Севастопольские рассказы. Казаки

Казаки

Предисловие «Полки»

Написанная за несколько лет до «Войны и мира», эта повесть Толстого остается в тени его главных романов. Но в то же время это одна из вершин реалистической прозы XIX века, в которой Толстой пересматривает романтические стереотипы о Кавказе и ставит вопрос: что вообще значит быть человеком?

Кирилл Зубков

О чем эта книга?

«Казаки» посвящены сложным отношениям между богатым и образованным аристократом Олениным, который от скуки и неудовлетворенности жизнью вступает в российскую армию и уезжает покорять Кавказ, и гребенскими казаками[62] — сообществом старообрядцев, живущих на берегу Терека и защищающих российские границы от «немирных» чеченцев. Пытаясь найти в казачьем быту и в тесной связи с природой разрешение мучающего его вопроса, что делать со своей жизнью, Оленин влюбляется в казачку Марьяну, вступает в соперничество с молодым казаком Лукашкой и охотится вместе со старым дядей Ерошкой. В результате Оленина ждет неудача, а Лукашку — тяжелое (возможно, смертельное) ранение от рук чеченца, мстящего за брата.

Когда она написана?

Как и многие произведения Толстого, «Казаки» писались долго — около десяти лет. Замысел повести или романа из казачьей жизни возник у писателя еще в начале 1850-х годов, когда он сам участвовал в Кавказской войне. К 1852 году приурочено и действие повести Толстого. На протяжении следующих лет Толстой обдумывал и набрасывал самые разные варианты для реализации этого замысла — и автобиографическую повесть о русском офицере на Кавказе, и пересказ баек старого казака Ерошки, и даже стихотворное повествование о казачьей доблести. Результатом напряженной многолетней работы стала повесть, вышедшая в консервативном журнале «Русский вестник» в начале 1863 года.

Впервые повесть «Казаки» вышла в журнале «Русский вестник» в 1863 году{8}

Как она написана?

Уже современники Толстого отмечали, что «Казаки» с трудом укладываются в какие бы то ни было жанровые рамки. Здесь и очень точные этнографические очерки о почти совершенно не известной образованному читателю казачьей жизни, и глубокое описание психологических проблем и противоречий современного жителя Москвы, попавшего в казачью станицу и пытающегося разобраться в нравах окружающих его людей и в собственных чувствах, и остросюжетный рассказ о том, как казак убивает чеченского абрека, а позже сам получает тяжелую рану в схватке с братом этого чеченца. Все эти формы повествования были очень актуальны: этнография была одной из влиятельных и популярных наук того времени, роль образованных людей и простонародья в государстве стала особенно важной проблемой в связи с отменой крепостного права, а интерес к драматическим событиям на окраинах империи возник в связи с Январским восстанием[63] в Польше.

Как она была опубликована?

«Казаки» были напечатаны в журнале «Русский вестник», который издавал Михаил Катков. Это было далеко не случайное сотрудничество. Именно в это время Катков стал самым популярным русским журналистом — не в последнюю очередь благодаря своей принципиальной позиции по поводу революционной агитации «нигилистов» и польского восстания. За год до «Казаков» в «Русском вестнике» увидели свет «Отцы и дети» Тургенева, которых большинство современников (за значимым исключением Дмитрия Писарева) восприняли как сатиру на радикально настроенных «нигилистов» наподобие недавно скончавшегося Добролюбова. Катков и сам не жалел усилий, чтобы обличить «нигилистов». Однако еще более резкой была позиция редактора «Русского вестника» в отношении поляков. На страницах своего журнала и газеты «Московские ведомости» Катков принципиально отстаивал «государственнические» позиции, требуя жестоко подавить восставших и провести решительные меры по их «обрусению», то есть ассимиляции. В русском обществе такие взгляды пользовались сочувствием, тогда как либеральные писатели их не разделяли.

Михаил Катков в 1869 году{9}

Толстой, со своими типичным презрением к «литтераторам» (как он пренебрежительно их именовал), был во многом близок к Каткову и даже подумывал вернуться на военную службу, чтобы участвовать в подавлении восстания. Недолюбливал он и «нигилистов» — об этом свидетельствует, например, сатирическая комедия «Зараженное семейство», которую Толстой написал, но решил не ставить и не печатать именно в начале 1860-х годов.

