Шантаж

Обычно Кастору не очень нравились роскошные женщины высокого роста, а эта красотка, затянутая в кожаные брюки, гордо несла на длинной шее свою маленькую головку. Наброшенное небрежно меховое манто, насколько он разбирался в мехах, показалось ему дорогим. Словом, особа была не в его вкусе.

Когда она доверила ему свой кейс и сумочку из бордоской кожи с пронесенными через таможню сигарами и виски, он был удивлен звуками, которые издавала эта гибкая лиана.

— Не спускайте глаз с моего барахла, — попросила она низким голосом. — Мне надо дозвониться до моего хахаля.

Она вернулась с кипой журналов, грызя шоколад, который протянула Кастору:

— Хотите немного? Это белый. Иначе еще с голоду помрем.

Отвечая, он снял очки — без них он уже не мог обходиться.

— А знаете, мне где-то встречалось ваше лицо, — сказала она.

А так как он, явно забавляясь, смотрел на нее, продолжала:

— Занятно… Обычно такие слова говорят мне.

Спустя час она уже знала, где видела лицо соседа — по телеку, конечно! А он — самое существенное из недолгой жизни соседки, а также строение ее тела, ибо один из брошенных ею журналов был снабжен серией рекламных фотографий, на которых Жижи позировала для одного из крупных ювелиров.

Маленький бриллиант между голыми грудями, колье, перехватывающее талию, с подвесками на бедрах — вот то малое, что придумали хозяева, как они себя называли, нового рекламного агентства, чтобы привлечь внимание к бесценным бриллиантам. Точно так же порой изображают симфонический оркестр, чтобы продать туалетную бумагу. В объективе фотоаппарата, одетая или раздетая, Жижи выглядела богиней.

Кастору даже не пришлось задавать вопросы, чтобы узнать, что родом она из деревни в Руерге, где непонятно по воле какого случая или фантазии генетического кода она появилась на свет — черноволосая с матовой кожей, невероятно длинноногая — среди рыжеволосых и коротконогих братьев и сестер.

Забавная, неглупая, представлявшая собой непонятную комбинацию прозрачного изящества, пропитого голоса и столь же ненасытного, как и ее здравый смысл, аппетита — она была поистине неотразима. Кастор тоже не устоял перед таким шармом, они некоторое время разыгрывали роли любовников, ему даже приходилось прятаться в ее платяных шкафах. Когда она его выставила, то сделала это очень мило.

— Мой серенький, — сказала она, — нам очень весело вместе, но с тобой у малышки Жижи нет никакого будущего.

Кастора это убедило, но он с трагическим видом ответил:

— А есть ли будущее у меня?

Тогда он еще в этом сомневался.

— Ты будешь королем, — сказала Жижи. — Мне об этом поведала гадалка. Он будет королем, а вы не будете королевой, сообщила она мне не далее, как вчера.

Кастор не верил ни гадалкам, ни прорицателям. Но в тот смутный период такое предсказание развеселило его. Жижи сказала также, что ему следует опасаться блондинов с голубыми глазами, что она его никогда не забудет и навсегда останется его подружкой. Может на нее рассчитывать!

Спустя три года в фонд его партии для проведения избирательной кампании по выборам президента, начатой Кастором, поступил чек на крупную сумму. На карточке, сопровождавшей чек, значилась фамилия богатых бельгийских промышленников, а под нею стояло: Жижи.

В тот момент Кастору было не до нее. Но, когда после победы казначей представил ему для подписи благодарственное письмо, он решил было сделать приписку от руки, но затем опомнился и, как всегда, полный подозрений, потребовал досье на особу-дарительницу.

При этом не выявилось ничего сомнительного. Жижи ускорила конец известного богача, прибегнув к некоторым очаровательным излишествам. Он вовремя женился на ней, чтобы посмертно отблагодарить. Теперь она ловко вела свои дела, имея, к вящему неудовольствию Кастора, большие интересы за пределами Франции. Поступок Жижи заслуживал благодарности. Он пригласил ее на обед. Она не изменилась.

Одетая в черное, с волосами под меховой шапочкой, она походит на Нефертити, справляющую траур по Эхнатону, подумал Кастор, глядя на ее профиль, пока она осваивалась в салоне.

— Тебя теперь следует встречать реверансом? — спросила Жижи.

— Да нет же. Только не реверанс.

— Тогда я тебя чмокну.

Не было ничего необычного в том, что Жижи стала частой сотрапезницей на интимных и частных просмотрах, организуемых в маленьком зале Елисейского дворца. В глазах президента эта женщина обладала редким достоинством — верностью. Ради него она могла броситься в огонь. У него было немало союзников, с которыми были пережиты непростые времена, но все они ненавидели друг друга, состязались в праве на его внимание. Совсем другое с Жижи. Она была неизменно естественной, счастливой и смешной, то есть проявляла эти качества именно в той области, в которой ни один его верноподданный не мог с ней состязаться. Располагая правом на откровенность, она никогда не использовала его в разговоре с боготворимым Кастором.

Ни бельгийское состояние, ни картина Брейгеля в спальне, ни молодой философ, пользовавшийся ее благосклонностью и из любви к которому она финансировала заумный журнал, никогда не влияли ни на ее хорошее настроение, ни на умение выглядеть скромной, когда речь шла о вещах, недоступных ее пониманию. Таким образом, всякий раз, когда у Кастора было свободное время, он, не стесняясь, напрашивался к ней в гости, зная заранее, что его хорошо покормят в приятной компании и он отдохнет душой.

В это воскресенье Жижи как раз подавала кофе, когда звонок генерального секретаря вырвал его из состояния расслабленности и покоя. Кастор удалился в библиотеку, находившуюся в распоряжении молодого философа, чтобы спокойно поговорить по телефону. Он вышел оттуда минут через двадцать. В Елисейском дворце дежурному было приказано срочно разыскать тех министров, с которыми президент намерен был провести совещание.

Кастор охватил взглядом изящную группу, состоящую из Жижи и двух ее подруг, расположившихся около камина, в котором горел яркий огонь, молодую пару, сидевшую на диване и державшуюся за руки, розовую блузку горничной, уносившей серебряные блюда, букет цветов, на английский манер поставленный в центре стола. Боже, как все это хрупко! И как легко может быть разрушено!..

Жижи повернула голову, заметила его. Он знаком подозвал ее.

— Мне надо вернуться. Береги себя, малышка.

Она хотела проводить его до машины, но он решительно отказался.

От каких бед он хотел ее предостеречь? Он не сказал. От жестокостей мира, который снова где-то стал бушевать и который ему в числе прочих надлежало усмирить.

Спустя две недели личный секретарь Кастора получила на свое имя машинописное письмо, в котором президенту советовали послушать на другой день периферийную станцию между десятью и десятью тридцатью утра.

В Елисейский дворец ежедневно поступали самые невероятные письма. Они распечатывались, классифицировались, анализировались секретаршей, которая должна была на них отвечать. Подчас, в особо острые периоды, президент получал обзор писем, с которыми его считали нужным познакомить. Но это письмо, адресованное прямо секретарше, не подверглось обычной процедуре.

Ее имя не было известно публике. И она была заинтригована. Сказать президенту? Но ведь ему говорят лишь то, что он желает услышать, все лишнее вызывает у него раздражение. Поскольку же в указанное время он должен был открывать выставку в Большом дворце, она воспользовалась этим, чтобы спокойно послушать самой эту передачу, которая называлась «Свидание в Венеции».

Это была ежедневная игра, победитель или победительница которой выигрывали полет на уик-энд в Венецию. На сей раз им задавали вопросы о знаменитых любовниках. Обычно все проваливались, когда задавался последний вопрос. Действовал классический механизм. Участники передачи звонили на станцию. Номера их телефонов и имена регистрировались, а затем во время самой передачи их вызывали одного за другим для ответа.

В то утро ведущий спросил: «С кем провела две недели Жорж Санд в Венеции — Альфредом де Мюссе, Фредериком Шопеном или Францем Листом? Номер первый, второй и т. д. С Мюссе! Точно. Правильные ответы дали номер 4 и 7. Браво, месье, браво, мадам. Вы уже выиграли по 150 франков. Оставайтесь на проводе, чтобы ответить на второй вопрос… С кем изменила Мюссе Жорж Санд во время пребывания в Венеции — Альмавиво, Казановой или Пагелло? С Пагелло, правильно, месье, браво, месье. Опять верный ответ дал номер 4. Он уже выиграл 500 франков. А вот и третий вопрос. Внимание! После этой поездки в Венецию Жорж Санд была прозвана Сансевериной. Верно ли это? Неверно. Номер четыре ответил правильно на все три вопроса. Браво, месье, мои поздравления, вы выиграли свидание в Венеции. Можете вы сказать, кого называют Сансевериной?

— Разумеется, — ответил номер четыре. — Но прежде мне хочется сделать важное заявление: как жаль страну, президент которой не любит детей, президент Французской Республики…

Слушатели передачи так и не узнали, кто такая Сансеверина. Ведущий передачу оператор автоматически врубил музыку, которой она заканчивалась. Его коллега были взволнованы не меньше. Увидев все это на своем контрольном мониторе, директор станции срочно спустился вниз и взял бразды правления в свои руки.

Победитель передачи еще на проводе? Нет? Он повесил трубку? Как он назвался? Господин Дюжапон. Вызывайте его до тех пор, пока он не ответит.

Прошел час, прежде чем женский голос произнес:

— Вы звоните в кафе. Кто-кто? Господин Дюжапон… Здесь нет такого. Всегда к вашим услугам…

Президент прогуливался по залам Большого дворца в сопровождении министра культуры, хранителя, рассказывавшего ему о тех картинах, которые привлекли его внимание, директора музея и еще трех десятков знатных гостей, державшихся на почтительном расстоянии.

Поллуксу, слывшему любителем живописи, приглашения посылались автоматически. Большой дворец находился вблизи министерства. В то утро он урвал три четверти часа, чтобы заскочить туда.

Познания президента в области французской и иностранной литературы были довольно обширны, а живописи — ничтожны, несмотря на все попытки Клер заинтересовать его ею. Но он обладал, как уже было сказано, зрительной памятью, благодаря которой умудрялся в подходящий момент вспоминать то или иное имя. Увидев полотно с несколькими перпендикулярными линиями в овале, он сказал:

— Скажите, пожалуйста, прекрасный Мондриан.

— Нет, — возразил Поллукс, — это скорее всего Глернер.

Президент поднял брови.

— Господин хранитель музея, рассудите нас. Мондриан это или…

Он запнулся, и Поллукс подхватил:

— … или Глернер?

— …или Глернер, как изволил сказать министр внутренних дел?

— Господин министр хорошо знает живопись, — ответил тот в замешательстве. — Это действительно Глернер, но неопытный глаз может легко сбиться.

Министр культуры осторожности ради отошел от них.

Президент продолжал прогулку, шепнув на ухо Поллуксу: «Не понимаю, какого черта ты делаешь в полиции».

Замешательство присутствующих его позабавило. И он вернулся в Елисейский дворец в хорошем настроении. Тут-то его и ожидала исповедь секретарши.

Через два часа полиция двинулась по следу автора, как было сказано, непочтительных слов. Директор станции был вызван в министерство внутренних дел.

Кафе, из которого звонил Пьер, нашли тотчас. Официантка припомнила, что к телефону действительно позвали господина Дюжапона, что он довольно долго занимал кабину между 9.45 и 10.30, что это был завсегдатай, который приходил обычно один, в разное время, чаше в конце дня, что он высокого роста, брюнет, цвета глаз не помнит и, где живет, не знает, нет, не похож на иностранца, носит джинсы, как все.

После ухода полицейских, которые ее допрашивали, она спросила себя, почему сказала то, чего говорить не хотела. Она все поняла уже с той минуты, как к ней забежала продавщица молочной за кофе для хозяйки и, смеясь, спросила: «Вы слышали типа по радио?», а потом уже со станции ее спросили про некоего Дюжапона. Ну и что с того? Этот высокий клиент, единственный высказывавший ей хоть видимость уважения, не мог быть преступником… Может, слегка психованный, как все они теперь, эти молодые люди, но… Что же такое он сказал по радио? Глупости. Не с чего сходить с ума. До президента ей не было никакого дела. Если же полицейские явятся снова, могут спрашивать сколько угодно, она больше ничего не скажет.

Полицейские явились снова, и она сдалась, потому что те знали свое дело. И теперь она чувствовала себя неспокойно. Ведь отныне полиция будет рыскать в их районе. Вот если бы она знала адрес парня, то могла бы его предупредить.

Хозяин кафе наорал на нее. Был самый час притока посетителей.

На сей раз Пьер развлекся на славу.

Мысль эта пришла ему в голову однажды утром в кафе, где симпатичная официантка оставляла ему рогалики и иногда слушала радио, пока не появлялся хозяин. Пьер вставал поздно, кафе обычно пустовало до полудня.

Эрбер поначалу всполошился: опасно, очень опасно! Но затем уступил при условии, что Пьер будет строго следовать его советам.

Во-первых, ему надо переехать в скромные, но чистые меблированные комнаты, которые он ему подыскал рядом с собой, подальше от этого района. Затем он должен был хотя бы в течение недели не заходить в это кафе вовсе. Таким образом, получив от официантки его приметы (ничего не поделаешь, она все расскажет) и прочесав квартал, полиция обнаружит лишь, что жилец дома номер 12, консьерж которого был им хорошо знаком, переехал как раз в тот самый день.

Далее. Глупо думать, что президент сам читает почту. Надо написать на имя его секретарши. Естественно, Эрбер знал ее фамилию.

Наконец, нужно послать не само письмо, а ксерокопию, сделанную на почте. Марку пишущей машинки, конечно, смогут установить, но найти саму машинку не удастся. Письмо следовало опустить подальше от центра — например, в Нейи. Где находится телефон? В подвале кафе? Это хорошо. Ему не следует сразу вешать трубку после разговора. Потом поболтать с официанткой и, уходя, спокойно сказать: «До завтра». По телефону говорить через платок, чтобы изменить тембр голоса.

