Шантаж

Нарисовать она, конечно, могла, но при условии, что ее освободят. И тут на пороге с трагическим видом появился Майк.

— Красавчик потерялся! — сказал он.

— Найдется.

— Нет, он пропал.

И от усталости, волнений и страха, вызванного необъяснимыми приключениями, он горько разрыдался.

— Не плачь, — сказал Кастор. — Мужчинам не подобает плакать.

— А ты, — ответил Майк сквозь слезы, — ты вообще мне надоел! Красавчик пропал из-за тебя!

Клер сделала знак Кастору и постаралась успокоить ребенка, пообещав, что Красавчик появится, когда ему этого захочется. Кошки всегда находят дорогу домой.

Кастор ничего не мог понять в этой истории с кошкой. Клер объяснила ему.

— Хорошо. Нет причин устраивать драму.

Майк мрачно поглядел в его сторону.

— Что мы тут делаем? — спросил он мать. — Я хочу уехать.

— Я тоже, — ответила Клер. — Но ты видишь, нас взяли в плен, и этот господин не хочет нас освободить.

— Вот скука-то будет. Тут даже телевизора нет.

— Если хочешь, у тебя их будет сразу три, — сказал Кастор. — И еще лошадь, раз уж ты любишь ездить верхом.

Верховая езда была его подвигом в период выздоровления. Это был единственный доступный ему вид спорта.

— Пошли, — сказал он. — Этим стоит заняться.

Весь персонал был приведен в боевую готовность, и через полчаса Майк уже сидел на лошади, а Кастор с удовлетворением поглядывал на него.

Вернувшись с прогулки, Майк спросил, где находится в этом доме кухня.

— Кухня? Понятия не имею. А что ты собираешься там делать? — спросил Кастор.

— Я голоден.

Кастор тоже был голоден. Шел третий час. Они нашли Клер в салоне. Она не тронулась с места.

— Так ты еще не устроилась? Хочешь, чтобы тебе показали твою комнату?

— Нет, — ответила Клер.

— Хорошо. Очень хорошо.

Дворецкий объявил господину президенту, что кушать подано, и увел Майка мыть руки.

— Он хорошо ездит верхом, но ведет себя запанибрата со слугами, — сказал Кастор.

— Он понятия не имеет, что такое слуги, — ответила Клер. — И, надеюсь, никогда не узнает.

Обед прошел в менее натянутой обстановке, но вдруг Кастор стал расспрашивать Майка, знает ли он историю Франции. Оказалось, что ему не известно ровно ничего, ни одного имени.

— Чему только вас учат в школе? — спросил возмущенный Кастор.

— У нас прекрасная школа, — ответил Майк. — Мы первые по футболу. Я первый по плаванью. Если бы тут был бассейн, я бы тебе показал. Но я видел только жалкий ручей.

Кастор спросил, кем Майк хочет стать, когда вырастет. Тот не знал. Может, космонавтом, а может, будет разводить животных. У отца одного из его товарищей по школе есть ранчо. Отличное местечко!

Ранчо?

— Послушай, что я тебе скажу, — сказал Кастор.

Это была история мальчика, чей отец был булочником в маленьком провинциальном французском городке, — мальчик проявил такие способности в классе, что всегда был первым. Мать говорила: «Ему дорога в политехнический». Но тринадцати лет мальчик заболел. И только сила воли помогла ему не отстать от товарищей и побороть болезнь. Из-за ноги он не смог поступить в политехнический, который был военным учебным заведением, он сдал куда более трудные экзамены в педагогический институт, и, когда он прошел туда первым, его мать плакала от радости.

Клер увидела, как он растрогался, рассказывая поучительную историю сына булочника, который так старался, что стал президентом.

— Президентом чего? — спросил Майк, который перебил его только раз, чтобы что-то уточнить.

— Президентом Франции.

— Франция — маленькая страна.

— Нет, — возразил Кастор. — Это великая страна. Я тебе объясню…

— Как-нибудь потом, — ответил Майк и вышел в парк поискать Красавчика.

— Нельзя сказать, что он плохо воспитан, но у него забавные манеры.

Клер упорно молчала. Она едва притронулась к изысканной пище.

— Когда ты ему скажешь?

— Не знаю. Ты все спутал. Если я объясню ему сейчас, кто его отец, что, по-твоему, он сделает? Бросится тебе на шею? Ты держишь его заложником, пристаешь, заставляешь сидеть прямо перед тремя хрустальными стаканами и шестью серебряными кувертами. Метрдотель его спрашивает, хочет ли мсье шампиньонов, а он не понимает, о чем речь, так как никогда в жизни не видел шампиньонов. Ему хочется быть на море вместе с друзьями, а приходится одному гулять по парку вокруг ручья, в котором ему запретили купаться. К тому же по твоей вине у него пропал кот.

Кастор вздохнул и встал.

— Я не привык общаться с детьми, что поделаешь… Итак, займемся кошкой.

Он вызвал к себе начальника охраны и приказал мобилизовать людей на поиски сиамского кота, находящегося где-то в парке или в ближайших его пределах.

— Слушаюсь, господин президент, — ответил офицер, не моргнув глазом.

— Лучше бы ты отпустил нас, — сказала Клер, — вместо того, чтобы демонстрировать свое могущество. Отпусти нас, я очень прошу тебя…

— Нет, — сухо ответил Кастор.

Майк вернулся, обследовав несколько подстриженных кустарников. Ему было скучно, он нахмурился. Увидев на розового дерева столике шахматную доску, он сказал матери:

— Поиграешь со мной?

— Охотно. Но я не умею. Научишь?

