тут же ответила за зятя мать Нагура. — Ладно уж, иди к себе, папочка, занимайся своим делом, не обращай на нас внимания.

Она заварила свежий чай, угостила приемного сына. Отнесла чай и Санкити; который, как известно, был до чая большой охотник.

Цутому попрощался со всеми и ушел. Немного погодя ушел куда-то и Санкити. Он скоро вернулся с подарками для сына Цутому.

— Это мне, да? — потянул отца за подол кимоно Танэо.

— Нет, нет, не тебе, это для мальчика дяди Цутому, — сказал Санкити сыну и прибавил, обращаясь к жене: — Отнеси, пожалуйста, подарки Цутому в гостиницу.

— Можно было бы и без подарков обойтись, — заметила мать о-Юки.

После ужина Санкити поднялся к себе в кабинет. «Дурак! Какой же я дурак! — ругал он сам себя. Ну не стыдно ли так мучиться!» Он пытался доводами рассудка успокоить себя. Но это ему не удавалось. Он невольно воображал, как о-Юки входит в комнату Цутому, что она ему говорит и что он ей отвечает.

«И в чем, собственно, дело? Неужели я...» — Санкити невидящими глазами обвел комнату. «Испытывал ли ты когда-нибудь ревность? » — вдруг вспомнилась ему строчка из книги какого-то француза. Он закрыл глаза. Мужчина ревнует — и это происходит с ним, Санкити! Какой стыд! Сколько раз он говорил себе, что простил о-Юки. А в действительности выходит — ничего он не простил ни о-Юки, ни Цутому.

Дети уже спали. О-Юки, по-видимому, уже одетая, подошла к лестнице и громко сказала:

— Так я пошла, папочка.

Он пристально смотрел, как жена отворяла дверь, как торопливо выходила она на улицу. Долго прислушивался к удалявшемуся стуку ее гэта.

Санкити чувствовал, что весь дрожит, ожидая возвращения жены. Видимо, в такие минуты и приходит человеку мысль о разводе. Думал, думал Санкити и вот что придумал: жизнь аскета, конечно, тосклива и холодна, — но другого способа избавиться от мук ревности он не видел. А ведь он должен работать, чтобы кормить жену и детей. Хорошо, он превратит свой дом в монастырь. Это единственный выход.

О-Юки вернулась очень скоро и сказала, что не застала Цутому.

На другой день муж и жена получили от Цутому открытку. Он благодарил за подарки сыну, просил извинения, что не был в гостинице, когда приходила о-Юки, и передавал поклон матери.

Наступил конец октября. Санкити простудился и слег. Матушка Нагура все еще жила в доме дочери. О-Юки ухаживала за мужем, стряпала ему, готовила лекарства. Санкити лежал у себя на втором этаже. Иногда к нему приходили дети, они дергали о-Юки за подол, за руки, тянули вниз.

— Где это вы так простудились, дядюшка? — поднявшись к Санкити, еще с порога спросил Сёта.

Санкити уже поправлялся. Он полулежал, откинувшись на подушку.

— Ты извини, я еще не встаю. — И, прежде чем Сёта открыл рот для ответа, прибавил: — Ну как на Кабуто-тё? Наладилось дело с новой конторой Хирота, или как там его зовут?..

Сёта кисло улыбнулся.

— Как вам сказать? Штору с фирменным ярлыком повесили, но служащие все разбежались. Мы теперь перебрались в крохотную конурку. После краха Сиосэ все пошло кувырком.

— Но ты все еще служишь там?

— Последнее время почти нечего делать. Я попытался было провернуть для фирмы одно дело. Решил показать им, как надо действовать. Девять раз гонял рикшу к одному клиенту. И все под проливным дождем. Я решил — или спасу фирму, или пусть все идет прахом. Но тот клиент так и не вышел ко мне. А в конторе стали говорить, что, дескать, Хасимото слишком рискует. Вот цыплячьи души! Что можно с такими сделать. Вижу, надо искать что-то новое...

Глаза у Сёта блестели. Но в глубине их Санкити заметил усталость. Сёта пошарил в рукаве и вынул кокон, в котором гремел кусочек свинца.

— От нечего делать, — объяснил Сёта, — вот, сделал игрушку.

Он вспомнил знаменитого эдоского купца, который придумывал детские игрушки, и прибавил, что теперь редко встречаются люди с тонким вкусом.

Лучи солнца, скользя по коньку соседней крыши, падали в комнату. Облокотившись на подушку, Санкити смотрел, как Сёта катает перед ним гремящий кокон с кусочком свинца внутри.

Санкити решил было завести у себя в доме монастырские порядки, но о-Юки отказалась быть монахиней. Санкити уже выздоровел, но душа у него была в смятении. Хлебнув в юности много горя, он был чуток на всякое проявление внимания к себе и теперь был благодарен о-Юки за то, что она так заботливо и любовно ухаживала за ним, когда он болел. Но временами он вдруг чувствовал себя униженным.

«Любовь брата и сестры — вот это лучше всего», — решил Санкити. Он будет любить о-Юки, как свою младшую сестренку.

В один из пасмурных ноябрьских дней они вместе отправились за покупками. Муж и жена редко выходили куда-нибудь вдвоем. О-Юки в темно-синем пальто поверх выходного кимоно шла за мужем. Глаза ее говорили: «Что это сегодня случилось с папочкой? »

Выйдя на какую-то улицу, Санкити остановился.

— Послушай, о-Юки, держись бодрее. Чего ты стесняешься? Мне просто неловко за тебя становится.

— Но ведь мы, я... — покраснела от смущения о-Юки.

Санкити привел о-Юки в европейский ресторан. Они прошли на второй этаж. Там, кроме них, никого не было. Санкити выбрал столик у окна и сел. О-Юки сняла перчатки и положила свои огрубевшие от работы руки на белую скатерть.

— Так вот, значит, что тебе нравится, — сказала о-Юки, оглядывая зал, украшенный вазами с цветами, зеркалами, старинными, писанными маслом картинами. Она подошла к окну, взглянула на крыши домов, потом на улицу.

Официант в белой куртке принес кушанья. Берясь за ложку, Санкити спросил, глядя в глаза о-Юки:

— Скажи, пожалуйста, ты завидуешь кому-нибудь из своих старых подруг? Помнишь, к нам как-то заходила одна в черном крепдешиновом хаори? Она так постарела, что ее трудно узнать, совсем бабушкой стала.

— У нее же так много детей! — заступилась за подругу о-Юки.

— А помнишь, у тебя была еще одна подруга? Она уехала в Америку на заработки. И сказала, что будет посылать деньги мужу. Бывают же такие женщины! Что ты думаешь о таких, как она?

— Я думаю, что она молодец.

Официант принес второе блюдо. Несколько минут они ели молча.

— А как дела у твоей знакомой, что живет в Сиба? — спросил Санкити. — Ты ведь часто к ней ходишь.

— Она только и знает, что жалуется на своего мужа. Скучно, говорит, с ним, совсем он никудышный.

— Одного у женщин не отнимешь — живучие они. Возьми семью Наоки. Из всех стариков жива осталась одна бабушка. Когда я слышу, как иная толстуха говорит, что женщина — слабое создание, мне хочется смеяться.

— И все-таки мы завидуем вам, мужчинам. Ни за что бы я не хотела родиться женщиной второй раз.

За окнами от закатных лучей все как будто покрылось лаком, и окна стали похожи на картины с глубокой перспективой. Закат скоро погас, и улицы погрузились в сумерки. Санкити возвращался домой, шагая подле насытившейся в ресторане «младшей сестры», а на сердце у него было по-прежнему тоскливо.

7

Выйдя из Комагата, Сёта прошел вдоль реки мимо моста Умаябаси, свернул в узкий проулок, который вывел его на улицу Курамаэ, и по широкому бульвару не спеша зашагал к дому Санкити.

Санкити только что вернулся из путешествия. Сёта, не входя в дом, крикнул с порога:

— Не хотите ли, дядя, немного прогуляться?

— Охотно, но ты все-таки зайди к нам ненадолго.

У Санкити был гость. Из деревни приехал старый Нагура за своей женой, которая встретила в Токио и Новый год.

— Вон кто к нам пожаловал! — приветствовал Сёта старый Нагура.

Годы наложили свой отпечаток на этого живого, энергичного старика. Борода его стала совсем белой.

Сёта и Санкити пили чай. Глядя на загорелое лицо дяди, Сёта сказал:

— Между прочим, мне стало известно, что мой отец тоже в Маньчжурии.

Санкити, начавший было рассказывать о поездке, замолчал.

— Отец, как вы помните, долго жил в Кобэ. Но там, видно, дела у него шли плохо. И он уехал. Рассчитывает, наверное, что ему поможет Минору. К нам вчера пришла тетя о-Кура. О-Сюн ведь живет у мужа, и тетке теперь скучно. Она и ночевать у нас осталась. Так она сказала, что получила письмо от дяди Минору. Он пишет об отце...

То, что Хасимото Тацуо и Коидзуми Минору встретились в далекой Маньчжурии, вызвало особое чувство и у Сёта, и у Санкити. С болезненной остротой переживали они тяжелую судьбу отцов двух больших семей.

Санкити путешествовал около недели. Он и его спутники под шум горных потоков забыли на время житейскую суету. Зато на обратном пути только и было разговоров что о женах и детях.

Сёта рассматривал на привезенных Санкити открытках виды старого портового города, море с белевшим вдали маяком, удивительные наряды женщин,

Санкити весело прищурился:

— А не послать ли нам одну открытку Мукодзима?

Сёта согласился. Написал своей рукой адрес Кокин, а на обратной стороне, возле белого маяка, сделал приписку: «Вы знаете от кого». Санкити рассмешила эта надпись. И он черкнул несколько слов от себя.

— Представляю, какую кислую мину изобразит Тоёсэ, если узнает, — сказал Санкити и опять рассмеялся.

Сёта был мрачен. Он сунул открытку в карман. Дядя и племянник спустились вниз, где сидел старик Нагура, и вышли из дому.

Пройдя по узкой дорожке между складами, они оказались у реки. Санкити часто гулял здесь. Внизу за каменной оградой текла Кандагава²³. В черной воде отражался край февральского солнца и закрывавшие его облака. Странным казалось это тихое, уютное место среди шумного города.

От каменных ступеней пристани в ту и другую сторону тянулась низкая ограда, сложенная из тесно прижатых друг к другу камней. В одном месте в камень была вделана железная цепь. Санкити и Сёта облокотились на парапет. Разговор опять вернулся к Маньчжурии.

— Ты только вообрази себе: два великих человека встретились вдали от родины и пьют сакэ — волнующая картина!

Сухие ивы у края воды довершали пустынный вид этого уголка Токио. Санкити прошел немного вперед под их тонкими, плакучими ветвями, потом вернулся к Сёта.

— А как у тебя с работой? Все еще ходишь без дела?

Санкити бросил на камень пачку сигарет. Оба закурили.

Сёта хмуро усмехнулся.

— Я было приглядел одно хорошее место, да Хирота что-то за моей спиной наговорил. Ну и сорвалось, разумеется.

— Какая подлость! А я думал, вы друзья.

— Биржа — это страшное место, дядюшка. Там не щадят ни родных, ни друзей. Ради своей выгоды человек может пойти на любую подлость. А уж если кому повезло, сейчас же задирает нос, и плевать ему на неудачников. Сын готов отца слопать. Маклер с его нервами и завистью к сопернику даст художнику сто очков вперед.

И все-таки Сёта попросил дядюшку познакомить его с кем-нибудь, кто имеет влияние на Кабуто-тё.

Медленно брели они к устью реки. Здесь, у края моста, Кандагава вливалась в залив. Одним углом к реке примыкал «веселый квартал». Сёта нередко приходил сюда с клиентами. Его имя было здесь хорошо известно.

— Не скоро я вернусь сюда, — процедил сквозь зубы Сёта.

Дядя и племянник спустились к устью. Отсюда была видна Сумидагава. Летали большие белые чайки, отчетливо виднелись дома на другом берегу, дым из труб низко стлался в мутном воздухе...

— Даже запах воды и тот изменился, — проговорил Санкити. — Совсем не та Сумидагава, что была прежде.

Они вышли на Рёгоку. Народу на улицах прибавилось.

— Какие чувства вызывают у тебя эти женщины? — спросил Санкити.

— Трудно сказать...

— А мне почему-то становится тяжело, когда я их вижу.

Санкити и Сёта вышли к зеленому рынку и направились дальше к Хаматёгаси²⁴²⁵. Старинные кварталы в стиле Фукагава²⁶ уступили место новому району, построенному на земле, отвоеванной у реки. Сёта вспомнил Сакаки, который часто приходил к нему, когда он жил еще за рекой. Какие планы строил тогда Сакаки, сколько говорил горячих речей!

— Совсем он отстал от дел... — заключил Сёта. — А вот по части развлечений у нас с ним всегда были разные взгляды. Сакаки удивительно был неразборчив в любви. Брал все, что плыло в руки.

С оглушительным лязгом со стороны Рёгоку проехал трамвай. Сёта помолчал, потом, улыбнувшись, добавил:

— А я всегда выбираю. Мне нужно самое лучшее. Я бы и разговаривать не мог с гейшей, которая чем-нибудь нехороша. Если нет ничего подходящего, я ухожу в соседнюю комнату, велю служанке подать мне сакэ. Валяюсь там один, читаю. Служанка всегда удивлялась: «Странный вы человек, Хасимото-сан».

Грохот трамвая затих вдали. Недалеко уже было до дома Наоки. Бывало, отец его в свободное время приходил сюда с удочками и садился в тени ив. Многое изменилось с тех пор: и камни, и аллея. Ив осталось совсем немного. Санкити и Сёта стояли и смотрели на воду. Было время прилива, и вверх по реке поднялось много судов.

