Серенада большой птице

Но не пишет, и правильно. Чего-то там себе придумала и старает­ся, чтоб так оно и было. Убеждает себя в том, что по правде-то сов­сем ей не нужно. Образовалась в ее жизни некая пустота, вот и пыта­ется ее чем-то заполнить.

Я не беспокоюсь за нее. Найдет себе что-нибудь еще, и вся эта муть из головы выветрится.

Она может стать для кого-то превосходной подружкой, а может и на всю жизнь заделаться страшной занудой, у нее в изобилии за­датков и того и другого.

Но она уже ушла из меня. Могу еще достаточно ясно представить себе ее облик, но того, что я однажды почувствовал, когда она проходи­ла через комнату, уже не вернуть.

Если бы это было все серьезно, то, наверное, стало бы грустно. За­бавная... но уже в минувшем... в минувшем навсегда.

По-прежнему дороги мне Розмари, Нэнси, Кэй, хотя думаю о них не очень часто. Возможно, пройдет лет пять, и они будут для меня та­кими же, как и Августа.

Итак, Пет у меня ничего, только кое-какие изжившие себя воспоминания да путаные мечты о девушке из-за гop, из-за туманов. о прин­цессе, которая явится из тьмы.

Тень

За пять дней мы сделали четыре боевых вылета. Спал в эту пяти­дневку от силы часов пятнадцать.

Мы летали на Мюнхен, потом вверх к Балтийскому в местечко под названием Пенемюнде, а теперь снова на юг — Аугсбург.

Задание — аугсбургский аэродром.

Взлет в пять двадцать, высоту набираем в облаках. То один слой проходим, то другой, а у земли к тому же был еще и туман.

Пою потихоньку, пока не наступает пора надеть кислородные мас­ки. Самолет у меня в руках, делаю все без подсказки Грина. Нам хватило трех боевых вылетов, чтобы войти в контакт.

Когда система автопилота согрелась, Грин перевел управление на нее. Облака болезненно серые и скучные. Без десяти шесть край серо­го пушистого покрывала желтеет, затем медленно начинает окраши­ваться в золотистый и мягко-оранжевый с тонкими розовыми поло­сками по самому верху, а одно яркое перо облака устремлено прямо к солнцу.

Машина с грехом пополам набирает высоту, и четвертый мотор перегрелся на 20—30 градусов.

Самолет ведущего где-то затерялся, и только перед тем как лечь на курс, мы выстраиваемся. Солнце возникает красно-оранжевым ша­ром в окружении легких вьющихся облачков, но потом затуманивает­ся, становясь серебристым, и облака стягиваются, образуя снежно­-пушистое царство над крапчатым мрамором Англии.

Мы идем замыкающими. Какое-то время веду я; когда Грин берет управление, слой облаков покрывается клубящейся дымкой.

8.12. Мы пересекаем побережье Бельгии с множеством отливных островов. Видны город с входящим в него водопротоком и дамбы.

Команда ведет себя спокойно.

Облака становятся тонкими и кудрявыми, как волосы чернокожих.

8.15. Разрывы зениток по правому авиакрылу.

8.25. Внизу все четко просматривается: крохотные зеленые остров­ки леса, маленькие кубики городков с тонкими изогнутыми полосками ферм.

8.50. Какая-то группа проходит через наш строй вперед. У веду­щего гордо поднята голова.

«Крепости» заполняют все небо, летят, покачиваясь от воздушных потоков.

8.58. Пересекаем Рейн.

Из-за гор вырастают тучи. Долетаем почти до Швейцарии, прежде чем развернуться и идти на аэродром.

Пролетаем над горами, видны широкие долины, озера, снега. Ищу глазами лыжников, но их нет, может, снег слишком рыхлый. Хотел увидеть всплески рыб в озерах, но они, верно, еще спят. Слишком для них рано.

— Связь! — зовет Пит.

Я подключаюсь.

— Бандиты в районе цели... поняли меня, «Меч-рыба»?.. Бандиты в районе цели...

«Меч-рыба» подтверждает.

— Идут! — докладываю Грину. Похоже, «фокке-вульф», затем еще один, чуть ниже. — Слева сверху возвращается, — продолжаю докла­дывать.

«Мессер» делает заход справа сверху.

— Внимание! — ору я.

Мок открывает огонь. Турель тоже дает очередь.

— Пошли вниз! — сообщает Мок.

Слева сверху, там, где идет другое крыло, небо в зенитных раз­рывах.

Разворачиваемся.