— Зато я умею, — сказал Кастор. — Сыграем в шахматы? А ну-ка, сразимся, мой мальчик.

На этот раз вздохнула Клер. Она оставила игроков наедине и поднялась к себе в комнату. Вещи были разложены и развешаны по местам. Она легла на кровать под балдахином и тихо заплакала.

Когда к пяти приехал Поллукс, Кастор добился некоторого успеха, позволив Майку дать мат в первой партии и выиграв вторую.

— Ты довольно сильно играешь, — сказал Майк. — Но лет через пять я не дам тебе выиграть ни одной партии.

Такое честолюбие наполнило Кастора чувством гордости — Майк и теперь не так уже плохо играл в эту игру королей.

Майк вежливо спросил у Поллукса:

— Он тебя тоже держит заложником?

— Да. Это бандит. Он ужасен.

— Не смей говорить такие глупости, — возмутился Кастор.

— Это чистая правда.

Майк недоверчиво посмотрел на Кастора и запросился к матери, слуга провел его во второй этаж. Он улегся рядом с нею, и тут назревавшая весь день буря разразилась.

— Симпатичный малыш, — сказал Поллукс, следуя за Кастором в кабинет. — Красив, как Клер, и одновременно странным образом похож на тебя.

— Что тут странного?! Это мой сын.

Пошел дождь, и стало темно.

— Лишь бы нашли его кота, — сказал Кастор.

Послышался грохот — похоже, что от ветра упала труба.

Кастор позвонил.

— Скажите мадам, если ее волнует гроза, она может спуститься к нам.

Слуга застал Клер и Майка у окна, промокших и зовущих Красавчика.

— Мы не хотим спускаться вниз, — сказала Клер. — Спасибо.

— Мадам не хочет спускаться вниз, — доложил слуга.

Внезапно дверь из кабинета в парк распахнулась. Кто-то бросился ее закрывать. Зажгли одну, две, три, четыре лампы. Комната снова приняла свой безличный и торжественный вид. Кастор выпрямился, попросил виски и сказал:

— Итак, каковы наши дела, господин министр внутренних дел?

Поллукс вкратце обрисовал принятые им меры. Набросок Клер лишь слабо воспроизводил облик человека, которого она видела. Он был размножен и разослан повсюду, в том числе на погранпункты. Теперь он должен непременно попасться в сети. Но Клер придется обождать до тех пор, пока он не будет пойман.

— Это непросто, — сказал Кастор. — Но мы ее подержим.

Поллукс ввел его затем в курс других, не менее срочных дел. Ширились крестьянские демонстрации. Воздушные диспетчеры грозили начать 15 августа забастовку. Премьер-министр хочет посоветоваться с президентом по какому-то вопросу и ждет его звонка после 17.30. У него тоже есть новости.

Кастор говорил по телефону, когда слуга принес виски и сказал Поллуксу, что начальник охраны хочет видеть президента, кажется, срочно:

— Пусть войдет, — ответил Поллукс. — Президент кончил разговаривать по телефону.

— Он говорит, что не может войти, господин министр.

— Кто не может войти? — спросил Кастор.

— Начальник охраны. Но у него что-то срочное.

— Что еще такое? — проворчал Кастор.

Замызгав грязью бесценный паркет, двое охранников просили принять их извинения, но ступить в таком виде на ковер они просто не могли. Кот забрался на вершину дерева, снять его оттуда пока невозможно: лестница чересчур коротка. К тому же стоит к нему приблизиться, как он перескакивает на другую ветку.

— Что вы предлагаете? Думаю, животное меня тоже не послушается. Где это дерево?

— Метров восемьсот отсюда, господин президент. Мои люди оцепили его. Иначе кот еще где-нибудь спрячется. Эти звери очень подвижны.

— Есть только один способ, — сказал Поллукс. — Пусть его позовет сам Майк.

— Я тоже так думаю, господин министр. Тут есть кое-какой шанс.

Дело оказалось непростым. Кастор поехал с Поллуксом на машине — он хотел все видеть лично. Но, чтобы достичь холма с рыжим столетним вязом, на вершине которого Красавчик выбрал себе убежище, пришлось миновать трясину. Дождь стих, и снова стало светло. В своих летних сандалиях на босу ногу Клер вся перемазалась. Майк кричал: «Где он? Где?»

Окружившие величественное дерево люди отдали честь, в листве на самом верху что-то белело.

Клер снова позвала Красавчика. Майк тоже. Тщетно!

— Я полезу, — сказал Майк.

— Будь осторожен! Не подходи к нему близко.

— Знаю, — ответил Майк, ставший за четыре дня экспертом в обращении с котами.

С лестницы он ступил на ветку и стал взбираться наверх по сучьям. Красавчик, поднявшись на задних лапах, с интересом наблюдал за Майком.

Снизу к ним была обращена дюжина лиц. Время шло.

— Что он там делает? — спросил Кастор.

— Беседует, — ответила Клер.

Майк нежно звал Красавчика, говоря ему всякого рода ласковые слова. Затем умолк и притворился, что смотрит в другую сторону. Прошло две минуты. Кот вытянул сначала одну лапу, затем другую, прыгнул на ветку, на которой стоял Майк, и улегся у его ног.

Майк взял его на руки. Теперь надо было спуститься.

— Он сломает себе шею. И тебя это нисколько не волнует, — сказал Кастор с упреком. Клер не удостоила его ответом. Она видела, что Майк был в замешательстве, не зная, как добраться до лестницы — руки его были заняты. Он позвал:

— Мама, ты меня видишь?

— Да, — спокойно ответила Клер.

— Мне прыгнуть?

— Нет. Не двигайся. Я лезу к тебе.