— Одна только вышка в Охаси не изменилась, — заметил Сёта.

Вода волновалась. Голубовато-зеленые подвижные блики утомляли глаза. Санкити не мог больше смотреть на воду.

Они дошли до Охаси и повернули обратно. Глядя на Сёта, уныло шагавшего рядом, Санкити спросил:

— Ты видишься сейчас с Мукодзима?

— Нет.

— Вот, значит, как дело-то обернулось!

— Опостылело мне все. Она сказала, что в чайном домике встречаться для меня слишком дорого. Звала к себе домой. А это не понравится ее хозяйке. Да и не очень-то умно связываться с гейшей... — Сёта махнул рукой в сторону другого берега. — Видите большой дом? Это контора одной компании. Ее директор покровительствует Мукодзима. Говорят, он возил ее в Хаконэ. Кажется, хочет ее выкупить. Мукодзима спросила меня, как ей быть. А что я могу посоветовать? Делай, — говорю, — как считаешь лучше. А все-таки жаль ее. Она даже в долги влезла ради меня. А, ладно, все равно, не могу же я на ней жениться...

Сёта умолк. Санкити тоже шел молча.

— Да, — вдруг улыбнулся Сёта, — а ведь я ее видел недавно. Помните, тут на днях шел снег? На другой день я поехал на пароходе до Адзумабаси. Выхожу там и встречаю Мукодзима, а с ней несколько молодых гейш... «Ты что-то совсем не показываешься, говорит. Я ждала, ждала, думала, что случилось. Сегодня я тебя ни за что не отпущу». Я отнекивался, в кошельке, мол, пусто. А она только рукой махнула. «Об этом не беспокойся, я все устрою. Идем с нами!» Гейши окружили меня. Так я и оказался их пленником...

Они еще немного прошли, потом Сёта сел на пароход до Умаябаси. Санкити остался стоять у железного моста, пока белый пароход, увлекаемый маленьким буксиром, не скрылся из виду.

У Санкити после разговора с Сёта разболелась голова. Затылок отчаянно ломило. Некоторое время Санкити смотрел на взбудораженную приливом воду, стараясь вернуть себе душевное равновесие.

«Что я мучаю себя? — Такова жизнь. У жены одно, у мужа другое... Им никогда не понять друг друга», — эта мысль сводила его с ума. Санкити тяжело вздохнул и зашагал домой.

Старик Нагура сидел за столом и прихлебывал сакэ.

— Пожалуйста, не ухаживайте за мной, не обращайте на меня внимания, — сказал он Санкити, — я отлично управляюсь сам. — И налил себе еще из бутылки.

Когда у старика в голове начинал бродить хмель, он собирал вокруг себя семью и пускался в воспоминания. Он рассказывал о лишениях, которые перенес в былые времена, о том, как мало-помалу начал богатеть, как наступило процветание, какие он совершал далекие путешествия и как в конце концов отошел от дел. Он рассказывал, зажмурившись от удовольствия, раскачиваясь и размахивая руками. Одет он был просто, по-стариковски неряшливо, но в его манерах и разговоре чувствовался, властный хозяин большого дома.

— Ну, опять своего конька оседлал, — подошла матушка Нагура.

— А скажите, отец, — спросил Санкити, — что вы чувствовали, когда сгорел у вас тот дом, что вы сами построили?

— А ничего не чувствовал, — отвечал задорно старик. — Тому дому, видать, суждено было сгореть при пожаре.. Все имеет свой конец. Так уж мир устроен.

Женщины рассмеялись. Вбежали Танэо и Синкити и потянулись руками к расставленным на столе кушаньям.

— Ведите себя хорошо, — наставительно сказала детям о-Юки.

— Неужели это Танэтян? А Синкити-то как вырос! Какие славные детки... — Старик осовело посмотрел на внуков и сунул им в рот по куску какой-то закуски.

— Вот я вас! — прикрикнула на них мать, хлопнув ладонью по циновке.

Дети, набив полные рты, убежали. Служанка внесла лампу.

— Ну, хватит сакэ, — сказал старик.

Покончив с очередным блюдом, он каждый раз, молитвенно сложив руки, кланялся столику.

Санкити, попросив извинения, поднялся к себе — ему надо было работать. Он велел служанке принести себе оставшееся виноградное вино — хотелось заглушить тоску и головную боль.

— Это вино, — сказал он о-Юки, — делают из винограда на юге Европы. Оно очень приятно на вкус. И его можно пить женщинам. Составь мне компанию.

— А оно не крепкое? — спросила о-Юки, усаживал на колени ребенка.

За окном шел дождь со снегом. О-Юки, зябко поведя плечами, подняла небольшую рюмку. Вино играло на свету, напоминая янтарь.

— Какое крепкое! — простодушно воскликнула о-Юки, подержав во рту терпкую влагу.

О-Юки прижала ладони к раскрасневшимся щекам. Санкити молча смотрел на жену.

От Морихико пришла открытка: «Нужно поговорить. Приходи в гостиницу». Старик Нагура сидел возле жаровни, он только что вернулся из Иокогамы, куда ездил с женой и о-Юки. Попыхивая трубкой, Нагура сосредоточенно разглядывал послание.

— Ну, так я пойду к Морихико, — сказал Санкити и вышел из дому.

На втором этаже гостиницы, где жил Морихико, была всего одна комната, разделенная надвое: половина, обращенная к окну, с медвежьей шкурой на полу, служила кабинетом, вторая половина с жаровней представляла подобие гостиной.

Старший брат изрядно полысел, да и у младшего на висках серебрилась седина. Но Морихико, по привычке считая Санкити маленьким, подвинул ему сласти.

— Мне нужно с тобой поговорить об очень серьезном деле, — начал он.

Оказалось, что брат попал в трудное положение. Товарищ, обычно ссужавший Морихико деньгами, неожиданно заболел, и теперь вдруг Морихико оказался без кредита. И если он сейчас же не достанет денег, то рухнет дело многих лет. От таких неожиданностей никто не застрахован.

— Пойми меня и срочно помоги, — говорил Морихико. — Ты ведь знаешь, я никогда не причинял своим родным никаких хлопот. Но сейчас мне до зарезу нужны двести иен. Я очень тебя прошу.

Санкити, задумавшись, молчал.

— Знаю, у тебя нет постоянного дохода, — продолжал Морихико. — Но ты можешь что-нибудь придумать. Мне ведь нужны эти деньги на очень короткий срок. Да и сумма-то небольшая. Так всегда бывает, мелочи приносят куда больше неприятностей, чем серьезные вещи.

Санкити отхлебнул чай и медленно проговорил:

— Значит, сам иди ко дну, а другого спасай. Ну что ж, это в стиле нашей семьи. Я часто думаю: вот взять хотя бы нашу с тобой жизнь. Сколько нам выпало всяких забот и неприятностей, о каких другие и понятия не имеют. И я спрашиваю себя: на что ушла наша жизнь, все наши труды? На родню все ушло...

— Какой толк сейчас говорить об этом?

— Об этом всегда полезно говорить. Глядишь, человек и начнет жить по-другому.

— Но речь-то идет сейчас не о ком-нибудь, а обо мне.

— Конечно, я не о тебе говорю, а так, вообще...

— Все это, конечно, так. Ты, в общем, прав. Но все-таки нужно помогать друг другу. Сегодня ты мне, завтра я тебе. Это все равно что специально сделать жертву при игре в го...

— А если начать партию заново?

— Что ты имеешь в виду?

— Начать новую жизнь. Послушай, а не вернуться ли тебе в деревню? Там было бы легче. Жить в провинции с именем Морихико Коидзуми — не так уж плохо. В свободное время можно копаться в земле, посадить фруктовый сад. А в Токио наезжать время от времени, по делам. Чем плохая жизнь?

— Ах, вот ты куда клонишь! Чтобы я расстался со своей гостиницей. — Морихико внимательно посмотрел на брата. — Как будто бы я могу сделать это. Вернуться в деревню? Никогда!

— По-моему, в этом нет ничего страшного.

— Чушь какая! Да все мои друзья и компаньоны умрут от изумления, выкини я такую глупость.

Санкити попросил позвать горничную и заказать угрей. Он давно уже ими не лакомился, и ему захотелось угостить брата.

— Время от времени такие разговоры полезны, — уселся поудобнее Санкити. — Поедим, потом еще потолкуем, хорошо?

Морихико хлопнул в ладоши.

После ужина Санкити стал подробно расспрашивать брата о его делах. Восемь лет Морихико вел тяжбу из-за лесов у себя на родине. Когда речь заходила о лесах, Морихико задыхался от негодования. Он считал спасенье лесов делом своей жизни. Санкити и раньше знал, как относится правительство и местные власти к открытым и заповедным лесам, слыхал и о хищнической порубке леса. Морихико рассказал, что с тех пор, как он сидит здесь, в Токио, защищая интересы своей провинции, он не получил за свои труды ни одного гроша. Правда, он добился, что его провинция каждый год получает теперь от государства десять тысяч иен, и во многих местах леса обогащаются ценными породами деревьев.

— Одно время, — Морихико потер над хибати руки, — депутатом от нашей провинции был М-сан. Приходит он однажды ко мне и говорит: «Подсчитай, Коидзуми, сколько ты потратил на хлопоты своих денег за эти годы». Я подсчитал, оказалось тридцать три тысячи иен. Счет я отдал М-сану. Но он с тех пор и не заикался об этих деньгах, а я не стал напоминать. Тогда вмешался губернатор и выхлопотал мне у государства пособие — шесть тысяч иен. Деньги перевели в местное отделение банка. А там, как тебе известно, хранилась долговая расписка отца Сёта, заверенная к тому же моей печатью. Компания, которой Тацуо задолжал, решила воспользоваться случаем, и на эти шесть тысяч был наложен арест. Так я потерял еще полторы тысячи иен. Это ужас что такое! Для кого, спрашивается, трачу я свои силы и энергию?

— Надо было тогда же все бросить. Сказал бы, что вот, мол, тебе удалось сделать то-то и то-то, а дальше пусть уж местные власти сами о лесах заботятся. Сложил бы с себя обязанности представителя и уехал отсюда. Тогда бы и в провинции зашевелились. А ты решил сам все довести до конца, рассчитывая на людскую благодарность, — вот и попал в беду. Я думаю, тебе пора образумиться. Займись каким-нибудь выгодным делом...

— Выгодным! Разве я старался ради выгоды? Разве для этого потратил я целых восемь лет? Знаешь, как мне порой бывало трудно. Тогда я шел поздно ночью к мосту Нидзюбаси и читал стихи. Читал и плакал.

У Морихико и сейчас текли по щекам слезы.

— Конечно, во всем виноват я сам. Такой уж у меня характер — раз начав что-нибудь, я не могу бросить на полдороге. Там, на родине, они не понимают меня. Они просто не в состоянии понять. И я не обижаюсь на них. Но я уверен, через сто лет люди будут с благодарностью вспоминать мое имя.

— Ну, если понимать дело таким образом, тогда ты обязан довести до конца эту историю с лесами. А как это практически осуществить, я просто не представляю себе...

— Я решил скопить денег. Мне придется очень много работать сейчас.

— Тебе будет трудно. Ты ведь не из тех, кто видит в работе только источник обогащения.

— Это верно. Но до сих пор я просто не думал о деньгах. Теперь я буду о них думать. И я уверен, что сумею скопить достаточно.

— Боюсь, как бы и ты не пошел по пути Минору. Я все время чувствую рядом присутствие отца. Что ни начнешь делать, чем ни займешься — он все время здесь. Ты никогда не чувствовал этого?

Морихико молча смотрел на брата.

— А я постоянно ощущаю этот гнет, — уныло продолжал Санкити. — Сестра Хасимото исстрадалась в одиночестве. Ты — живешь без семьи, год за годом торчишь в этой гостинице. Я — забился в доме под крышу, голова пухнет от работы, а толку никакого. Чем наша жизнь отличается от тюрьмы-чулана старого Тадахиро Коидзуми? Одряхлела семья — и повисла на наших плечах.

— Это верно.

— Я не хочу больше так жить. И тебе я собирался сказать...

— Подожди... Мне скоро пятьдесят. Если в пятьдесят лет окажется, что из моих планов ничего не вышло, я все брошу и уеду в деревню, куда угодно. А пока подожди...

— Да нет, ты не понял меня!

— Ну хорошо, перестанем об этом. Так ты, значит, не можешь мне сейчас помочь?

— Попробую что-нибудь придумать. Я тогда дам тебе знать.

— Мне нужно знать сейчас, могу я рассчитывать на твою помощь или нет, — твердо сказал Морихико и, переменив тон, добавил: — Ты пришел сегодня ко мне, чтобы поучить меня уму-разуму? Вот ведь забавно, а?

Морихико громко рассмеялся.

Санкити ушел от брата в девятом часу. Всю дорогу домой он думал о Морихико. Беря у мужа пальто и шляпу, о-Юки спросила:

— О чем же вы так долго говорили?

— О деньгах, о чем же еще?

— Прав был отец. Знаешь, что он сказал про тебя: «Слишком твой муж печется о своих братьях».

Дождь, ливший с полуночи, утром сменился легким снежком.

Днем Танэо и Синкити водили в баню. Потом о-Юки вымыла Гиндзо. Она вернулась из бани последняя, шла по мокрой дороге одна,’под зонтиком. Со светлого неба белым пухом медленно падали снежинки. О-Юки была одета легко. Но тело ее после горячей ванны приятно горело, и она с наслаждением вдыхала свежий, пахнущий весной воздух. Снег падал на сухую, горячую кожу, приятно холодил ее. Кое-где белели мокрые крыши.

— Долго же ты мылась, — проворчала мать.

— Я ведь и детей вымыла, — возразила о-Юки и прошла на кухню.