Пьер выполнил все в точности.

Сначала эта история прошла почти незамеченной. Только жена генерального секретаря позвонила мужу, сказав, что слышала что-то странное по радио. Но тот велел не беспокоить его по пустякам. Шофер президента, слушая радио в машине, испытал неловкость, но не знал, как поступить. Что касается секретарши, то, упрекая себя за то, что не уведомила президента о письме, и вспомнив посылку с распашонкой, совсем потеряла голову, когда раздался телефонный звонок.

Говорили из фирмы «Марсиаль». Это секретарь президента республики? Они получили заказ на драже к крестинам. Посыльный должен оставить заказ на вахте или они заберут сами?

— Какие еще драже? — спросила она еле слышно… — Для крестин? Я вам перезвоню.

Номер с драже Пьер придумал сам, не посоветовавшись с Эрбером. Это пришло ему в голову, когда он проходил мимо кондитерской, решив тем самым доставить себе еще одно удовольствие. Он предвкушал, как расскажет об этом своему старшему другу.

Они встретились в тот момент, когда по телексам было передано сообщение агентства, что какой-то неуравновешенный тип использовал радиоигру, чтобы высказать обвинения в адрес президента республики. Что ведется расследование.

— Я вам принес драже, — сказал Пьер. — Такие же я отправил секретарше того типа.

Эрбер поглядел на него в полном отчаянии. Решительно милый парень был неуправляемым.

— Я все вру, — сказал Пьер. — Мне только захотелось так сделать.

Но потом он во всем признался.

— В настоящий момент они прочесывают тот район, — сказал Эрбер. — Вы должны поблагодарить вашу официантку.

— Я пошлю ей цветы, — сказал Пьер.

— Послушайте, мой мальчик, не воображайте себя Джеймсом Бондом, ладно? Никаких глупостей. И вообще пора прекратить эти шутки, пока я не разведаю, что там делается.

Он был рад, что Пьер, поглощенный переводом, без всяких возражений согласился дать отдых своему воображению. Теперь им придется реже встречаться. Да и вообще, с какой стати такой человек, как он, участвует в акробатических номерах молодого парня, исполненного совершенно справедливого чувства возмущения? Может быть, для того, чтобы чаще его видеть?

Но затягивать паузу он отнюдь не собирается — ровно столько, сколько нужно для их безопасности…

Все же история с радиопередачей, начавшись с пузырей, стала постепенно обрастать комом.

Воспользовавшись встречей с некоторыми журналистами, президент сказал им, как он любит детей и как ему грустно, что у него их нет, ведь семья — это последнее прибежище современного человека в окружающем его жестоком мире. Но главные причины беспокойства были в другом. Отвергнув версию об анархисте, президент вернулся к теме заговора. Он был уверен, что на радиостанции, где, «как вам известно, господин премьер-министр, у меня одни враги», у того человека были соучастники. Он требовал увольнения директора, которого обвинял в подозрительном попустительстве, несмотря на получаемую субсидию. Всем членам кабинета было запрещено выступать по этой станции. Ее директор запросил аудиенцию у премьер-министра, которую тотчас получил.

— Ничем не могу вам помочь, мой бедный друг, — сказал премьер-министр сердечным тоном. — Запрет исходит не от меня. От него. Он совершенно взбешен этой историей.

— Чего же он хочет? — спросил посетитель.

— Вашей шкуры, — ответил премьер-министр.

— Опять! Полгода назад это было из-за…

— Ничего не поделаешь. Ваша станция раздражает его. К несчастью, именно вас он слушает по утрам, когда бреется.

— И надолго у нас карантин?

— Если бы все зависело только от меня, я бы уладил дело сразу. Кстати, кто от вас сопровождает меня в поездке по Канаде?

В Елисейском дворце директор радиостанции был принят начальником отдела печати.

— Запрет министрам? Не понимаю, о чем вы? — сказал он. — Президенту, сами понимаете, некогда вникать в такие вещи. Побывайте у премьер-министра…

Так в печати появились слухи о конфликтах между президентом и премьер-министром. Конечно, слухи эти должны были рано или поздно прекратиться, но поведение Кастора вызывало беспокойство.

Из итогов расследования Поллукс понял, что виновник радиоскандала и укравший сумочку Клер — одно и то же лицо. Кафе находилось на той же улице, где были найдены документы Клер, и неподалеку от места, где подобрана сумочка. Теперь этот тип ополчился на президента, чей почерк не составлял государственной тайны, хотя и знаком был не каждому. В довершение всего, полагал Поллукс, тот знает фамилию Клер, поскольку все ее документы находились в сумочке. Стало быть, просто устанавливается связь между Кастором и Клер.

Ну и что же? Шантаж? Сам Кастор был уверен, что вражеский лагерь готовится опубликовать документ, который поставит его в затруднительное положение, и настаивал на том, чтобы Поллукс отыскал его сына, дабы «держать на крючке» Клер, если она проявит непослушание. Но Поллукс, убедившийся, что Клер прячет сына где-то в США и что его можно без труда обнаружить, не торопился действовать: зная Кастора тридцать лет, Поллукс понимал, что тот способен на все.

В это воскресенье он отправился в Булонский лес, чтобы хоть немного навести порядок в своих растрепанных чувствах. Какой-то малыш, бросившись за мячом, упал у его ног. Он поднял его, поймал мяч и вернул ребенку. Тот сказал, указав на лоб: «Бо-бо». Поллукс подул на царапину, заявил, что он волшебник и что теперь боль улетела. Малыш перестал реветь, а Поллукс решил повидать Клер.

Он обнаружил ее на стремянке, перекрашивающей кухню, попросил извинения за столь неожиданный визит и робко поинтересовался, не побеспокоил ли ее?

— Конечно, побеспокоил, — ответила Клер. — Но ничего.

Она предложила ему чаю, поручила приглядеть за тостером и спросила:

— Что вы делаете в воскресный день в Париже? А ваши избиратели, Поллукс? Им это не понравится.

Он ответил, что сейчас озабочен другим. То, о чем он собирался с ней поговорить, было куда серьезнее.

Клер привыкла к таким предисловиям. Она была из тех, кому доверяют тайны и спрашивают советов, от которых Она, естественно, воздерживалась. Кто же спрашивает совета, если знает, что не последует ему? Но она умела слушать.

Поллукс начал с размышления о нелегкой доле членов правительства, которым порой приходится действовать вопреки своей совести и убеждениям.

— Полагаю, что они должны либо об этом забыть, либо подать в отставку, — сказала Клер. — Разве есть другие решения?

Поллукс ответил, что существуют вещи посложнее, чем думают те, кто никогда не попадал в подобные ситуации. Если подают в отставку под влиянием шока, не будучи в силах найти компромисс с собственной совестью, — тут все ясно. Другое дело, когда налицо медленная коррозия, прогрессивный распад доверия, ее основ. Миришься, миришься, а потом наступает день, когда чувствуешь себя настолько скомпрометированным, что начинаешь разлагаться тоже.

И в туманных выражениях рассказал ей о случаях, когда сам был вынужден при определенных обстоятельствах поступать сходным образом.

— Бедняжка Поллукс, вы так же годитесь в министры внутренних дел, как в папы римские. Вашему другу Кастору следовало бы подыскать вам другую должность.

Возможно. Но кого бы тот назначил тогда министром внутренних дел? Он лично может еще собой гордиться, ибо предпочитает действенность принимаемых мер всякого рода угрызениям совести, а верность — отвращению. К тому же он должен признать, что на этом посту испытываешь род опьянения, если остаешься равнодушным к своей непопулярности. Горечь тогда смешивается со сладостным ощущением власти.

— Поэтому с вами по-прежнему можно разговаривать, — сказала Клер, — хоть вы и стали полицейским.

Она поняла, что у него с Кастором какой-то конфликт. Но стоило ли переживать по этому поводу — ведь он все равно уступит.

— Единственное, что меня удерживает от отставки, это вы.

— Я?

— Да, вы. Ибо мой преемник непременно сделает то, чего я не хотел бы делать.

Клер ничего не поняла, и он решил идти ва-банк. Американец, которого она любит и к которому так часто ездит, — ее сын. Он догадался об этом, едва только Кастор рассказал ему о существовании так тщательно скрываемого ею ребенка. Найти его? Нет ничего проще. Пока он всячески оттягивает это дело, но Кастор проявляет растущее нетерпение. Похитить? Непросто, но им приходилось делать вещи и почище. Кастор находится в таком состоянии, что от него можно ждать чего угодно.

— Но ведь я ему пообещала почти полное содействие, если скандал выплывет наружу, — сказала Клер.

— И он вам так же почти верит, — ответил Поллукс. — Кстати… Я был откровенен с вами, ответьте мне тем же! Вы ведь никогда не согласитесь утверждать, что мальчик не его сын?

— Конечно.

— Вот видите! Как говорит Кастор, нельзя недооценивать врага. Клер, мой вам совет: уезжайте завтра же! Заберите сына и спрячьте его получше. Я приготовлю вам фальшивые документы. На сегодня главное — выиграть время.

Подумав, Клер решила попросить Гофманов посадить Майка в самолет, летящий в Лондон, где она будет его дожидаться. Там разберемся! Жюли сказала, что перезвонит завтра в пять часов по французскому времени и сообщит Клер номер рейса.

— Хорошо, — сказал Поллукс. — Я ухожу. Или, если хотите, отвезу вас поужинать.

Она предпочла второе — настолько был велик охвативший ее страх.

Они славно поболтали, сидя друг против друга в новом китайском ресторане на Елисейских полях. Клер разоткровенничалась и рассказала ему о причине разрыва с Кастором, о ее бунте против его требования и особо о природе самого требования. О том, что только без Кастора обрела наконец волю, особенно после того, как поняла, что он никогда никого не любил, кроме себя.

Самоутвердиться — это было понятно Поллуксу лучше, чем кому-либо другому, и он лучше кого другого мог оценить ее успех.

Она рассказала, как помогла ей надежная дружба Жюли. А потом само существование Майка подстегнуло в ней стремление добиться чего-то в жизни. «У меня прорезались длинные клыки, — сказала она, показав свои прекрасные ровные зубы. — И я жадно вцепилась в свое дело».

Насколько хорошо она умела работать, понимал, пожалуй, лишь ее основной конкурент. Это был способ существования. В остальном… У нее просто не было времени ни задавать себе вопросы о том, правильно ли она живет, ни полагать, что можно существовать с помощью одного разума. Она делала то, что могла. И по мере сил как можно лучше. Завися при этом только от себя. Какое ей дело до того, что Кастор был и отвратителен и незаменим! Так вот, ни с ним, ни без него — Поллукс может взять эти слова в качестве своего девиза. И он тоже стал рассказывать ей о том, что самое отвратительное в его профессии чаще всего было продиктовано необходимостью.

В вечер своего избрания, взвинченный до предела, хотя и сохранивший видимость спокойствия, Кастор сказал ему: «Блаженство вызывают не аплодисменты при входе, таков уж удел всех, кто входит. Самое трудное, чтобы тебя проводили такими же аплодисментами при уходе». Тогда столь четко выраженное понимание своей ничтожности восхитило Поллукса, наблюдавшего, как Кастора гримируют для выступления по телевидению. Стало быть, он сохранил трезвую голову под фальшивой короной монарха.

Однако постепенно его поведение стало меняться. Не то, чтобы он демонстрировал пресыщенное или жадное честолюбие. Дистанция, которая возникла между ним и остальными, вырытая им пропасть объяснялись не только протоколом, который он, напротив, упростил. Зло было куда более глубоким, словно всюду, где только предоставлялась возможность, он компенсировал преграды, которые возводил собственными политическими действиями, с помощью насмешек и капризов. Окружавшие его куртизаны даже без всякого поощрения с его стороны притупили его бдительность. Его презрение неизменно распространялось на тех, кто ему служил, и сопровождалось нетерпимостью, смешанной с подозрительностью, в отношении всех, кто не сгибал перед ним спину.

Наконец, предательство Поллукса — а это называлось именно так — было вызвано еще тем, что все его в известной мере допустимые и подчас весьма изобретательные проявления твердости, хитрости и способности убеждать, к которым Кастор прибегал в интересах государства, становились совершенно недопустимыми, если ставились на службу интересам лично Кастора. А он все чаще смешивал их.

Поллукс считал, что Кастор вряд ли получит продление своего мандата на очередных выборах. Зато шансы кандидата их же партии, если Кастор согласится ему помочь, могли стать более предпочтительными. Попробовав однажды высказать ему это, как того требовал долг, Поллукс услышал такое, чего прежде никогда не слышал.

Разумеется, он не хотел, чтобы пресловутое письмо было предано гласности. Но если предположить возможность огласки, какое мнение составят французы о Касторе? Весьма привередливые всякий раз, когда речь шла о скандалах, связанных с деньгами, люди были куда снисходительнее в делах личного свойства. То обстоятельство, что политический деятель, не обремененный в свое время правительственными обязанностями, настаивал на аборте и отказался признать свое отцовство, предосудительное для его карьеры, конечно, вряд ли кому понравится, особенно женщинам. Но исповедь Кастора, сделанная с присущим ему талантом, в стиле «то была трудная страница в моей жизни. Отдавая дань двум превосходным женщинам — жене и той, другой, чье самоотречение и т. д.» — позволила бы ему недурно вывернуться из создавшейся ситуации.

Во всяком случае, Поллукс принял решение не участвовать ни в похищении Майка, ни в шантаже Клер. После стольких поступков, моральная сторона которых была более, чем сомнительной, хотя он и не отвергал их в политике, этот рубеж он не мог перейти.

— Как же может Кастор доводить до таких рубежей? — сказала Клер.

Поскольку они могли говорить о Касторе бесконечно, вечер затянулся далеко за полночь.

Китайский ресторан давно опустел. Занят был только еще один столик, за которым сидели Эрбер и Пьер.