Когда она оказалась на верхней ступеньке. Майк протянул ей Красавчика, затем спустился, перелезая с ветки на ветку, в то время как его мать добралась до земли. Наконец они все были вместе. Красавчик лизнул своим шершавым языком руку Клер.

— Высоко забрался, — сказал Майк.

— Да, очень.

Майк взял ее за руку, потянул к джипу охраны и сказал шоферу:

— Я хочу, чтобы ты нас отвез, пожалуйста. Я устал.

Начальник кивнул, чтобы они ехали.

Кастор, совершенно ошеломленный, наблюдал за этой сценой. В сопровождении Поллукса он дошел до своей машины и молча сел на заднее сиденье.

— А вы? — обратился он к Поллуксу.

— Ничего, я дойду пешком, — ответил тот. — Мне хочется пройтись.

— Как угодно. Поехали, — сказал Кастор шоферу.

Машина отъехала.

— Видели? — спросил Кастор шофера.

— Да, господин президент. Смелый парень, как и его мать.

— А я разве не смелый?

Шофер поглядел в зеркальце. Сидящим впереди плохо слышно то, что говорят им сзади.

Когда в 8 часов вечера Клер спустилась вниз, Поллукс уже прибыл. Она не перемолвилась с ним ни словом.

— Где он? — спросил Кастор.

— Я его покормила в постели.

— Хорошо, — сказал разочарованно Кастор. — Очень хорошо.

— Постель с балдахином — отличная штука, но вода едва теплая.

Вопреки своему намерению она искупалась и переоделась, потому что изорвала платье.

— Черное идет тебе, — сказал Поллукс, не получив ни ответа, ни улыбки.

Молча они пошли к столу.

Кастор употребил все свое искусство, чтобы разговорить Клер, заставить ее улыбнуться. Он был остроумен, блистал разнообразными знаниями. Он был легкомыслен и одновременно нравоучителен, словом, развлекал, как умел, но Клер сидела, точно каменная, точно Красавчик на дереве.

— Через два-три дня ты будешь свободна, — сказал наконец Кастор. — Стоит ли дуться? Это ведь плохо действует на печень.

— Кто меня выберет, получит то, что заслуживает, — парировала она.

Не имел успеха даже Шекспир. Но упрек ее тронул. Когда-то она умела отгонять от себя всякий призрак печали, особенно если предстояла их встреча.

Его сына хотя бы познакомили с Шекспиром?

Кастор ответил, что, конечно, не имеет никаких прав на ребенка (действительно, никаких, кивнула Клер), и тем не менее он позволит себе удивиться: зачем было увозить его так далеко? Клер сказала, что поначалу нужно было, чтобы Майка с Кастором разделял по крайней мере океан. Иначе она бы не выдержала… Затем… А затем все уладилось благодаря Жюли — ее настоящей сестре, и она могла лишь этому радоваться.

— Я и сама собираюсь перебраться в США.

На дворе прояснилось, но воздух был влажный. Кастор предложил ей пройтись по парку. Она согласилась.

— Значит, он родился в США. И стало быть, может стать там президентом.

Клер ответила, что такое ей никогда не приходило в голову… А, впрочем, действительно… Однако если он будет с нею, то этого никогда не случится.

— Признай, что это было бы забавно!

— Что значит забавно?

Кастор покачал головой. Женщины действительно стали невыносимы. В былые времена, когда им не приходилось рассчитывать на карьеру, они нянчили своих детей, и хорошо поступали! А теперь все озабочены честолюбивыми намерениями! И еще утверждают, что хотят сделать потомство счастливым! Удивительно ли, что из детей вырастают растяпы, лодыри, подхалимы?!..

Генеральный секретарь просил президента позвонить.

Кастор вернулся в дом медленной и тяжелой походкой.

В Женеве Эрбер нашел Пьера в отвратительном расположении духа. Что он делает в этом незнакомом городе под чужим именем? В какой западне оказался? И что это за странный врач? Кто такой сам Эрбер?

Они обедали на воздухе у берега неподвижного озера.

Пьер ненавидел озера. К тому же он никак не мог припомнить строчку из Гёльдерлина, где говорилось, что надо бы разорвать озеро. Трата-тата и разорвать озеро.

— Сколько раз вы говорили — я цитирую, — что вам опротивела наша мерзкая страна, закрываю кавычки, и вам хочется оказаться в другом месте? — спросил Эрбер. — Вот и пользуйтесь этим и не задавайте глупых вопросов! Ресторан отличный. Отель комфортабельный. Край красивый. Надеюсь, денег у вас достаточно, но если нужно еще, могу помочь. Климат тут мягкий — это для вас тоже полезно.

— Деньги, деньги… Я не шлюха!

— Не задавайтесь, мой мальчик! Вы просто мелкий воришка, который должен был бы сейчас сидеть за решеткой.

— Я ненавижу, ненавижу себя, до посинения.

Эрбер предложил пойти в кино. Пьер уже видел фильм — дрянь!

На живопись ему наплевать. Концерт? Почему бы не партия в бридж с двумя старухами, тогда я и вовсе сдохну, сказал Пьер.

С ним было тяжело.

И вообще, что вы тут делаете вместо того, чтобы заниматься своим листком? Мелкой спекуляцией? Или еще чем-то?

— Я питаю к вам дружеские чувства, — сказал Эрбер. — Я думал, вы это поняли.

Пьер резко поднялся.

— К черту! Я возвращаюсь в Париж.

Эрбер не пошевелился. Не произнес ни слова.

— Вы слышите? — Старик оставался неподвижен. — Отдайте письмо.

— Какое письмо?