Она смочила холодной водой разгоряченное лицо. Посмотрелась в большое зеркало на комоде, воткнула в волосы над ушами тонкие самшитовые гребни.

— Вы только что из бани, тетушка? — раздался голос Сёта. Не останавливаясь, он поднялся по лестнице наверх. О-Юки и не заметила, как он вошел.

— Вот и отлично, что заглянул, — встретил Санкити племянника.

— Мне, кроме вас, не к кому и пойти.

Сёта, не снимая длинного голубого шарфа, сел перед Санкити. В застекленные сёдзи были видны мокрые стены домов, улица. Вечерело. У Сёта было то выражение лица, какое появлялось у него, когда его тянуло к Мукодзима.

— А снег-то сегодня весенний, — заметил Сёта.

— Знаешь, я вчера был у Морихико. Мы с ним долго говорили о всякой всячине. И, между прочим, о деньгах. Я попробовал намекнуть, что ему лучше вернуться в деревню. Мы говорили с ним с трех часов до восьми...

— Ого, вам вчера досталось. Я-то знаю, что такое говорить с дядей Морихико подряд пять часов.

— Удивительное дело, мы на многие вещи смотрим по-разному. Я стараюсь его убедить, но мои слова просто не доходят до его сознания. Очевидно, я не умею ясно выразить свою мысль. Из всего разговора он понял только, что я хочу, чтобы он уехал из Токио и поселился в деревне.

— Ишь чего захотели! Дядя Морихико всегда будет жить в первоклассной гостинице, да еще в самом дорогом номере. Ходить в сандалиях, копаться в земле и на досуге размышлять о бренности бытия — нет, этим его не заманишь в деревню.

— Да, внешне он кажется совсем простым, а приглядись к нему — аристократ до мозга костей. Впрочем, удивительного ничего нет — ведь он родился в знатной семье. Все замашки у него такие. Стоит кому-нибудь рядом попасть в трудное положение, он, конечно, тут же скажет: что, мол, в том за беда, я как-нибудь помогу... Вылитый предок.

Дядя и племянник вдруг поняли, что все сказанное о Морихико относится в не меньшей степени к ним самим. Им даже почудился в комнате запах тления, ветхой старины, как бывает в домах, где ютятся осколки древности.

— Морихико просил, чтобы я достал ему двести иен, — вернулся Санкити к главной теме разговора. — Если бы это чему-нибудь помогло, я бы, разумеется, постарался достать эти деньги. Но я боюсь, что и эта история добром не кончится. Да и двести иен — не такие уж малые деньги.

Санкити прислушался — внизу по-стариковски долго кашлял отец Натура.

— Нагура смотрит, как я помогаю родне, и ждет, что я вот-вот разорюсь. Молчит и наблюдает. Твердый старик и упрямый. Кое в чем он помогал мне, но чтобы предложить денег — никогда. Да я у него и не просил.

Хлопнула входная дверь — кто-то пришел. Внизу сразу стало шумно.

— Кажется, Ямана-сан пожаловал.

Не успел Санкити проговорить этих слов, как вошла о-Юки и сказала, что приехал Цутому. Санкити спустился вниз. Старик Нагура, его жена и гость сидели вокруг жаровни.

— Опять в Токио, добро пожаловать! Все торговые дела по свету носят? — приветливо поздоровался с Цутому Санкити.

— Раз-другой в год обязательно приходится, — ответил Цутому. — Да, Коидзуми-сан, братец Маруна сказал, что скоро приедет и привезет вам служанку.

— Это хорошо! Ну, как он поживает? Как его магазин?

— Очень много хлопот.

Санкити поручил гостя попечению о-Юки, а сам вернулся к Сёта.

— Это муж Фукутян. Деловой человек, каких среди нашей родни не сыщешь. В тех краях все купцы очень напоминают осакских торговцев.

Сёта все еще не мог найти работу по душе. Впрочем, он не очень утруждал себя поисками. Но вид у него был осунувшийся и несчастный. Поговорив с Санкити о музыкальном вечере, о любимых блюдах, о выставке одного художника — обо всем, о чем говорят, когда за окном идет снег, Сёта отправился домой.

Санкити все думал о Морихико, о его двух дочерях, которым еще долго надо учиться. Он чувствовал, что не может не помочь брату, и решил найти для него деньги, ничего не сказав старикам Нагура.

К тому времени, когда матушка Нагура уехала с Маруна домой, Санкити уже не ограничивался молчаливым раздумьем, лицо его все чаще и чаще хмурилось. «Какой суровый вид у папочки», — говорила в такие минуты о-Юки.

Время от времени Санкити, тяжело ступая, спускался вниз и вдруг спрашивал жену:

— Как ты думаешь, о-Юки, кто из нас первый умрет?

— Наверное, ты, папочка, — отвечала о-Юки. — Что я тогда буду делать? Как одной поднимать детей? Если даже твои книжки напечатают, еще неизвестно, сколько за них дадут денег. Тут любая жена призадумается. Быть учительницей мне не нравится. Придется, видно, идти в парикмахерши.

Старик Нагура остался гостить у дочери. Он был еще крепок здоровьем и любил много ходить пешком. Он вставал спозаранку и отправлялся бродить по городу, знакомясь с улицами, новыми мостами, домами, каналами, стройками. Гуляя по городу, он не знал усталости. «Весь Токио осмотрел», — хвастался детям старик.

— Но все-таки ты теперь не тот. Куда меньше стал ходить, — говорила ему о-Юки. — Стареешь ты, отец.

Наконец и он распрощался с дочерью и внуками. Санкити и о-Юки, оставив Гиндзо на служанку, пошли со старшими детьми проводить старика.

— Танэтян, Синтян, скорее, скорее, а то дедушка на поезд опоздает, — говорила детям о-Юки. Пройдя с полквартала, она взяла младшего на спину.

Старик Нагура и Санкити время от времени останавливались, чтобы подождать отставшую с детьми о-Юки. На углу улицы, привлеченная серым пятном асфальта, спускалась стайка птиц. Им, видно, показалось, что это земля. Почти коснувшись асфальта, птицы, крича, взмыли вверх и рассыпались комочками по соседним крышам.

— Кажется, ласточки прилетели, — сказал Санкити, останавливаясь и глядя на птиц.

Наконец добрались до вокзала Уэно. Сели в зале и стали ожидать поезда. Старик ни секунды не сидел на месте, то и дело подходил к Санкити, о чем-то спрашивал и смеялся молодым смехом.

Оба мальчишки, тараща круглые глаза и крепко держась за подол матери, разглядывали пассажиров. Старик подошел к ним.

— Ведите себя хорошо, слушайтесь маму. Дедушка Нагура скоро опять приедет и привезет вам гостинцев.

— Слышите, что говорит дедушка? —сказала о-Юки. — Будете слушаться маму, он опять приедет и подарки вам привезет.

— Да, да, дедушка опять скоро приедет, — повторил старик,глядя на дочку.

Началась посадка на поезд. Старик Нагура, Санкити, о-Юки с детьми поспешили на перрон.

— Ну, детишки, — сказал Санкити, — прощайтесь с дедушкой. Помашите ему.

О-Юки взяла Синкити на руки и подняла повыше.

В окне вагона второго класса показалось смеющееся лицо с белой бородой. Старик, не отрываясь, смотрел то на дочь, то на внуков. Потом сел на свое место и опустил голову. Станционный служащий прошел между провожающими и поездом. Тяжело застучали колеса.

— Может, отец в последний раз был в Токио, — сказал Санкити жене, когда поезд скрылся из виду.

Наступил май. Сёта все еще не работал, Морихико, сказав, что начал новое дело, уехал, полный сил и энергии, в Нагою.

Как-то Санкити, сказав жене, что его очень тревожит судьба племянника, пошел в Комагата.

Санкити приблизился к знакомой каменной ограде. В этот яркий майский день дом Сёта выглядел особенно уныло. На двери висело объявление: «Сдается второй этаж». Санкити поднялся по каменным ступеням. Его встретила старуха, лицо у нее было невеселое. Оказалось, что Сёта с Тоёсэ ушли за покупками, но скоро вернутся. Санкити остался ждать племянника. Вещи со второго этажа были снесены вниз, столик Сёта с ирисами передвинут к сёдзи. Только старые шторы цвета морской волны остались на месте.

Старуха предложила Санкити чаю.

— Когда я только поступила в этот дом, — сказала она, — я думала, до чего же дружные бывают супруги. А потом вижу, что счастья-то и нет. И так мне стало жалко госпожу. Женщина всегда женщину жалеет.

Старуха говорила неторопливо и негромко, было видно, что она сама пережила немало. Санкити обратил внимание, что жалость старухи к Тоёсэ совсем не похожа на обычную угодливость служанки.

— Конечно, я ничего не могу сказать, барин тоже неплохой человек, — добавила она под конец.

Санкити подошел к застекленным сёдзи. Под коньком крыши висел круглый горшок, обернутый шелковой ватой, — наверное, выдумка Тоёсэ. Над ним торчали вверх ярко-зеленые побеги проса. Из окон гостиной была видна Сумидагава. Полоса воды за каменными плитами пристани напоминала о начале лета,

— О, кто нас навестил! — воскликнула Тоёсэ, вернувшись вместе с Сёта из города. — Дядюшка, здравствуйте!

— Тут приходил один господин, смотрел квартиру, — сказала старуха. Сёта и Тоёсэ смущенно посмотрели на дядю.

Санкити сел напротив Сёта так, чтобы видеть реку. Сёта, словно от боли морщась, сказал, что сперва решил было совсем отсюда уехать, чтобы уменьшить расходы, но потом вдруг стало жаль дома — он такой уютный, и ванная есть. Да и вложено в него немало. Вот и решили пока сдать второй этаж.

— А мне захотелось посмотреть, как вы живете. Знаешь, Сёта, иду я сюда, и попался мне по дороге дом, где продают выращенный в горшках мак. Я подумал, даже в этом огромном городе и то растет этот цветок. И сразу мне вспомнились родные места. Помнишь, недалеко от нашего дома было большое поле маков.

— Посмотрите, дядя, что мы придумали, — сказала Тоёсэ, указывая на горшок с просом под коньком крыши. — Все прохожие останавливаются в удивлении...

Сёта смотрел на все скучающим взглядом, потом сделал Тоёсэ глазами знак, чтобы та вышла.

— Я как раз и сам к вам собирался, дядя, — начал он. — Собираюсь ехать в Нагою. Попытаю счастья среди тамошних маклеров. Там есть один человек, он меня и зовет. Думаю пожить там годика два. Наберусь опыта.

— Ну что же, я думаю, ты решил правильно, — одобрил Санкити.

Было видно, что Сёта опять обуреваем великими планами. Показывая дяде составленные им самим таблицы биржевых курсов во время русско-японской войны, он говорил:

— На этот раз я, по вашему совету, решил сперва основательно изучить дело. Не хочу еще раз провалиться. Внимательно слежу за тамошним курсом, Среди моих знакомых уже пошел слух о моем отъезде. Я недавно слышал, как говорили: «Хасимото — человек способный. Он своего добьется».

— Ты ведь знаешь, Морихико тоже сейчас в Нагое. Ты с ним советуйся.

— Конечно, буду. Правда, у нас с дядей Морихико совсем разные области. Ему сейчас тоже нелегко. По-моему, он начал решительное сражение. Мне очень хочется на него поглядеть.

— Морихико как-то очень странно ведет дела. Что он делает — никто толком не знает. А хладнокровие его так просто поразительно.

— Тоёсэ уверена, что он ворочает большими делами.

— Брат всю жизнь был мечтателем. Но у него есть одна прекрасная черта: он очень добр. Сколько он сделал добра для семьи о-Сюн! Другой давно бы махнул на них рукой.

Тоёсэ принесла соевую пастилу.

— Это подарок, — сказала она.

— Мне хотелось бы подняться на второй этаж. Оттуда такой красивый вид, — сказал Санкити. Тоёсэ повела его наверх.

— Ты что-то неважно выглядишь, — сказал ей Санкити. — Ты огорчена чем-нибудь?

— Немного. Правда, Сёта последнее время все больше дома бывает. И обедает дома — это меня особенно радует. Но зато ведь он совсем ничего не делает.

Они разговаривали, глядя на воду, полную темно-зеленой мути. Тоёсэ явно была чем-то удручена.

— Иногда у меня так болит сердце, — пожаловалась она.

Санкити поглядел на нее внимательно, ничего не ответил и спустился к Сёта.

В углу прихожей громоздились картонные коробки от игрушек, которые расписывал Сёта. У стены стояли рекламные щиты фирмы Хасимото, присланные из провинции. Договорившись скоро опять увидеться, Санкити простился и ушел.

— Ты один постоянно добр к Сёта, — сказала как-то мужу о-Юки, и тотчас же в прихожей послышался голос Тоёсэ.

— Простите, тетушка, что я нагрянула к вам без приглашения.

После того как Сёта отбыл в Нагою, Тоёсэ стала частой гостьей в доме Санкити. Сперва о-Юки по-женски придирчиво относилась к Тоёсэ, Но, узнав про Кокин, она сразу же приняла ее сторону. Тоёсэ же дня не могла прожить без тетушки. Она обращалась к ней то с тем, то с этим, говорила об уехавшем муже, об учительнице, снявшей второй этаж, жаловалась, что одной очень тоскливо.

Прошел месяц после отъезда Сёта. На улицах послышались голоса продавцов зеленых слив. Ожидалось начало тепла, но погода стояла сырая, тоскливая. Тоёсэ все чаще уходила из дому к родным.

— Тоёсэ-сан, я получил письмо от Сёта, — сказал ей Санкити.

Тоёсэ посмотрела на дядю.

— Ты писала ему что-нибудь жалобное? — улыбнулся Санкити.