Официанты почтительно ждали, когда господин министр внутренних дел даст знак к отъезду. Сидевший спиной к Поллуксу Эрбер всячески старался уловить обрывки разговора между министром и его спутницей. Увы, это были только обрывки!

Однако он без труда узнал имя женщины, которая сопровождала министра. Она часто приходила сюда обедать. Вероятно, ее контора помещалась где-то поблизости.

Столики в ресторане располагались в смежных ячейках таким образом, что, если Эрбер находился спиной к Поллуксу, Пьер имел полную возможность наблюдать за Клер. Он два или три раза оглядел ее, она тоже посмотрела в его сторону, так как чувствовала, что за ней наблюдают. Пьер никак не мог вспомнить, где он уже видел эти глаза.

Провожая Клер до дома, Поллукс посоветовал сказать ее американским друзьям, что, если кто-нибудь ненароком станет их спрашивать про Майка, отвечать, что он… ну, скажем… в Австралии, где проводит летний месяц.

Он не желал удачи агентам Кастора, если тот — чего Поллукс не мог исключить окончательно — наймет их на свой страх и риск.

Охранник проводил Клер до самой двери и дождался, когда она войдет.

— Разве Адриен не работает? — спросил Поллукс шофера. — Сегодня ведь его день.

— Адриен уже неделю, как в отпуске, господин министр, — ответил тот. — Этот его заменяет.

Майк был в восторге. Поездка в одиночестве придавала ему самоуважения. К тому же он скоро увидит мать — чего еще он мог пожелать в жизни?

Раздражала только табличка, своеобразный слюнявчик, с надписью «НБС», который стюардесса потребовала не снимать до конца полета.

Вместе с другим юным французом они тщетно пытались расшифровать эти буквы. Потом спросили взрослого соседа и тот начал изобретать возможные расшифровки. Может, это как-то связано с «ВВО» — «Весьма важная особа»?..

Ничего путного не придумав, взрослый вернулся к своим кроссвордам.

Майк отправился к стюардессам, и вскоре пришел удовлетворенный. Буквы означали: «Несовершеннолетний без сопровождения».

Полет Нью-Йорк — Лондон прошел вполне благополучно.

В аэропорту Хитроу, бросившись в объятия матери, Майк тотчас спросил, знает ли она значение надписи «НБС», от которой его наконец освободили. Клер призналась, что сотни раз видела детей с таким вот слюнявчиком и сотни раз задавала себе вопрос, что это значит, но так ни разу и не удосужилась узнать содержание надписи.

Июль был дождливым, и Лондон показался Майку не таким, каким он его себе представлял. Он заметил, что англичане хорошо говорят по-английски, хотя их язык существенно отличается от его собственного. Засыпал мать вопросами о смешном черном такси, которое везло их в отель Бруна, но не спросил ничего такого, что Клер так боялась услышать. Общаясь с матерью путем недомолвок, он понял, что сейчас ни о чем спрашивать не время. У нее же было право — не лгать ему. Но какую часть правды она могла ему сейчас раскрыть?

Телевизор, который он включил, едва они вошли номер, освободил Клер от необходимости объяснить, отчего они оказались здесь.

Ей пришла в голову одна мысль. Раз уж японцы так настаивали на ее приезде в июле, чтобы на месте присмотреть за материалами, которые они намерены были использовать при выпуске ее коллекции белья, она сообщила им по телефону о согласии приехать немедленно. Через три дня. Иначе не раньше осени.

Решить вопрос оказалось не так просто, требовались разные «согласования», как они выражались, — ее внезапное решение меняло их планы. Вечером она ждала телекс с подтверждением. Он поступил в тот самый момент, когда Майком овладело какое-то необъяснимое беспокойство. Она сказала, что хочет взять его с собой в Японию — ведь занятия в школе окончились. Это не было ложью. Она умолчала только, что они вылетают в Токио под чужими фамилиями, по паспорту, который ей достал Поллукс.

Майк увез с собой из Лондона воспоминание о большом зеленом парке, потоках дождя, маленьких одинаковых домиках, выстроившихся в ряд, крытых пассажах, соединявших улицы, забитые лавочками, в которых мать искала ему вязаный джемпер; о пышных, но грязных памятниках и о скандале, который он вызвал, объявив совершенно несъедобным сладкий мусс, фирменное блюдо в «Уайт Тауере», куда Клер повела его обедать, совершенно забыв, что ее маленький американец предпочитает сосиски с горчицей.

Он был шокирован, узнав, что большое здание, которое они проезжали перед отъездом, оказалось конюшнями королевы и что эта особа одна владела огромным числом лошадей. А в Японии можно будет покататься верхом? Клер пришлось ответить, что она не знает.

В конце июня масса неприятных международных и не менее неприятных внутренних событий целиком поглотила внимание президента и Поллукса. Но были у них и другие, мало кому известные дела. Во время одного из обедов, на которые Поллукс постоянно приглашал журналистов, некий Эрбер, как всегда прекрасно информированный, спросил его:

— Мне сказали, что президент сейчас весьма озабочен семейными делами и что именно ими можно объяснить неудачу его последнего выступления.

— Чистая выдумка, — ответил Поллукс. — У президента есть лишь дальняя родня, а жена его чувствует себя как нельзя лучше. Где вы это узнали?

— В одном из посольств, — ответил Эрбер. — Можете проверить, господин министр. Вам ведь известно, что журналисты люди более информированные, чем члены правительства.

Париж был наводнен агентствами всех мастей из разных стран. От них можно было ждать чего угодно. Не означало ли это, что письмо президента будет использовано за рубежом? Что же касается самого Кастора, то, пребывая однажды утром в относительно спокойном состоянии, он вызвал по внутреннему телефону Поллукса и спросил:

— Так где же ребенок, господин министр внутренних дел?

— Я установил, что он в Штатах, — ответил Поллукс. — Вопрос решится в течение нескольких дней…

— Да ну?! — воскликнул Кастор. — Мои поздравления вашим доблестным сотрудникам! Он там был, но… больше его там нет. У меня собственная разведка. Кстати, вам, конечно, известно, что говорят обо мне в посольствах?

— Да, — ответил Поллукс. — Мне это известно. И я готов доложить, когда вам заблагорассудится меня принять.

— Мне не заблагорассудится, — отрезал Кастор и повесил трубку.

Операция «Отравление», предпринятая Эрбером, возымела свое действие. Он умело вводил яд именно там, где тот лучше всего мог подействовать. Ему помогала при этом его репутация, которую он никогда не ставил под удар распространением, даже устным, непроверенных слухов. К тому же эта новость не выглядела такой уж необоснованной. Он только скрыл свой источник.

Мысль о том, чтобы распустить слух, пришла Эрберу самому, он хотел развлечь Пьера. Милый мальчик внушал ему тревогу. Он работал над переводом, и ему случалось обращаться к Эрберу, в совершенстве владевшему обоими языками, за консультацией. Но однажды утром он пришел в его контору и потребовал письмо из Токио. Бегло прочел его, а на вопрос Эрбера, в чем дело, ответил, что хотел кое-что проверить. И ушел, не вдаваясь в объяснения.

Эрбер тоже перечитал письмо, но так и не сумел понять, чего в нем искал Пьер. Они много раз обсуждали возможности его использования, чтобы «нагадить тому типу», как любил выражаться милый юноша. Затем Пьер словно вовсе забыл про «типа», а в последние две недели, казалось бы, утратил интерес к нему, проявляя весьма вялое внимание к операции «Отравление».

Эрбер стал разъяснять Пьеру суть событий, сотрясавших планету, предостерег от непродуманных суждений. Тут Пьер, к сожалению, преуспевал. До сих пор его взгляды определялись убеждениями мужа матери. Точнее говоря, представляли всякий раз нечто им совершенно противоположное.

— Очень верная и здравая позиция, — заметил Эрбер. — Сознание выявляется в сопоставлении точек зрения, как вам, вероятно, объясняли на лекциях по философии. Но в вашем возрасте этого маловато.

Пьер соглашался. Его разделяли с Эрбером не только 40 лет. За тем был опыт человека, разбирающегося в вопросах культуры и политики. Отнюдь не одобряя эрберовское толкование истории, ибо опыт не передается, вздрагивая от возмущения по тому или иному поводу, Пьер перестал, однако, разделять мир на добрых и злых. И испытывая удовлетворение по этому поводу, Эрбер смутно догадывался, что Пьер от него что-то утаивает. Он это чувствовал кожей.

Во время ужина в китайском ресторане Эрбер, как известно, сумел установить имя красивой блондинки, с которой обедал министр внутренних дел. Запомнил его и Пьер. В то время, когда его сотрапезник на минуту отлучился, он по неловкости опрокинул чашку жасминового чая. Вытирая скатерть, официант сказал, что это продукция той красивой блондинки. Так Пьер полностью установил ее имя и занятия. И теперь он не мог лишь отделаться от мысли, что имя женщины ему откуда-то знакомо.

Память живет по своим законам. Она цензурует, искажает, отсекает, отсеивает, классифицирует, поглощает, уничтожает. Нет ничего другого, что бы так мало поддавалось контролю. Лишь на другой день при переводе слова «ясный», то есть «клер», он вдруг ощутил, что память посылает ему какие-то сигналы. Так он вспомнил, что это имя упоминалось несколько раз в том злополучном письме. Проверив, он не почувствовал, что сколько-то продвинулся вперед. И вообще, разве знал он, каким путем следует идти? Ведь имя Клер было хоть и не самым распространенным, но и не самым оригинальным женским именем.

Он не мог бы сказать, сколько ей лет. Пьер делил женщин на молодых и остальных. Красивой блондинке было, разумеется, не двадцать, но ее нельзя было отнести и к категории остальных. Стало быть, терзавшие его сомнения по поводу возможного совпадения, не были такими уж необоснованными.

Повинуясь одному из своих импульсов, которых так опасался Эрбер, Пьер решил ее повидать. Но куда идти? Он поискал в справочнике и добрался до возможного адреса.

Только когда он поставил свой мотоцикл, мучающий его механизм головоломки наконец сработал. Пьер был на том самом месте, где однажды вечером вырвал из рук женщины сумочку. Он помнил только ее взгляд. В этой сумочке было письмо, адресованное некой Клер. А что, если Клер с ее ясными глазами проживала на этой самой улице? Элементарно, мой дорогой Ватсон!

На его звонок дверь ему открыла прислуга, сказавшая, что мадам говорит по телефону. Пусть он подождет.

Так Пьер попал в большую белую комнату.

Едва она повесила трубку, как он сказал:

— Простите за вторжение… Я работаю для института общественного мнения. Мы ведем анкетирование относительно воспитания детей.

— Я не могу, мсье, я очень занята, — ответила Клер.

Но Пьер настаивал, утверждая, что это отнимет не больше десяти минут. А так как высокий парень ей понравился, она сказала, «Ладно, но не больше».

Когда они поднялись, Клер теперь уже действительно не имела времени, о чем очень сожалела, выяснилось, что она ответила на двадцать вопросов — он ведь записал ответы?

Нет, не следует хлестать детей по щекам. Нет, нельзя заставлять их есть рыбу. Нет, не надо противиться их просьбе не закрывать на ночь дверь комнаты, если они боятся спать в темноте. Да, их надо заставлять дважды в день чистить зубы. Нет, не следует пугать их злым волком, если они дурно вели себя в течение дня. Нет, не надо выбрасывать содержимое их карманов, утверждая, что все это гадость: ведь неизвестно, какое значение имеет для них камень, лента или гвоздь. Нет, их никогда не нужно наказывать, запирая в шкаф. И т. д.

— Вы сами придумали эти глупые вопросы? — спросила, смеясь, Клер.

— Сам. Меня вот запирали, — ответил Пьер.

Клер с трудом выставила его за дверь.

Пьер не удивился, что его вызывают в уголовную полицию.

Обеспокоенный Эрбер обсудил с ним все возможные варианты поведения. Самым опасным было бы уклониться от вызова. Если полиции удалось установить личность человека, говорившего по телефону, лучше всего было признаться в этой глупой шутке, вызванной статьей в журнале. Он рисковал обыском и строгим наблюдением. Ведь полиция явно получила приказ разыскать документ, письмо. Как бы то ни было, оно представляло меньшую опасность, чем бегство.

Полиция, прочесав все здания вблизи кафе, проверила сначала алиби молодых людей высокого роста, брюнетов, и установила, что трое обитателей меблированных комнат, отвечавших этим приметам, выехали отсюда за две недели до инцидента. Получив их имена, полиция, естественно, обнаружила их местопребывание.

— Только никаких ложных алиби, — посоветовал Эрбер. — Если понадобится, скажите, что были у себя дома, как всегда по утрам, и работали после того, как выпили кофе в бистро. Ведь все так и было?

— Да.

Когда Пьер назвал себя, указав, что является переводчиком, в настоящее время работающим по договору с известным издательством, что во вторник 2-го он, по всей видимости, работал у себя, что он сменил квартиру, так как прежняя была слишком шумная, надеясь, что на свой гонорар сможет снять более комфортабельную, его повели в маленькую комнатку, где уже находились два высоких брюнета.

Открылась дверь, и вошла та, которую он ожидал увидеть, ибо Эрбер предусмотрел и такую опасность, официантка из кафе. Ее уже раз вызывали для опознания. Она посмотрела на Пьера тем же безразличным взглядом, что и на других, и сказала: «Нет, среди них его нет».

И Пьер вышел свободным, вежливо спросив разрешения уехать из Парижа, чтобы повидать родителей, проживавших в провинции. Ему разрешили, пусть только оставит свой адрес.

— Вот видите, — сказал он Эрберу, — я был уверен, что она меня не выдаст.

Когда-нибудь он сумеет ее отблагодарить. Он сказал, что это женщина без возраста, занятая с шести утра до шести вечера, но добрая, всего-навсего добрая, и он повторил, что, кроме матери, считает ее самым человечным существом на свете.

— А меня вы кем считаете? — спросил Эрбер.

Пьер улыбнулся и прищурил свои черные глаза.