— Письмо того типа. Отдайте. Оно мое.

— Не кричите, прошу вас. Вы можете уехать или остаться, но в любом случае сядьте. Мы в приличном месте, где меня хорошо знают.

Пьер сел.

— Отдайте письмо, или я сейчас дам вам по морде, — сказал он тихо. — У вас не останется зубов, чтобы грызть сладости!

Эрбер медленно вынул бумажник из кармана пиджака. Пьер выхватил его, вынул письмо, встал и ушел.

— Пьер! — крикнул вслед Эрбер.

Наблюдавший уже некоторое время за столиком метрдотель подошел к нему. Эрбер взял себя в руки.

— Он забыл свою зажигалку, — сказал он, показав на свою. — Счет, прошу вас.

— Но вы уже его оплатили, мсье Эрбер.

Конечно! Где его голова? Сегодня он решительно все забывает!

Он поболтал с метрдотелем. Много приезжих в Женеве? Да, много иностранцев, как обычно. Какая погода стоит в последние дни? В Париже тоже жарко. Пойду пройдусь. До скорого.

Выходя, он увидел немецкого коллегу и поинтересовался последствиями поездки канцлера в Москву и его заявления.

Эрбер вытер платком взмокший лоб.

— Присядьте, — сказал немец. — Вам плохо?

— Ничего. Легкое недомогание. Очень жарко.

Он сел и попросил стакан воды.

Выйдя наконец на улицу, он поймал такси. В отеле увидел, что ключ Пьера не висит на щитке, и постучал к нему.

— Войдите! — крикнул тот.

Ключ был в дверях, Эрбер вошел. Раздетый до пояса Пьер работал за столом.

— Я перевожу. Увидимся позднее? Не разыщете ли вы мне томик Гёльдерлина? Найдется же он в этом проклятом городе?

— Разумеется. Я попробую найти.

Клер мыла голову в своей комнате.

Кастор работал в кабинете, когда пущенный кем-то мяч влетел в его комнату. Один из охранников попросил президента не беспокоиться и убежал. Ему было приказано развлечь Майка, и он дал ему «покидать мяч». Приученный, как и каждый истинный американец, к бейсболу, Майк обладал верным глазом и хорошим броском. Он брал мяч двумя руками, поднимал ногу, раскачивался всем туловищем и бросал с необыкновенной точностью, к великому изумлению охранников. В конце концов он сам стал их учить, и теперь было совсем непонятно, кто кого развлекает.

При виде того, как Майк командует его «гориллами», заставляя их бегать по парку, Кастор испытал минутную гордость. Из состояния задумчивости его вывели мотоциклисты, доставившие два пакета от Поллукса — один для президента, другой — для Клер.

Поллукс сообщал, что вынужден знакомиться с записью всех звонков к ней и почтой, доставлявшейся на улицу Гренель, что он посылает ей письма, в том числе доставленное утром и имеющее огромное значение, что приедет поговорить с ней в середине дня.

Клер спустилась в парк, чтобы подсушить волосы на солнце. Она вынула из конверта два листка, исписанных незнакомым почерком, и прочитала.

«Мадам, однажды мартовским вечером кто-то толкнул вас и вырвал сумочку. Это был я. В тот вечер любимая мной девушка была голодна, вот так. Я больше не люблю ее. Но в этой сумочке еще был бумажник, а в нем письмо из Токио, автор которого мне омерзителен. Его немного подразнили. Это сделал я. В июле к вам заходил человек под предлогом опроса общественного мнения. Это тоже был я. Мне понравились ваши ответы. Мне понравилось ваше лицо, мне понравился ваш взгляд. У вас был печальный, усталый, расстроенный вид, но вы тем не менее приняли меня.

В августе один человек пришел к вам отдать письмо. Это снова был я. Взамен я хотел получить только одно обещание: безнаказанность за кражу сумочки. Дело в том, что у меня есть мать, и я не хочу, чтобы она увидела меня в тюрьме. Но вы вызвали вашего друга полицейского, и я сбежал.

Теперь я за пределами Франции и намереваюсь вернуться. Я предлагаю сделку: вам — письмо, мне — свободу! Если вы скажете «да», я поверю. Если «нет» — прости-прощай!

Я позвоню вам в среду в шесть вечера, чтобы узнать ответ. Если не застану вас дома, буду звонить в то же время каждый день».

В постскриптуме Пьер добавил: «Я вам верну эти пять тысяч франков, непременно верну».

— Ты, конечно, в курсе, — сказала она Кастору.

— Конечно. Все именно так, как я думал, мелкий жулик — анархист, который пытается еще читать мораль.

— Скорее мальчишка, натворивший глупостей. Я припоминаю его… Мальчишка, которого наказывали, запирая в шкаф.

— Меня тоже запирали в шкаф. Но я, как видишь, не стал ни вором, ни шантажистом.

— Так ты принимаешь его условия?

— Разумеется, принимаю!

— Ты даешь слово, что с этим парнем ничего не случится?

— Это уж дело министра внутренних дел. Я командую армией, а не полицией.

Он вышел в парк, чтобы посмотреть на Майка. Теперь партнеры учили того бить по мячу ногой.

— Значит, когда все уладится, я его больше не увижу? — спросил он.

— Увидишь, когда он вырастет и если он сам того пожелает. В тот день, — засмеялась Клер, — тебя будут ждать великие радости!

— Ты жестока. Прежде ты не была такой жестокой.

Подкатила машина Поллукса, и Клер удержалась от ответа, который едва не сорвался у нее с губ.

Было решено, что Клер вернется на улицу Гренель, чтобы ответить на звонок молодого человека, что она назначит ему свидание у себя, что пообещает ему прощение. Поллукс дал слово.