— Он написал об этом?

— Вот его слова: «Я еще молод и хочу как следует поработать. А жена, видно, уже стареет. От этой мысли я становлюсь до смешного сентиментальным...»

Тоёсэ и о-Юки с улыбкой посмотрели друг на друга. Тоёсэ пожаловалась, что не получила от мужа еще ни одной иены.

Крыши соседних домов были мокрыми, по стеклам окон стекала вода. Сеял мелкий, почти невидимый дождик. Умолкая время от времени, все трое глядели в мутное, сырое небо, похожее на морское дно. Точно тени рыб, пролетали мимо намокшие птицы.

— Тоёсэ-сан, а как ты относишься к Мукодзима? — спросил вдруг Санкити.

— К Мукодзима? — упавшим голосом ответила Тоёсэ. — У меня все время такое чувство, что Сёта хочет бросить меня. Я с ума схожу от этой мысли...

— Глупышка.

— Вы, дядя, наверное, не знаете, а мне рассказывали, что, когда еще мы жили за рекой — я уезжала ненадолго в деревню, — Мукодзима приходила однажды в наш дом и под предлогом, что уже поздно, осталась у нас ночевать. Мне это рассказывала старуха, которая жила у нас прежде. Подумать, какая наглость, спать на моей постели! А один раз Сёта обещал сводить ее в театр. Он стал требовать у меня денег, будто ему нужно для дела. А я не дала, сказала, что мне даже слышать об этом противно. Муж пришел в ярость и вдруг он... ударил меня. А потом мне пришлось заложить мои новые кимоно...

Тоёсэ не могла больше говорить. Подняв элегантный рукав нижнего кимоно, она вытерла слезы.

— Дядя, научите меня, как понравиться мужу?

— Вот уж не знаю, что тебе и сказать на это, — не глядя на Тоёсэ, ответил Санкити.

— А вы, тетушка?..

— Я думаю, что самое лучшее для тебя — уйти от него, — сказал Санкити безнадежным тоном.

— А какие женщины вам нравятся, дядюшка?

— Как тебе сказать? — засмеялся Санкити. — Я до сих пор не встречал такой, про которую мог бы, не задумываясь, сказать — вот она! Однако если припомнить, какие стихи писали дамы в старину, то надо будет признать, что могут быть на свете интересные женщины... «В августе, постелив в тени узорчатую циновку, слегка припудрившись, лежу одна, в красивой одежде...» — прочитал он на память. — Вот такая женщина мне бы понравилась.

Тоёсэ и о-Юки переглянулись.

Внизу послышались голоса детей, которые о чем-то громко спорили. О-Юки и Тоёсэ спустились вниз и крикнули оттуда, что чай готов. Санкити присоединился к ним.

— Дурак! — вдруг крикнул Танэо отцу.

— Танэтян всех называет дураками, — рассмеялся Санкити, — и у него это так мило получается.

—- Услыхал где-то, и теперь только и слышишь от него. Стыдно перед гостями, — сказала о-Юки.

— Не хочешь ли закурить, Тоёсэ-сан? — спросил Санкити, доставая папиросы и с удовольствием закуривая.

— Пожалуй, — ответила Тоёсэ. — Вообще-то я курю редко, только когда рядом курят.

О-Юки тоже взяла у мужа папироску.

— Какой все-таки странный человек мой муж. Я никак его не пойму, — сказала Тоёсэ. — Перед отъездом в Нагою он целыми днями спал. Дядя ему, видите ли, как-то сказал, что спать полезно, вот он и валялся дни напролет...

— Это ему было необходимо. Он приходил ко мне совсем убитый, — защищал племянника Санкити.

— Да, он всегда говорил, что только у вас ему становится легче. Он так любил к вам ходить. Скажет, бывало: «Дядя Санкити — мой возлюбленный!»

Санкити от души рассмеялся. О-Юки стряхнула с папиросы пепел.

— Муж должен был больше работать, — задумчиво проговорила Тоёсэ. — А у него на уме вечно одни удовольствия были. Люди вроде него вырастают только в таких вот старинных семьях, как семья Хасимото... Да, да! Он знает и живопись, и музыку, и театр, как никто другой в нашей родне не знает, но серьезно работать его не заставишь. Бывает, что человек с большими способностями не может выполнять обыкновенную несложную работу, где требуются только постоянство и старание.

— Вы так считаете?

— Сёта — славный человек. Поэтому-то он так и нравится женщинам.

Тоёсэ улыбнулась. Улыбка у нее была счастливая и в то же время горькая.

В садике перед входом росли вечнозеленые деревья. Их яркая молодая листва блестела, мокрая от дождя, и казалась прозрачной. Ветви едва не касались стекол сёдзи, и в комнате от этого было как-то особенно уютно.

О-Юки вышла из комнаты и тут же вернулась с фотографией о-Сюн и ее мужа. Муж в хаори и хакама и жена в длинном кимоно стояли рядом.

— Говорят, что у о-Сюн хороший муж, —-заметила о-Юки, вместе с Тоёсэ склонившись над карточкой. — Можно позавидовать.

— Да, можно, — согласилась Тоёсэ.

— Почему? — спросил Санкити, поочередно глядя на женщин.

— Самое главное в семье — человеческие отношения. Чтобы всегда было просто, легко, — сказала о-Юки, поглядев значительно на Тоёсэ.

— Скоро и у о-Сюн, и у мужа ее не много будет времени для веселья, — лукаво заметил Санкити. Обе женщины не могли не улыбнуться.

Санкити посмотрел в окно. У него утихло наконец раздражение против жены. И любовь уже не так волновала сердце. Теперь он мог спокойно глядеть на тело своей жены, как он смотрел бы на статую. Они уже никогда не расстанутся. Они просто не могут расстаться. О-Юки стала его рабыней. Он стал ее рабом.

8

— Тетушка, я решила съездить домой, к матери Сёта. Он пишет, там что-то неладно, надо побыть около нее. Косаку-сан до женитьбы ничем, кажется, ее не раздражал... Как мне надоело мотаться то туда, то сюда. Никак нельзя спокойно пожить на одном месте. Может, и вы, дядя, приехали бы погостить? Поговорили бы с матерью. Вот было бы хорошо...

Этот разговор происходил в конце августа.

— Я послала письмо в Нагою, — добавила Тоёсэ, — и написала: «Здесь, в Комагата, красиво светит луна. А как у тебя? » Муж мне ответил: «Я выхожу на улицу, стою под шестом, на котором висит белье, и тоже любуюсь луной». И там сейчас тоже жарко, — беспокоилась Тоёсэ о муже. По пути к матери она решила заехать в Нагою. Дом она оставит на попечение старухи служанки. Торопливо попрощавшись, Тоёсэ ушла.

Санкити задумал привести в порядок могилы отца и матери, похороненных на родине. Он написал Косаку, чтобы тот заказал надгробную плиту и распорядился переправить ее на кладбище, где покоился их прах. Скоро пришел, ответ. Косаку описал размеры надгробья и до последнего гроша подсчитал все расходы. В конце сентября пришла открытка и от Тоёсэ.

«Я надеюсь, — было написано в ней бисерным почерком, — что дядя и тетя здоровы. Вот уже месяц как я в Кисо. Мне здесь не нравится. И я очень беспокоюсь о своем доме. Хочу скорее вернуться в Токио».

В конце осени Косаку сообщил, что надгробная плита готова. Санкити спешно собрался в дорогу. Его тревожило, что происходит в доме сестры. И он решил сперва заехать в Кисо, а на обратном пути побывать в Нагое, повидаться с Морихико и Сёта. О-Юки помогала мужу складывать вещи. Между делом супруги говорили о родне.

— Сестрица с мужем маялась, теперь с детьми мается. Уж кажется, хватит бы судьбе испытывать ее, — говорил Санкити. О-Юки сочувственно вздыхала.

Санкити вышел из дому и зашагал на вокзал Иидамати. Центральную железную дорогу ремонтировали, и надо было ехать кружным путем. Ему предстояло провести в дороге ночь. Потом перебраться через перевал, а там до Кисо на дилижансе.

Прошло около двенадцати лет, с тех пор как Санкити был последний раз в доме Хасимото, и четырнадцать, как он покинул родину.

Вечерело, когда дилижанс, везший Санкити, приблизился к Кисо. Городок был виден внизу, в долине реки. Сквозь густую зелень светились электрические фонари. «Один, второй...» — считал Санкити, сидя в дилижансе.

Наконец дилижанс остановился вблизи дома. Рожок возницы разнесся далеко в горном воздухе. Обитатели дома Хасимото вышли на улицу встретить гостя. Старинные ворота, вывеска «Лекарства» — все было как прежде. Санкити поднялся по знакомой лестнице. В очаге ярко горел огонь. В комнате были о-Сима — жена Косаку — и служанка.

— А где сестра? — спросил Санкити.

— Пошла в город. И Тоёсэ-сан с ней. Они скоро вернутся. За ними послали мальчика.

Косаку, вошедший вместе с Санкити, говорил, как всегда, спокойно и просто. В его речи не было и тени угодливости. Тоёсэ он называл не «молодая хозяйка», а «старшая сестра».

— А уж как матушка вас ждет, — приветливо сказала о-Сима. Эту молодую женщину несколько лет назад Морихико сосватал в жены Косаку. Разговор ее выдавал в ней горожанку.

— Вот и опять все вместе собрались, — сказала о-Сэн, радостно глядя на дядюшку.

Гостя усадили ужинать. Пока Санкити ел и рассказывал о путешествии, вернулись о-Танэ и Тоёсэ. Задув свой фонарик, о-Танэ тяжело опустилась на циновку возле очага, напротив Санкити. От усталости и волнения она не могла вымолвить ни слова.

— Как хорошо, что вы приехали, дядюшка, — обрадованно проговорила Тоёсэ. — Сэнтян, дай маме попить чего-нибудь горячего. Дядя приехал так неожиданно. Сегодня мы его не ждали. Матушка так разволновалась.

О-Танэ была немного бледна. Она отпила горячей воды и, привалившись спиной к столбу посреди комнаты и положив руки на колени, наконец проговорила:

— Я так рада, Санкити, так рада. У меня нет слов...

Санкити проснулся в старинной комнате в глубине дома. Под белым абажуром виднелась электрическая лампочка. Когда-то это была комната Тацуо. В ней стояла большая, кровать, блестели темным глянцем подпорки в нише. На старом месте, у обращенных к саду светлых сёдзи, стоял столик, покрытый потемневшей от времени тяжелой скатертью с желтыми узорами.

О-Танэ поднялась еще раньше брата, которому не спалось из-за нахлынувших впечатлений. Санкити вышел в сад. О-Танэ расчищала метлой дорожки между замшелыми камнями. Видно было, как она постарела.

— А я и не думал, что в такой глуши есть электричество, — сказал Санкити.

— Что там электричество! Пойдем, я тебе еще кое-что покажу.

С печальной улыбкой повела о-Танэ брата по саду к задней калитке. Они поднялись по каменным ступеням, которые вели прежде к амбарам, прошли немного, и у себя под ногами Санкити увидел глубокий котлован. Срезанный дерн, свежая красная глина, новенькие рельсы —

половины сада как не бывало. Исчезли кладовые с мисо, большой амбар, двухэтажная кладовая, где Санкити читал когда-то дневники Тацуо. Здесь в то время росли груши, виноград, был каменный колодец, куда о-Сэн ходила за водой. На противоположной стороне котлована виднелся лишь маленький сарайчик, прежде стоявший на усадьбе. По новому полотну шли рабочие с кирками на плечах.

Лицо о-Танэ исказил ужас, точно она увидела чудовище. Брат и сестра вернулись домой. Косаку рассказал, что надгробный камень получился хороший и его уже отправили в родную деревню Санкити. О-Танэ в присутствии Косаку держалась как-то отчужденно и холодно.

Завтракать все собрались у очага, как было издавна заведено в семье Хасимото. От хозяйки до прислуги все чинно уселись за столики спиной к навощенному до блеска буфету; сидевшая у очага служанка разливала суп. Все стали есть, а поев, каждый своей салфеткой вытер посуду — чашки, миски и палочки для еды и убрал столик. Весь этот ритуал в точности сохранился с тех времен, когда в этой столовой на почетном месте сидел Тацуо. Только фармацевты и приказчики, скромно сидевшие в дальнем углу, были теперь не на положении слуг. Они были служащими на жалованье.

— Спасибо, — хмуро проговорил сын давно умершего старшего приказчика Касукэ и вышел из-за своего столика. Он был приказчиком, как и Косаку, уже прошедшим срок ученичества. Косаку поглядел на него внимательно, точно хотел сказать: «Делай-ка, что тебе полагается».

В гостиной не слышно было веселого смеха. О-Танэ вздыхала и смотрела кругом так, будто все здесь раздражало ее. Она не притронулась к еде и сидела со всеми только ради дорогого гостя. Тоёсэ и о-Сэн ели, изредка обмениваясь тихими замечаниями.

— Мама, а вы почему же ничего не съели? — робко спросила о-Сима у свекрови.

— Я только что выпила молока. И ничего не хочу, — отрезала О-Танэ. Она быстро поднялась и ушла к себе.

После завтрака Санкити сидел возле очага, у которого он так давно не сиживал, и расспрашивал Косаку об одном старичке по имени Савада, который частенько бывал здесь двенадцать лет назад. Оказалось, он давно умер — последний приятель старого Тадахиро.

Санкити прислушался. Ему почудилось, что в передней, за стоявшими там рекламными щитами, кто-то всхлипывает. Похоже, что это была о-Сима.

«Вот тебе на!..» — сказал себе Санкити, проходя через маленькую комнатушку, ведшую в комнату сестры.