— Не знаю. Старым подонком. Но я вас все равно люблю.

Он ничего не рассказал ни о том, как обнаружил красивую блондинку по имени Клер, ни о своем посещении ее квартиры.

Полицейские, проводившие допрос и очную ставку, дали прослушать записи ведущему радиопередачи. Но и это не принесло никаких результатов.

Эрбер огорчился, узнав, что Пьер хочет отлучиться из Парижа в тот самый момент, когда оказался в эпицентре циклона. Пьер тоже об этом подумал, но ответил, что давно хочет повидать родителей. И вот, запасясь словарями и прихватив рукопись, солнечным ярким утром он вышел из поезда в Ницце и получил из багажа свой мотоцикл.

Сидя на террасе кафе в ожидании, когда откроют парикмахерскую, где он решил побриться перед тем, как явиться к матери, он задавал себе вопрос: как могут люди жить в Рубэ?

«Меня не будет несколько дней. Можете оставить свой телефон. Я позвоню, когда вернусь. Теперь говорите вы».

Услышав по телефону голос Клер, записанный на ее ответчике, Кастор возмутился, что она его не предупредила. Поистине заставить ее слушаться оказалось не таким уж простым делом.

Она много разъезжала, это верно. В последний раз, когда они виделись, Клер собиралась в Мадрид и объяснила, для чего: по договору она должна участвовать в церемонии открытия каких-то магазинов.

Он же был озабочен слухами о «семейных неприятностях», «неприятностях личного порядка», «дурном настроении, причину которого легко установить» и т. д. Он прекрасно знал, как действует подобный механизм, ибо сам когда-то им пользовался в отношении противника, и понимал, что прекратить слухи невозможно. В лучшем случае, не получив пищи, они сами пойдут на убыль. В худшем придется придумать какое-нибудь «признание» — настоящее, мнимое или приблизительное, но обязательно привязанное к конкретному факту. Как обычно, забыв о том, что отбрил однажды своего министра внутренних дел, когда тот пожелал с ним встретиться, он вызвал его к себе, чтобы упрекнуть в безделье.

Поллукс переждал грозу, а затем доложил состояние дел.

Слухи приобрели настолько упорный характер, что даже сам премьер-министр конфиденциально спросил его, в чем заключаются нынешние заботы президента. Здоровье? Любовная связь? Семья? Он намекнул, что дальний родственник, племянник, носящий ту же фамилию…

— Что нам делать? — спросил Кастор. — Вам ведь прекрасно известно, что политический деятель должен быть сиротой, единственным ребенком, бесплодным, вдовым и сыном сирот-родителей, в свою очередь, единственных детей у своих родителей. Только тогда его оставят в покое с намеками на семью. Можете не сомневаться, я не премину спросить у премьер-министра о его шлюхе-свояченице.

Но все это были одни разговоры. Естественно, что ничего такого он не сделает.

— Было бы недурно, — сказал Поллукс, — если бы президентша выглядела веселее. Многие уже обратили внимание на ее печально рассеянный вид, именно так и было сказано о последнем вечере в опере, когда вы принимали…

— Она терпеть не может пения! — возразил Кастор. — Она может терпеть все, но только не пение.

— Конечно, надо признать, что слушать «Электру» истинное наказание. Кому могла прийти мысль выбрать…

— Мне, — сказал Кастор. — Что вам не нравится в «Электре»?

— Все, — ответил Поллукс. История жизни дочери Агамемнона никогда не волновала его, но сейчас не стоило обсуждать с Кастором достоинства оперы Рихарда Штрауса.

Внутри партии тоже отмечалось беспокойство.

— Все болваны и интриганы, — ответил Кастор. — Ни на кого нельзя положиться.

Этим вопросом он, разумеется, займется.

Все эти укусы — мелочь. Беспокоил колокольчик, который начал звонить, и за всеми этими слухами о «семейных неприятностях» снова вырисовывается содержание письма из Токио. А они как раз топчутся на месте. Расследование после радиопередачи позволило выловить мелкую рыбешку, не имеющую отношения к делу, но которую, однако, можно будет использовать. Свидетель не опознал ни одного из подозреваемых. Расследование продолжается.

Поллукс, однако, ничего не рассказал о молодом высоком брюнете по фамилии Дюжапон, который провел целый день в полиции, день, который он вряд ли быстро забудет. Но у него было железное алиби: в то утро он проводил занятия в школе. Просто, расстроенный допросом, он перепутал дату.

Один осведомитель сообщал, что в районе появилась женщина, которая говорит: «Я знаю, что наш президент любит детей, моя дочь — его дочь, и он приезжает к нам каждую неделю». Психопатка. К тому же у нее нет дочери. Банальная история.

Что еще?

Ничего существенного. К какому выводу приходит Поллукс? Все к тому же. Никакого заговора. Случайная кража. Ловкий вор сумел установить почерк автора письма — воры теперь появились во всех слоях общества, — ему скоро надоест эта игра. Либо он сделает ошибку, либо начнет торговаться.

— Допустим. Торговаться с кем?

— Со мной… Может быть, с Клер.

Конечно, не следует исключать попытки вора выторговать какие-то деньги. Возможно, через газету. Но подобный рисунок поведения свидетельствовал бы о враждебности, которая как-то не вяжется с распашонкой, драже и радиошуткой. Слухи, исходящие якобы из одного посольства, представляют большую опасность.

— Вот именно, — кивнул Кастор.

Он стал взвешивать, прикидывать возможную страну, которая могла быть заинтересована в дестабилизации французского президента.

Их прервал генеральный секретарь, принесший срочную телеграмму о перевороте где-то на Среднем Востоке.

— Ну вот, по крайней мере этот оказался дестабилизированным до меня, — сказал Кастор.

Поллукс встал, чтобы оставить президента с его новыми заботами. Они внутренних дел не касались.

— Где Клер? — спросил президент прежде, чем его министр скрылся за дверью.

— Понятия не имею. За ней уже давно не ведется наблюдения.

— А мой сын?

— Мы его ищем.

— Словом, вы ничего не знаете. Прощайте.

И Кастор перешел к делам на Среднем Востоке. Он впервые сказал «мой сын», если только Поллукс хорошо его расслышал.

Прошло двенадцать дней с тех пор, как Клер покинула Париж.

Свои дела в Токио она закончила за неделю. Майк вел себя благоразумно, всем интересовался, пытался понять, чем, в сущности, занимается его мать.

— Японцы хотят спать на твоих простынях и вытираться твоими полотенцами?

— Не все. Но, надеюсь, многие, — ответила Клер.

Чтобы он лучше понял, чем она занимается, Клер набросала ему рисунок на банной простыне и на тонком платке, чтобы он убедился в разнице результата. Тщательно обдуманные, изящные сочетания тонов могли меняться в зависимости от типа ткани. Наконец, приходится еще думать о размерах, витринах, словом, о куче технических проблем, которые надо решать применительно к местной клиентуре.

Целую неделю, включая воскресенье, Майк терпеливо ждал свою мать, но он уже потерял интерес к олимпийскому бассейну и миниатюрным электронным игрушкам, которые загромождали их номер. На девятый день, заставив его поехать в Киото, чтобы увидеть местный храм, Клер спросила: «Надоело?» Он ответил «да», даже не поглядев в ее сторону.

Майк лежал на животе, сердитый и погруженный в комиксы. Расположившись на соседней кровати, Клер снова и снова прокручивала варианты, которые составляли предмет ее нынешних забот. Долго в Японии они не могли оставаться. В любом месте на земле невозможно жить с ребенком, скрывая его фамилию, естественным образом не внушив ему мысль о грозящей опасности. На днях ей с трудом удалось уладить недоразумение, возникшее перед стойкой администратора.

Так что же делать? Поселиться где-нибудь на краю света, защитившись паспортом, выданным ей Поллуксом? Но ведь тогда придется напугать Майка, заставив его принять новое имя.

Может быть, поехать прямо в домик, снятый ею в Греции, где Гофманы должны были оставить на ее попечение своих детей на время собственной туристской поездки? Сколько времени понадобится людям Кастора, чтобы обнаружить ребенка?

Майк потянулся, спросил время и что они будут делать.

— Мы уедем, я тебе обещаю, — ответила Клер. — Куда ты хочешь? Принеси карту, посмотрим.

Майк сохранил большую складную карту, которую авиакомпании выдают пассажирам на дальних линиях. Он захотел отметить на ней страны, которые уже знал: Америку, Англию, Грецию и Японию.

— А ты живешь…

— Здесь, — ответила Клер.

Это Париж? Нет, Франция.

— Какая маленькая страна. Так вот, я хочу поехать туда, в твой дом.

И вернулся к своим комиксам.

Клер задумалась.

Вернуться, покончить с двойной жизнью, провести хотя бы полтора месяца без самолета, пожить в Париже вместе с сыном, рассказав ему, кто его отец, — разве они оба этого не заслужили? Но она не захотела его излишне волновать и поэтому сказала, что придется изменить фамилию.

Поллукс напугал ее. Она не жалела о своем бегстве в Японию, оно позволило по крайней мере понять, чего она не хочет делать. Но какое теперь принять решение? В этой, такой чужой стране она испытывала одиночество, которое можно ощущать только вдвоем с ребенком. Ей вдруг так захотелось услышать дружеский голос и спросить совета.

— Так куда мы едем? — спросил Майк.

— Во Францию. Но заедем сначала к Жюли. Таким образом ты совершишь кругосветное путешествие, старина.

Она не была готова к новому путешествию. Но по счастью, договор с японцами давал ей весьма прибыльные проценты.

Майк успокоился, и они спустились к администратору, чтобы узнать, когда уходит самолет в Нью-Йорк, заказали билеты, дали телеграмму Жюли, а также позвонили в парижскую контору, где уже стали беспокоиться, не имея от нее известий.

Затем рука в руке отправились за покупками — подарками с маркой «Сделано в Японии» для детей Гофманов.

Вот уже два часа президент стоял на эстраде, не пользуясь тростью.

Позади него члены правительства и официальные лица вставали, садились, как на мессе, пользуясь интервалами между проходами полков. По правую руку от него члены дипкорпуса, послы в полном сборе вели себя точно так же. Президент же воспользовался возможностью, которую ему давал парад 14 июля, чтобы доказать, что «семейные неприятности» не отражаются на его здоровье. И это действительно было замечено. Зато у президентши под изысканной шляпкой был «печально-рассеянный вид», о котором уже начали поговаривать.

Да она же терпеть не может военную музыку, подумал Поллукс, который жалел ее, хотя и не испытывал к ней особой симпатии.

Президент и президентша сохранили ту же манеру поведения во время последовавшего за парадом приема, когда под палящим солнцем две тысячи человек заполнили парк и салоны Елисейского дворца. Он по-прежнему стоял, делясь с корреспондентами своими затаенными мыслями, был полон сдержанного волнения в такой великий день перед телекамерами, высказывал разнообразные оттенки сердечности, мимоходом бросая остроты, которые тотчас подхватывали досужие угодники. Короче, стремился как можно лучше выполнять эту сторону своих обязанностей. Она же, сняв шляпку, не обращала внимания на протянутые руки, хотя ими как раз не следовало пренебрегать. Сейчас она болтала со шлюхой — свояченицей премьер-министра, развлекавшей своим просвечивающим платьем бравых солдатиков, альпийских стрелков, обливавшихся потом в полной форме.

Кое-кто заметил, что президентша скрылась раньше президента, но это все равно было отмечено.

Они сошлись позднее в маленьком салоне, примыкавшем к частной столовой. Ему наконец удалось сесть, а она печально смотрела через окно на развороченную острыми каблуками лужайку.

Метрдотель пригласил их к обеду. Президентша не тронулась с места.

— Что с вами? — спросил президент. — Вам нездоровится?

Она обернулась и ровным голосом сказала:

— Мне все осточертело, вот в чем дело. Осточертело!

— Хорошо, — ответил Кастор. — Но это никто не должен видеть.

Она медленно подошла к камину и сказала:

— Мне кажется, я разобью сейчас вазу.

— Ладно, бейте. Лучше ту, что слева, она безобразнее.

Тогда он услышал то, чего никогда не ожидал услышать из уст своей идеальной супруги, не высказавшей ему за все 35 лет их совместной жизни ни одного упрека. Чего только он не услышал! Всю накопленную годами обмана и унижений молчаливую ярость, подавленные обиды, проглоченные слезы, все неразделенные желания, раздавленные порывы. Все эти 35 лет были тщательно перелистаны все тем же ровным голосом хорошо воспитанной женщины, 35 лет, насыщенных сверхактивностью, если подсчитать, сколько детских садиков она открыла, сколько младенцев перецеловала, хотя говорили, будто рождаемость во Франции невысокая. Ко всему этому следует добавить приемы с чаем, обеды в посольствах, на которых она скучала, и все ленточки, которые ей довелось перерезать. Так вот, коли все это подсчитать, ее можно было бы назвать олимпийской чемпионкой, золотой медалисткой по общественной работе.

— А мне казалось, что это вам нравится! — воскликнул Кастор, воспользовавшись паузой, когда она переводила дыхание.

— Мой бедный друг, — сказала она, — я могла бы воспользоваться вашим языком и сказать — мой бедный олух. Просто я вас любила.

Он посмотрел на эту седеющую даму, слегка располневшую, но, как обычно, изящную в своем не бросающемся в глаза платье.

— Хорошо. А теперь вы меня не любите.

— Теперь мне невыносим даже звук вашего голоса, вашего прославленного голоса.

— Хорошо, — машинально повторил Кастор. — Очень хорошо.

— Перестаньте повторять каждую минуту «хорошо». Иначе я заору!

— Вижу. Ну, а если от всего этого абстрагироваться, что вы намерены делать?

Она вернулась к окну и ответила, стоя спиной, что собирается обсудить с садовником, как побыстрее привести в порядок лужайку, обсудить с поваром наиболее подходящее меню для приема арабского шейха, принять председательницу профсоюза брошенных матерей, подписать ответы на триста писем, полученных ею на этой неделе, но так, чтобы каждый ответ был по существу.

