Шёпот сумеречной феи

Шёпот сумеречной феи. Сборник рассказов

Самые точные часы

- Вот так-то, дружище Раджи. Такие дела.

- Неужто так прямо и приказал? - вытаращился на старого мастера бродяга-оборванец.

- Ну да, взаправду. Я-то, признаться честно, вообще грешным делом думал, чего похуже будет. Может, гнев государев незнамо чем на себя навлёк... Среди ночи забрали-то, из кровати вытащили да во дворец и поволокли! Решил уж, казнить прикажет царь, не иначе. А он - делай часы, и всё тут. А не сделаешь - голову тебе долой снесу.

- И как же ты? Чего?

- Чего-чего... Ясно дело: царёву волю буду выполнять. Куда деваться?

- Неужто получится? - прищурил оборванец недоверчиво свои блеклые, как полинялые, глаза. - Такая мудрёная штука... Получится, а, Хивин?

- Да вроде должно. Я в своём деле получше многих соображаю - не в похвальбу. Только вот потом чего будет - как подумаю... Потом, после меня-то? Сам-то ведь восьмой десяток уж разменял. Ну да ладно... С меня много ли возьмёшь? Я - холоп, Авшрада - царь. Предстану вот перед Господом нашим, так и доложу, в случае чего: мол, невластен был, приказ выполнял. Ему, царю-то, против не скажешь, верно, Раджи?

- А то-о...

- Ну, так! Голову с плеч - кому ж охота? Хоть молодому, хоть старому. - Покивал мастер своим мыслям в подтверждение, перехватил поудобнее кипу свитков, которые с собой тащил, вздохнул: - Ну, пойду я, брат Раджи, чего зря болтать. Государев-то приказ - через неделю вынь да положь часы. За работу надо браться.

Заковылял Хивин-часовщик своей дорогой. А бродяга Раджи с сомнением смотрел ему вслед и, крепко вцепившись в глиняную бутыль с горячительным, которой накануне вечером разжился у знакомого торговца, качал головой:

- Ни-и чё-то у тя не выйдет, дед... Полетит твоя башка с плеч по царёвой прихоти. - Сказал - и тут же оглянулся опасливо. Хотя и успел за разговором глотнуть прилично, а сообразил, что если услышит кто такие речи, следом за дедовой, а то и вперёд, полетит его собственная башка.

Но, слава Господу Всевышнему, улица оказалась пуста. Только ветер гнал вдоль домов сор, да топталась в грязи у обочины пегая свинья, худющая, в пору на охоту вместо борзой собаки брать. Час ранний, предутренний - лавки да мастерские ещё не открылись, а праздные гуляки в такое время по городу не шатаются.

Постоял-постоял Раджи, приложился раз-другой к глиняному горлышку, да и плюхнулся обратно на кучу сухих листьев, с которой подняло его появление часовщика. Сделалось любопытно, откуда и куда старик чуть свет спешит. Ну вот, узнал, теперь и поспать ещё часок можно. Только в лохмотья получше закутаться - прошли тёплые летние денёчки, осень как всегда некстати явилась. И бутылку листьями прикрыть, мало ли кто позарится...

Да, такие дела. Правитель Града-на-Древе царь Авшрада самолично приказал часовых дел мастеру Хивину разбирать чертежи премудрейшего Авада-строителя. Жил сей учёный муж во времена давние (правил тогда прадед прадеда нынешнего царя), много оставил после себя поучений, и книжек всяких, и пророчеств, и чертежей, конечно. Недаром же Строитель. А самый знаменитый из всех чертежей - Точные Часы. Авад тех часов построить не успел, помер от хвори неведомой. Однако же перед смертью рассказал, что часы его станут показывать Истинное Время. Не то, значит, которое людьми для собственного удобства установлено, а которое на самом деле есть. Только до сих пор всё не находилось такого мудреца, который бы за разгадку чертежей Строителя взяться решил.

А вот Хивин - сколько уж раз проклял себя за дурость! - по пьяной лавочке начал в харчевне бахвалиться: мол, мне море по колено, могу хитрый Авадов чертёж разобрать и часы построить. И орал-то громко так, чурбан дубовый...