Со своей стороны, Катков был заинтересован в участии в своем журнале известного и популярного писателя, который в течение нескольких лет не публиковал крупных произведений, преимущественно занимаясь педагогическими проектами в Ясной Поляне.

Сотрудничество Толстого и Каткова, основанное на схожих эстетических и политических взглядах, продолжится и дальше и закончится лишь во время публикации «Анны Карениной», в которой редактора «Русского вестника» возмутило скептическое отношение к участию российских добровольцев в борьбе за независимость славянских народов.

Что на нее повлияло?

Исследователи «Казаков» часто вспоминают произведения, в которых русские писатели развенчивают романтические стереотипы, — наподобие «Путешествия в Арзрум во время похода 1829 года» Пушкина или стихотворения Лермонтова «Валерик». Впрочем, сам Толстой думал иначе.

Как часто бывает у Толстого, лучшим источником сведений на этот счет остаются письма и дневники самого писателя. По совету своего приятеля, влиятельного критика Василия Боткина, Толстой перечитал «Илиаду» Гомера. В то же время среди источников его вдохновения было и Евангелие. Так, летом 1857 года он писал в дневнике:

15 августа. <…> Читал «Илиаду». Вот оно! Чудо! <…> Переделывать надо всю «Кавказскую повесть». <…>

17 августа. <…> «Илиада» заставляет меня совсем передумывать «Беглеца».

18 августа. <…> Читал «Илиаду». <…> «Отъезжее поле» совсем обдумалось, а «Кавказской» я совсем недоволен. Не могу писать без мысли. А мысль, что добро — добро во всякой сфере, что те же страсти везде, что дикое состояние хорошо, — недостаточны. Еще хорошо бы, ежели бы я проникнулся последним. Один выход.

<…>

29 августа. <…> Дочел невообразимо прелестный конец «Илиады». Все мысли о писанье разбегаются, и «Казак», и «Отъезжее поле», и «Юность», и «Любовь [?]». <…> Читал Евангелие, чего давно не делал. После «Илиады». Как мог Гомер не знать, что добро — любовь! Откровение. Нет лучшего объяснения.

Чтение «Илиады», видимо, вдохновило Толстого на описание казаков, тогда как евангельское учение о добре и любви — на описание мыслей и чувств Оленина, переживающего единение с природой и миром.

Евгений Лансере. Иллюстрация к «Казакам»{10}

Годом ранее Толстой сделал совсем другую запись о поэзии Пушкина: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь». И здесь напрашиваются параллели с «Казаками»: в «Цыганах» также представлен разочарованный в прежней жизни образованный герой, пытающийся найти утешение в любви «дикарки». Впрочем, у Толстого последствия менее катастрофичны и в то же время менее эффектны: герой не совершает убийства на почве страсти, а просто понимает, что безразличен своей возлюбленной, которая совершенно его не понимает и не хочет понимать.

Как ее приняли?

Критики разошлись в своих оценках толстовской повести. Самым негативным был отзыв писательницы Евгении Тур[64], опубликованный на страницах либерального журнала «Отечественные записки». Тур писала, что «“Казаки” — это поэма, где воспеты не с дюжинным, а с действительным талантом отвага, удаль, жажда крови и добычи, охота за людьми, бессердечность и беспощадность человека-зверя. Рядом с этим дикарем-зверем унижен, умален, изломан, изнасилован представитель цивилизованного общества». Этот отзыв не вполне справедлив: Толстой, например, явно сочувствует Оленину, когда тот осуждает Лукашку, гордящегося убийством чеченца. Впрочем, у Тур были веские причины плохо относиться к повести Толстого. Так, автор «Казаков», ведомый своей известной нелюбовью к идеям эмансипации, высказывал в своей повести довольно оригинальные идеи относительно свободы женщин, которая, по его мнению, происходит из «восточного» семейного угнетения:

На женщину казак смотрит как на орудие своего благосостояния; девке только позволяет гулять, бабу же заставляет с молодости и до глубокой старости работать для себя и смотрит на женщину с восточным требованием покорности и труда. Вследствие такого взгляда женщина, усиленно развиваясь и физически и нравственно, хотя и покоряясь наружно, получает, как вообще на Востоке, без сравнения большее, чем на Западе, влияние и вес в домашнем быту. <…> Кроме того, постоянный мужской, тяжелый труд и заботы, переданные ей на руки, дали особенно самостоятельный, мужественный характер гребенской женщине и поразительно развили в ней физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. <…> В отношениях к мужчинам женщины, и особенно девки, пользуются совершенною свободой.