— Ладно, — сказала она, — я буду исполнять свой долг.

— Хорошо, — сказал Кастор. — Очень хорошо.

Она обернулась, и в какой-то момент ему показалось, что она сейчас даст ему пощечину.

— Я буду исполнять свой долг до конца срока вашего пребывания на этом посту, в знак уважения к тем, кто вас избрал. Но затем… Что касается вас, то надеюсь, вы выполните свой долг в отношении ребенка, о котором мне говорили… А теперь пошли обедать, иначе прислуга начнет теряться в догадках.

— Мне наплевать на прислугу, — ответил Кастор.

И, схватив трость, сбросил вазу с камина.

— Если мне хочется что-то разбить, я разбиваю, — заявил он.

В столовой дома, который занимали его родители в Ницце, Пьер увидел по телевизору некоторые кадры парада 14 июля.

Живя у матери, он снова оказался в обстановке постоянной грызни на фоне нежности, к которой они оба издавна были приучены. К его вящему удивлению, человек, которого он всегда называл мужем своей матери или «полковником», пораженный односторонним параличом, потерял дар речи. С той минуты, как он замолчал, бедняга стал безвреден. Его выкатывали теперь на балкон, выходивший на море, и он молчал. Во время парада он начал буквально извиваться при виде президента, которого ненавидел. «Все они одинаковы, — говаривал он в лучшие времена. — Бедная Франция! Подумать только, что ради них мы жертвовали своей шкурой…»

Теперь, впервые за двадцать лет, мать Пьера была свидетельницей согласия между мужчинами.

— Нет, ты видел рожу этого типа? — говорил Пьер.

И тот неистово кивал головой.

Превратившись в старого розовощекого ребенка, с которым проворно обращалась сиделка, полковник мог лишь выражать с помощью неразборчивых звуков свою ярость, которую вызывала в нем эта особа, когда подходила к нему и повязывала вокруг шеи салфетку, говоря: «А теперь мы будем паинькой, съедим наш компотик и отправимся бай-бай». Иногда ему удавалось сбросить тарелку на пол, и это была лучшая минута в его жизни за текущий день.

— Он страдает? — спросил Пьер, пораженный видом поверженного колосса.

— Нет, не страдает. Мы просто капризничаем. Если мы начнем сначала, то получим трепку, — ответила сиделка.

Вместо симпатии, которую, казалось бы, должно было вызывать у него всякое существо, способное унижать полковника, Пьер заявил, что убил бы эту бабу.

— Прошу тебя, не заводись, — сказала ему мать. — Это святая. Не знаю, что бы со мной было без нее.

В прежние времена, когда он приезжал, полковник встречал его неизменным: «Чему мы обязаны?», полагая, что это остроумно. Пьер отвечал: «Если я мешаю, могу уехать». А мать плаксивым тоном подхватывала: «Прошу тебя, не заводись…»

Остальное было так же стереотипно, если не считать деталей. «Ты можешь только заставлять плакать свою мать», — говорил полковник. Однако теперь, пригвожденный к месту, лишенный языка, он был вне игры.

Но роль представителя власти взяла на себя сиделка.

Когда в первое утро Пьер сошел вниз из своей бывшей детской, то услышал: «Значит, мы встаем так поздно?», что заставило его поспешно ретироваться.

Тем временем жизнь наладилась. Возвращаясь с пляжа, он видел, что постель прибрана, окна закрыты, чтобы избежать проникновения удушливой жары, белье лежит проглаженным в комоде, тюбики с зубной пастой и для бритья стоят с завинченными колпачками, умывальник — вымыт до блеска, а в термос налита свежая вода. И, естественно, его ждал завтрак.

Он работал всю вторую половину дня. Услышав в семь часов на лестнице удаляющиеся шаги сиделки, означающие, что путь свободен, что полковник умыт и накормлен, напомажен и уложен спать с рукой на звонке, он откладывал перо и приходил побродить около матери, спрашивал: «Что на ужин?» — и завладевал террасой.

За две недели материнская кормежка, солнце и отдых превратили тощего черного волка в лощеного молодого человека.

Однажды утром, когда он подтаскивал к берегу доску от серфинга, которую хозяин пляжа, его бывший лицейский товарищ, одалживал ему, он увидел подставленные солнцу груди, показавшиеся ему знакомыми.

«Элизабет», — произнес тихо он.

Глаза за большими фарами очков открылись, и Элизабет — это была именно она — поднялась, опираясь на локти. Ах, это ты, как поживаешь? У меня порядок, а у тебя, тоже порядок, обожди, я тебе представлю жениха, мы обвенчаемся в будущем месяце, видишь, это он там на водном велосипеде, нет, меня ждут, привет.

Он сбежал, а вернувшись раньше обычного, столкнулся с сиделкой, когда на кухне стал рыться в холодильнике.

— И вам не стыдно нагружать всей этой работой мать? — спросила она. — Ох, уж эти мужчины! Все одинаковы. Разве вы не видите, как она устает?

— Она обожает жертвовать собой, — сказал Пьер, и был не так уж не прав. Тем не менее он поискал ее. Она читала на террасе полковнику, который иначе отказывался есть.

Прежде Пьер никогда не замечал, что его мать пользуется для чтения очками. Он их тихонько снял.

— Что ты делаешь? — спросила она. — Зачем?

Он взял ее за руку и заставил встать.

— Идем. Я приглашаю тебя в ресторан. Надень красивое платье, чтобы не позорить своего сына.

Но она и слышать об этом не хотела. И как обычно, когда их разговор выходил из избитых фраз, они стали ссориться, в то время, как, лишенный своей газеты, полковник недовольно ерзал на месте. Мать и сын явно готовы были к разлуке, о которой потом станут жалеть.

Пьер сообщил о своем отъезде.

Собрав вещи в чемодан, который стал тяжелее от трех банок варенья, он крепко прижал к себе мать.

— Поцелуй отца перед отъездом, может статься, ты его больше не увидишь.

Он заворчал, сказав, что это еще не повод, но она тихо добавила:

— Он был добр к тебе, малыш, и добр ко мне.

Тогда он послушался. Притронулся губами к исхудавшей щеке, и тут возникла сиделка.

— Значит, мы уезжаем, не простившись? Господи, для чего мы только рожаем детей!

— Чисто случайно. В отношении меня могу заверить, это не было сделано нарочно.

Он схватил чемодан и скатился по лестнице, проклиная себя за то, что опять оставил мать в слезах. По дороге на вокзал он отправил ей три букета незабудок.

В конторе Эрбера Пьер узнал, что толстяк в Швейцарии, где проходит курс омоложения. Оттуда он вернется в конце месяца, потеряв несколько килограммов и с намерением побыстрее наверстать упущенное.

Издательство было погружено в полусон летних отпусков. Он вручил сто страничек перевода машинистке и забрал продолжение рукописи, доставлявшейся из Германии по кускам.

Девушка, которая принимала его, заметила, что он прекрасно выглядит, очень хорошо. И они пошли вместе пообедать. Это была очень милая девушка. Она знала решительно все о литературной жизни Парижа, о которой Пьер не имел ни малейшего представления, и жонглировала именами, которые он никогда бы не смог снабдить фамилиями. Пьер спрашивал, кто такой этот Жорж или Бернар, и она смеялась. Он что, с луны свалился? Зато, когда заговорили о кино, Пьер взял реванш. Он мог назвать имена японских операторов, турецких сценаристов, бразильских актеров второго плана, все фильмы Гриффита и боготворимого им Луиса Буньюэля. Лучшие часы в годы учебы он провел в синематике.

Она два или три раза сказала, что он рассуждает, как Филипп-Андре, он спросил, кто это такой? И узнал, что это весьма знающий парень, с которым она рассталась, так как поняла, что одной привязанности все же маловато.

Она была миленькая, с небольшим прямым носиком и очень длинными, как у матери, волосами. Он спросил, не арлезианка ли она. Нет, она была из Бретани. И пожелала заплатить свою часть по счету.

В тот день у него не было дел, а она вернулась к себе лишь в пять часов. Но никто этого не заметил, потому что издательство напоминало пустыню.

На другой день Пьер упрекнул ее — она оставила на его ночном столике свои сережки.

Жюли проявила догадливость, на которую даже Клер не рассчитывала. Подруги отправились в спальню, освещенную солнцем и хорошо освеженную кондиционером. Клер чихнула и на минуту пожалела о темной и теплой комнате, защищенной от солнца шторами, через которые лишь пробиваются полосы света.

Южный дом с плотными стенами и жалюзи на окнах напоминал им об их юности, времена, когда они проводили каникулы в старом и ветхом доме родителей Клер, с крыши которого во время августовских гроз сыпалась черепица и где не было ванных комнат.

Дом был продан, оливковые плантации тоже, продано и фиговое дерево, под пышными кронами которого можно было обедать вдесятером. Все великолепие кленовых лесов, весь комфорт дома в Коннектикуте, включая бассейн, не шли ни в какое сравнение с ушедшими в прошлое теми летними днями.

Может быть, потому, что Клер и Жюли отбросили в сторону привычные и удобные фразы, присущие обычно их разговорам, и снова были вместе, как во времена своих детских откровений, Клер внезапно вспомнила старый дом, в котором они когда-то говорили друг другу все.

Жюли была настолько резвой и живой, насколько задумчивой и молчаливой оставалась Клер. Первая всегда брала на себя принятие смелых решений и, будучи еще девчонкой, говорила, что станет авантюристкой. Однако она вместо этого стала женой вполне уравновешенного человека и матерью огромного семейства, поглощавшего все ее время. Тогда как Клер превратилась в деловую женщину, родившую вне брака ребенка, чей отец стал президентом Франции и которому грозил теперь скандал. Такова жизнь.

Приговор Жюли был прост и ясен. Клер сошла с ума. Первое: вся история с похищением гроша ломаного не стоит. Государственный деятель не рискнет похитить американского мальчика, пусть даже своего собственного сына. От такого скандала он никогда не оправится. Наверняка самым лучшим было не прятаться с Майком, а, наоборот, как можно чаще появляться с ним на людях. Два: Европа — конченый материк, пригодный разве что для туризма, конченый, как старый дом, оливки. Майк совершенно приспособлен к американской жизни. Вместо того, чтобы увозить его в Париж, почему бы Клер не перебраться со своей фирмой в США, похоронить прошлое, поискать себе достойного мужчину. В ее 38 лет самое время. Надо это сделать до того, как кожа с внутренней стороны бедер станет вялой и дряблой.

Пока Клер изучала внутреннюю сторону бедер — тут ей нечего было пока опасаться, — Жюли продолжала. Три: что бы Клер ни решила, она всегда может рассчитывать на Жюли, в том числе на то, чтобы разговаривать по-французски с Майком, дабы он не забывал свой родной язык.

Клер заговорила о матери, с которой не очень ладила — в конце каждого года та начинала жаловаться на то, что ее дочь не замужем, ты еще увидишь, дитя мое, как печальна одинокая старость, я с тех пор, как твой бедный отец меня покинул…

— Она глупа, — сказала Жюли. — Она всегда была глупой. Я думаю, что твой отец так рано умер, чтобы ему не надо было ее терпеть.

Да, она, конечно, глупа, но может ли Клер ее бросить? Звонить ей что из Парижа, что из Нью-Йорка — одно и то же, только стоит дороже. Если она уедет, у матери появится новое основание хныкать, возразила Жюли, отличавшаяся неизменным здравым смыслом.

Пришел Майк и сообщил, что намерен прыгнуть в воду с верхней площадки и просит мать пойти посмотреть.

— Неужели ты запрешь его в одной из ваших веселых школ, где на гимнастику отводится час в неделю? Сможет ли он еще где-нибудь скакать верхом в твоем халате? — спросила Жюли.

Клер согласилась, что нет. Ей было ясно: она устала, страшно устала.

За обедом обсуждали предстоящую поездку в Грецию, где все семейство должно было встретиться через неделю. Дети ссорились, как обычно, говорили все сразу, кроме упорно хранившего молчание Майка.

Внезапно он спросил по-французски:

— А я куда еду?

— С нами, конечно, — ответила Жюли.

— Ты обещала, что мы поедем во Францию, в твой дом, — сказал Майк, посмотрев на мать. — Ты обещала.

Он встал и с достоинством вышел.

— Вы ему обещали, — строго сказала старшая из дочерей Гофманов и побежала за Майком. Четверо остальных начали хныкать, залаяли собаки. Тогда в первый, а может, и в последний раз в жизни Клер выругалась, прошептала «простите» и разрыдалась.

— Ну, ладно, — спокойно сказала Жюли. — Я давно этого ждала. Дайте Клер спокойно поплакать. А ты сходи и принеси бумажные платки…

Президент ненавидел лето.

Дни, впрочем, проходили спокойнее, как только члены правительства, профсоюзные деятели, журналисты, учителя уезжали в отпуск и основными событиями в национальной жизни становились лесные пожары, пропавшие парусники, пробки на дорогах и загрязнение морей. Кастор ждал «начала сезона», которое обещало быть жарким. Но он стал президентом не для того, чтобы прозябать, и всеобщая психологическая разрядка была ему тем более не по вкусу, что он никогда не имел права надолго отлучаться из Парижа в любой компании, кроме жениной. Но в нынешнем году их вынужденный тет-а-тет рисковал быть отнюдь не веселым.

Под предлогом того, что отношения между двумя «великими державами» внезапно стали более напряженными, как говорят журналисты (лично он не любил такое выражение, так как неизменно спрашивал: а Франция? Разве она не великая держава?), он отправил свою супругу в их фамильный дом и остался в Париже один. Внимание газетчиков было привлечено к слухам о предстоящей перетасовке в кабинете министров, он сам распространил этот слух. Ему нравилось таким образом напоминать членам правительства, сколь эфемерно их положение.

На самом деле он решил дождаться января, но, как обычно, его решение скрывалось до последней минуты. Удивлять было составной частью его таланта.