Ну, странно даже было бы, если бы царский соглядатай не прослышал. А после, той же ночью - к Авшраде-царю, и вся недолга.

Чертежи старинные давно уж в государевой казне упрятаны были, потому как представляли великую ценность. Авад предрёк: кто Точными Часами владеть станет, у того и власть будет всемирная. А всемирная власть - это вам не просто так.

Чуть узнал Авшрада про хивиновы похвальбы - смекнул, что да как. Подавай, старик, часы в назначенный срок. А не то...

Нет, не боялся Хивин царского гнева. Ведь не врал. Был он не простым часовщиком, а воистину великим мастером. Стоило ему поглядеть на чертёж, понял: сделать часы сможет. Но знал Хивин об Авадовом предостережении. Говорил мудрец: нужно Точные Часы заводить регулярно. Поймаешь однажды Истинное Время - отпускать его уж никак нельзя. А не то случится великая беда. Остановятся часы - что там власть, сама жизнь закончится. В смысле, Жизнь. Вся, вообще. Любая, то есть. Падёт тьма непроглядная, бедствия многие придут... А за ними следом, как полагается, и конец света. Лопнет Земля, что твой перезрелый арбуз. Такие дела. Заводить же часы сможет только тот, кто по уму равен самому Аваду. Ну или мастеру, который часы собрать сумеет. Ему, Хивину, значит.

Как на грех ученики у часовщика подобрались все как один глупые, точно винные пробки, и ленивые. Учиться не желают, только и норовят пораньше в кабак умотать. Да пусть их, в кабак, пусть к самому чёрту в логово - ты потом воротись, мастерство перенимай. Так нет, не хотят, сукины дети, хоть их раздери! Им горшок печной без опаски не доверишь, не то что часы. Тем более - Точные. Нельзя с такими приёмниками к Авадову изобретению подступаться. Ох, нельзя... Молчать надо было, молчать, старому дураку!

Ну да теперь уж не отвертишься. Принялся Хивин за работу, со списками-копиями, которые со старинных чертежей снял, сообразуясь. Трудился дни и ночи напролёт, и немногим даже раньше отведённого срока явил часы пред очи государевы. Дивится Авшрада: что за ерунда такая, незначительная? Вроде, коробочка - не более кирпича строительного размером, серенькая такая, и два на ней циферблата. На правом всего одна стрелка, и цифр нету. На левом и вовсе ничего, только какая-то сверху чёрточка.

- Ну, - говорит, - ежели обмануть меня вздумал, часовщик...

А Хивин кланяется, едва лбом об пол не бьёт:

- Как же я, холоп ничтожный, тебя, государь, обманывать посмею!

Так и кланялся, пока стража царёва его силой не выпрямила.

Завёл Хивин часы в доказательство слов своих ключиком малым... И началось Время Истинное. Побежало, закапало, как вода с дырявого потолка в дождь. Забрал царь часы себе, а вместе с ними - власть громадную, безраздельную. Стал всем царям царь, всем владыкам владыка: властвуй от пуза!

Доволен остался, конечно. Наградил часовщика щедро, при дворе оставил - часы заводить.

И шло время, шло-шло... Хивину хорошо: работать теперь не надо, разве так, для развлечения. Слуги свои появились - приказывай, чего желаешь. Только знай себе, часы каждое утро заводи. Ну, и учеников поучай. Здесь-то и беда: хошь расшибись, хошь повесься, а ученики - тупые-раступые. Все без разбору: и богатые, и не очень, и знатные, и не знатные, и всякие. Нету умного ни одного. Такие дела.

Идёт время, идёт. Капает. Хоть и Истинное, а людей-то старит. Вот и Хивин - дряхлеет и дряхлеет. Предупреждал Авшраду-царя: не на кого часы оставлять. А тому всё нипочём. Совсем зажрался своей всемирной властью, уж и выше самого Господа себя возомнил. Ничего, говорит, не стрясётся. Цыц, старик, каркать. Говори, да не заговаривайся! Твоя голова мудрая, но топору-то - ему всё равно.

Ну как тут быть? Плюнул Хивин: после нас, как говорится... Старость в довольстве, в сытости. Чего ещё надо?