Емельян Корнеев. Гребенские казаки. 1813 год{11}

О повести Толстого скептически отозвался и поэт Яков Полонский, сам долго живший на Кавказе. Сравнивая Оленина с Алеко из пушкинских «Цыган», Полонский со страниц журнала «Время» братьев Достоевских высказывался в схожем с Тур духе: «Автор казнит его не за какое-либо преступление против свободы… а просто за то только, что он развитее казаков».

Более доброжелательна была к Толстому эстетическая критика. Евгений Эдельсон[65] проницательно писал: «…содержание повести Л. Н. Толстого есть мастерский анализ того обаяния, которое вообще в не испорченной до конца условными понятиями душе должна производить полная, цельная, естественная жизнь — жизнь среди природы и сообразно требованиям природы». С ним был согласен Павел Анненков[66], также считавший, что центральная проблема повести — показать, как «естественная» жизнь воспринимается «цивилизованным» человеком: «С именем Толстого (Л. Н.) связывается представление о писателе, который обладает даром чрезвычайно тонкого анализа помыслов и душевных движений человека и который употребляет этот дар на преследование всего того, что ему кажется искусственным, ложным и условным в цивилизованном обществе. Сомнение относительно искренности и достоинства большей части побуждений и чувств так называемого образованного человека на Руси, вместе с искусством передать нравственные кризисы, которые навещают его постоянно, — составляет отличительную черту в творчестве нашего автора».

Коллеги Толстого по писательскому цеху, от недавно скандально рассорившегося с ним Тургенева до его близкого друга Фета, были в восторге от художественных достоинств повести. С их отзывами диссонировала эпиграмма Федора Тютчева:

Затею этого рассказа

Определить мы можем так:

То грязный русский наш кабак

Придвинут к высотам Кавказа.

Как ни удивительно, критики почти не писали о злободневной проблематике повести, сосредоточившись на тонкостях психологического анализа и критике «цивилизации».

Первое издание романа «Юнкера». 1933 год{12}

Что было дальше?

«Казаки», при всей своей яркости и значении для эволюции Толстого, останутся в тени других его произведений. Написанная вскоре после них «Война и мир» окажется намного более ярким примером «эпопеи», посвященной судьбам народа в годы войны, а поздний «Хаджи-Мурат» станет более яркой и последовательной критикой завоевания Кавказа. О «Казаках» будут часто вспоминать лишь редкие эстеты и ценители толстовского искусства наподобие Ивана Бунина: «Это нечто сверхчеловеческое! Я прямо руками развожу. Как можно так писать!» Главный герой позднего романа Александра Куприна «Юнкера», читая «Казаков», испытывает схожие чувства: «Простой, обыкновенный человек, даже еще и с титулом графа, человек, у которого две руки, две ноги, два глаза, два уха и один нос, человек, который, как и все мы, ест, пьет, дышит, сморкается и спит… и вдруг он самыми простыми словами, без малейшего труда и напряжения, без всяких следов выдумки взял и спокойно рассказал о том, что видел, и у него выросла несравненная, недосягаемая, прелестная и совершенно простая повесть».

Как Толстой относится к романтизму?

Среди первых критиков у Толстого сложилась репутация разоблачителя романтических иллюзий. «Казаки» вполне объясняют ее происхождение. Вообще сама завязка повести («цивилизованный» европеец отправляется в колонию) выглядит абсолютно типичной для романтической литературы. В разных национальных традициях менялись только колониальный антураж и стереотипные признаки «белого человека», варьирующиеся от нации к нации. В русской литературе здесь больше всего известны романтические поэмы наподобие «Кавказского пленника» Пушкина или повести Александра Бестужева-Марлинского. Однако Толстой изображает почерпнутые из этих произведений сюжетные ходы как наивную мечту главного героя, не имеющую ничего общего с действительностью:

Воображение его теперь уже было в будущем, на Кавказе. Все мечты о будущем соединялись с образами Амалат-беков, черкешенок, гор, обрывов, страшных потоков и опасностей. Все это представляется смутно, неясно; но слава, заманивая, и смерть, угрожая, составляют интерес этого будущего. То с необычайною храбростию и удивляющею всех силой он убивает и покоряет бесчисленное множество горцев; то он сам горец и с ними вместе отстаивает против русских свою независимость.