Он стал было выговаривать право посадить двух своих людей на кухне, чтобы в случае чего обезопасить Клер. Но она отказалась — риска, по ее мнению, не было.

— Позвольте, по крайней мере, быть там мне самому.

Она позволила. Он предложил подвезти ее и Майка в Париж.

— Что ты будешь делать с Майком в такую жару в Париже? — спросил Кастор. — Дай ему поиграть тут. Шофер отвезет его вечером.

Это предложение Клер отклонила.

— Тогда останься с ним.

Она была в нерешительности. Сделать ему такой подарок? Чтобы он пробыл еще несколько часов с Майком? В конце концов она сказала:

— Если хочешь…

После обеда она объяснила Майку, что они свободны.

— Ты получил выкуп? — спросил тот у Кастора.

— Пока нет. Но получу.

— Его внесет мой отец?

— Да, — ответила Клер. — Твой отец.

— Как зовут твоего отца? — спросил Кастор.

— Это секрет.

Майк встал, сказал, что пойдет посмотреть, хорошо ли пообедал Красавчик.

— Тяжелый получился выкуп, — сказал Кастор. — Никогда бы не подумал.

— Через неделю ты все забудешь, — ответила Клер.

Он спросил, куда она собирается на следующей неделе, увидит ли он ее в сентябре, действительно ли она решила перебраться в США? Он признался, что там есть прекрасные университеты, что надо бы выбрать для Майка самый лучший, что, если Клер согласна, он будет платить за учебу.

— Может быть, я попрошу тебя об этом, — ответила она. — Там действительно дорого… Пока я как-то выпутываюсь.

Он захотел узнать, кто такие Гофманы, за кого они голосуют, как Клер познакомилась с Жюли, что у них за дом в Коннектикуте…

Кастор играл с Майком в шахматы, когда пришло время ехать.

Клер наблюдала за ними. Ее охватило смутное волнение. Ей вдруг захотелось сказать Кастору, что она обязана ему и худшим, и лучшим, двумя-тремя прекрасными минутами, каких у нее уже наверняка в жизни не будет, что…

Но сдержалась, подумав, что для Кастора она теперь только мать Майка.

Он проводил их. Когда машина исчезла, Кастор вернулся в пустой салон, постоял неподвижно, затем ударил тростью по шахматной доске — фигуры посыпались в разные стороны.

Час спустя президентский самолет доставил его в Париж.

Вечером, около восьми, Эрбер постучал в комнату Пьера. Горничная сказала, что тот вышел. В течение двух дней Пьер был неузнаваем, говорил, что снимет шале в горах, чтобы там спокойно завершить работу, после чего поедет на несколько дней в Англию, хотя ужасно говорит по-английски. Может быть, Эрбер съездит с ним? Извинился за свою несдержанность, и, когда Эрбер пришел с Гёльдерлином, купленным за баснословную цену, сказал:

— Вы по-своему уникальны…

И весь вечер читал ему «гимны», и они долго спорили относительно символического характера реки в творчестве поэта, не переставая искать строчку трата-тата и «разорвал озеро».

Весь следующий день тоже прошел без стычек. Поэтому Эрбер спокойно ждал возвращения молодого человека.

К девяти он начал беспокоиться. Добился, чтобы горничная открыла ему комнату Пьера. Маленький чемодан, рукописные листки исчезли.

Эрбер помчался в аэропорт, где тщетно пытался узнать, улетел ли в Париж молодой человек под таким-то именем. Эти сведения никому не сообщались.

Он вернулся в отель в тщетной надежде увидеть там Пьера, который, сощурив свои черные глаза, скажет ему, смеясь: «Ну что? Долго ли вас дожидаться? Куда мы едем ужинать?»

Позвонив Клер ровно в шесть, Пьер сел на семичасовой самолет. В 8.30 он постучался на улице Гренель. Клер сама открыла ему. Здесь же был и Поллукс, ужинавший с Майком на кухне. На сей раз он благоразумно отослал машину.

— Входите и не бойтесь, вам ничто не угрожает.

— Я знаю. Я вам верю.

Он вынул письмо.

— Вот оно. Можете убедиться.

— Я тоже вам верю, — ответила она.

— Но не прощаете за сумочку?

— Забыто. Всеми забыто. Только не делайте этого снова. Глупо. В конце концов вас запрут в шкаф.

— Ваш сын тут? — спросил Пьер.

— Да.

— Я могу его видеть?

— Нет. И пожалуйста, сразу уйдите.

— Ладно. Тогда до свидания.

— До свидания.

Дверь закрылась. Клер проверила, вернул ли он то самое письмо, а потом присоединилась к Поллуксу и Майку.

— Кто это был? — спросил Майк.

— Один господин. Он принес мне письмо.

— То самое? — поинтересовался Поллукс.

— То самое.

— Что ж, вот и конец этой неприятной истории.

Но тут снова раздался звонок. Клер вздрогнула.

— Вы позволите, я сам открою дверь? — предложил Поллукс.

— Нет, если это он, он еще подумает…

Это был действительно он.

— Прошу прощения. Я хотел позвонить, а кругом нет ни одного телефона — все закрыто.

Клер проводила его к телефону и сказала:

— Валяйте.

Пьер набрал десять цифр и сказал:

— Алло, мама? Нет-нет, все в порядке, не волнуйся. Я могу приехать? До завтра.

Он взглянул на Клер и спросил:

— Можно еще разок?

— Два, если нужно.