Оглядываюсь назад и вижу: хвост какого-то самолета и другие обломки, крутясь, летят вниз.

— Две «крепости», — поясняет Мок. — Одна в другую — и на части! Проклятье!

Они из нашей группы. Столкновение в воздухе.

Изготавливаемся к бомбежке.

— Люки открыть! — приказывает Симмерс.

— Люки открыты, — поступает подтверждение из радиорубки.

Вспышки зенитных разрывов, багровые и тяжелые в белом дыму, как взорвавшиеся истребители.

В авиагруппе впереди нас одна «крепость» вдребезги. Кусок от нее ударяет в крыло другого самолета. Вспыхивает подвесной бензобак. Половина «крепости» врезается в нижнее звено. Завертелись жуткой полыхающей массой — и вниз. Отлетевшие куски самолетов и голов­ни медленно кружат следом.

Но мы уже вне этого, на пути домой.

11.14. Я приканчиваю плитку шоколада. Мы над проливом, идем на снижение. Вода вся в нефтяных разводах, может, там и тела уби­тых. Тонкие струйки облаков быстро скользят мимо. Небо арктически холодное.

12.50. Мы пересекаем залив, там полно английских военных кораб­лей, может быть, эсминцы, штук двадцать, а то и больше. Откуда-то взявшаяся «Каталина» быстро пролетает под еле ползущим строем.

Я захватил с собой несколько кусков омлета из яичного порошка.

— Хочешь? — спрашиваю Грина.

Тот отрицательно мотает головой.

Тогда предлагаю Брэдли. А он с отвращением дергается.

— Не понимаете, чего себя лишаете, — говорю я им. Но для меня еще лучше, я уже изрядно проголодался.

Посадку Грин совершает отлично.

Лейпциг

Назначенные на этот вылет экипажи разбужены около трех часов. Поднимается ворчня, что так рано.

Нет сил, будто я пьян.

На завтрак обещали яичницу, но оказывается только бекон без яиц. По этому поводу тоже много ворчат.

На складе слышу, как кто-то говорит: «Ничего, сейчас наверстаю, что недоспал». Другой стрелок сообщает: «А я проспал вчера почти весь путь до Аугсберга».

Никто ни слова о люфтваффе. Лейпциг глубоко в тылу, но многие стрелки ругаются, не хотят брать дополнительно боеприпасов, есть и такие, тоже немало, кто вообще не берет.

Бийч делает последний вылет в экипаже Лангфорда.

— Мы с тобой последние остались из команды лейтенанта Нью­тона, — замечает он вяло.

— Нет, я буду самым последним, — поправляю его.

До Германии добираемся без приключений. Сна как не бывало. Только легкое головокружение.

Становится немного тревожно из-за тонкой сплошной облачности, но над Германией облака расползаются. У земли легкая дымка, и сквозь просветы видна бледная зелень.

— Идем замыкающими, — сообщает Грин.

Наша группа держит плотный строй, нижняя эскадрилья идет до­вольно близко от верхней, и Лангфорду приходится попыхтеть, чтобы быть от нее на достаточном расстоянии.

Ведущий и верхние летят тоже отлично. Все впереди нас, мы идем внизу последними. Наше крыло прикрывает почти всю 8-ю армию.

Командир крыла приказывает нашему ведущему подтянуться. Но тот и не думает.

Если бы не гул моторов, то какая же в вышине тишина. Небо мяг­кой, чистой-пречистой голубизны. И мы здесь явно чужие.

Сейчас в небе — смерть, тихая, грозящая всем, и чтобы не очень ее ощущать, анестезирующий ледяной свет солнца заливает кабину.

Смерть — девка... но и госпожа... как и Удача... почему так, я не знаю. И никто не предскажет, кто им когда приглянется. Иногда это тихий, милый и безобидный парнишка. Сначала им поиграет госпожа Удача, а потом вдруг спровадит его в руки другой госпожи по имени Смерть. Иногда им попадается и такой, кто плевал на них обеих. Черт с ней, с удачей, и черт с ней, со смертью... А может, им только того и надо... может, и нет. Никогда не предугадаешь. Если бы я был отсюда, из этого неба, может, и узнал бы... потому что они всегда тут. У госпожи Удачи прекрасное лицо, но его никогда как следует не разглядишь, хотя вот глаза у нее точно как ночь и волосы, возможно, темные и очень красивые... но ей на это наплевать.

Но и госпожа Смерть бывает прекрасна, хоть чаще визгливая, жуткая сука... а порой тиха, с мягкими нежными руками, которые по­коятся на фюзеляже.