К тому же толстовский Оленин мечтает, что у него, как и у многих героев русской литературы до него, завяжутся какие-то отношения с «черкешенкой». Начало этой традиции также восходит к «Кавказскому пленнику», где героиня проникается любовью к русскому офицеру, а тот, хотя и не может ответить взаимностью, явно не остается к ней равнодушен. У Пушкина исход любовной связи трагичен: прекрасная черкешенка, видимо, бросается в реку и гибнет. Еще более катастрофична развязка схожей сюжетной линии в «Герое нашего времени», где отношения Печорина и Бэлы изображены как жестокая игра, которая опять же стоит девушке жизни. Однако в популярной литературе любовь между русским колонизатором и женщиной с Кавказа могла закончиться достаточно хорошо, в идеале — ее превращением в добропорядочную жену. Достаточно привести название повести Николая Зряхова[67], едва ли не самого часто печатавшегося произведения русской прозы XIX века, — «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга». Мечты Оленина оказываются скорее в духе Зряхова:

Есть еще одна, самая дорогая мечта, которая примешивалась ко всякой мысли молодого человека о будущем. Это мечта о женщине. И там она, между гор, представляется воображению в виде черкешенки-рабыни, с стройным станом, длинною косой и покорными глубокими глазами. Ему представляется в горах уединенная хижина и у порога она, дожидающаяся его в то время, как он, усталый, покрытый пылью, кровью, славой, возвращается к ней, и ему чудятся ее поцелуи, ее плечи, ее сладкий голос, ее покорность. Она прелестна, но она необразованна, дика, груба. В длинные зимние вечера он начинает воспитывать ее. Она умна, понятлива, даровита и быстро усвоивает себе все необходимые знания. Отчего же? Она очень легко может выучить языки, читать произведения французской литературы, понимать их. «Notre Dame de Paris», например, должно ей понравиться. Она может и говорить по-французски. В гостиной она может иметь больше природного достоинства, чем дама самого высшего общества. Она может петь, просто, сильно и страстно. «Ах, какой вздор!» — говорит он сам себе.

На практике романтические грезы оказываются вздором. Оленин участвует в походе и даже, видимо, проявляет в нем личную храбрость (впрочем, в повести это не описано), однако это никак не способствует «покорению» Кавказа. Испытывает он и сильное чувство к «дикой» и «грубой» женщине — но это чувство оканчивается ничем.

Можно ли назвать толстовских казаков «благородными дикарями»?

Осознав, что казаки совершенно не похожи на свои изображения в романтических произведениях, Оленин начинает видеть в них своего рода «благородных дикарей» из произведений Жан-Жака Руссо, не испорченных образованием и не развращенных цивилизацией:

Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалат-беков, героев и злодеев, — думал он, — люди живут, как живет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет…

Франсуа Герен. Жан-Жак Руссо. Вероятно, 1760-е годы{13}

Толстой восхищался Руссо, однако со своим героем вряд ли был согласен: в «Казаках», вопреки мнению критиков-современников, очень сложно сказать, кто действительно «цивилизованный», а кто нет. Казаки в повести очень далеки от дикого состояния: они знают цену деньгам, у них есть свои неписаные законы и правила, есть и социальная иерархия, по-своему очень строгая (например, благодаря своей храбрости Лукашка в финале оказывается важнее хорунжего[68], и все казаки выполняют его приказы). Оленин видит в красоте Марьяны что-то подобное величию Кавказского хребта, однако это скорее объясняется растущим влечением к ней, чем какими бы то ни было объективными обстоятельствами.

Как в повести представлены чеченцы?