Он набрал телефон из двенадцати цифр, спросил господина Эрбера, обождал минуту и сказал:

— Привет, старик… Я в Париже. Тот тип меня больше не интересует, и я его тоже. Я звоню, потому что не хочу, чтобы вас нашли утонувшим в Женевском озере. Кстати, я нашел фразу: «Отбрось желанье, разорви народы и разорви озеро». Прощайте! И, как говорят в романсах, не ищите меня.

Он повесил трубку, взял Клер за плечи, поцеловал в обе щеки и ушел, прокричав: «Спасибо, и до свидания, теперь окончательно!»

Он сбежал вниз, счастливый, как никогда в жизни. Ему нужно было теперь найти, где переночевать, — ключ от его комнаты был у Эрбера. Он порылся в карманах и наскреб ровно столько, сколько нужно на билет до Ниццы. И еще мелочь. Но даже зал ожиданий лионского вокзала казался ему теперь вполне пристойным местом.

Было тепло и влажно. Он решил пройтись до станции метро.

Поллукс выходил из двери дома, когда появился человек и сказал:

— Сюда, господин министр.

Он прошел вверх по улице к Дворцу Инвалидов. Еще не стемнело. И он сразу заметил около эспланады скопление людей. Узнав министра, из толпы вышел человек и подошел к нему.

— Что случилось? — спросил Поллукс.

— Несчастный случай. Он хотел перебежать дорогу и попал под машину.

Около распростертого тела Пьера суетился водитель:

— Но вы же видели сами! Он просто бросился мне под колеса! Господин свидетель! И вы тоже… Прошу, запишите ваши имена!

— Очистите улицу, — приказал Поллукс, — и перегородите движение, вон там…

Когда водитель, возмущенный молчанием «свидетелей», уехал, Поллукс подошел ближе. Он тронул ногой маленький чемоданчик, который выронил Пьер.

— Это его? Вы посмотрели, что там?

— Бумаги, господин министр, — сказал полицейский, заглянув внутрь.

— Переправьте их ко мне.

— А что делать с ним?

— Боюсь, что больше ничего. Отвезите в больницу. Если выживет, посмотрим… Я воспользуюсь вашей машиной.

Перебегал? Как бы не так! Он бежал, дурак! Не могли же они так просто отпустить человека, который осмелился грозить главе государства, они должны были разобраться что к чему…

Прибыв в министерство, он прочитал запись разговоров по телефону Клер и узнал, что самому ему звонил Кастор.

— Так, кто этот тип? — спросил президент.

— Еще не знаю.

И кратко рассказал о происшествии.

— А письмо?

— Клер сожгла его.

— Хорошо, — сказал Кастор. — Очень хорошо.

В маленьком чемоданчике оказался странный для похитителя сумочек багаж. Гранки исследования о немецком романтизме, рукописные странички с пометками Эрбера, томик Гёльдерлина. При Пьере было удостоверение личности. Проверка быстро установила, что молодой человек — переводчик с немецкого и в издательстве уже начали беспокоиться по поводу его отсутствия. Естественно, парижский адрес Пьера им известен, но где он сам, они не знают. Девушка из издательства, отвечавшая на вопросы инспектора, имела все основания так говорить.

Обыск в комнате Пьера никаких результатов не дал, в полицейской картотеке имя его не значилось, он упоминался только среди лиц, которых вызывали по подозрению в инциденте с радиопередачей. Но это не было открытием.

Поллукс уже стал укладывать содержимое маленького чемодана на место, когда из листков выпала желтая карточка, выданная на другое имя, но с фотографией пострадавшего.

Скажите, пожалуйста! А что говорят результаты прослушивания телефона Клер?

Звонил матери… Ладно. Даже у жуликов есть матери. Надо тактично сообщить ей о несчастном случае. Господину Эрберу в Женеву. Проверка установила, что его уже там нет, вернулся в Париж. Консьерж отеля не знал его французского адреса, но речь шла именно об Эрбере, журналисте.

Эрбер! Так, так!..

Поллукс потребовал его досье. Оно оказалось настолько любопытным, что он затребовал другое, секретное. Оказалось, что у господина Эрбера большие связи.

Сидя в своем пустом кабинете, Эрбер раздумывал. Накануне в Женеве звонок Пьера произвел на него действие кинжала, который все еще торчал в его груди.

Что же такое наделал парень, если мог сказать, что тот тип его не интересует больше и я его тоже? Вероятно, заполучив письмо, этот дурачок почувствовал себя вне опасности. Однажды Эрбер узнает, что тот сидит в тюрьме. Если он уже не находится там.

Едва вернувшись в Париж, Эрбер тотчас попросил одного из своих осведомителей узнать, не схвачен ли Пьер парижской полицией? Оказалось, нет. Стало быть, его отпустили, установив наблюдение…

Вполне возможно, что Пьер придет к нему и скажет: «Я натворил глупостей», а на хвосте у него будут двое инспекторов полиции!

В какую-то минуту Эрбер подумал: «Надо бы скрыться». Но этот кабинет был единственным местом, куда Пьер мог позвонить, куда он мог прийти. К тому же старик Эрбер имел запасы…

Он, который с таким тщанием читал газеты от первой страницы до последней (просто трудно себе представить, сколько разного рода информации можно найти в объявлениях, если только умеешь их расшифровать!), изменил этой привычке, так его взволновало происшедшее. Он спустился вниз за газетами и стал их читать, расположившись около телефона.

Когда прозвенел звонок, он вздрогнул. Но это был пресс-отдел министра внутренних дел. Его приглашали на обед. Да, именно завтра, если он, конечно, свободен. Но ведь в это отпускное время все более или менее свободны, не так ли?

