Шеф с системой. Крепость

Глава 11

Последняя карета скрылась за поворотом, и улица опустела.

Я стоял у окна и смотрел, как гаснут огни фонарей. Варя с девочками убирали посуду, Степан и Игнат выносили объедки на кухню. Обычная суета после большого вечера.

Но вечер ещё не закончился.

Оболенский сидел за своим столом и смотрел на меня через весь зал. Ждал. Он явно хотел поговорить без лишних ушей, и я собирался дать ему такую возможность.

Я кивнул Варе.

— Заканчивайте и уходите через заднюю дверь. Детей уложи, я приду позже.

Она посмотрела на меня, потом на Оболенского, и в её глазах мелькнуло беспокойство. Я качнул головой — всё в порядке. Варя кивнула и начала торопить девочек. Через несколько минут кухня опустела, хлопнула задняя дверь, и мы остались одни.

Почти одни. Наверху, на галерее, сидели Угрюмый и Ярослав. Я сам попросил их остаться и послушать. Если что-то пойдёт не так, они должны знать, с чем мы имеем дело.

Оболенский тоже это понимал. Он бросил короткий взгляд наверх, когда я подошёл к его столу, и чуть заметно усмехнулся. Присутствие свидетелей его не смущало.

Я сел напротив. Взял кувшин со сбитнем, налил две кружки, пододвинул одну к нему.

— Вкусно было, Ваше Сиятельство?

Оболенский принял кружку, но пить не стал. Грел ладони о тёплую глину и разглядывал меня, как разглядывают породистую лошадь на ярмарке.

— Исключительно. Признаюсь, я ехал сюда с другими ожиданиями. Думал найти провинциального шарлатана, который варит приворотные зелья в грязном подвале.

— И что нашли?

— Человека, который за один вечер собрал капиталы половины города и заставил бояр есть руками.

Он отпил сбитень, помолчал.

— Ярмарка, которую ты показал гостям. Торговые ряды, склады, артели. Сколько это принесёт в год? Тысяч пятьдесят? Сто?

Я промолчал. Он и так знал ответ.

— Белозёров обещает Князю золотые горы уже двадцать лет, — продолжал Оболенский. — А ты за один вечер показал, как эти горы насыпать. Очень хорошее предложение.

— Город меняется, — сказал я. — Я делаю для Государства то, что Белозёров только обещает. Качаю серебро из воздуха.

Оболенский кивнул медленно.

— Качаешь. Это правда. И это проблема.

— Для кого?

— Для тебя, Александр.

Он поставил кружку на стол. Звук глины о дерево прозвучал громко в пустом зале.

— Тайный Приказ не любит, когда ценные активы лежат без присмотра. Ты — ценный актив. Очень ценный. И ты лежишь здесь, где любой дурак с десятком наёмников может тебя украсть или убить.

— Меня сложно украсть.

— Тебя сложно удержать, — поправил Оболенский. — Это разные вещи.

Я смотрел на него и ждал. Он подбирался к чему-то, ходил кругами, прощупывал почву. Я видел это по тому, как он держал руки, как двигались его глаза. Этот человек был опасен. Опаснее всех, с кем я сталкивался в этом мире.

Но я уже умирал однажды. Смерть меня больше не пугала.

— Что вы хотите, Ваше Сиятельство? — спросил я прямо. — Вы ведь не ради сбитня остались.

Оболенский улыбнулся одними губами.

— Прямота. Люблю, когда люди не тратят моё время.

Он подался вперёд, сцепив пальцы на столе.

— Я хочу тебя забрать, Александр. Великий Князь хочет тебя забрать. Твои руки, голову и рецепты. Всё, что ты умеешь, должно работать на Государство, а не на жирных купцов и портовых бандитов.

— То есть не на людей, да? — я усмехнулся. — На малый кружок жирных гусей, которым наплевать на всех, кроме себя, — я уставился ему в глаза. — Я и так работаю на Государство. Белая земля платит в казну Князя.

— Ты работаешь на себя, — отрезал Оболенский. — И делаешь это слишком хорошо. Человек, который может за вечер собрать вокруг себя всю элиту города — это угроза. Третьего не дано.

— И кем вы меня видите?

Оболенский помолчал. Откинулся на спинку стула и посмотрел на меня задумчивым взглядом.

— Пока не решил. Поэтому и сижу здесь.

Оболенский допил сбитень и отставил кружку. Посидел молча, разглядывая резьбу на потолочных балках, потом заговорил тем особым тоном, каким говорят с детьми или с теми, кого не считают за равных.

— Серебро — это хорошо, Александр. Князь любит серебро, но Тайный Приказ не оставляет ценные активы валяться на улице. Особенно такие, как ты.