В середине комнаты стоял лакированный столик из папье-маше, давным-давно сделанный Сёта. За столом, спиной к старинной картине, сидела о-Танэ. На этом месте прежде всегда сидел Тацуо. Всем своим видом она показывала, что теперь бразды правления перешли к ней. Тоёсэ достала чайную посуду и расставила на столике.

Санкити успел осмотреть гардеробные, новые комнаты. Мебели в доме было теперь гораздо меньше. И просторный дом казался еще просторнее.

— Я не ожидал, что увижу старые вещи. Думал, от прошлых времен совсем ничего не осталось.

— Это я оставила. Помнишь, когда супруг мой уехал... Я вернулась от тебя... Грустно у нас стало, да? — Плечи о-Танэ затряслись.

— Тацуо-сан, кажется, уехал в Маньчжурию?

— Да, уехал.

— Ты не думаешь, сестра, что Тацуо никогда больше сюда не вернется?

— Пока он жил в Кобэ, я все надеялась. А теперь вот уехал в Маньчжурию... Когда я узнала об этом, то в первый раз подумала, что он навсегда бросил меня, и я уже никогда больше его не увижу. Все, видно, кончено...

— Ты должна забыть о нем.

— Тебе легко говорить. Нет, не идет он у меня из памяти.

О-Танэ улыбнулась жалкой, беспомощной улыбкой. За окном загрохотали груженные камнем вагонетки. О-Танэ с болезненной миной слушала грохот, пока он не утих вдали. Заговорили о Сёта. Качая головой, о-Танэ повторяла: «Если бы только у него все пошло хорошо!»

Тоёсэ принесла чай. Пришла о-Сэн, клеившая пакетики в соседней комнате, Тоёсэ пошла позвать Косаку с женой.

Когда появился приемный сын с невесткой, о-Танэ вдруг сразу подобралась и посуровела. Косаку сказал, что приходили от человека, подделывавшего лекарства фирмы Хасимото. Он просил прощения и послал в знак дружбы сладости. Косаку поставил на столик коробку.

— Давайте попробуем, что преподнес нам этот разбойник, — засмеялся Косаку.

— Ты, о-Сима, ешь побольше, ты ведь любишь сладкое, — кольнув взглядом невестку, проговорила о-Танэ.

— Спасибо, я ем.

— Вижу, вижу... От радости за обе щеки уписываешь, — неестественно засмеялась свекровь.

Молодые посидели недолго. Когда они ушли, Санкити спросил сестру:

— Почему это у тебя лицо такое суровое?

— Правда? — О-Танэ провела рукой по лбу. — Что ж, с годами и у женщины лицо суровеет... Я и так сдерживаюсь. Стараюсь быть поровнее. Каждый день брови свои разглаживаю — вот так.

— И такая ирония у тебя в голосе... Ты, конечно, много горя видела в жизни и, может быть, не замечаешь, какой стала. Но тем, кто живет рядом с тобой, нелегко...

— Неужели мои слова были такие злые?

— Еще бы не злые! «Вижу, вижу, от радости за обе щеки уписываешь...» Да после этого кусок в горле застрянет.

Тоёсэ и о-Сэн рассмеялись, о-Танэ усмехнулась.

— Ты все ругаешь меня, Санкити. А взгляни, какой я стала.

О-Танэ распахнула верхние полы кимоно. Иссохшие старческие груди ее свисали к животу. Санкити ужаснулся, будто единым взглядом охватил всю горькую жизнь сестры.

— Теперь ты видишь. — О-Танэ чуть не со слезами посмотрела на свое тело и запахнулась. На журнальном столике лежало письмо от Минору. Она встала за письмом и неожиданно громко, на весь дом, зевнула.

Косаку сидел, склонившись над бухгалтерскими книгами. Теперь дело вел не элегантный, веселый аристократ с головы до ног, а молодой предприимчивый делец, думающий более всего о прибыли. Помня о неудачах Тацуо, он ввел много нового: урезал расходы на ведение дома, сократил число работников. Его не волновало, что у очага перестал слышаться веселый смех. Его целью было неуклонно и быстро расширять продажу лекарств. «При старом хозяине сколько держали народу, а и половины не продавали того, что мы продаем сейчас. Чем же все эти люди занимались? Женщины только и знали, что стряпать на всю эту ораву бездельников. А работники? » — размышлял сам с собой Косаку. Дом, который был наполнен для о-Танэ дорогими ее сердцу воспоминаниями, был для Косаку местом, где можно было с большими или меньшими удобствами жить.

Жена Косаку была из простой семьи, она понятия не имела о правилах жизни и обычаях старинных домов. Для о-Танэ сухой, практичный Косаку и его жена были людьми совсем иного мира, хотя они изо всех сил старались угодить старой женщине.

Санкити пошел посмотреть комнаты, в которых жили Косаку с женой. Когда-то он и Наоки провели здесь целое лето. Садик, куда выходили окна, совсем не изменился. Отсюда хорошо был слышен шум бежавшей в долине реки. На стене висела акварель, присланная Сёта. Косаку, как и его молодой хозяин, любил акварели.

— Позови старшую сестру, — сказал Косаку жене. Пришла Тоёсэ, видимо, удивленная.

— Сейчас очень удобное время поговорить, — объяснил ей Косаку.

Он от всей души желал успеха Сёта и постоянно посылал ему на его начинания деньги, скопленные немалым трудом.

— Только бы дела у Сёта-сан наладились. Я делаю для старшего брата все, что в моих силах. Если он добьется успеха, все у нас будет хорошо.

Санкити чувствовал, что и здесь ему не отдохнуть, выслушивая то сестру, то молодых супругов. Вечер он опять провел в гостиной о-Танэ, слушал ее сетования.

Она не отпускала его допоздна. Самой ей спать не хотелось.

— Я тебе очень советую, сестра, оставь ты их в покое.

— Я давно уже оставила их в покое, — раздраженно ответила о-Танэ. — Пусть делают что хотят.

Однако она то и дело срывалась. Новшества, заведенные Косаку, железная дорога, уничтожившая половину сада, и многое другое взвинчивало и без того натянутые до предела нервы о-Танэ.

Она смотрела в сторону гостиной, где сейчас был Косаку, вся подавшись плечами вперед, точно ожидала нападения врага.

— Все, что сделано мужем и мною, — все не так, все плохо. Они говорят, что мы только швыряли на ветер деньги. Знаешь, как они нападают на меня! Но я не сдамся. Пусть нападают.

В очаге весело горел огонь. На кухне собрались Тоёсэ, о-Сима и о-Сэн. Они пекли моти — блюдо, которым славились эти места. Санкити, погостив у сестры три дня, назавтра собирался уезжать. О-Танэ, доверив стряпать молодежи, присоединилась к брату.

Санкити бродил по внутреннему садику. Когда-то здесь фотографировалась вся большая семья Хасимото. Санкити подошел к большому рододендрону, под которым стоял тогда Тацуо.

— Помнишь, — сказал он сестре, — как Касукэ боялся, что у него на снимке будет блестеть лысина. — Он подошел к большому камню, возле которого стоял тогда сам, погладил его рукой и вдруг взобрался на него.

Для о-Танэ Санкити опять стал мальчишкой, ее младшим братцем.

— Знаешь, Санкити, — сказала она, — ты сейчас очень похож на Сёта.

О-Танэ показывала брату растения, которые вырастила сама. На диких лилиях, клубни которых были привезены из их старого дома в горах, висели красные кораллы бутонов. О-Танэ разводила цветы и берегла старый дом, ожидая возвращения мужа.

На веранду вышла о-Сэн. Она как две капли воды походила на отца — узкое, продолговатое лицо, большой лоб, чуть выпуклые брови. Она рассеянно, ни на чем не задерживаясь, оглядела сад и вернулась в дом.

Солнце, багровое, как осенние листья в их родном Кисодзи, лежало пятнами на тесовых крышах, на больших камнях, прижимавших кровли на случай сильных ветров. О-Танэ вспомнила родную деревню в горах и тихо проговорила:

— Как бы мне хотелось, Санкити, поехать вместе с тобой, повидать родные могилы. Но я не могу... Хозяина нет, дом не на кого оставить.

После обеда пришло письмо от о-Юки. Санкити прочитал его вместе с сестрой, расположившись в холодке на веранде. О-Танэ велела Косаку принести старинный фарфор, еще оставшийся в доме, и показать Санкити. Она любовно хранила старинные чайные чашечки, в которых подавали когда-то чай клиентам-оптовикам, и большую пиалу с благородным рисунком, из которой ел Тацуо.

— Дядя, посмотрите, — сказала Тоёсэ, показывая Санкити потемневшую павлониевую шкатулку. В ней были письма далеких предков своим детям, писанные перед смертью, рисунки старинного оружия и сбруи, планы военных походов и другие древние бумаги. Внимание Санкити привлек рисунок «черного корабля»: на листке рисовой бумаги был оттиснут с очень грубой гравюры европейский корабль, как он представлялся людям, впервые увидевшим его.

— Какой странный рисунок, — сказал Санкити. — Не корабль, а призрак... От этого призрака, как я помню, наш отец и сошел с ума, — добавил он, немного подумав.

О-Танэ странно посмотрела на брата.

— А возьму-ка я, пожалуй, эту картинку себе, — сказал Санкити и положил рисунок рядом с письмом о-Юки.

Тоёсэ решила воспользоваться отъездом Санкити, чтобы уехать самой. Иначе ей было не выбраться отсюда.

— Дядюшка, возьмите меня с собой, — упрашивала она Санкити.

— Мне бы хотелось поехать одному, — с легкой досадой ответил Санкити. — С чужой женой ездить — одно беспокойство.

— Если ты считаешь, что это слишком хлопотно, так и не бери ее, — сказала о-Танэ.

— А я все равно с вами уеду, — донесся из гостиной голос Тоёсэ.

— Хорошо, я посажу тебя на поезд, — неохотно согласился Санкити.

В ночь перед отъездом брата о-Танэ совсем потеряла сон. Она постелила себе в комнате брата и почти всю ночь проговорила. Санкити хотел было спать, но, видя состояние сестры, взял папиросу и приготовился слушать. О-Танэ начала с о-Сэн. Вся ее жизнь сосредоточилась теперь на дочери. Она была рада, что научила о-Сэн клеить пакетики. Это было самое подходящее для нее занятие, неутомительное и спокойное.

— Я только и жива ею, — сказала о-Танэ, подвинув к себе курительный прибор.

Тоёсэ и о-Сэн, улегшиеся в новой гостиной, уже давно спали. Санкити заговорил об отношениях в семье.

— Ты должна быть благодарна Косаку. Сёта ты дала жизнь, а ему ведь ты ничего не дала. А посмотри, сколько он делает для дома. Надо спокойнее относиться к недостаткам приемного сына и невестки. Ведь если уж говорить честно, то у Сёта их тоже немало.

Наступило молчание. И вдруг Санкити спросил:

—А сама-то ты как думаешь, отчего Тацуо ушел из дому?

О-Танэ резко села на постели.

— Ты что!.. Что ты хочешь сказать? Что я дурно вела себя? И во мне заключается причина несчастья, которое обрушилось на наш дом?..

В ярком свете электрической лампы было видно, как лицо ее исказилось. Ее жесткий взгляд — даже младший брат был сейчас для нее врагом — говорил: «Я всю жизнь хранила супружескую верность. Меня никто не может ни в чем упрекнуть!»

— Успокойся, сестра. Ты еще не дослушала, а уже все повернула по-своему. Я вовсе не хотел сказать того, что ты себе вообразила. Давай рассуждать спокойно, — сказал Санкити, тоже поднимаясь.

О-Танэ была так взволнована, что не могла говорить связно.

— А ты знаешь, что могло бы случиться самое худшее, что Тацуо могли бы забрать в тюрьму?

— Так, значит, он испугался арестантского халата?

— Да, испугался. И все от этого страдают. До нынешнего дня. Подумай, каково Сёта. Ну, что ты зеваешь? Как можно хотеть спать в такие минуты?!

— Понятно, понятно. Я как-то не думал об этом. Имея дело с молодыми, поневоле стушевываешься.

— Но не в этом же дело!

Скоро брат и сестра уже и сами не понимали, о чем идет речь.

— Ну хорошо, сестра, — наконец твердо сказал Санкити, — скажи, что ты считаешь для себя самым подходящим сейчас?

— Я бы хотела поехать к Сёта и жить со своими детьми, трудностей я не боюсь.

На этом и окончился разговор, оставив у обоих чувство какой-то растерянности и неудовлетворенности.

О-Танэ так и не уснула в эту ночь. Едва забрезжил рассвет, поднялась и Тоёсэ. Что-то со стуком упало. О-Танэ с лампой в руках вышла в гостиную.

— Тоёсэ, и ты меня оставляешь? — спросила о-Танэ.

— Вы, мама, всю ночь сегодня не спали, проговорили с дядей.

— Мы мешали тебе уснуть?

— Нет, я только вначале намного слышала, а потом заснула.

— Какая тоска, Тоёсэ. Никому я теперь не нужна во всем свете!

О-Сэн еще спала. О-Танэ вдруг разрыдалась у изголовья дочери.

За утренним чаем брат и сестра сидели рядом, О-Танэ была спокойна, как будто и не было никакого разговора ночью.

— Ты был так добр, что навестил нас, — сказала она. — А мы только расстраивали тебя своими неурядицами.

— Три ночи подряд проговорили!

— И даже крупно поговорили.

Брат и сестра посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Тоёсэ сложила вещи. Пришло время отъезда. У очага за прощальной чашкой чая собрались все домочадцы: о-Танэ, о-Сэн, Косаку с женой и служащие.

О-Сима и о-Сэн проводили гостей до городка.

Тоёсэ не часто приходилось ходить по такой изрытой дороге. Она медленно тащилась позади дяди.