Эрбер принял приглашение и позвонил двум коллегам, которые, как и он, принимали участие в министерских приемах. Они отсутствовали. Третий ответил, что приглашен тоже. Значит, ничего серьезного.

Он все еще читал, вырезая некоторые вещи для коллекции, когда внезапно натолкнулся на следующее сообщение: «Преследуемый полицией неизвестный бросается под колеса машины на улице Гренель. Он отправлен в больницу в тяжелом состоянии».

Он позвонил еще одному осведомителю. Может ли он назвать имя парня, которого преследовала полиция и которого сбила машина вчера вечером на улице Гренель. Он стал ждать, сказал, что не вешает трубку.

— Никакая полиция его не преследовала, старина, — услышал он. — Не понимаю, с чего они это взяли. Он сам бросился под машину… Этот парень интересует вас?

— Не очень. Но дело в том, что я проходил мимо и был свидетелем…

— Значит, вам известно, что никто его не преследовал. Не так ли?

— Конечно. Можете сообщить его имя?

— Если не обнаружу его потом в вашем «Листке».

— Ладно уж. Вы меня знаете.

И Эрбер услышал то, чего больше всего боялся. Он объехал все больницы Парижа. Но в этом мире у него не было связей, и ему отказались отвечать.

На другой день он вовремя был на обеде у министра. Обед был превосходный, и он воздал ему должное. Разговор велся исключительно на политические темы, как обычно, и Эрбер показал большую проницательность.

До президентских выборов оставалось чуть больше года. Решение президента станет известно только в октябре. Но уже строились всякие предположения.

— Он выставит снова свою кандидатуру и будет побит, — сказал Эрбер.

— Он не выставит, зная, что будет побит, — сказал другой.

— Если он выставит, то будет переизбран, — сказал министр, — но я могу вас заверить, что пока он не принял решения, И вам известно, что я не занимаюсь интоксикацией печати.

Когда гости стали прощаться, он попросил Эрбера ненадолго задержаться. Поллукс вытащил из кармана удостоверение личности Пьера и спросил:

— Вам знаком этот парень?

— Да, — сказал Эрбер. — Я давал ему подработать.

— Подработать… где?

— В «Листке Э.», господин министр.

— Ну, да, конечно. И что это за человек?

— Очаровательный. Легкий, немного психованный, но прекрасный редактор. Он защитил диссертацию по немецкой литературе, кажется.

— Понимаю. Так вот, вы больше не сможете с ним работать, господин Эрбер. Он умер.

— Умер?! Не может быть!

— Несчастный случай на улице. Один из тех, которые так часто бывают в сумерках на улице…

— Умер, — повторил Эрбер. — Бедняга…

— А вот что еще нашли у него, — сказал Поллукс и вручил Эрберу фальшивый документ. — Вы могли бы сказать, кто мог это сделать для вашего сотрудника?

— Понятия не имею, господин министр.

— Действительно?

— Действительно.

— Хорошо. Как вам угодно. Вероятно, вас вызовут в полицию… Рутина… Я лично хотел вас об этом предупредить.

Он встал.

— Я вас не провожаю. Вы знаете дорогу.

Сидя в такси, Эрбер почувствовал, как кто-то вытащил кинжал из его груди, и ему показалось, что он умирает. Ох, эта боль, которая согнула его вдвое на сиденье. Шофер спросил:

— Вам плохо?

— Ничего. Это от жары. Я опущу окно.

Несчастный парень! Сам бросился в волчью пасть. Отныне он уже никогда не выберется из продолговатого шкафа, в который его заперли. Пусть уж хищники играют друг с другом. Несчастный ребенок, которого он больше не увидит щурящим свои черные глаза, не услышит: «Как дела, старик? Вы заставляете себя ждать!»

Старик… Да, для него старик… А кем же ты был еще, Эрбер? Доктором философии? Мойщиком машин? Торговцем подержанными вещами? Пианистом в кабаре? Литературным агентом и разведчиком?.. Ты был даже красив, да, ты, который давно уже не смотрит в зеркало и закрывает глаза, когда бреется у парикмахера. Ты даже… Но поздно рассказывать свою жизнь. Это следовало сделать раньше. Теперь время не терпит. По его следу идет министр внутренних дел. Правда, в сейфе имеется нечто, чем его можно остановить: фотокопия письма из Токио. Эрбер мог уладить это сразу — моя безопасность в обмен на молчание. Но, согласитесь, господин министр, теперь это ни к чему! Теперь Эрберу абсолютно наплевать на свою безопасность. Он смертельно ранен, и у него осталось лишь одно желание: убивать. Их убивать. Он так и поступит. Но сделает это чисто. Все описав своими словами.

Увидев приехавшего в типографию Эрбера, начальник наборного цеха удивился: на этой неделе они не работали для «Листка Э.».

— Вы не могли бы сделать четыре странички? — попросил Эрбер. — И одно клише.

— Сегодня… Это сложно. Лучше завтра утром.

— Нет, мне крайне нужно сегодня.

Он был хорошим клиентом, платившим всегда в срок.

— Попробую узнать, что можно сделать. Когда будет готов текст?

— Он уже готов, — и Эрбер вытащил документ для клише, который он поставил в макете таким образом, чтобы оно заняло три четверти первой странички. Текст для набора был снабжен всеми указаниями, каким шрифтом набирать: двенадцатым для заголовка, сообщающего о документе, в котором раскрываются неизвестные стороны биографии президента Республики. Такие выражения, как «сенсационный», «разоблачение», «исключительный», были изгнаны из «Листка Э.», что в немалой степени способствовало его популярности. Написанная строгим и безличным языком, присущим «Листку», — никакой полемики, наскоков, инсинуаций, — статья Эрбера, предшествовавшая полному тексту письма из Токио, не оставляла от главы государства живого места. В заключение Эрбер добавлял, что согласно полученному от министра внутренних дел сообщению президент Республики не выставит снова свою кандидатуру на выборах.