Вызывает ведущий крыла: «Начинаем набирать высоту». До цели еще около получаса лету.

Наш не слушается. Ведущий крыла и верхние группы уже далеко впереди нас. Мы сзади одни.

Теперь уже вряд ли нагоним.

— Мне это не нравится, — говорит Грин.

— Подтягивайтесь,— взывает кто-то по радиосвязи. — Бандиты в районе цели.

Я весь напрягся, нервы на взводе. Небо холодное и безучастное.

Грин держит внутреннюю связь в самолете, я сижу на радио, жду распоряжений нашего ведущего.

Раздается пулеметная очередь.

Это проверка — так решаю.

И вдруг вижу черные клубки разрывов и несколько ярких вспышек. Значит, все, мы уже в зоне обстрела.

Начинают строчить пулеметы. Все, какие есть на корабле, разом. Черный «фокке-вульф» проносится под нами и штопором уходит вниз.

Подключаюсь к внутренней связи, от страха сохнет горло, леденеет живот.

— Идут! — Кажется, это голос Мока. Произнес он это так спокой­но и легко, будто не в бою, а в церкви. Затем его пулемет бьет без передыху.

Воздух в сплошных черных горошинах и огненных вспышках от двадцатимиллиметровок.

— Не спускай с них глаз, слышишь! Не спускай глаз!.. — это вме­сте взывают Мок и Боссерт.

— Подбил одного справа снизу. — Но я не понял, то ли это Мок, то ли Боссерт. Спокойствие!

Идут на нас снова, заходят в хвост.

Взрываются две «крепости» сверху справа. Не из нашего крыла.

Тройка серых бандюг бросается вниз под наш строй и через крыло по восходящей уходит влево... Кресты черным по серым крыльям... «сто девятые».

Справа за окном кабины вдруг вижу ночной истребитель «фокке- вульф», идет вровень с нами и бьет по кому-то впереди. Но тешится недолго — самого бьют, и на части.

Еще какой-то заходит снизу по левому борту... носовой пулемет дает по нему очередь. «Мессер» переворачивается и вниз. Кажется, задымил.

Приборы в норме. Грин глядит молодцом. А у меня дыхание пере­хватывает.

— Давай-ка я лучше возьму все на себя, — говорит Грин. Выдерж­ка у него что надо.

Выжимаю обороты до предела.

«Мессеры» опять пристраиваются в хвост. Справа, прямо и Снизу... А вокруг их не меньше сотни... а то и больше... изготавливаются для новой атаки.

Замечаю, неладно с одним из нашей группы. Стабилизатор весь снесло, но управление еще держит... еще тянет... Но тут загорается крыло... самолет кренит вправо — и вниз.

Минуем группу Лангфорда, но его там нет... Потом вижу: еле та­щится ниже своих. Грин проводит машину под ведущего эскадрильи... самолет Лангфорда зарывается носом вниз... три или четыре «мессе­ра» устремляются следом... делают заход... пронесло... крутой вираж... снова заход... Бийч там в башне... бедняга Бийч.

— На нас идут!

— Сверху по правому борту.

— Беру одного прямо снизу.

Опять бьют все пулеметы разом.

Теперь уж никакой надежды... одно только: жди, когда тебя... си­ди, сгорбившись, и жди... ну, еще верти головой то вправо, как там по борту, то на приборы... все в норме... но ты жди.

Атакуют нас, кажется, раз шесть... или пять... а может, даже семь... заходят в хвост... разворот... снова заход, и бьют из двадцатимиллиметровок.

...И вот оно — подбиты.

От нижней эскадрильи не осталось ни одного: кого разорвало... кого подожгли... кто на куски... только один выбрался.

Мы единственные остались... подобрались под ведущего. Эскад­рилья наверху идет в порядке... Мы прижимаемся почти под самые их хвостовые пулеметы. Стреляют без передышки... гильзы так и сыпят­ся, попадают на капот, ударяются о плексиглас, отскакивают от ко­зырька, сыпят и сыпят... все время... и вдруг —стоп! Видно, пулеметы перегрелись.

...Сзади несколько наших «пятьдесят первых»... четверо против сотни ... нет, кажется, все-таки восемь...

— Не подстрелите «пятьдесят первый», — это голос Мока, чертов­ское хладнокровие.

Я выжимаю штурвал от себя. Прямо перед носом спикировал го­рящий самолет.

Грин одобрительно кивает, продолжая вести... Пулеметы ведут огонь... теперь уже не все... часть замолкла... может, сгорели.