Старый поселок погибал. Время от времени воздух сотрясали взрывы. Это рвали окрестные скалы. Огромные каменные глыбы с оглушительным грохотом неслись по склону обрыва в долину, расцвеченную багрянцем и золотом осенней листвы.

— Здесь одной просто невозможно пройти, — сказала Тоёсэ, стараясь держаться поближе к Санкити. Ее городское платье и манеры привлекли внимание рабочих. Они бросили таскать камни и с кирками в руках вышли на дорогу.

Тоёсэ и Санкити выбрались к лесу. Между деревьями виднелась река. У дороги стоял чайный домик, приветливо приглашая путников войти. Они решили немножко отдохнуть. Хозяйка принесла чаю.

— Издалека идет госпожа с супругом? — спросила она Тоёсэ.

Тоёсэ, ни мало не смутившись, ответила:

— Это не супруг, это мой дядя!

Ей вдруг стало смешно, и этот смех окончательно убедил хозяйку, что ей говорят неправду. Санкити и Тоёсэ покинули чайную в хорошем расположении духа.

На станцию они пришли перед самым закатом. Вокзал был новый. Тоёсэ узнала, что поезд придет только утром. Она попросила дядю побыть с ней. Проводив Тоёсэ и оставшись один, Санкити вздохнул, наконец, спокойно.

Сильно промокнув под осенним дождем, добрался он до деревни, где жила семья Морихико. Отсюда до родных мест было уже рукой подать. Морихико рос и воспитывался в семье матери, в ее родной деревне. Семья тоже носила имя Коидзуми. Приемный отец Морихико давно умер. Приемная мать, его жена и дети окружили Санкити. Весь день прошел в разговоре о Морихико, о его дочерях о-Нобу и о-Кину, которые учились в Токио.

Дом был выстроен в старинном стиле; перед ним проходил тракт. Жена Морихико вышла проводить Санкити. Лицо этой кроткой женщины сказало Санкити, как она ждет мужа.

Долина реки Кисо осталась позади. Санкити шагал по лесному склону. Пройдя около четырех миль, у перевала он нагнал путника — старожила тех мест. Тот еще помнил Санкити. Скоро открылись горы, так хорошо знакомые Санкити с детства.

— Позвольте, позвольте мне, уважаемый господин Санкити, нести ваше пальто, — проговорил спутник. Он уже нес чемодан Санкити. И сколько Санкити ни отказывался, тот взял у него и пальто.

— Я очень вам благодарен. Но не беспокойтесь обо мне. Я приехал сюда, только чтобы взглянуть на могилы отца и матери.

Горную дорогу заливало солнце. Санкити хотелось пройти на старое пепелище одному. У деревни он распрощался со своим спутником, направлявшимся в храм.

Санкити вошел в деревню. Он был одет в европейский костюм и соломенные сандалии. Всем здесь он был чужой, и все ему было незнакомо. Несколько лет назад в деревне был большой пожар. И от почтовой станции, которая стояла когда-то на перевале, у спуска к Минодзи, ничего не осталось. По обеим сторонам дороги стояли дома. Они были почти все новые — считанные постройки уцелели от пожара. Земля почти вся была возделана, за домами тянулись поля и огороды.

Возле каменной ограды между домиками играла девочка лет десяти в дешевеньком хаори. Она с любопытством взглянула на незнакомого человека в европейском костюме. Санкити искал знакомое место и не находил.

— Тут был когда-то дом Коидзуми? Ты не знаешь? — спросил он у девочки. Она удивленно подняла брови.

— Во-он там, — показала она на тутовую плантацию невдалеке, прямо против того места, где они стояли.

Недавний спутник Санкити вышел ему навстречу. Вдвоем они прошли всю деревню, поднялись по узкой стежке на высокий холм. Там стоял старинный храм, построенный, по преданию, предками Коидзуми. Санкити один пошел бродить по кладбищу на косогоре. Постоял у надгробного камня на могиле предков. На нем было высечено то же имя, какое носил храм. Потом направился в дальний угол кладбища. Там была могила его родителей. Новая каменная плита придавила глиняный холмик. Место было тихое и красивое.

Санкити вспоминал детство. Сквозь просветы между поредевшими деревьями он видел домики деревни. Там, где прежде жили крестьяне побогаче, домов сейчас было мало — сгорели во время пожара, в бедной части было много заново отстроенных домов.

Оказалось, что многие помнят его. На следующий день в храме он стоял в окружении дальней и близкой родни и знакомых, пришедших поклониться праху усопших.

На третий день Санкити поселился у своего бывшего соседа — богатого винокура. Остатки большой усадьбы Коидзуми теперь принадлежали ему. Из окон гостиной на втором этаже, выходивших в ту же сторону, куда выходили когда-то внутренние комнаты в доме Коидзуми, открывался вид на долину Мино. В эту гостиную хозяин и пригласил Санкити. Отсюда было хорошо видно то, что осталось от просторных покоев, где жила когда-то большая семья. Каждая комната имела тогда свое название: «кабинет Тадахиро», «средняя комната», где мать и о-Кура часто проводили время за шитьем; комната «душевного покоя», где жил Минору; «библиотека», «большая приемная». Любезный хозяин, красивый, осанистый человек, стоя на веранде рядом с Санкити, показывал:

«Там был колодец в старые времена, а немного правее — склад». Деревянная клетушка, где провел в заточении последнее время безумный Тадахиро, была еще цела. В двухэтажном флигеле, в котором когда-то доживала свои дни старая бабка Санкити, теперь жила мать хозяина.

— У меня есть что-то интересное для вас, господин Коидзуми, — сказал хозяин.

Он хлопнул в ладоши и приказал принести сакэ. Затем вынул из шкатулки и положил перед Санкити три грифельных печати старого Тадахиро. Их нашли, когда вскапывали землю под тутовые деревья.

Хозяин рассказал, что тогда же были найдены старые зеркала. А пионы, росшие перед кабинетом Тадахиро, не погибли во время пожара. Они потом дали побеги и теперь каждое лето цветут огромными белыми шапками.

В гостиную то и дело входили жители деревни. Все эти взрослые люди были когда-то мальчишками, играли вместе с Санкити, называли его просто Санко. Теперь они величали его Коидзуми-кун. Многие были учениками старого Тадахиро.

— Когда был жив господин Тадахиро, богатый был дом, — вспоминал кто-нибудь из пришедших тонким, пьяненьким голосом. — Даже когда уж, кажется, совсем ничего не было, в амбарах всегда можно было найти мешков шестьдесят — семьдесят рису. Все, все пустил по ветру ваш старший братец. Все пошло прахом.

Санкити вышел на веранду. Дом превратился в руины, но вид на горы остался прекрасным. Внизу виднелись деревянные крыши, придавленные тяжелыми камнями, редеющие кроны деревьев. Желтые листья едва держались на ветках хурмы. Казалось, достаточно дуновения ветра, чтобы весь золотой наряд упал к подножью дерева.

Неожиданно стал накрапывать дождь.

По заброшенной дороге спустился Санкити из родной деревни в долину Мино. Добрался пешком до первой железнодорожной станции и успел на нагойский поезд.

Санкити знал, что Сёта живет в доме человека, имеющего какое-то отношение к бирже. Он скоро нашел этот дом на тихой, чистенькой улице с рядами решетчатых сёдзи.

Раздвинув шторы чайного цвета, к Санкити вышла хозяйка, женщина лет пятидесяти.

— Кто вы? — спросила она.

— Я Коидзуми, не здесь ли живет Хасимото, мой племянник?

Его тотчас проводили в гостиную в глубине дома. Ни Сёта, ни Тоёсэ не было. Из рассказа хозяйки Санкити понял, что Сёта потерпел крах и на нагойской бирже. Приемный сын хозяйки, войдя в компанию с Сёта, тоже потерпел немалый убыток.

Сёта с женой вернулись с прогулки около четырех часов.

— Ты бы, Тоёсэ, сходила, купила чего-нибудь, — сказал Сёта и повел дядю в свою комнату. Держась за высокую стенку, Санкити поднялся по лестнице с ящичками под каждой ступенькой.

В комнате, выходившей окнами на улицу, было сумрачно. Дядя и племянник сели у окна и внимательно разглядывали друг друга. Сёта стал было рассказывать о своей неудаче на бирже.

— Хорошо, хорошо, мы это с тобой потом обсудим, — остановил его Санкити, заметив, что у Сёта и без того мрачное настроение. Санкити рассказывал племяннику о своем путешествии, когда вошла Тоёсэ.

— Мы так благодарны вам, дядя. Сколько вы для нас сделали, — тут же заговорила она. — А здесь нам живется, в общем, неплохо. Хозяйка у нас хорошая. Она мне как мать.

Сёта и его жена наперебой стали рассказывать дяде, какая прекрасная женщина их хозяйка, какая она умная и добрая. Ее очень огорчила неудача приемного сына. Потом Сёта подал жене знак, и она вышла из комнаты.

— Я должен сказать вам одну вещь, дядя, — сказал Сёта, опуская голову. — Я получил первое предупреждение от судьбы.

Санкити удивленно взглянул на племянника.

— На обратном пути из Ацута, куда я ездил отдыхать, — продолжал мрачно Сёта, — у меня два раза было кровохарканье.

— Так вот оно, дядюшка, как все повернулось, — продолжал Сёта окрепшим голосом. — Но, знаете, я намерен работать. Много работать. Я был у врача, он мне сказал, что в своей болезни виноват я сам. Все дело в нервном переутомлении. «Не следует, говорит, волноваться по пустякам, и можно прожить еще добрый десяток лет». Я спросил его, смогу ли работать. Он ответил, что, мол, сколько угодно. Тогда я решил трудиться, не покладая рук. Я знаю людей, кому их болезнь не мешала ворочать большими делами.

— Я рад слушать от тебя такие слова, Сёта. Отринь от себя все, чем ты жил до сих пор... Нечего размышлять бесплодно, почему именно ты получил в наследство эту тяжкую ношу. Вопреки всему надо трудиться, пока есть силы, верно ведь?

— Верно. Я тоже теперь так считаю. Между прочим, я слышал, на бирже поговаривали, что, мол, Тацуо-сан долго отсутствует, пора бы уж ему и вернуться.

— Мне было очень нелегко говорить с твоей матерью в этот раз. Мы не спали с ней три ночи. Я очень ругал ее. И ей наговорил кучу неприятностей, и Тацуо от меня тоже досталось. Почему, когда„он разорился и стали поговаривать о «красном кимоно», он испугался и бежал из дому, вместо того чтобы понести заслуженное наказание и отвести удар от жены и детей? Ну хорошо, он спас себя от тюрьмы, а кому от этого стало легче?

— Нет, дядя, никто серьезно и не собирался отправлять его в тюрьму. Это он выдумал. Когда я услыхал, что он говорит: «Не заставляйте меня идти в тюрьму», — я понял, что нашей семье пришел конец... Отец больше никогда не вернется.

Хотя Сёта и обвинял отца, но в тоне его голоса слышалась почтительность — так сильно было уважение к старшему.

Тоёсэ принесла обеденный столик. Пригласив дядю к столу, Сёта, покашливая и чему-то улыбаясь, принялся за еду.

— Я высказал сестре все, что я думаю о вашей семье. Ох, как она на меня рассердилась!..

— В нашем доме особа матери священна. Она привыкла к этому. А помните, дядя, как она живо описала старого Тадахиро Коидзуми?

И мать, и Косаку с женой, и бросивший семью отец — все вызывало у Сёта дорогие сердцу воспоминания.

— Не навестить ли нам дядюшку Морихико, — предложил на следующий день Сёта. — Он еще ничего не знает о моей болезни. И вообще никто, кроме вас и Тоёсэ, не знает. Мне бы не хотелось, чтобы узнала мать. А Тоёсэ — ей все равно приходится за мной ухаживать.

Сёта говорил чистым, звонким голосом, и было трудно поверить, что в груди у него свила гнездо смертельная болезнь. Бодрое настроение племянника несколько успокоило Санкити.

— Дядя Морихико тоже сейчас вовсю борется.

По дороге домой, возвращаясь от Морихико, Сёта рассказывал о нагойских гейшах, о музыкальных вечерах, о местной архитектуре. Они вошли в дом. Все было тихо, только с хозяйской половины дома доносился молодой мужской голос, читавший сутры. Санкити и Сёта поднялись к себе.

Скоро пришла Тоёсэ. Лицо у нее было тревожное.

— Что ты собираешься делать дальше, Тоёсэ-сан? — спросил Санкити.

— Сама еще не знаю. И уехать я сейчас не могу, и дом в Токио жалко.

— Уменье быстро и правильно выбрать — важная добродетель, — уколол жену Сёта. — У меня такое чувство, — вздохнул он, — что Тоёсэ все время хочет со мной поссориться. Впрочем, у нее есть основания... Что это за муж, который чуть не до седых волос дожил, а не может прокормить жену.

Тоёсэ промолчала.

— Посоветуйтесь с Морихико, — предложил Санкити. — Старуха в Комагато хорошо смотрит за домом. В комнатах чисто, в саду все полито. Я без вас туда заглядывал, так она говорит мне: «Эти деревья поручил мне хозяин. Можно ли допустить, чтоб они засохли!» Что и говорить — человек она преданный.

— Помните, дядя, — вдруг улыбнулся Сёта, — я этим летом послал вам открытку из Гифу. На ней была изображена ловля форелей с бакланами. Ваш ответ я храню.

— А что я тогда ответил?

— Разве вы не помните? У меня в открытке была строчка: «На шесть-семь ри я спустился вниз по реке...» А вы в своем ответе продолжили: «Летние травы в такую жару особенно сильно пахнут».

— А, помню, помню. Ты писал, что вспоминаешь Кисодзи, когда плывешь по Нагарагава. И я сразу вообразил, какая в тех местах жара.