Толстой стремится по возможности избегать этнографических картин чеченской жизни. В романтической литературе «дикие» люди обычно представали в роли объекта для наблюдения европейца. Напротив, в «Казаках» оказывается, что ни дикая природа, ни горцы наблюдению недоступны: до грандиозного Кавказа Оленин так и не добирается, а «немирных» чеченцев не может адекватно воспринимать. В первый раз он не понимает слов и поведения группы, приехавшей выкупить для погребения тело убитого Лукашкой «абрека», а во второй раз занимает выгодную позицию для наблюдения за схваткой казаков с чеченцами, но не может понять, что видит: «Оленин слышал лишь несколько выстрелов, крик и стон. Он видел дым и кровь, как ему показалось. <…> Ужас застлал ему глаза. Он ничего не разобрал, но понял только, что все кончилось». Единственное, что ему непосредственно доступно, — это предсмертная песня, которую поют окруженные «абреки». Как кажется, здесь заметны и известная любовь Толстого к музыке, и предвестие его поздних идей о том, что подлинное искусство способно «заразить» чувством даже совершенно далекого от понимания человека.

Джордж Кеннан. Чеченские бойцы. XIX век{14}

Скорее о чеченцах можно судить по их влиянию на казаков: те одеваются по-чеченски, постоянно переходят на язык своих противников, покупают или воруют у них коней и гордятся дружескими (хотя никогда не доверительными) отношениями с «кунаками» с того берега Терека.

Кто же в повести оказывается близок к природе?

Толстой, видимо, хорошо понимал, что сентиментальные переживания и глубокие размышления на лоне природы характерны скорее для городского жителя, достаточно образованного для рефлексии и достаточно далекого от естественного порядка жизни, чтобы всерьез об этом порядке задумываться. Для казаков, например, охота — это азартное и увлекательное занятие, но они об этом не рефлексируют. Точно так же они воспринимают и схватки с чеченцами. Никакой особой разницы между человеком и зверем для них нет, но не потому, что они постигли какую-то глубокую тайну бытия, а потому, что не осознаю́т ценности человеческой жизни.

А вот сам Оленин благодаря охоте действительно переживает своего рода прозрение. Спрятавшись в лесу, на месте, где лежал олень (едва ли в творчестве Толстого можно найти еще одно столь же выразительное использование говорящих имен), Оленин испытывает прозрение: «И ему ясно стало, что он нисколько не русский дворянин, член московского общества, друг и родня того-то и того-то, а просто такой же комар, или такой же фазан или олень, как те, которые живут теперь вокруг него». Из этого герой выводит необходимость отказаться от индивидуализма и жить для счастья других. Позже он откажется и от этого, уже под влиянием «руссоистских» взглядов: в казаках Оленин начнет ценить дикое начало, а для себя попытается найти личного счастья вместе с «дикарями».

Вид на Терек. 1904 год{15}

Что Толстой думает о любви?

Романтический миф об идеальной любви становится одним из главных объектов критики Толстого. Оленин пытается отказаться от своих наивных представлений о прекрасных жительницах Кавказа, но это ему не очень-то удается. Оленина раздражает его столичный приятель князь Белецкий, который подпаивает казачек и дает им деньги, а в обмен получает сексуальные услуги. Однако Белецкий, при всем своем цинизме, похоже, вполне устраивает казачек: судя по всему, у большинства из них добрачные сексуальные связи не вызывают никаких моральных вопросов, а желания Белецкого им понятны и доступны. Напротив, Оленин явно пугает даже свою возлюбленную Марьяну, которая совершенно не способна понять, чего он от нее хочет. «Марьяна! Я с ума сойду. Я не свой. Что ты велишь, то и сделаю», — совершенно серьезно говорит Оленин и даже обещает Марьяне на ней жениться, чему она, разумеется, не верит.

Впрочем, казаки не понимают не только романтической любви; не лучше они относятся и к теории Оленина о необходимости любить всех вокруг и жить для других: Лукашка, например, получив в подарок дорогого коня, немедленно начинает подозревать юнкера в каких-то коварных планах.

Пошла ли Оленину на пользу жизнь в казачьей станице?

Линия Оленина в повести Толстого во многом напоминает, с одной стороны, классический европейский роман воспитания, а с другой — типичную историю толстовского героя, которому приходится постоянно проходить через душевные кризисы, переживать откровения и разочарования. Трудно сказать, что герой в итоге достигает счастья или успеха — но он определенно начинает больше понимать в жизни. Когда в начале повести Оленин уезжает из Москвы, ему кажется, что все друзья его обожают (на самом деле они не могут дождаться, когда же он их покинет). Напротив, в конце повести такой наивностью Оленин не страдает:

Оленин уже не считался, как тогда, сам с собою и не говорил себе, что все, что он думал и делал здесь, было не то. Он уже не обещал себе новой жизни. Он любил Марьянку больше, чем прежде, и знал теперь, что никогда не может быть любим ею.