И вдруг все кончается. Ушли.

Смыкаем строй и выпускаем бомбы.

Шестерых из двенадцати недостает.

Отворачиваем от цели, но не уходим, поджидая... они должны по­явиться... спокойнее... жди .. .

Но нас несет потоком... не можем стоять на месте... все время дви­жемся...

Включаю радиосвязь. Про бандитов молчат. Нет их. Затем вдруг слышу: «У меня горит крыло?.. посмотрите, горит у меня крыло?» Да­ет свой позывной. Это ведущий.

Мы прямо под ним. Подтягиваемся ближе.

— С вами все в порядке. — У меня обрывается контрольная про­волока в микрофоне. — Порядок у вас... слышишь, парень... крыло в норме... Никакого дыма ... ни огня ... давай, малыш, давай!

Почти как заклинаю. Потом слышу:

— ...приказываю экипажу выбрасываться...

Пламени не видно. Хотя, может быть, это с другого самолета.

А этот выходит боком из пикирования.

Там мои дружки. Маури... Агги...

Говорю Грину:

— Нам лучше вернуться к основной группе... лучше к основной группе и побыстрей...

Делаем вираж. Вижу, как дверца заднего люка у того самолета отрывается и, подхваченная воздушной струей, уносится кубарем прочь. Потом то же самое с передним люком, потом отлетает что-то еще... а может, кто-то... уходит затяжным прыжком.

Этот самолет, верно, идет на автопилоте. И летит так уже полча­са. Если ребята и смогли выброситься, то только затяжным прыжком.

Может, смогли.

Находим место под ведущим крыла. Дотягиваюсь рукой до Грина и слегка его толкаю. Он молодчина. Затем снова беру штурвал. Вели­колепный самолет... еще летит... еще жив...

Все говорят разом. И не поймешь, кто о чем. Все охвачены каким-то умопомрачительным и прекрасным ощущением чуда.

...Еще в небе.. Еще живы... Еще дышим...

И тут на меня находит. Те ребята... те отличные парни... сгоревшие или сбитые, мертвые и покалеченные или угнанные в концлагерь...

Ho мы не с ними, нас не было в том эшелоне. Мы сами по себе, тащимся одни в нижнем ярусе.

С самого первого дня, как мы оказались на Б-17, нам твердят: ле­тать эшелоном — хитрое дело.

Повторяют это без конца. Держись со всеми плотным строем — и наверняка доберешься домой.

Дорога домой проходит легко. А те ребята уже не вернутся.

Небо невероятно нежной синевы. Земля зелена как никогда.

Континент пройден, и строй начинает распадаться. Грин снимает кислородную маску.

В голове никаких мыслей, но нам хочется что-то сказать.

— Господи, ты жив, — говорю я Грину.

— Я так всеми горжусь, — тихо откликается он.

Брэдли спускается вниз из своей установки. Кроме сияющих зу­бов на лице ничего не видно. Я треплю его по голове, а он тузит меня.

Раздается треск в радиотелефоне.

— ...все, что я мог, это молиться за вас... Молюсь и сейчас.

Это Макковей, ему приходится все время быть в радиорубке, ничего не видя и ни в чем нс участвуя.

— Теперь можешь служить капелланом, — предлагает ему Мок. Голос у него все такой же, только на этот раз он смеется.

— ...если скажут лететь завтра, я лучше сниму с себя крылышки, но завтра не полечу ни за что. — Толберт, как всегда, категоричен.

Если Лангфорда сбили... это значит, что Флетч... и Флетч, и Джон­ни О’Лири, и Бийч... и вес остальные... У Маури длинные черные рес­ницы и восточные бархатистые глаза... ходячий идеал мужчины. А что за отменный друг... может, все-таки выбрался... вдруг удалось?..

Сейчас отлив. Под нами снова облака, но в просвет вижу побе­режье.. белый песок Англии.

Нигде ничего прекрасней не бывает.

Грин отлично сажает самолет. Распахиваем боковые окна и огля­дываемся. Все вокруг кажется не таким, как раньше. Очень много света, очень много зелени... даже слишком...

Дома...

А посылали туда, где нас могли прикончить, но мы вернулись.

Выруливаем позади восточной полосы.

— Господи, да там никак Лангфорд! — на радостях я обхватываю и сжимаю Грина.

Это они. Даже отсюда видно, как их жутко покорежило. Хвоста нет напрочь. Одно крыло вспорото, и часть оторвало.

Грин ставит машину на место, я выключаю двигатели.