Сёта глубоко вздохнул.

Санкити решил ехать вечерним поездом. Сёта пошел его провожать. Ехали в трамвае. До отхода поезда было еще время, и дядя с племянником медленно прогуливались вдоль здания вокзала. В городе уже начали загораться огни.

— Дядя, а ведь и ваша супруга, и моя жена — обе они сейчас в расцвете лет...

Это прозвучало неожиданно. Голос у Сёта был какой-то подавленный.

Санкити сел в поезд. За окном, сжав в кулаке перронный билет, стоял Сёта. Было видно, что душа у него не на месте: все как-то не устроено... Кондуктор засвистел. Сёта подался вперед. Санкити, ссутулившись, стоял у окна.

— Тетушке поклон, — громко сказал Сёта. Поезд тронулся.

Огни вокзала, смутные лица людей проплывали в окне вагона и исчезали. Санкити представил себе Сёта, как он возвращается, домой, угрюмый, одинокий. Он посоветовал племяннику поехать в деревню, подлечиться. Сёта ответил, что, может быть, и стоит поехать. Воли к борьбе он не утратил. Санкити думал, что вот никто из близких еще не знает ни о последней неудаче Сёта, ни о его болезни. Все они там, в Кисо, еще продолжают надеяться на него.

— Бедный, бедный, — тихо проговорил Санкити и долго еще стоял у окна.

9

Пришла весна. Тоёсэ со старухой служанкой уже четыре месяца жили вдвоем в токийском доме без Сёта. Тоёсэ вернулась домой в конце ноября. Новый год она встретила невесело. Никуда не пошла. Весь вечер провела со старухой. За окнами падал снег. Все кругом оделось белой пеленой.

Всю зиму учительница пения, снимавшая второй этаж и жившая там с молодым человеком, которого она объявила младшим братом, собиралась съехать с квартиры, но так и не съехала. Хозяин дома вдруг стал требовать, чтобы Тоёсэ освободила дом. В таких волнениях и прошла зима. Наконец-то потеплело, и вокруг дома начала пробиваться зеленая поросль.

И Тоёсэ решила уехать. Расходы были непомерно велики. То и дело к ней приходили женщины, называвшиеся то служанками чайных домиков, то хозяйками «веселых домов», и требовали, требовали денег, которые задолжал Сёта. Тоёсэ устала от бесконечных извинений. Переводы из Нагои почти прекратились. Она задолжала за квартиру. Даже жалованье служанке приходилось задерживать.

Но она никак не могла решиться разрушить гнездо. «Надо распродать обстановку, расплатиться с главными долгами», — говорила она себе, расхаживая по дому. Но сможет ли она снова когда-нибудь обзавестись всем этим? И у нее опускались руки.

В кухне у раковины на корточках сидела старуха и что-то делала. Тоёсэ смотрела на нее. Она решила отдать старухе всю кухонную утварь.

— Сколько сил было вложено в этот дом, правда ведь? — тихо сказала Тоёсэ.

— Как я мечтаю, госпожа, чтобы вы опять были вместе с супругом, — проговорила старуха, распрямляя спину. — Я жила у вас как у родных. И служила вам, совсем не думая о выгоде. Мне так вас жалко, что вы все одна да одна. Легко ли столько времени жить без мужа, — говорила служанка, растирая искривленные ревматизмом руки.

Тоёсэ подошла к сёдзи. Посмотрела на реку, на небо, нависшее над водой. Как всегда, по реке тянулись пароходы, баржи. В саду разросся кустарник. Цветущие плети роз поднимались по каменной стене. Сёта любил стоять у этих сёдзи и смотреть на реку. Тоёсэ решила продать их вместе с другими вещами.

На деревьях нежной зеленью распустились почки. Тоёсэ глядела на них, и ей вспоминалась та весна, когда свекровь учила ее, как нравиться мужу. Она была тогда совсем девочка и жадно внимала каждому слову умудренной жизнью женщины. И вот все прошло, как сон... Она действительно старалась угождать мужу во всем: научилась манерам, стала одеваться и вести дом, как подобает жене маклера; усвоила все хитрые женские уловки, чтобы тешить мужа; полностью подчинила себя его воле, только чтобы сохранить его любовь... И вот он занемог болезнью, от которой нет исцеления. Что это — следствие душевного переутомления или возмездие за распущенность? Впрочем, по ее мнению, это было одно и то же.

В конце февраля Сёта приезжал ненадолго. Выглядел он плохо. Казалось, он держится на ногах только благодаря упрямству.

— Барин говорит, что врачи сулят ему еще десять лет жизни. А я вижу, что не жилец он, — сказала потихоньку старуха Тоёсэ.

Сёта пожил дома несколько дней. Каждую ночь он потел так, что белье было мокрое, хоть выжимай. Сквозь поры словно вытекали последние жизненные соки. Тоёсэ вытирала его губкой.

Стоя у окна, она вспомнила, как муж просил растереть ему ноги, сестрой ее называл. Она машинально повторяла все его слова, а сама с горечью думала, что вот когда началась для нее пора расцвета — когда для мужа все кончено.

— Бабушка, присмотрите за домом, я пойду к дяде Санкити, — сказала Тоёсэ.

Старуха вышла из кухни. «О, зачем вы так оделись, госпожа, — говорил ее взгляд. — Нарядно, красиво... Содержанкам впору так одеваться...» Старуха села на пороге, поджав под себя ноги. Нет, не нравился ей, старой, вид ее хозяйки. «Барин болеет, оставил на госпожу дом, а она идет гулять...»

Тоёсэ спустилась по каменным ступеням.

Шла она медленно и по пути о многом размышляла. Замужняя жизнь начинала казаться ей бременем. Она не могла, подобно о-Танэ, видеть смысл жизни в полном и безусловном подчинении мужу. Что делать? Поехать в

Нагою или вернуться под родительский кров? Она никак не могла решить.

Санкити и о-Юки были дома. Они только что проводили о-Ай, которая недавно вышла замуж и ненадолго приезжала с мужем в Токио. Когда пришла Тоёсэ, сёдзи были еще распахнуты настежь.

— Тоёсэ, ты ведь знаешь о-Ай? — спросил Санкити. — Из нее получилась отличная жена.

Все втроем сели вокруг жаровни, и о-Юки стала рассказывать о молодых.

Тоёсэ слушала дядю и тетку. И вдруг поняла, что не может заговорить с ними о том, ради чего пришла сюда. Сделав над собой усилие, она сказала, что бросает дом в Комагата, и спросила о-Юки, не нужно ли ей чего-нибудь из мебели. Все равно пойдет старьевщику...

— А что, о-Танэ еще не знает о болезни сына? — спросил Санкити.

— Наверное, знает. — Тоёсэ задумалась. — Косаку-сан был в Нагое, виделся с Сёта. И дядя Морихико уже все знает.

— Это я ему сказал.

— Свекровь пишет, что мне надо немедленно ехать в Нагою, — тоскливо проговорила Тоёсэ. — А мама зовет домой. Родители всегда думают сначала о детях. Моя мать очень жалеет меня.

— И тебя жалко, и Сёта, — сказал Санкити.

— Я, конечно, поеду в Нагою. Буду за ним ухаживать, — проговорила Тоёсэ. — Я ведь до сих пор только это и делала...

— Сколько лет прошло, как вы поженились? — спросил Санкити, стряхивая с папиросы пепел.

— Одиннадцать, — горько вздохнула Тоёсэ.

— Значит, ваша свадьба была годом позже нашей с о-Юки.

— Помнишь, когда мы жили в деревне, — вставила о-Юки, — из дома Хасимото приезжал приказчик? Он и сказал нам тогда, что Сёта женился.

— Да, да. Как это было давно! Я тогда получила от вас письмо, Счастливы мы были только первый год.

Потом все пошло вкривь и вкось. Свекровь часто хворала. А потом этот скандал... О-Юки тихонько вздохнула.

— Мы с Сёта старые друзья, — проговорил Санкити; — Еще в школе дружили, хотя учились в разных классах. Когда меня привезли в Токио, мне было восемь лет. В моде тогда были турецкие фески с кисточкой. И мы с Сёта носили такие фески... Вот с каких пор мы дружим.

— Да, вашей дружбе много лет, — сказала Тоёсэ. — Вы всегда беспокоитесь о Сёта, о его делах. Помню, кажется, в прошлом году вы были в Сэндае, так в каждом письме спрашивали о нем.

— Неужели в каждом?

— Вот именно. Вся его родня с ним носится. А он? Хотя бы работал, как все люди...

Тоёсэ сама не заметила, как стала вспоминать о своей жизни, а эта жизнь была наполнена только одним — любовью к Сёта. Она рассказывала, как уехала к родным, когда свекор бросил семью и скрылся. Как мать с отцом удерживали ее, и как она убежала из дому, и ехала к Сёта с таким чувством, будто ехала к возлюбленному.

По лицу Тоёсэ было видно, что ей приятны воспоминания. Еще она рассказала, что была однажды у толкователя судеб. Он сказал ей: «Вы добрая, но в вашем характере есть мужские черты. Берегитесь проявления мужского».

— Вы бы, дядюшка, это назвали наследственностью, — слабо улыбнулась Тоёсэ.

Дети о-Юки расшалились — они были в том возрасте, когда мальчишки бывают особенно озорными. Они шумели, смеялись, выбегали на улицу, опять прибегали. Даже самый младший ходил, переваливаясь, от служанки к матери и обратно.

— Ой, смотрите, ему молочка захотелось, — рассмеялась Тоёсэ. Малыш отдернул ручонку, потянувшуюся было к груди матери.

— Вот все уйдут, мы с тобой останемся одни, тогда можно, — наклонилась к малышу о-Юки, поправляя воротник кимоно.

— Мне показалось, тетя, что вы опять ждете ребенка. Мы как-то разговорились с моей служанкой. Она говорит, что, мол, и сомневаться нечего: тетушка о-Юки опять скоро будет младенца кормить.

Тоёсэ внимательно посмотрела на о-Юки. Та чуть-чуть покраснела и улыбнулась.

— О-Юки, может, ты хочешь купить что-нибудь из вещей Тоёсэ? — спросил жену Санкити.

— Не знаю, — нерешительно проговорила о-Юки. — Пожалуй, мне бы пригодилась сушильная доска. Может быть, Тоёсэ-сан продаст ее нам?

— Эта сушильная доска из кипариса. Мы ее специально заказывали, когда еще на другом берегу жили. Мы ведь там долго собирались жить. Я покажу ее старьевщику, он оценит, и вы тогда возьмете ее.

Тоёсэ засобиралась домой. Санкити поднялся наверх, оставив женщин вдвоем. Он подошел к окну. Крыши, крыши, рамы для сушки белья, беспорядочный лес труб над Комагата, воздух по-весеннему мутный и непрозрачный от дыма... Думы его были о Сёта.

О-Юки поднялась к мужу и стала рассказывать, о чем они говорили с Тоёсэ перед ее уходом. Женщины были поистине созданы на погибель Сёта. Он не мог и недели прожить без приключения. Даже вокруг о-Сюн вертелся. «Я завидую вам, тетушка», — сказала на прощание Тоёсэ.

— А ты что, никогда не бываешь недовольной? — раздраженно спросил жену Санкити.

— Мне не на что жаловаться.

Санкити некоторое время молча смотрел на жену.

— Тоёсэ может завидовать нам только в том, что мы здоровы, — сказал он и пошел к столу.

В тот вечер Санкити и о-Юки до позднего часа обсуждали дела племянника и его жены. Когда дети уснули, о-Юки вдруг прижалась к мужу и проговорила тоном, какого Санкити никогда не слыхал у нее.

— Ты верь мне, папочка. Хорошо?

Она уткнулась ему в грудь и расплакалась.

«Мне это теперь все равно», — хотел было сказать Санкити, но не мог. И опечаленный, и чем-то обрадованный, молча прислушивался он к всхлипываниям жены.

Накануне отъезда Тоёсэ в Нагою из ее дома к Санкити принесли летнюю жаровню, картины, кое-какую утварь и двустворчатую ширму, которую о-Сюн разрисовала, по мысли Сёта, осенними листьями.

Тоёсэ пришла проститься. Увидев свои вещи в доме дяди, она с грустью подумала, что вот и окончилась ее семейная жизнь на берегу реки, такая счастливая с виду.

— Я сейчас зашла к одним знакомым, — сказала она. — Так они говорят, что Хасимото приходят только прощаться.

Ей очень хотелось еще и еще говорить о своей жизни, такой беспокойной и безрадостной.

— А знаешь, Тоёсэ, что говорят люди? — сказал Санкити. Ему вспомнились слова бабушки Наоки, которой давно уже перевалило за семьдесят. — Люди говорят, что, если Сёта суждено прожить еще три года, он их проживет, только если рядом не будет тебя. А так и года не протянет.

— Глупости это все. В том, что ему все хуже становится, моей вины нет, — как-то безразлично проговорила Тоёсэ.

О-Юки было жаль расставаться с Тоёсэ. Она предложила ей остаться у них ночевать. А утром ехать на вокзал прямо от них. Но Тоёсэ сказала, что они со старой служанкой нашли гостиницу со счастливым расположением дверей и проведут ночь там. Они уже заплатили за комнату и хотят в последний вечер побыть вдвоем. Она поблагодарила за приглашение и попросила проводить ее завтра. Сказала еще, что очень дешево распродала мебель и даже не знает, хватит ли ей расплатиться со служанкой. Видно, придется прислать остальное из Нагои.

— Посуду я оставила старухе. Все равно за нее почти ничего не дали бы.

О-Юки приготовила прощальный чай. Заговорили о знакомых. Санкити почему-то вспомнил, как в молодые годы Сёта дружил с девушкой по имени о-Хару. Странно, что он рассказал это. Никогда раньше он не заговаривал о приятельницах Сёта.