На сегодня только один министр, повинный в несдержанности выражений, был сменен по требованию премьер-министра, которому наскучило вечно исправлять его промахи. Президенту же нравился этот пылкий человек. Слишком молодой, чтобы его достоинства могли вызвать подозрения, и достаточно молодой, чтобы вызвать к себе уважение. Когда-то он сам открыл ему дорогу в Париж.

После того как премьер-министр сообщил ему об отставке, виновник неуместных заявлений был приглашен к президенту.

Машина высадила его перед Елисейским дворцом, он представился охране и был вынужден пешком пересечь лужайку по скрипевшему под ногами гравию. Он был неглуп и уязвлен тем, что его унизили. Поэтому он вошел в президентский кабинет, куда его пригласили впервые, с недовольным видом. Но президент принял его по-отечески, и бывший министр несколько ободрился. Прощенный за несдержанность своих выступлений, он был приятно удивлен, узнав, что его одобряли по существу, что «старик» пожертвовал им с болью в сердце, что премьер-министры не вечны, не надо отчаиваться, это просто пауза. Ободренный тем, что остается при дворе, он сделал то, что считал нужным сделать, то есть разделал под орех предполагаемого кандидата на пост президента, занимавшего, кстати, немаловажный пост в правительстве.

Но «старика» нельзя было так просто провести. Как ни ласкала его слух спетая песня, он оборвал певца, удержав в памяти лишь то, что Ненавидимый Соперник пользуется благосклонностью министра внутренних дел, которому внутри партии поручено отговорить Кастора выставлять снова свою кандидатуру.

Значит и Поллукс предал его. Даже Поллукс?

Однако подтверждения этим слухам не было. К тому же он в глубине души слишком хорошо знал, в чем заключается искусство отравления мозгов. Он знал также об умении Поллукса находиться со всеми в добрых отношениях, чтобы эти россказни обеспокоили его всерьез. Но интуиция его не подводила, когда он заподозрил Поллукса в том, что тот на стороне Клер. Глупо говорить, что ребенка нельзя найти, когда располагаешь такими возможностями. А так как вечным недостатком Поллукса была недооценка противника, он недооценил и Кастора, полагая, что сможет его провести.

Инспектор, заменивший одного из двух охранников Поллукса, постоянно сопровождавший его, был агентом президента. Таким образом Кастор установил за Поллуксом слежку и знал о его отношениях с Клер. Эти встречи его явно раздражали своим постоянством и интимностью. В прежние времена в их трио Поллукс был запасным, удобным и одновременно полезным другом. Узнав, что теперь между Клер и Поллуксом установились добрые отношения, он сначала рассердился, затем укрепился в своей подозрительности. Слова Поллукса о том, что надо бы похитить мальчика, чтобы держать ее «на крючке», не ускользнули от его внимания. Почему этот болван не сказал ему сразу: мол, ты не можешь так поступить! В твоем положении нельзя допустить, чтобы Клер объявила тебя похитителем ребенка. А тот вместо этого повел себя, как мальчишка. О, одиночество власти! Даже Поллукс не откровенен с ним. Все негодяи, все развращены страхом… А он так мечтал о собеседнике, способном противостоять ему, противоречить, быть откровенным. Кастор действительно так думал, хотя терпеть не мог слов «будет дождь» после того, как сам сказал «будет ясно».

Короче, он установил слежку за Поллуксом и через своего человека узнал часть разговора в машине, когда Поллукс провожал Клер после ужина в китайском ресторане. Это позволило Кастору пойти сильной картой, сказав Поллуксу, что ребенок больше не находится в Америке.

Хорошо. А раз он встал на сторону Клер, почему бы ему не быть на стороне Ненавистного Соперника? Он решил поставить все точки над «i» и пригласил Поллукса на обед. Им накрыли на маленьком столике в сером салоне, единственном без обшивки деревом и позолоты.

Кастор перешел на «ты» и разыграл роль озабоченного человека. Семилетний срок — немалый сам по себе… Кстати, и жена требует, чтобы он отошел отдел… К тому же он чувствует, как стареет… Да, да, стареет, память стала отказывать, рефлексы не те, все более чувствительным стал физический недостаток, все труднее бороться с растущей усталостью… Не пора ли уступить место более молодому, более современному по тону речей и поведению человеку?.. В общем, Поллукс понимает, о ком он говорит. Не пройдет и нескольких месяцев, как тот созреет, чтобы занять его пост, к тому же популярность того растет, по крайней мере, судя по опросам общественного мнения… Что говорят об этом в партии? Кастор просит Поллукса быть абсолютно искренним, он имеет на это право, учитывая их долгую дружбу и понимание национальных интересов. И так далее, и так далее.

Он просил дать ему ответ, и он его получил. Поллукс сказал, что он прав и его слова — свидетельство ясности восприятия вещей и умения предвидеть будущее. Он сказал, что счастлив и чувствует облегчение, узнав о решении Кастора — выражении его ума и здравого смысла.

— Хорошо, — произнес Кастор, прикрыв глаза. — Очень хорошо.

И только после этого произошел взрыв. Значит, то, что ему говорят, правда? Даже Поллукс! Стало быть, заговор внутри партии с целью его обескуражить и подтолкнуть к принятию кандидатуры Ненавистного Соперника получил поддержку старого, самого старого друга, самого верного союзника! Очевидно, его преследуют какие-то жалкие амбиции. Все честолюбцы! Так что ему пообещал тот, другой? Вероятно, пост премьер-министра? Такова должна быть плата за измену. А Франция? О Франции никто не думает, ни тот, ни Поллукс… Все одинаковы. Заняты только своей карьерой, забывают о насущных интересах нации. За кого он себя принимает? Кем бы он стал без него?

Он был груб, бил сильно, жестоко, награждая каждого убийственной характеристикой. Он был мерзок, он был самим собой и закончил словами: «Я вас уничтожу, всех уничтожу!» — сделав тем самым предупреждение, которое подчас у него сопровождалось действиями, привычными, когда противились его воле.

На этот раз Кастор был действительно ранен.

Он почувствовал удар еще сильнее, когда Поллукс вместо того, чтобы его успокоить, перейти к защите, просить прощения, сказал:

— Это ты забыл об интересах нации. Ты хотел меня выслушать — изволь. Я не отказываюсь ни от одного сказанного мною слова. Что касается заговора, я в нем не состою, и тебе это прекрасно известно. Более того, если он не получил размаха, то не без моего вмешательства. Я считаю недостойным ослаблять твою власть в последние месяцы… Да и вообще, нет никакого заговора. Просто ведутся разговоры между людьми, считающими, что если ты выдвинешь свою кандидатуру, то будешь побит. Я тоже так считаю. Об этом я уже говорил тебе несколько месяцев назад.

Кастору выпало пережить пренеприятные минуты, пока Поллукс описывал поведение президента за последнее время — без всякой предвзятости, но и без какого-либо снисхождения. Очень неприятные, ибо, как уже было сказано, Кастор умел признавать свои ошибки, впрочем, по преимуществу старые.

Начав ему отвечать, Поллукс сказал себе: он выбросит меня вон, ну и пусть! Рано или поздно такой разговор должен был состояться.

Но Кастор молча его выслушал и сказал:

— Хорошо. Нам следовало обсудить все это. Ты несправедлив. Но почему ты не сказал мне об этом раньше?

Поллукс ответил, что это и есть самое худшее: никто не берет на себя смелость поговорить с ним, сказать что-то другое, кроме того, что он сам хочет услышать. Ведь тогда можно оказаться в лагере заговорщиков, занимающихся происками.

— Ты считаешь, что я стал невыносим? — спросил Кастор.

И, следуя своему праву говорить правду, Поллукс ответил:

— Ты всегда был невыносим. Немного параноиком, как говорит Клер. Невыносимым и незаменимым параноиком.

— Клер так… действительно так считает? — проворчал Кастор. — Хорошо. Очень хорошо. Стало быть, вы с Клер…

Надо было бы сказать: «…плетете заговор против меня», но он продолжил иначе:

— … теперь в близких отношениях, весьма близких?

— Нет, — ответил Поллукс. — Их лучше назвать теплыми.

— Что слышно по поводу поисков ребенка?

— Я не ищу его, никогда не искал и искать не буду.

Поллукс встал. Его худое лицо сделалось еще более серым, чем обычно.

— Мою отставку ты получишь через полчаса.

— Не веди себя, как олух, — сказал Кастор. — И садись. Нам еще надо о многом поговорить, а я предпочитаю пить кофе за столом.

Когда самолет из Нью-Йорка приземлился в Руасси, из него вышли Клер, Майк и семеро Гофманов. Гофманы отправились в зал для транзитных пассажиров, а Клер с Майком двинулись по длинному белому туннелю.

— Неделя, только неделя, — сказала Клер Жюли, — и мы присоединимся к вам в Греции.

Майка восхитили прозрачные, пересекающиеся переходы. У него уже был некоторый опыт, но этот аэропорт не походил ни на какой другой. Разве что выдача багажа заняла много времени, как и всюду, а пассажиры всюду одинаковы…

Клер приняла лишь одну меру предосторожности: она вернулась под вымышленным именем, предъявив фальшивый паспорт, в который был записан и Майк.

Ранним утром они приехали на улицу Гренель, где Красавчик, издалека учуяв их шаги, как это бывает со всеми кошками, уже ждал у двери. Но едва только они вошли и побросали багаж, как его стало невозможно поймать.

Ставни были закрыты, холодильник — пуст, в нем находились только молоко и печенка для Красавчика. На счетчике ответчика значилось 32 вызова. Становилось жарко. К тому же Клер уехала, бросив малярные работы, так что вид квартиры был довольно живописный.

Открыв окна — нет, Майк, тут нет кондиционера; раскрыв чемоданы — нет, Майк, кошки не реагируют на свист; осторожно, он тебя оцарапает; приняв душ — нет, Майк, здесь нет утренней программы по телевидению, — они отправились за покупками.

Вернулись, когда в доме уже находилась прислуга, и Клер сказала ей:

— Разрешите познакомить вас с моим сыном…

— Меня зовут Майк, а тебя?

Наступил священный момент для ребенка-короля, обладавшего прекрасным аппетитом, да нет же, мадам, я позабочусь об этом сокровище, ты как предпочитаешь есть яйца, моя прелесть, вот уж точно — вылитый мать!

Но когда Майк покончил с корнфлексом и яйцами в мешочек, он сам положил грязную посуду в мойку. Он не привык у Жюли, чтобы его обслуживали.

Наконец он обосновался на высоком табурете перед рисовальным столиком, попросил включить музыку и пообещал не скучать, пока его мать будет отсутствовать.

Клер пренебрегла властным требованием Кастора, настойчивой просьбой Поллукса, дружеским призывом некоторых других, которые извещали об отъезде в отпуск, полным юмора сообщением ее не часто появляющегося любовника. На работе ее ждали куда более срочные и важные дела.

Вернувшись часам к семи, она обнаружила Майка спящим в обнимку с Красавчиком. Этой стороной он тоже был признан. Клер накинула на него одеяло, которое тот отбросил, не проснувшись, подобрала разбросанные ботинки и пустой стакан из-под молока, засунула в конверты пластинки, закрыла тюбики от краски.

Это был непривычный для ее дома беспорядок. Клер еще не вступила в тот возраст, когда страдаешь от беспорядка, вносимого другими, и всячески сокращаешь свой собственный. Однако, прожив долгое время одна, она привыкла к роскоши иметь ванну, которую ни с кем не надо делить, к свету, который гасишь сама, к музыке, которую слушаешь, телевизору, в определенное время включенному, и к еде либо досыта, или никакой.

Жизнь в токийском отеле определялась чрезвычайными и в общем-то временными обстоятельствами. Здесь, у себя дома, невинный беспорядок напомнил ей, что значит жить в однокомнатной квартире, какой бы большой она ни была, с мужчиной, пусть и десяти лет от роду.

Во сне от него исходил приятный здоровый запах. Она не удержалась от соблазна поцеловать его, задвинула шторы, схватила кусок ветчины, съела, управляясь руками. Усталая, но не способная уснуть, пока ее биологический будильник показывал американское время, то есть середину дня, она снова принялась малярить на кухне.

К полуночи, совершенно обессиленная, она приняла снотворное. В шесть утра Майк разбудил ее — свежий и готовый на все.

Он перемазался краской, когда рылся в холодильнике, и теперь не знал, чем отмыться.

В десять минут девятого зазвонил телефон. Майк поднял трубку и сказал «И-йе». Это был Поллукс.

— Наконец-то вы вернулись, — сказал он. — Вы не одни?

— Да. Вам ответил мой сын. Знаете, предпочитаю оказаться в пасти льва, чем бегать от него, пока он не поймает.

— Лев ранен. С этой стороны нет опасности. Я не знал, куда вам позвонить, чтобы сообщить об этом.

Что касается письма, там тоже все тихо. Она сказала, что пробудет в Париже дня три, а затем присоединится к друзьям в Греции и вернется к 1 сентября.

— Что нового у вас?

У Поллукса не было отпуска. Свой довольно длинный уик-энд он намеревался провести в Италии. Ему хотелось посмотреть картины Карпаччо, пока очередная мировая катастрофа не уничтожила их вовсе.

— Не хотите присоединиться? — спросил он.

— Нет, — ответила Клер, смеясь. — У меня в программе Эйфелева башня, могила Наполеона и Дворец открытий. Карпаччо хорош. Созвонимся по возвращении.

Она также пообещала Майку прогулку на катере по Сене. Клер ничего подобного никогда бы не пришло в голову, не будь Майка, который все это требовал по подсказке гофмановских детей.

Прислуга пришла проститься. И она уезжала в отпуск. Как мадам намерена в этом году поступить с Красавчиком, ведь консьержка тоже уезжает? Эта особа обладала умением четко формулировать свои мысли. Она говорила поставщикам о Клер: «Мадам — это машина, которая зарабатывает деньги, чтобы покупать машины», имея в виду оборудование кухни. Клер она заявляла: «Вы умеете делать то, что я умею, но я не умею делать то, что умеете вы».