...Все, закончили.

Много свободных стоянок, там должны были быть машины, и они там будут, но через день-два, когда из учебного отряда пришлют по­полнение.

Вокруг нас собирается всякий люд. Начинаются расспросы. Под­ходит Джерри, руководитель полетов, спрашивает о ребятах из дру­гого авиакрыла. Их самолет взорвался.

...Господи... неужели мы дома...

У нашего пробито крыло... разворотило верхнюю часть второго бензобака... снесло переднюю кромку... оторвало смотровую панель. При этом даже не потеряли горючего... Даже не взорвались.

Обойдя машину сзади, гляжу на пробоину. И ощущаю под ногами землю, так ощущаю, будто стою босиком... И каждый вдох я чувст­вую... каждый вдох.

Гляжу на небо над ангаром. Спасибо, госпожа Удача. Все-таки не оставила нас.

Весь я разбит. Частью мертв, частью безумно хочу лететь снова, частью ослаб, издерган, без сил.

День был обычный. Ведь недосчитаться восьми самолетов из груп­пы для любой базы довольно нормально.

Ухожу к себе в комнату, сажусь у стены напротив Лангфорда и все твержу себе, что это он.

— За вами шло не меньше восьми «мессеров», — говорю ему. — То заходят, то выводят, то опять заход. — Показываю ему на руках.

Тут входит Флетч.

А я думаю о Бийче.

Бийч подбил по крайней мере трех. Расстрелял все до патрона и сбил трех.

Он приходит после разбора.

— Нас, денверских парней, им не прикончить, верно? — говорит он. И сам тому верит. Он уже свое отвоевал.

— Господи! — восклицаю я. — Я ведь был уверен, что вас сбили.

Входят Грин и О’Лири.

— А я говорил всем, что вы сбиты, — говорит О’Лири.

Грин улыбается. Выглядит молодцом.

— Всем дали увольнительную, — объявляет он спокойно. — Давай­те куда-нибудь отсюда двинем.

Хочу снова его обнять. Хочу ему сказать, что я рад быть в его команде и команда эта самая что ни на есть замечательная, но я мол­чу, и он тоже.

Достаю машинку и начинаю выстукивать письмо родным.

И тут опять на меня находит... Все те парни... все те отличные ре­бята... убиты... или в плену... или прячутся где-то в страхе перед... в страхе перед...

И тут меня прорывает, рыдаю, как ребенок... вижу себя со сторо­ны... и не могу ни черта поделать.

...парня в клочья... по всей комнате клочья...

Затем все вдруг уходит. Иду ополоснуть лицо. Грин названивает насчет поездов.

— Ребятам, думаю, надо как следует отдохнуть, — говорит он.— Ты едешь?

— Попозднее, встретимся прямо в Лондоне, — отвечаю. — В холле «Риджент Палас» после полудня.

— Идет, — соглашается он. — Выспись хорошенько.

— До встречи.

Но мы так и не встретились.

Меня отправили в летный профилакторий. Там оказалось свобод­ное место, и от эскадрильи послали меня.

Нечто вроде заключения

Стоит лето, война на белом свете. От Нормандии дошла и до Бри­тании. Американские части продвигаются к Парижу. Вовсю воюет Россия. Та же война на островах и в небе Японии.

Война знакома мне лишь кусочками, обрывками, минутными отрез­ками вечности.

Пока я в ней уцелел. Пока еще госпожа Удача от меня не отверну­лась.

И есть яркая, как солнце, надежда, что войне вот-вот конец. Я так на это надеюсь. Так страшно на это надеюсь.

Но пройдет немало времени, прежде чем разберусь в этой войне.

Я американец. Мне посчастливилось родиться у подножья гор в Колорадо. Но когда-нибудь я буду счастлив, если смогу сказать, что живу просто в мире — и весь сказ.

Но загвоздка в том, что я не знаю, с чего начать, что делать, что­бы внести свой вклад в общую жизнь мира. Поэтому, если останусь жив, обязательно возьмусь за учебу и что-то все-таки узнаю об эко­номике, о людях и о прочих вещах.

И если это сейчас так расплывчато, то только потому, что я не представляю, чем определенным буду заниматься. Любая земля кра­сива и стоит того, чтоб за нее бороться. Так что не о земле речь.

Речь о людях.

Вот за них-то, я думаю, идет война. Дальше этого я пока еще не могу мыслить. Так что, если мы переживем эту войну, я начну...

Перевод с английского М. БОГДАНОВОЙ и С. КОТЕНКО.