Дряхлел-дряхлел, да и помер однажды утром.

Царю - хоть бы что. Мол, устройте, слуги мои, Хивину похороны богатые. А после и нового часовщика подыскать можно будет. Слуги ему: "Государь, чего-то небо потемнело... непорядок какой-то! День на дворе!" А царь одно своё: топор да топор.

Но уже к вечеру и до Авшрады доходить стало: плохи дела. Ветер льдом среди лета дует, воздух горло жжёт, словно огнём... Часы-то сегодня не заводили. Некому.

Часовщиков в царский дворец! Без промедления! Со всего мира чтоб!..

Стали сгонять часовщиков. И хивиновых учеников, и других разных. Нагнали целый полк - неужели ни одного толкового не сыщется?

Столпились мастера кучей посреди тронного зала, часы из рук в руки передают, и так и сяк вертят. Жмут плечами, сообразить не могут ничегошеньки. Разгневался царь - полетели направо-налево головы: маши, палач, топором усерднее! Глядишь, десяток-другой часовщиков казним, остальные со страху поумнеют. Их ведь много, со всего мира аж... Но и десяток казнили, и второй, и третий - толку нет.

А темно тем временем сделалось - глаз коли, ночь от дня не разберёшь. Людей страх берёт: вроде как весь мир сжиматься начал, воздух тяжестью давит, дышать трудно...

Авшраду уж и самого поприжало. Жуть, да и только. Мастерам башки порубил, придворные со слугами и того глупее. И сам не сообразит: гладкие часы со всех сторон, нигде ни зацепочки. Чего этот дед бесовский с ними делал?! Ходили ведь, гады, дёргалась треклятая стрелка...

Худо царю. Слуги носятся по дворцу, совсем ошалели. Орут. На улице народ бесится. Какая уж тут власть? Тут не до жиру, быть бы... Да не будешь, пожалуй.

- А-а, проклятый старик! Наворотил, поганец!

Шарахнул царь со злости Точные Часы о стену, и разлетелись они на тыщу осколков.

Вот и всё. И ничего больше.

Профессия: демон

"Интересно, кому пришло в голову переименовать этот городишко в Паучий?" - размышлял я, миновав дорожный указатель, который оповещал путешественников, что они пересекли черту, вообще-то, Снайдерсвилля, но сейчас - Спайдерсвилля. "Н" было исправлено на жирно намалёванное "п". Наверное, подростки постарались. Им вечно некуда лишнюю энергию девать.

Прежде я в Снайдерсвилле не бывал. Но зимой туда переехали мои хорошие друзья, Кимберли и Джон Коулмены, и теперь вот пригласили погостить. Первую половину своего отпуска я потратил на ремонт собственной квартиры, а вторую решил провести у них. Надо же и отдыхать когда-нибудь!

Кимберли и Джон придерживались такого же мнения. В честь моего приезда приготовили потрясающий итальянский обед из четырёх блюд - и это не считая ананасового пирога. А на вечер, как выяснилось, уже предусмотрели "культурную программу".

- Если ты думаешь, что Снайдерсвилль - захолустная дыра, то сильно ошибаешься, - заявила Ким. - У нас полно мест, где можно развлечься.

- Кино, боулинг и ближайший бар? - поддразнил я. Но Кимберли пропустила провокацию мимо ушей.

- Если потянет на высокие материи, есть театр. Небольшой, но там каждый месяц новые спектакли, и концерты часто бывают. Но сегодня я предлагаю пойти в "Тауэрс".

- Что за "Тауэрс"? - поинтересовался я.

- Клуб. Именно клуб, а не просто бар, прошу заметить, - Кимберли со значением подняла указательный палец. - И вечером там выступает Пэдж. Будет весело.

- Уж извини, я не в курсе насчёт ваших местных знаменитостей, - продолжал я подкалывать Кимберли. Но она опять не поддалась:

- Ну да, можно сказать, у нас он знаменитость. А может, будет и не только у нас.