Оленин больше не видит в казаках ни героев романтической поэмы, ни естественных дикарей, а его друг Ерошка со своими рассказами откровенно раздражает Оленина.

Вероятно, не без последствий для героя остается и религиозное откровение, посетившее его во время охоты, — но об этом читателю не суждено узнать, поскольку будущее героя неизвестно.

Как Толстой опровергает национальные стереотипы?

Романтические поэмы и повести о Кавказе отличались не просто чрезмерной экспрессивностью выражений или неправдоподобием сюжетов — они транслировали определенные представления о национальной культуре. В частности, у романтиков и их последователей всегда проводились жесткие границы между разными народами, причем обычно некоторым культурам приписывалось «общечеловеческое» значение, а другим — нет. Эти «другие» культуры обычно представлялись как законные объекты для колониального угнетения и олицетворялись в образах женщин — достаточно вспомнить «Кавказского пленника» Пушкина.

Толстой в своей повести ставит под вопрос и эту оппозицию. По остроумному замечанию исследовательницы Кати Хокансон, трудно представить такую идентичность, которую повесть не ставила бы под сомнение. Автору «Казаков» намного интереснее и важнее описывать региональную общность чеченцев и казаков, чем делить их на разные народы. Например, Ивана Гончарова во «Фрегате “Паллада”» очень беспокоит, что русские поселенцы в Сибири смешиваются с местными жителями, — Толстой, напротив, относится к этому абсолютно спокойно и даже скорее положительно, постоянно подчеркивая, что казаки одеваются, вооружаются и ведут себя практически так же, как их оппоненты.

Повесть показывает, что границы между народами провести не всегда легко, даже в ситуации войны. Оленин наивно считает, что «изнуренное храброе кавказское воинство, которого он был членом, будет принято везде, особенно казаками, товарищами по войне, с радостью», — однако казаки вообще не воспринимают русских солдат и офицеров как союзников. К тому же они не различают русских и украинцев и видят «в заходящих торгашах и переселенцах-малороссиянах» русских мужиков. Слуга Оленина Ванюша считает, что казаки «не русские какие-то» и вообще «хуже татар». Если верить Ерошке, отношение большинства казаков к русским симметрично: «Ты для них хуже татарина. Мирские, мол, русские». Другого мнения придерживаются чеченцы: у одного из них, по словам местного переводчика, «вот уж это третьего брата русские бьют». По крайней мере одного из этих братьев убили не русские солдаты, а казак Лукашка, которого тоже причисляют к русским. В общем, повесть оставляет ощущение, что национальная идентичность — это не навсегда заданное качество человека, а продукт сложных отношений между разными этническими и религиозными группами и государством.

Как меняется жизнь казаков под влиянием метрополии?

Критикуя российское государство, Толстой в то же время подчеркивает, что оно постоянно влияет на казаков. Не говоря уж о постое российского отряда в станице, это влияние часто ощущается в повести. Например, хорунжий, у которого живет Оленин, получил какое-никакое образование. Он очень гордится своим «благородством», полученным, видимо, вместе с офицерским чином, и пытается вести с Олениным многозначительные беседы такого примерно рода:

Я как есть тоже имею сильную охоту до рыбной ловли и здесь только на побывке, как бы на рекреации от должности. Тоже имею желание испытать счастие, не попадутся ли и на мою долю дары Терека. Надеюсь, вы и меня посетите когда-нибудь испить родительского, по нашему станичному обычаю…

При этом в общении со своими хорунжий оказывается далеко не глуп и даже «толков»: дело, очевидно, именно во влиянии русских порядков.

Особенно много об этом в повести говорит старик Ерошка, все время вздыхающий по старым порядкам:

…я настоящий джигит был. Пьяница, вор, табуны в горах отбивал, песенник; на все руки был. Нынче уж и казаков таких нету. Глядеть скверно. От земли вот, — Ерошка указал на аршин от земли, — сапоги дурацкие наденет, все на них смотрит, только и радости. Иль пьян надуется; да и напьется не как человек, а так что-то. А я кто был? Я был Ерошка-вор; меня, мало по станицам, — в горах-то знали. Кунаки-князья приезжали. Я, бывало, со всеми кунак: татарин — татарин, армяшка — армяшка, солдат — солдат, офицер — офицер. Мне все равно, только бы пьяница был.