— Вы и о ней знаете? — вздохнула Тоёсэ. — Это было давно, когда я еще не была его женой. Она замужем, у нее много детей.

— А я знаю, из-за кого Тоёсэ-сан покоя теперь не знает, — улыбнулся Санкити. — Из-за хозяйки дома в Нагое, которую вы оба так мне тогда расхваливали. Морихико написал, что она сшила для Сёта теплое кимоно на вате.

— Ну, к этой старухе я не ревную, — засмеялась Тоёсэ.

Однако, собираясь домой, она спросила Санкити:

— А эти ваши последние слова о хозяйке можно передать Сёта?

О-Юки так и расхохоталась. Тоёсэ сказала, что, приехав в Нагою, она постарается снять солнечную комнату, еще раз простилась и ушла.

В конце мая Санкити получил известие, что Сёта в больнице. Скоро из больницы пришла телеграмма: «Очень хочу увидеться. Приезжайте».

Санкити не мог себе представить, в каком положении Сёта. Ехать из Токио ему не хотелось — держала работа. И он послал телеграмму Морихико, чтобы тот сообщил о состоянии племянника. Морихико ответил: «Постарайся приехать». Тогда Санкити решил все бросить и ехать.

Вечером накануне отъезда Санкити попросил одного знакомого дать знать Мукодзима о болезни Сёта. Оказалось, что и Кокин тоже больна.

И вот опять трясется Санкити в нагойском поезде. Он подъехал к гостинице Морихико, когда стемнело. От окна тянуло, как от раскаленной печки. Санкити узнал, что о-Танэ уже здесь и находится сейчас при сыне в больнице. Морихико деловым тоном, будто речь шла об очередной сделке, сказал, что сестра держится молодцом — никогда не была так спокойна за все последние годы; что Коса-ку прислал письмо, в котором рекомендует, если случится самое плохое, чтобы труп сожгли, а прах прислали на родину. Сам он сейчас в разъездах по неотложным делам.

— Это, пожалуй, несколько поспешная распорядительность. Но написано неплохо. На, почитай, — улыбнулся Морихико, протягивая брату письмо.

На другое утро братья пошли в больницу. В длинном коридоре на одной из стеклянных дверей висела табличка с надписью «Сёта Хасимото». Палата была разделена на две половины. В первой — большой и светлой — стояла кровать больного, вторая — предназначалась для сиделки. Здесь уже были о-Танэ и Тоёсэ. Сёта спал, его землистое лицо было почти все закрыто простыней. Вскоре, однако, он проснулся, открыл глаза и удивленно посмотрел на Санкити.

— Вот хорошо, что ты немного поспал, — сказала о-Танэ. — Дядя Санкити приехал.

Сёта приподнялся было, чтобы поздороваться, но тут же упал на подушки. Исхудавшей рукой он поманил Тоёсэ и указал на запекшийся рот. Тоёсэ дала ему питье.

— Мне так хотелось увидеть вас, — слабо шевеля губами, проговорил больной, обращаясь к Санкити. — Я понимаю, что, может быть, и не следовало посылать телеграмму... До этого еще, кажется, не дошло. Но мне так захотелось еще раз взглянуть на вас.

Он посмотрел на Тоёсэ.

— Ты бы подала стулья!

Морихико и Санкити сели. О-Танэ, заботясь, чтобы Сёта не утомлялся, заговорила сама:

— Он еще вчера тебя ждал. Все спрашивал: «Приехал? Приехал?» В Нагое у него есть приятель, который пишет акварелью. Так Сёта все время говорит, что у него сейчас только два желания: любоваться его картинами и повидать дядю Санкити. Приятель обещал приносить сюда картины и почаще их менять, а то ведь и надоест смотреть на одну и ту же. Недавно вот это принес.

О-Танэ показала на небольшой пейзаж, висевший на стене прямо перед глазами больного.

Морихико, отдав о-Танэ и Тоёсэ распоряжения относительно ухода за больным, ушел. Санкити оставался у постели племянника чуть не весь день. Иногда Сёта засыпал, тогда Санкити выходил из палаты и курил возле стеклянных дверей, сквозь которые было видно летнее небо. По коридору, все в белом, сновали сестры.

Морихико беспокоился не только о Сёта. Он думал и о тех, кто ухаживал за больным. Гостиница почти вся пустовала — в Нагое только что закрылась выставка, и жившие здесь художники разъехались. Двери номеров были распахнуты настежь, чтобы все помещения хорошо проветрились. Наконец из больницы вернулись Санкити и о-Танэ.

— Меня пригласил к тебе Санкити. Сказал, что у тебя можно будет принять ванну, — объяснила свой приход о-Танэ.

— Вы так заняты больным, что о себе совсем не думаете. Надо же и отдохнуть немного. По случаю приезда Санкити угощаю ужином.

Морихико позвал горничную.

— Что бы ты хотел на ужин? — спросил он младшего брата. — Заказать курицу?

После ванны все собрались в гостиной.

— Ты меня радуешь, сестра. Я хоть за тебя спокоен.

Действительно, о-Танэ держалась спокойно. Санкити не узнавал ее — так изменилась она со времени последнего его приезда в Кисо. Удивительна была эта перемена в сестре, которая еще так недавно была, казалось, на грани безумия.

О-Танэ рассказала, что пришло письмо от Минору из Маньчжурии. Он нашел наконец хорошую работу, пользуется доверием. И будет каждый месяц присылать о-Кура деньги.

— Я хотела показать письмо Санкити, да забыла его взять с собой, — сокрушалась о-Танэ.

Вспомнили о Содзо.

— Ну, он-то еще поживет. Когда человек никому не нужен, он живет неприлично долго, — сказал Морихико со свойственной ему резкостью суждений и рассмеялся.

Горничная принесла на блюде разделанную на куски курицу. Все уселись вокруг очага. На раскаленной сковороде кипел жир. Горничная положила туда куски курицы.

— Горячо еще, ну да как-нибудь управимся. — Морихико закатал рукава.

Мясо, поджариваясь, потрескивало. Скоро и лук стал золотистым. О-Танэ и Санкити ели с аппетитом, обливаясь потом и причмокивая.

— Надо и Тоёсэ покормить, — сказал Морихико.

Он распахнул кимоно и вытирал струившийся по груди пот.

— Она сейчас у Сёта. Я пойду сменю ее и пришлю сюда. Пусть хоть ванну примет. — О-Танэ встала, простилась и ушла.

Тоёсэ пришла, когда зажгли свет. Она была грустная, ей не давали покоя мысли о будущем. Поздно вечером в гостиницу приехали старший брат Тоёсэ и Косаку.

На другое утро у братьев Коидзуми собрался семейный совет: что делать Тоёсэ и всей семье Хасимото, если Сёта умрет.

— Приехать в Нагою и не посмотреть, как танцуют здешние девушки, — просто непозволительно, — сказал Морихико, когда перестали говорить о серьезном, и позвал служанку. — Гости хотят посмотреть танцы. Да скажи бабке, чтобы пришла играть на сямисэне, — приказал он, улыбаясь.

Сёта тем временем становилось все хуже. Когда днем родные собрались у него в больнице, сиделка как раз обтирала ему руки и ноги. Он был так худ, что было страшно смотреть. Он ничего не ел, то ли из-за тошноты, то ли ему просто уже не хотелось. Он позвал к постели Санкити и старшего брата Тоёсэ и в присутствии матери и жены отдал последние распоряжения. Он сказал, что, может быть, найдутся люди, которые поймут, что хотел он сделать для своей семьи. Тоёсэ он просил подольше пожить с матерью и помогать Косаку вести дела. Ему жаль, что он дал ей так мало счастья. Временами его слабый голос вдруг начинал звенеть от волнения. Тоёсэ слушала, закрыв лицо руками.

— Ну, как ты чувствуешь себя сегодня? — спросил Санкити на третий день по приезде, придя в больницу.

— Никак не чувствую... — Руки Сёта, тонкие и прозрачные, бессильно лежали поверх белой простыни. Глаза стали огромными. — Теперь мне все равно...

Он, видимо, понимал, что дни его сочтены. И говорил, как всегда, спокойно.

В воздухе, пронизанном солнечным светом, пейзаж, писанный акварелью, казался живым. За окном вдалеке белели на голубом небе облака. Веял легкий, освежающий ветерок. Санкити подошел к окну, посмотрел на больничный сад и вернулся к постели больного.

— Как ты считаешь, Сёта, не начать ли мне роман о твоей жизни? Мне почему-то хочется написать о тебе.

— Напишите, пожалуйста, дядюшка. Непременно напишите. Хороша ли моя жизнь или плоха... — Он слабо усмехнулся одними уголками рта.

Им почти не удавалось остаться в больнице вдвоем. Сейчас Тоёсэ ушла мыть посуду. Косаку где-то задержали дела. Санкити начал рассказывать, как просил одного знакомого сообщить Мукодзима о его, Сёта, болезни. В это время в палату вошла о-Танэ.

— Подожди, сестрица, немного в коридоре, — попросил Санкити. — Мне надо что-то сказать Сёта.

О-Танэ улыбнулась и вышла.

— Так вот почему от нее так давно нет никаких известий, — сказал Сёта, узнав, что Мукодзима больна. — До этой весны мы еще переписывались. А потом вдруг она замолчала.

— Картины, которые висели в твоей комнате в Комагата, теперь у меня. Когда я вернусь, я пошлю ей одну на память о тебе.

— Пошлите, дядюшка, и передайте ей от меня привет.

Санкити вышел в коридор, стараясь, чтобы лицо не выдавало волнения. Там он встретил Косаку и Тоёсэ. Он сказал им, что за о-Танэ он больше не беспокоится.

— Да, мама держит себя в руках. И мне легче от этого, — сказала Тоёсэ. — Но ведь сердце-то у нее немолодое, и больное к тому же.

Санкити с Косаку прошли по коридору до лестницы на второй этаж. Там никого не было.

— Тацуо сообщил?

— Пока нет, но, если случится самое худшее, сообщу.

— Это правильно.

Они стояли, прислонившись к перилам. Косаку говорил, что его тревожит Тоёсэ. Сейчас она ухаживает за Сёта, как и подобает доброй жене. Но не похоже, чтобы она собиралась вернуться в дом Хасимото.

Санкити больше не мог оставаться в Нагое. Весь последний день он не отходил от постели Сёта. Ничто не говорило, что болезнь может принять критический оборот. И Санкити решил вернуться в Токио.

— Ну, до свидания, Сёта. Прости, что не могу побыть с тобой подольше, — сказал Санкити, наклонясь к больному.

Сёта протянул дяде горячую, влажную руку. Долго длилось рукопожатие дяди и племянника. Когда Санкити сделал шаг от постели, Сёта вдруг опять схватил его за руку.

— Я соберусь с силами и, вот увидите, выкарабкаюсь. Я еще увижу вас, дядя. — Он крепко, как мог, сжал руку Санкити. По его лихорадочно горящим щекам текли слезы.

— Ну, конечно, конечно, — утешала его, как ребенка, о-Танэ. И вдруг отвернулась и закрыла лицо ладонями. В соседней комнате, опустив голову, сидел Косаку.

В дезинфекционной в конце коридора Санкити тщательно вымыл руки. Попрощался с о-Танэ, Косаку и вышел из больницы.

Родные, собравшиеся у Морихико, говорили:

— Ну нет, Сёта еще не умрет ни через десять, ни через двадцать дней. Но все-таки ему следовало бы написать завещание.

Санкити покинул Нагою в тот же вечер. Собиралась гроза. Невысоко в черном небе сверкали молнии, освещая яркими вспышками окна вагона.

«Я еще увижу вас, дядя!» — звучал в ушах Санкити голос Сёта. Было начало июня.

Вечером девятого числа Санкити получил телеграмму, что Сёта скончался. Кремация должна быть в тот же вечер. Санкити протянул телеграмму жене. Муж и жена посмотрели друг на друга.

— В этом году мне исполнится тридцать три года, — тихо сказала о-Юки. — Тяжелый год. Вдруг я не вынесу родов и последую за Сёта-сан?..

Она достала из шкафа шкатулку с фотографиями, нашла большой, по пояс, портрет Сёта, сделанный, когда он еще работал на Кабуто-тё, поставила его перед табличками с именами умерших дочерей и зажгла свечу.

— Как пусто вдруг стало. — Санкити огляделся кругом. — Помнишь, Сёта и Тоёсэ любили приходить к нам, посидеть у жаровни, поговорить. Ничего этого больше не будет. Отошло в прошлое... Но возле нас есть и новая жизнь — о-Ай с мужем, о-Сюн. Да и о-Фуку с Цутому переехали в Токио.

Ночь была душная. Ни ветерка. О-Юки, которая опять ждала ребенка, с трудом выносила эту внезапную жару. Санкити тоже не мог уснуть — тело точно обволакивало горячим паром. Супруги говорили полушепотом, глядя время от времени на разметавшихся во сне детей. Вспомнили Сёта, Цутому, о-Фуку и еще многое из далеких, невозвратных дней.

— Когда я думаю о себе, — тихим, серьезным голосом, идущим от самого сердца, говорила о-Юки, — мне кажется, что мою жизнь прожили три разных человека. Первый — это я совсем маленькая, второй — я хожу в школу. А третий — его жизнь началась после замужества. Это были три совсем разных человека, а между ними — пропасть... А знаешь, когда я была маленькая, я только и делала, что плакала...

Они задремали, потом опять проснулись. Жара не давала покоя.

— Который час, о-Юки? Должно быть, скоро рассвет? Сейчас, наверное, горит наш Сёта вовсю...

Санкити открыл ставень. Была еще глубокая ночь.