Она сказала, что охотно взяла бы Красавчика, но тот вряд ли подружится с ее мужем, у которого собачий характер.

— Мы увезем его с собой, — сказал Майк, который больше не расставался с сиамским котом.

— Придется тогда купить специальный мешок для транспортировки животного — с окошечками для обозрения и воздуха, — сказала женщина.

Короче, всем вокруг предстоял трудный день.

Поллукс не был обременен обычными заботами. Он не очень рассчитывал на согласие Клер. Приятные особы, с которыми он проводил подчас, и даже весьма регулярно, свои вечера, были не из тех, кого могла бы увлечь живопись. К тому же там можно было напороться на знакомых. Он полистал блокнот, набрал два телефона — безуспешно! Хорошо. Жребий брошен, он едет один.

В 8.45 секретарша принесла почту. Это была заместительница его постоянной секретарши, которая находилась в отпуске. Ему требовалось досье по одному личному делу, и он с раздражением ждал, когда его принесут.

— Позвоните мадам Селль, — сказал он. — Она вам подскажет, где его найти. Надеюсь, вы знаете, где она?

— О, да, господин министр, — ответила молодая женщина. — Мадам Селль в Венеции. Она оставила свой номер телефона.

Поллукс любил мадам Селль. Он был бы в отчаянии, случись потерять ее. Ни одна женщина не могла похвастаться ни тем, что провела с ним столько часов, ни тем, что была ему столь необходима. Однако при мысли, что он может встретить ее где-нибудь на площади Святого Марка и ему придется разделить ее одиночество, он погрустнел. Часы пробили девять. Надо было думать о другом.

По окончании совещания он задержал начальника канцелярии.

— Когда вы уходите в отпуск? — спросил Поллукс.

— Когда угодно, господин министр. Я ведь холостяк…

Не хочется ли ему прокатиться в Венецию?

— В Венецию в августе? Откровенно говоря, господин министр, я предпочитаю Лозьер. Но могу я знать…

— Нет, нет, ничего…

Нельзя сказать, что он долго оплакивал жену, когда она его бросила, настолько жизнь его упростилась. Но два-три раза в год он понимал, почему люди женятся, даже жалея потом об этом.

В 12.30 он узнал, что министр сельского хозяйства был задержан студентами-демонстрантами и его самолет не вылетел в положенное время. Звонил префект департамента. Обедал Поллукс один, чего с ним никогда не случалось на неделе. Окончательно подавленным он почувствовал себя при виде семги под татарским соусом. Он ведь запретил подавать ему это блюдо, которым его так часто угощали на разных приемах. Но его обычный повар был, как все, в отпуске, а заместитель ничего не знал об этом распоряжении.

Он вызвал своего начальника канцелярии, чья машина уже выезжала из ворот, и тот поспешно поднялся к нему.

— Вы любите семгу под татарским соусом? — спросил Поллукс.

— Когда она хорошая, господин министр.

— Тогда садитесь и ешьте. Вы нужны мне.

Даже убежденные любители одиночества проявляют подчас желание поговорить с кем-нибудь, хотя бы с собственной тенью, умей она говорить.

Его подчиненный повиновался, отменив назначенную встречу. Он так и не понял, зачем министр в течение часа рассказывал о метаморфозах венецианского искусства, освобожденного от византийского влияния, о хроматических кристаллах и космическом построении сюжета карпаччской «Святой Урсулы», а также о волнении, которое вызывает «Буря». Но одно было ясно — министр явно не в своей тарелке и ему срочно необходим отдых.

2 августа розовощекий и похудевший Эрбер испытал живейшее удовольствие, обнаружив в оставленной ему секретаршей почте записку Пьера: «Я зайду за вами во вторник, чтобы вместе пообедать, если… вы найдете работающий ресторан».

Он сделал несколько звонков, и в конце концов нашел столик в достойном для такой встречи заведении.

— Вы превосходно выглядите, мой мальчик! Прекрасно! — сказал он, увидев входящего еще загорелого Пьера, действительно в отличной форме. — Как приятно вас увидеть снова!

Дверца его сейфа была открыта, и он как раз собирался положить туда одно досье и уже стал было его запирать, когда Пьер сказал:

— Отдайте мне письмо, ну, того типа.

— Пожалуйста. Но зачем оно вам?

— Нужно.

Эрбер вынул письмо из сейфа и отдал Пьеру, который положил его в карман.

— Смотрите, не потеряйте, — посоветовал толстяк. — Пошли? Было бы жаль. У меня есть идея, которая может вас позабавить.

— У меня тоже. Пошли. А то у меня сегодня еще одно свидание.

Эрбер пожелал взять такси — выбранный им ресторан находился довольно далеко.

— Садитесь-ка сзади, — сказал ему Пьер, показывая на свой мотоцикл. — Я сам вас отвезу. Только держитесь крепче. Куда нам ехать?

И они покатили.

— Все-таки помедленнее, — попросил Эрбер.

— Ладно уж, папаша, — смеясь, ответил Пьер. — Исключительно ради вас.

Только после выбора меню к Эрберу вернулся его обычный апломб.

— Я вижу, вы не изменились, — заметил Пьер. — Главное для вас — пожрать.

Пьеру хотелось поговорить о своей работе. Он принес несколько страниц перевода, чтобы посоветоваться с Эрбером, они ему никак не давались. Эрбер поднял на лоб очки, чтобы прочесть протянутый ему текст. Обнаружил смысловую ошибку, подчеркнул точный перевод фразы, из которой ушел, однако, ее язвительный смысл. Но помимо этих ошибок, работа была сделана отлично.

— Вы ухватили самое главное — музыку, движение немецкого текста.

Пьер забрал свои листки. Телятина с рисом, которую им принесли, на некоторое время целиком поглотила внимание Эрбера.

— Помните ту официантку? — спросил Пьер. — Ну, из кафе, откуда я звонил?.. Она умерла.

— Как вы об этом узнали?

— Я пошел туда… Мне захотелось ее отблагодарить. Хозяин был один. Он сказал: «Вы спрашиваете мадам Берту? Представьте себе, однажды утром ее нашли мертвой в собственной квартире. Виновники пока не обнаружены. С тех пор не могу найти ей замену».

— Ну и что?

— Ничего.

Эрбер вздохнул. Что делать с этим парнем, способным на всякие глупости?

— Вы думаете, было благоразумно туда ходить?

— Мне хотелось ее отблагодарить.

— Сколько вам лет, мой мальчик?

— Ровно двадцать.

— Я бы сказал — двенадцать. Да нет — одиннадцать.

— Вам неизвестно чувство благодарности. Есть люди, которым хочется сказать спасибо за их поступок.

Он взглянул на часы.

— Ах ты черт! Я опоздаю… Так я вас оставлю… Вы найдете такси. Спасибо! До скорого!

Клер и Майк вернулись с прогулки мертвые от усталости. Майк отмокал в ванне, когда около семи позвонили у входа. Набросив цепочку, Клер приоткрыла дверь и увидела Пьера.

— Не бойтесь, — сказал он. — Вы меня не узнаете? Я приходил в связи с опросом…

— Нет, нет… Этого достаточно!

И Клер захлопнула дверь.

— Кто это был? — крикнул Майк.

— Не знаю. Он ошибся дверью.

— А я думал, не сюрприз ли это? — сказал Майк.

— Какой еще сюрприз?

Он вышел из ванной, наследив как следует на полу.

— Иди, я тебя оботру.

Заворачивая его в полотенце, она увидела подсунутую под дверь бумажку.

— Пошли. Поставим пластинку.

И стала ему объяснять, какие у нее есть пластинки.

— В твоей системе трудно разобраться. Почему у тебя нет каталога?

— Купим его завтра.

— И побольше кассет!

— И много кассет. Постарайся найти свою любимую пластинку.

И пока Майк искал, она подняла записку и прочитала: «Не бойтесь. Я хотел поговорить с вами об одном письме… из Токио. Я скоро вернусь».

Она бросилась к телефону и вызвала министра внутренних дел. Новая секретарша не знала имени Клер и отказалась соединить ее с министром.

— Скажите ему, что речь идет о письме из Токио. И побыстрее, прошу вас.

— Я еду, — бросил Поллукс. — Если он придет раньше меня, задержите его.

Наконец-то произошло то, о чем он все время думал. Он извинился перед посетителем, передал его начальнику канцелярии, потребовал машину. Скорее! Через двадцать минут он был у Клер.

Через двадцать минут Пьер снова приехал на улицу Гренель. Перед дверью стояла министерская машина с флажком, за рулем был шофер. Охранник, Андриен, — он вернулся — стоял, облокотившись на открытую дверцу. Пьер, увидев флажок, прошел мимо дома прямо в соседний. В китайском ресторане он видел Клер с министром внутренних дел. И он понял, что она позвала его. Ну нет, он не попадется на эту удочку.

Пьер обождал некоторое время, вышел из подъезда, снова прошел мимо машины и спокойно удалился. Он поискал работающее кафе, с трудом обнаружил такое. Казалось, весь район погрузился в спячку.

Когда зазвонил телефон, Клер бросилась к аппарату и услышала мужской голос: «Напрасно, мадам, вы якшаетесь с полицией. Тем хуже. Не ждите меня».

Клер стояла ошарашенная.

— Он не придет. Он так сказал. И еще сказал, что напрасно я якшаюсь с полицией.

Поллукс схватил трубку и вызвал шофера. Не проходил ли мимо высокий брюнет, не подходил ли к машине?

— Нельзя сказать, чтоб подходил. Но действительно, мимо прошел, а потом вернулся… высокий молодой брюнет. Минут десять назад… Или с четверть часа.

— Он опознал мою машину, — сказал Поллукс. — Я идиот.

— А что это за машина такая? — спросил Майк. Но не получил ответа. Поллукс снова звонил. А Клер после нескольких дней покоя опять ощутила страх.

— Ты не получишь сюрприз, — сказал ей Майк.

Клер ничего не понимала.

— Его обещал сделать один человек вчера, — спокойно сказал Майк. — У него был сюрприз для тебя.

— Один человек? Вчера?

— Да.

Пока он рисовал в отсутствие матери, позвонили в дверь. Он открыл, и вошел мсье. Какой мсье? Мсье? С обветренной кожей.

— Загорелый, — поправила Клер. — Обветренная кожа — это по-английски.

… Загорелый. Симпатичный. Они поболтали.

— О чем?

— О футболе. Он не знает настоящего — американского.

— Об этом, старина, мы еще потолкуем, — сказал Поллукс.

А помимо футбола? Он спрашивал, целует ли его мама перед сном, умеет ли она готовить варенье из малины, такие вот вопросы, и Майк ему сказал, что с матерью они видятся редко, но в остальном она очень хорошая, что имя отца ему неизвестно, но он его узнает в 14 лет.

— С ума можно сойти, — произнесла Клер. — Отчего же ты молчал?

— Потому что он попросил, сказал: «У меня есть для твоей мамы прекрасный сюрприз, она будет рада».

Он снова поставил пластинку.

— Выключи музыку, — сказал Поллукс. — Ты же видишь, я звоню.

Оскорбленный Майк отправился на кухню. Как ему надоели все эти тайны, он начал нервничать. Вернувшись, он сказал, что нечего есть и что у Жюли все иначе, там холодильник всегда набит. Поглядел недовольно на Поллукса, сел на диван, погруженный в раздумья, и сказал:

— Где я ночую сегодня?

Клер почувствовала приближение бури.

— Мне надо приготовить обед и позаботиться о нем, — сказала она.

Но Поллукс не выразил ни малейшего желания уйти.

Она отвела ребенка на кухню, показав на сковородку, где готовилось, по ее словам, отличное блюдо, приласкала его, сказала, что он будет снова спать в своей постели. И он успокоился.

— Хотите поужинать с нами, Поллукс? — спросила Клер.

— Мне не хочется вас затруднять, — неуверенно ответил тот.

Майк вяло оценил приготовленное блюдо, он устал, и когда его мать сказала ему: иди спать, он не стал противиться и уснул, едва коснувшись головой подушки.

Клер присоединилась к Поллуксу, который зато высоко оценил ее кулинарные способности.

— Завтра он будет другим. Ему давно пора вернуться к нормальной жизни.

Поллукс спросил, когда она намерена покинуть Париж? Билеты заказаны на послезавтра, но лучше бы уехать раньше.

— Я не могу вас отпустить, Клер. Вы нужны мне.

Он объяснил ей, что теперь она единственная может опознать того, кого Майк называет «мсье» и кто, вероятно, похитил у нее сумочку. Теперь всех подозреваемых снова вызовут для опознания. С другой стороны, ее телефон будет прослушиваться, и если «мсье» позвонит снова, ей надо будет подольше держать его на проводе, чтобы они успели установить, откуда он звонит, и задержать. Но это может случиться и через месяц, и завтра. Нет, она не может уехать. Кстати, он тоже.

Но Клер словно с цепи сорвалась. Она сказала, что с детьми в такие игры не играют, во всяком случае, с ее ребенком. Майк расстроен, взволнован, вот отчего он такой противный. Ему нелегко пришлось за последние три недели, теперь все. Ему пора вернуться к нормальной жизни среди Гофманов, увидеть море и ощутить вкус каникул. Оттуда он прямо вернется в США.

— Кстати, я тоже намерена покинуть Францию, — сказала она. — Не насовсем, но так, чтобы работать в основном там.

Она явно приняла окончательное решение.

— Вы можете помешать нам найти письмо. Это ведь и вас касается.

— Мне все равно. Надо уметь выбирать из двух зол.

А то, что этот «мсье» украл у нее пять тысяч франков? И он заговорил о Касторе. На что Клер ответила, что слышать о нем не желает.

— Значит, я вас больше не увижу? — спросил Поллукс.

Увидит, конечно, пусть не волнуется! Ведь ее дела нельзя уладить в мгновение ока. Она снова приедет в сентябре. Клер приняла решение в принципе.