Для меня это мало что прояснило. На помощь пришёл Джон:

- Пэдж Дэнисон. Пробует себя в комическом амплуа и, надо сказать, удачно. Над его шутками третий месяц смеётся весь город. Ну, или большая его часть. В общем, сам узнаешь. На будущий год Пэдж собирается поступать в театральный институт, поэтому Ким и говорит, что он не только у нас может стать знаменитостью. А пока - на снайдерсвилльской сцене, в клубах и в театре. Да, забыл сказать: мы с ним знакомы немного. Как переехали сюда, подружились с одной семьёй, Пауэллами. Пэдж им приходится племянником, и живёт у них.

- Ясно, - коротко отозвался я. Слишком уж много сведений про чужие планы на будущее и родственные связи Джон вылил мне на голову, чтобы ещё больше вдаваться в детали и о чём-то расспрашивать.

Но в "Тауэрс" мы вечером всё-таки отправились.

Сперва публику развлекала девица в костюме из перьев и блесток, распевая латиноамериканские песенки. Большинство посетителей танцевали, остальные пили за столиками или у стойки. Потом ди-джей начал играть электронную музыку, и сидеть не остался почти никто. Кимберли и Джон пошли на танцпол. Звали меня, но я отказался, предпочёл коротать время в компании коктейля "мохито". Почему-то танцевать не хотелось. Возможно, из-за того что я был один. Коулмены могли бы предвидеть ситуацию и пригласить какую-нибудь свою знакомую, чтобы мы составили друг другу компанию. Но не позаботились об этом.

Когда музыка стихла и сообщили, что будет выступать Пэдж, все разом, как по команде, уселись за столы и стали смотреть на сцену. А едва он вышел из-за кулис, раздались дружные аплодисменты и приветственные возгласы.

Надо же, какой этот доморощенный юморист пользуется популярностью! Я по-настоящему заинтересовался, хотя шел в "Тауэрс" с довольно скептическим настроением.

Пэдж оказался молодым человеком лет двадцати с небольшим, худым и маленького роста. Парень как парень, с виду ничего особенного. Разве что осветлённая и намеренно растрёпанная шевелюра резко контрастирует с довольно смуглым цветом кожи. Одет он был в линялую футболку и непомерно широкие штаны, которые держались на нем, кажется, только чудом, болтаясь ниже, чем им положено. Ну, клоун ведь так и должен выглядеть - по-дурацки.

Он вразвалку прошелся туда-сюда по сцене, при этом выражение его лица было ужасно высокомерным. Уже одно это вызвало смех. А потом начались шутки, и я вынужден был признать: моё предвзятое отношение к "провинциальному юмористу" оказалось более чем напрасным. В тот вечер я чуть не до колик в животе хохотал вместе со всеми. То есть... почти со всеми. Джон сказал правду: остроты Дэнисона вызывали смех не у всех, а почти у всех. Время от времени комические монологи на отвлечённые темы прерывались, и Пэдж принимался действовать по плану "охотник и жертва".

Выбирая кого-нибудь из присутствующих, он начинал откровенно издеваться над этим человеком. Первой от его словесных атак пострадала девушка с, мягко говоря, избыточным весом. Пэдж прошелся по всем ее предкам до десятого колена, после взялся за гардероб, меню и, когда она уже не знала, куда себя девать, завершил свою импровизацию, поведав, как "очаровательная малышка" ходит купаться на море: при этом цунами сметает с лица земли не менее десяти японских городов.

Я прекрасно видел, что толстушка сгорает от стыда, на её щеках так и полыхали багровые пятна. И все видели. Но если бы она встала и ушла, это только усилило бы общее веселье. Девушка понимала ситуацию, и мужественно пыталась изобразить, что ей тоже смешно. Но удавалось ей это плохо, кривившая губы гримаса мало походила на улыбку. Наверное, больше всего на свете девушке хотелось высказать Пэджу всё, что она о нём думает, не стесняясь в выражениях. А может, и запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Но для зрителей такая выходка только добавила бы в спектакль комичности: как же серьёзно всё воспринимает эта дурочка, не понимает юмора!.. И девушка вытерпела пытку молча.

Пэдж на этом не успокоился. В тот вечер его мишенями стали ещё двое: человек, лицом и комплекцией похожий на бульдога, и долговязый рыжий очкарик. Сыпля потоками колкостей, Дэнисон не переставал забавно паясничать и кривляться. Завершилось выступление за полночь. После этого мы пробыли в "Тауэрсе" еще немного, и поехали домой.