Впрочем, к этим рассуждениям Ерошки автор явно относится с иронией: старый казак неожиданно оказывается разочарованным романтиком не хуже самого Оленина.

Как относится Толстой к завоеванию Кавказа Российской империей?

Толстой был активным участником завоевания Кавказа и, видимо, до поры до времени одобрял его. Однако это завоевание писатель представлял довольно оригинально: он как бы пытался вынести за скобки само российское государство. Действия регулярной армии в «Казаках» подробно не описываются, хотя Оленин за время действия этого произведения участвует в двух походах. Впрочем, судя по некоторым намекам, Толстой считал действия российской армии чудовищно жестокими. Ерошка, например, рассказывает о том, что солдаты способны убить ребенка и изнасиловать женщину:

А то раз сидел я на воде; смотрю — зыбка сверху плывет. Вовсе целая, только край отломан. То-то мысли пришли. Чья такая зыбка? Должно, думаю, ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил какой черт: взял за ножки да об угол. Разве не делают так-то? Эх, души нет в людях! И такие мысли пришли, жалко стало. Думаю: зыбку бросили и бабу угнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить.

Позже старый казак поет горскую песню, в которой речь идет о схожих событиях:

Молодец погнал баранту из аула в горы, русские пришли, сожгли аул, всех мужчин перебили, всех баб в плен побрали. Молодец пришел из гор: где был аул, там пустое место; матери нет, братьев нет, дома нет; одно дерево осталось. Молодец сел под дерево и заплакал. Один, как ты, один остался, и запел молодец: ай, дай! далалай!

Впрочем, судя по словам Ерошки, чеченцы в этом отношении могут быть ничуть не лучше.

Какую роль играют казаки в завоевании Кавказа?

Казаки во всех отношениях маргинальны: они старообрядцы, у них свой диалект, не всегда понятный русским, мужчины из станицы не понимают тактики российских войск, а женщины — любовных признаний влюбленного русского юнкера. Показательно, что у Толстого казаки-мужчины большую часть времени проводят в лесу; из леса же производится роковой выстрел Лукашки в чеченца. Напротив, российской тактикой покорения Кавказа было уничтожение лесного покрова, описанное Толстым в рассказе «Рубка леса».

В результате война казаков с чеченцами становится результатом не государственной политики, а анархического, как бы «естественного» хода жизни — здесь «Казаки» явным образом предвосхищают «Войну и мир», где такими же «роевыми» движениями объясняется вся человеческая история. Такое «анархическое» завоевание Толстой, видимо, приветствует. В 1865 году он запишет в записную книжку якобы увиденную во сне концепцию, которая объединяет русского крестьянина и казака:

Всемирно-народная задача России состоит в том, чтобы внести в мир идею общественного устройства без поземельной собственности.

«La propriété c’est le vol»[69] останется больше истиной, чем истина английской конституции, до тех пор, пока будет существовать род людской. Это истина абсолютная, но есть и вытекающие из нее истины относительные — приложения. Первая из этих относительных истин есть воззрение русского народа на собственность. Русский народ отрицает собственность самую прочную, самую независимую от труда, и собственность, более всякой другой стесняющую право приобретения собственности другими людьми, собственность поземельную. Эта истина не есть мечта — она факт, выразившийся в общинах крестьян, в общинах казаков. Эту истину понимает одинаково ученый русский и мужик — который говорит: пусть запишут нас в казаки, и земля будет вольная. Эта идея имеет будущность. Русская революция только на ней может быть основана. Русская революция не будет против царя и деспотизма, а против поземельной собственности. Она скажет: с меня, с человека, бери и дери, что хочешь, а землю оставь всю нам. Самодержавие не мешает, а способствует этому порядку вещей.

Как видим, если избавить русского крестьянина от гнета государства, то получится, по Толстому, как раз казак, готовый нести миру анархическое отношение к собственности. Такому «общинному» анархизму едва ли обрадовались бы жившие поблизости чеченцы и другие соседи русских — но эта идея Толстому пока не являлась ни во сне, ни наяву. Вероятно, в конце своей жизни, в эпоху «Хаджи-Мурата», писатель начнет более критически относиться к претензиям колонизаторов на «естественность» своих действий, но в «Казаках» это не отразится.