— И что вы предлагаете?

— Твоё место в столице под охраной, с хорошим жалованьем. Будешь варить свои чудеса для Государства, а мы обеспечим тебе всё необходимое. Лучшие продукты, редкие специи, помощники. Князь умеет быть щедрым.

Я покачал головой.

— Нет.

Оболенский даже не моргнул. Будто заранее знал, что я отвечу именно так.

— Подумай ещё раз.

— Я подумал. Ответ тот же.

Он снова наклонился ко мне через стол. Свет от догорающих свечей падал на его лицо снизу, и тени залегли под глазами, превращая его в маску.

— Ты, видимо, не понял. Это не приглашение. Ты поедешь в столицу. Вопрос только в том, как именно.

Оболенский явно решил меня попугать. Я молчал и ждал продолжения. Оно последовало.

— Мы можем сделать это красиво. Почётный эскорт, тёплая карета, горячие обеды на станциях. Приедешь в столицу как гость, получишь собственную мастерскую, учеников, всё, что попросишь.

— А если откажусь?

— Тогда по-другому.

Оболенский откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Голос его стал задушевным, и от этой мягкости по спине пробежал холодок.

— Мы ведь не звери, Александр. Ломать тебе пальцы не станем. Повар без пальцев — плохой повар, это даже я понимаю.

Он смотрел мне в глаза, выжидая.

— Мы просто заберём ту милую девочку. Машу. Она ведь сирота, верно? Бумаги выправим, всё законно. Никто и слова сказать не посмеет. И твоего громилу заберём, Угрюмого. Он, конечно, здоровый, но мои люди справлялись и с медведями.

Сверху, с галереи, донёсся скрип половицы. Гриша услышал своё прозвище. Я представил, как он сейчас сжимает кулаки, как наливаются кровью глаза. Ярослав наверняка держит его за плечо, не даёт встать.

Оболенский даже не поднял глаз наверх. Знал, что там кто-то есть, и ему было плевать.

— И вот тогда, Александр, ты сам приползёшь в Приказ. На коленях приползёшь и сваришь всё, что прикажет Князь. Любое зелье. Лишь бы с них перестали снимать кожу.

Он замолчал, глядя на меня с выражением человека, который только что объяснил очевидную истину.

— Так что подумай ещё раз. Хорошенько подумай.

В зале стало тихо. Свечи потрескивали, роняя капли воска на столы. Где-то на улице брехала собака. Я слышал своё ровное и спокойное дыхание.

Страха не было. Я уже умирал однажды, и там, по ту сторону, не было ничего страшного. Только темнота и покой. Этот человек с мёртвыми глазами думал, что угрозы сработают. Что я испугаюсь, сломаюсь, поползу на коленях.

Он ошибался.

Я опустил ладони на столешницу. Вся напускная вежливость испарилась, и я посмотрел в глаза Оболенскому с выражением лёгкой брезгливости.

— Детьми угрожаешь… — негромко проговорил я. — Так делают либо очень самоуверенные люди, либо бешеные собаки. Попробуй. Тронь их. Вперед.

Я широко улыбнулся, но глаза мои стали ледяными.

Оболенский усмехнулся в ответ, да только улыбка вышла кривоватая.

«Проняло тебя, сучий потрох? Пораскинь мозгами, если они есть», — злобно подумал я.

— Заберете меня — я наварю вам эликсиров в подвале… — я подался к нему через стол. — Умирать вы будете страшно. Первым пойдет Князь. Его вывернет наизнанку, я тебе обещаю. А на следующий день половина вашей столицы начнет харкать кровью. Вы все, власть предержащие, сдохнете.

Я выдержал паузу, глядя, как замирает Ревизор.

— Так кто вы, Дмитрий Васильевич? Люди или бешеные собаки?

В зале повисла тишина. Оболенский смотрел мне в глаза с прежним спокойствием, пока его ум оценивал масштаб угрозы.

— Вы приехали найти золото для Великого Князя, — я постучал пальцем по дереву. — Вы его нашли. Желаете получить эту прибыль — позвольте мне работать. Желаете выкосить город — сделайте шаг в сторону моих людей. Выбирайте, Ваше Сиятельство.

Оболенский молчал. Пламя догорающих свечей выхватывало из полумрака только его узкое лицо, оставляя глаза в глубокой тени. Наконец Ревизор потянулся к кувшину, плеснул себе остывшего сбитня и сделал неспешный глоток. Его пальцы даже не дрогнули.

— Чума Государству ни к чему, — произнес он лишенным интонаций голосом. — А золото пригодится. Ты остаёшься на Белой земле. Пока что. Строишь Ярмарку и качаешь серебро в казну.