Сидя в тесном кабинете начальника цеха, Эрбер ждал, когда будет набрана статья, изготовлено клише и сделана верстка по нарисованному им макету.

Он любил запах, шум, особого рода беспорядок таких стареньких типографий, как эта. Скоро их совсем не останется. Где это он читал о медленной агонии типографии? У Бальзака. Но где? Или у Золя?

Два наборщика тщательно, быстро и безразлично к тому, что было в их руках, как этого требует профессия, выполнили всю работу. Эрбер покинул типографию, где машина начала печатать тираж. Он унес первые экземпляры, естественно, забрав и клише документа.

В глубине его квартиры находилось несколько поленьев. Он снес их к камину и поджег. Затем стал отбирать досье и бросать в камин. Фотографии горели плохо, иные документы тоже, приходилось рвать каждую страничку. Жара стояла невыносимая. Он снял пиджак.

Он вспомнил, что конец типографии описан Бальзаком в самом начале… какого только романа?

Когда звонок в двери прозвенел четыре раза, он вынул старый пистолет, зарядил и только после этого посмотрел через глазок двери, кто пришел.

— Где вы пропадали? — спросил его человек, которому он открыл дверь. — К вам едут с обыском!

И исчез на лестнице.

Значит, у старого Эрбера еще есть друзья. В сейфе лежал запасной паспорт. Только где ключ от сейфа? В пиджаке. А где пиджак? Под грудой досье. Вытаскивая его, он выронил ключ. Он стоял на полу и искал его, когда снова прозвенел звонок. На этот раз дважды.

Уже.

Пусть так. Может быть, даже к лучшему.

История с типографией описана в начале «Утраченных иллюзий»…

Снова звонок.

Когда Эрбер выстрелил в дверь, раздался крик. Он повернул дуло к сердцу. Ему больше не нужно было это сердце.

Пожарные обнаружили истекающую кровью консьержку. Она поднялась к Эрберу предупредить, что по его вине начинается пожар.

Под струями воды погибли многие бумаги, которые не уничтожил огонь. Затем на дверь были наложены печати.

Рано утром тысяча экземпляров «Листка Э.» была помещена на грузовичок для отправки в агентство, занимавшееся его распространением.

Как ни странно, но вся пачка исчезла, когда грузовичок прибыл по назначению. За рулем в этот день был не обычный шофер, но в период отпусков совершенно неизвестно, с кем имеешь дело.

Она загорела, располнела и пропиталась солью после нескольких дней у моря, расслабленная установленным Гофманами режимом — сами убирайте постели, если не сделаете, никто этого вместо вас не сделает, и от этого еще не умирают! Клер начала наконец ощущать простые радости бытия, когда однажды доктор Гофман после поездки в город привез ей кучу старых французских газет.

Лежа на песке, она пробежала заголовки, потом статьи и сунула в свой пляжный мешок, когда Майк, вытянувшийся на подстилке, заявил, что голоден.

После обеда, дав по требованию Жюли детям самим вымыть посуду, она уселась под фиговым деревом с Красавчиком у ног.

— Что происходит в мире? — спросила Жюли. — Мы здесь живем как дикари.

Клер вынула из сумки газету, чтобы рассказать Жюли о зимней моде, снятии эмбарго США на поставки пшеницы, о закладке французской атомной подлодки, увеличении цен на горючее и одном или двух государственных переворотах, когда ее внимание привлекла информация: «Преследуемый полицией, неизвестный бросается под колеса машины на улице Гренель. Он отправлен в больницу в тяжелом состоянии».

Полиция… Улица Гренель… Она посмотрела, от какого числа газета.

— Что происходит? — спросила Жюли.

— Мне нужно позвонить.

Снова, как и в Париже, лицо ее стало насупленным, загар больше не молодил ее, а, напротив, старил. Показав газету Жюли, она сказала:

— Если он так поступил, значит, это убийца. Он никогда не увидит Майка. Никогда!

Но в доме не было телефона.

Когда Клер наконец соединилась с Елисейским дворцом, секретарша Кастора сказала ей, что тот проводит уик-энд в семейном кругу и что не может быть и речи о том, чтобы сообщить ей номер телефона. Если угодно, она может передать. Клер повесила трубку. В семейном кругу… Ну и семейка!..

В министерстве внутренних дел ей сказали, что министр как раз едет в аэропорт, он намерен провести два дня в Венеции. Да, с ним могут связаться и попросят позвонить из аэропорта. Она дала номер телефона ближайшего от дома отеля, откуда звонила, и стала ждать под игривым взглядом дежурного. Разговаривая, он словно раздевал ее. Затем к ней обратился француз, который хотел поговорить об ужасной греческой кухне.

Наконец она услышала голос Поллукса. Он был обеспокоен ее звонком. Что? Она что, совсем голову потеряла? Да нет же, это совсем не тот молодой человек! Как она могла подумать!.. Что Майк? Плохие воспоминания не мешают ей спать? Браво! Я вас целую обоих, до свидания, малышка Клер! Да нет же, вы меня не беспокоите, вам известно… Отдыхайте, и до скорого. Не забывайте своего старого Поллукса.

Клер повесила трубку. Как только она могла подумать!

Она щедро вознаградила игриво улыбающегося дежурного отеля и вернулась домой походкой молодой девушки.

Если поторопиться, то еще можно застать Майка на пляже.

Для купания в августе шесть часов вечера — самое лучшее время.