После того как Поллукс наконец уехал, она прибрала квартиру и поставила будильник на восемь часов. Афинский самолет вылетал в 13.10. Они успеют. Лишь бы нашлось два места!

Давненько не было у Поллукса такой скверной ночи! С тех пор, как он едва не погиб в автокатастрофе.

Когда в 7.55 он вышел на авеню Мариньи, то вместо поворота к своему министерству оказался на Фобур-Сэнт-Оноре. Вахтеры Елисейского дворца удивились, увидев министра внутренних дел так рано.

В восемь часов Клер разбудил звонок будильника, Майка не было рядом. Она вскочила. Но Майк спокойно беседовал с Красавчиком за завтраком, который сам себе приготовил.

В 8.10 она узнала, что может получить билеты до Афин на сегодня, выпила кофе с молоком и быстро собрала вещи. Майк проделал то же со своими.

Первым, кого увидел Эрбер, очутившись утром в своей конторе, был Пьер. Открыв дверь, Эрбер попросил его войти.

— Что случилось?

— Я сделал глупость.

Да уж, по правде говоря, это была суперглупость.

— Честное слово, — сказал Эрбер. — Вы все делаете для того, чтобы себя погубить.

Он метался по комнате, обдумывая услышанное.

— Значит, вы крали сумочки, прежде чем познакомились со стариной Эрбером?

— Все из-за девушки…

— Прекрасное оправдание.

— И вообще, черт побери, не такое уж преступление — украсть сумочку у бабы, которая разгуливает с пятью тысячами, — сказал Пьер.

— Этот вопрос можно обсудить, но не сейчас. Глупостью было заявиться к этой бабе, как вы выразились. Вы, часом, там не оставили свой адрес и телефон?

— Я видел ее малыша. Потрясный парень! Только подумать, что он сын того мерзкого типа…

— Вы бы лучше подумали о себе. Вы уже по уши в дерьме, мой друг.

— Поэтому я и пришел к вам так рано. Что мне делать? Смыться? У меня осталась еще тысяча франков. На них далеко не уедешь.

Через час они были на квартире Эрбера, куда никто никогда не приходил. Эрбер запер его, запретив открывать окна и пользоваться телефоном.

— То, что я делаю, я не сделал бы ни для кого в мире, слышите? — сказал Эрбер. — Ни для кого.

— Я знаю, — ответил Пьер.

Эрбер ушел, сказав, что у него на уме несколько вариантов, но он пока не знает, на каком остановиться. Главное в настоящий момент заключалось в том, чтобы Пьера нельзя было обнаружить. Тут его никто не станет искать.

Оставшись один, Пьер стал кружить по комнате. Потом прошел в соседнюю и от нечего делать начал читать одно досье, потом другое, потом третье.

Обалдеть можно от того, как живут люди…

Клер и Майк прибыли в аэропорт Руасси за три четверти часа до вылета самолета. Она сдала багаж, оставив себе только мяукающего Красавчика, упакованного в мешок с иллюминаторами.

У самого выхода на трап двое в штатском подошли к ней и вежливо попросили следовать за ними.

Она тотчас поняла все и сказала: «Позаботьтесь о моем багаже», и отдала билеты.

— Все уже сделано, мадам, — ответил один из них.

— И куда это мы? — спросил Майк.

Клер по-английски успокоила его, сказав, что потом все ему объяснит, пусть чуть-чуть потерпит. Этим господам не обязательно все знать.

В черной машине, которая мчалась по шоссе, она притворилась спящей. Майк вытащил Красавчика из мешка, обнял его и стал с ним беседовать по-английски.

Через несколько километров Клер удивилась: Париж остался в стороне.

— Куда мы едем? Куда вы меня везете?

— Не надо опасаться, мадам, — сказал один из мужчин. — С вами ничего дурного не случится. — И добавил: — Уверяю вас.

Майк еще сильнее прижался к матери. Ну и удивительная страна эта Франция!

— Ты превысил скорость, — сказал он шоферу. — Тебя заставят платить штраф.

И действительно, их засекла дорожная полиция — машину остановили. Один из людей достал удостоверение. Мотоциклист козырнул, и машина поехала с той же скоростью. Нет, правда, удивительная страна!

— У меня дома все платят, — сказал Майк.

— Где это у тебя? — спросил мужчина, сидевший рядом с Майком на заднем сиденье.

— В Америке, — ответил Майк. — Нельзя ли остановиться? Меня тошнит.

— Нет, нельзя, мой дружок, очень сожалею.

— Что-то не кажется мне, что я твой дружок, — заметил Майк.

Клер по-английски твердым тоном попросила его помолчать и потерпеть.

Наконец машина миновала ворота, охраняемые двумя вахтерами, въехала в типично французский парк, прокатила по гравию и остановилась перед пышным зданием XVIII века, механически отметила про себя Клер. Она вылезла из машины, оправив смятое платье. Майк последовал за нею. Красавчик вырвался и исчез.

Клер взяла Майка за руку и вошла в дом.

— Какой большой дом! — сказал Майк. — Больше нашего.

Их провели в прекрасно обставленную комнату, двери которой выходили прямо в парк. Именно из этого парка появился мужчина, опирающийся на трость. Он сказал:

— Наконец-то. Выходит, чтобы повидать тебя, мне следует прибегать к помощи полиции?

— Кто это такой? — спросил Майк.

Кастор взглянул на него.

— Здравствуй, — сказал он.

— Привет. Меня зовут Майком. А тебя?

— Меня? — спросил Кастор. — Меня зовут президентом.

— Это твой дом?

— И мой тоже.

— Значит, тебе известно, где находится ванная, — сказал Майк.

В этот день девушка из издательства напрасно стучала в дверь комнаты Пьера. У них на пять часов была назначена встреча. Она ушла. Снова вернулась в половине восьмого. Они договорились вместе поужинать. И вот Пьера нет. Странный парень. Приятный, хрупкий, немного беспокойный. Ей не нравилось, когда ее надували. Можно сказать до свидания, я ухожу, но вежливо. Ладно, она ему еще отомстит!

Вечер был теплый и светлый. Она прошлась по улице Вожирар, разглядывая витрины лавочек с неизменной надписью «закрыто до 1 сентября» и оказалась на перекрестке улицы Ренн. Там в конце был ресторан Липпа, открытый в августе. Может, встретится кто-нибудь из знакомых? Немного дороговато для нее, куда разумнее вернуться домой. Но охота ли сидеть дома в эти длинные летние вечера?

Она зашла в магазин, купила газету, сигареты и увидела в глубине толстого мужчину, выбиравшего еду. Этого журналиста она немного знала, слегка кивнула, он рассеянно ответил.

«Липп» был забит до отказа. Но если она обождет… Через три четверти часа… Она поискала знакомых — никого! Вздохнув, села ждать на террасе, где как раз освободилось место. Скоро и у нее отпуск, съездит в Бретань к матери. Проводить отпуск в Бретани или Морване стало модным. Подобно поездке в Бангкок. Но ей-то просто больше некуда ехать.

Эрбер обычно питался за пределами дома. В старенькую кухню в глубине коридора он заглядывал только по утрам, чтобы согреть воду для чая. Он взял такси, вернулся домой, нагруженный свертками, и застал Пьера у телевизора.

— И надо же было оказаться у вас, чтобы увидеть все это, — сказал Пьер, выключая приемник. — Пища для дебилов!

— Ну не всегда…

Эрбер порылся в сундуке, нашел посуду, положил копченую семгу на тарелку, колбасные изделия на другую, шоколадный торт на третью и занялся поисками тостера, но безуспешно. Положил в салатницу массу разных фруктов, достал запыленные рюмки, которые вымыл под умывальником и вытер салфеткой-промокашкой. Затем очистил столик от папок, разместил на нем тарелки и пододвинул стулья.

Пьер наблюдал за ним полу растроганными, полунасмешливыми глазами.

— Вы словно отец мне, — сказал он.

— Я забыл купить масло, — сказал тот.

— Всегда что-нибудь забывается, — заметил Пьер примирительно, уселся, сказав, что ему плевать на масло, и предложил лучше распечатать бутылку.

— Здесь душно. Позвольте открыть окно.

— Нет. Я задвину шторы, чтобы зажечь свет. Никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает с той стороны улицы.

И Эрбер тщательно задвинул шторы.

— Так какая идея пришла вам в голову? — спросил Пьер.

— Я достал для вас удостоверение личности. На паспорт ушло бы слишком много времени. Но с этим тоже можно разъезжать по Европе.

И он показал ему удостоверение, выписанное на чужую фамилию, но с именем Пьера.

— Где вы раздобыли мою фотографию? — спросил удивленно Пьер.

— У меня много ваших фото. Помните, мы однажды обедали в Булонском лесу? Вы спросили тогда, что у меня в руке?

Эрбер вытащил из кармана фотоаппарат размером с зажигалку и билет до Женевы на первый утренний рейс.

— Есть, конечно, риск. Они могли сообщить ваши приметы на погранпункты. Но не думаю. Они скорее всего будут искать во Франции мелкого воришку, вознамерившегося заработать на письме. Тем не менее мы вам загипсуем ногу. Вы будете ходить с костылями.

— Прекрасная возможность привлечь к себе внимание.

— Вот именно: костыли заметят, а пассажира нет. Стюардесса вам поможет, и вы как миленький пройдете границу.

— А потом? Жизнь в Швейцарии стоит кучу денег.

Эрбер ответил, что это не проблема. Волноваться следует о другом.

В шесть утра молодой человек с загипсованной ногой и с костылями вылез из такси в Орли. Водитель помог ему. В холле какая-то девушка подобрала оброненный им костыль, стюардесса помогла занять место в первом ряду, чтобы он мог вытянуть ногу.

Эрбер дал Пьеру женевский адрес своего старого друга-врача, гипс лучше сразу по приезде снять.

— Но он увидит, что у меня нет никакого перелома.

— Я предупрежу его.

Въезд в Швейцарию прошел так же просто, как выезд из Франции. Расставаясь с Пьером, Эрбер забрал у него токийское письмо и положил в свой бумажник. «Если с вами что-нибудь случится, это будет нашей последней пулей. Но вы сможете выстрелить и в воздух».

В аэропорту Куэнтрен Пьер взял такси и отправился к врачу. Было еще рано, и тот сам открыл ему.

— У меня болит нога… Мне кажется, что надо снять гипс.

— Посмотрим… Идите сюда. — И ввел его в кабинет.

— Ваше имя и адрес? — спросил он, беря карточку.

Пьер назвал свое вымышленное имя и согласно инструкции Эрбера сообщил, что приехал из Франции и ищет тихий пансион, чтобы отдохнуть в течение нескольких дней.

— Их полным полно.

Он освободил ногу от гипса.

— Ваш перелом давно зажил. Но будьте осторожны.

Затем вынул из сейфа несколько банковских билетов и сказал:

— Если будет болеть, примите лекарство. Но не утруждайте ногу.

Пьер положил деньги в карман.

— Хотите пансион с видом на озеро? — спросил врач.

И протянул ему бумажку с адресом.

— Спасибо, — сказал Пьер.

— Вы должны мне 75 франков, — сказал врач. — До свидания, мсье. Не забудьте свои костыли… Я же предупреждал вас об осторожности!

Выйдя из кабинета врача, Пьер встретил молодую женщину, которая проводила его до двери. Он снова оказался на улице, несколько растерянный, и, благоразумно прихрамывая, дошел до остановки такси.

Его высадили перед большим магазином, где он купил маленький чемодан, предметы туалета, немного белья.

Семейный пансион действительно размещался около озера.

Каким мирным казался город, разлегшийся около этой плоской водной глади.

Рано утром Эрбер заехал на квартиру Пьера, чтобы забрать листки с рукописью и переправить их в Женеву. Надо же было парню там чем-то заниматься, а то он так быстро находит себе самые опасные формы развлечения!

Когда инспектор полиции постучал в дверь меблированных комнат, он увидел записку от издательской девушки, тщетно ожидавшей Пьера накануне. Эрбер тоже прочитал записку и аккуратно вернул на место.

Спустя несколько часов другой инспектор полиции явился к матери Пьера в Ницце и застал группу одетых в траур женщин, говоривших шепотом. Мать Пьера сказала, что сын уехал давно. Нет, она не знает, где он.

— Вы же видите, что говорить об этом сейчас неуместно, — сказала возмущенно одна из женщин.

Полковник таки умер.

— Если ваш сын приедет на похороны, скажите ему, чтобы он зашел к нам, — попросил инспектор. — Нам надо у него кое-что узнать.

Чтобы Пьер приехал на похороны, долго будут ждать! Но что он опять натворил?

Тем временем в полицию снова были вызваны молодые, высокие брюнеты, отобранные после радиопередачи. Всех их по распоряжению полиции просили никуда не отлучаться. Некоторым это испортило отпуск, посеяло тревогу в семьях других и уменьшило число почитателей президента.

Информатор Эрбера из уголовной полиции сообщил ему, что вокруг той истории опять пошли волны. Толстяк обрадовался, что его меры оказались столь действенными. Нет, старина Эрбер, как прежде, предусмотрителен и осторожен.

Закончив работу над очередным выпуском «Листка Э.», который переставал выходить в августе между 5-м и 20-м числами, Эрбер навел порядок в переписке, проведал старого друга и стал собираться в дорогу.

С помощью слуги Майк нашел то, что именовал ванной, забыв, как это называется по-французски.

Выйдя оттуда, он вспомнил про Красавчика. Слуга сказал, что животное, вероятно, в парке. И Майк отправился на поиски.

Уставившись в настенный ковер, Клер явно не желала смотреть на Кастора и отвечать на его вопросы.

— Ты сердишься? — спросил он. — Мне не оставалось ничего другого, раз ты отказалась нам помочь.

Он повторил ей уже сказанное Поллуксом. Она одна могла установить личность человека, владевшего письмом из Токио. Всех подозреваемых как раз должны собрать. Поллукс ждал от нее хоть приблизительного портрета.