Я продолжал смотреть ему прямо в глаза, ожидая неизбежного продолжения. Государственная машина никогда не отступает с пустыми руками, и мы оба это прекрасно понимали.

— Но Золотую гусыню не оставляют в лесу без присмотра, — тон Оболенского неуловимо изменился, сбросив остатки светской вежливости. — Ты слишком ценный актив, Александр. Завтра у твоих дверей встанут двое гвардейцев из моей личной сотни.

Внутри всё сжалось в тугой узел.

— Официально это защита от городского посадника и тех, кто решит перерезать тебе горло из-за упущенной выгоды, — продолжил Ревизор. — Неофициально — гарантия, чтобы ты помнил, кому именно принадлежит Белая земля и на кого ты работаешь.

Оболенский поднялся, со стуком отодвинув стул. Затянутый в плотный столичный камзол, он нависал над столом, ожидая моего ответа. Я медленно встал следом, подавляя злость и раздражение. Расстояние между нами сократилось до пары шагов.

Я только что нащупал предел этого человека — рубеж, за которым прагматичный переговорщик снова превратится в цепного пса Империи. Я отстоял свои правила и защитил своих людей, но за право остаться на своей территории придётся платить налог. Уйди я сейчас в отказ — и мы вернемся к разговору о подвалах. Двое вооруженных соглядатаев станут той самой ценой выживания.

— Пусть стоят, — слова давались тяжело, будто я ворочал во рту камни. — Но за порог кухни они не переступают и в мои дела не лезут.

Оболенский еле заметно прищурился. Он явно готовился к вспышке ярости или долгим торгам.

— Прими их присутствие как данность, — отрезал он, разворачиваясь к выходу.

У самых дверей Ревизор остановился и бросил через плечо:

— И не вздумай с ними играть. Если мои люди случайно подавятся косточкой или исчезнут в переулках Слободки — я вернусь. Тогда наш разговор пойдет совсем иначе.

Шаги Оболенского стихли за дверью. Я остался один посреди пустого зала, глядя на брошенную Ревизором кружку. Остывший сбитень пах мёдом и гвоздикой, но от самого факта этого разговора тянуло дрянным душком. Оболенский отступил, но напоследок всё-таки попытался указать мне мое место.

Сверху грохнули тяжелые шаги. Угрюмый слетел по лестнице, едва не выломав дубовые перила. За ним бесшумной тенью спустился Ярослав.

— Шеф! — Гриша подлетел вплотную, сжимая кулаки. — Там эта столичная гнида двух своих лбов у входа оставила. Встали намертво, рожи каменные. Давай я их прямо сейчас в переулке успокою? Камень на шею — и в реку.

— Отставить, Гриша. Пусть стоят.

— Да какого хрена⁈ — взвился бандит.

— Александр, это Тайный Приказ, — тихо, но очень твердо произнес Ярослав, кладя ладонь на эфес меча. — Они никогда не отступают просто так. Эти двое — только начало. Тебе нужно уходить. Скрываться. Мой отец поможет затеряться в северных уделах, там Оболенский тебя не достанет.

Я посмотрел на княжича. Тот говорил искренне, опираясь на правила своего мира, где от гнева Государства было принято бежать без оглядки.

— Я не намерен скрываться, Ярослав, — я брезгливо отодвинул кружку Ревизора на самый край стола. — Хватит. Набегался.

Ярослав нахмурился, в его глазах читалось непонимание пополам с тревогой.

— Это гордыня, Сашка. У них закон, гвардия и полномочия Великого Князя.

— А у меня своя нужда и свои дела, — жестко перебил я. — Оболенскому спокойнее спать, зная, что две его сутулые собаки мерзнут у моего крыльца? Отлично. Плевать я на них хотел. Это моя земля, и я с нее никуда не уйду.

Я обернулся к Угрюмому. Адреналин отступал, уступая место холодному, злому упрямству.

— Завтра на рассвете приходит Архип. Начинаем рубить фундаменты. Работаем в полную силу, как и планировали. А эти двое… пусть охраняют воздух. За порог не пускать. В наши дела не посвящать. Идут они к черту. Если начнут борзеть и качать права — вышвырнете на улицу.

Гриша медленно кивнул. В его взгляде ярость сменилась пониманием.

— Сделаем, шеф.

Я направился к лестнице, чувствуя, как на плечи наваливается свинцовая усталость. Завтра будет тяжелый день. Стройка, новые договоры, грызня с местными. И два столичных надзирателя за спиной.

— Оболенский сделал свой ход, — сказал я, остановившись на ступенях и глядя на своих людей. — Я двигаюсь дальше. Посмотрим, чья возьмет.