- Ну как тебе? - спросила меня Кимберли по дороге.

- Клуб или этот ваш юморист? - уточнил я.

- И то и другое.

- Клуб - не хуже других, а Пэдж... ну да, в таланте ему не откажешь. Но всё-таки как-то это жестоко.

- Люди вообще жестокие существа, - философски изрёк Джон. - Но в жизни Пэдж не такой. Обычный парень. Хочешь, как-нибудь сходим вместе в гости к Пауэллам, познакомишься с ним.

- Не уверен, что хочу, - осторожно заметил я, припомнив, как корчились на стульях, мечтая на время исчезнуть с лица земли, Пэджевы "жертвы".

- Да ладно, Макс, не будь таким трусом, - не удержалась, поддела меня Кимберли, отомстив за мои недавние подковырки.

Но так уж получилось, что со снайдерсвилльским юмористом меня познакомили не Коулмены. В жизни бывают странные совпадения.

На второй день моего прибивания в городе Кимберли и Джон умудрились ужасно повздорить. Началось, как часто бывает, с ерунды - одна захотела украсить стену гостиной классическим пейзажем, другой считал единственно возможным вариантом модернистскую живопись. Продолжилось взаимными упрёками, и я испугался, что дойдёт до оскорблений и битья посуды. Не дожидаясь финала, сбежал осматривать Снайдерсвилль в одиночку. В конце концов, и в маленьких городках бывает, на что поглядеть... А если даже и не на что, гулять всё лучше, чем наблюдать за ссорящимися мужем и женой.

Часа два я бродил без всякой цели по улицам, паркам и площадям, выпил капучино в летней кафешке и, наконец, добрался до набережной речки Снайдер. Миновав пару скамеек, решил, что на третью присяду отдохнуть. Но меня опередили. Из двери под вывеской "Бар "Причал" нетвёрдой походкой выплыл парень и плюхнулся на "мою" скамейку. Одежда на нём сегодня была более приличная, и волосы не торчали в разные стороны, но их ненатурально светлый цвет в сочетании со смуглым лицом не оставлял сомнения, что передо мной звезда снайдерсвилльской сцены Пэжд Дэнисон.

Похоже, я слишком долго проторчал на месте, думая сначала про занятую скамейку, потом про то, почему он здесь в таком непрезентабельном виде - Пэдж заметил меня, и мгновение-другое мы по-дурацки таращились один на другого. Но если ему в его состоянии это простительно, то мне...

- Извините, - пробормотал я. - Я просто вас узнал, был вчера на вашем выступлении в "Тауэрсе".

Я не рассчитывал, что мои слова до него дойдут - пьян он был порядочно. Но я-то был трезвый, поэтому мне обязательно нужно было сказать что-то более-менее рациональное. К моему удивлению, Пэдж расслышал, понял меня и, больше того, ответил:

- И что? Смеялись?

- Смеялся, - честно признался я.

- Дрянь, - брезгливо скривившись, выплюнул он.

- Простите?..

Я ожидал чего угодно. В том числе и того, что это нелесное определение он применил ко мне. Если он трезвым привык говорить людям в лицо гадости, чего ждать от пьяного... Но Пэдж, запустив пятерню в свои соломенные волосы и помотав головой, со вздохом продолжил:

- Ещё одно дерьмовое шоу... как же я устал, ч-чёрт!.. Он никогда не оставит меня в покое. Никогда... - слова прозвучали довольно внятно. Может, Дэнисон не так сильно набрался, как мне показалось? Только вот кого он имеет в виду, кто не оставит его в покое?

Молодой человек, будто угадав, что у меня возникли вопросы, поднял голову и пристально глянул мне в лицо. Это был странный взгляд. Так смотрят люди, измученные какой-нибудь навязчивой мыслью или хронической болезнью.

- Сколько раз вы были на моих шоу?

- Один. Я только вчера приехал в Снайдерсвилль.

- А-а, вон что. Больше не ходите. А ещё лучше - собирайте вещи и уезжайте из этого поганого города. Пока не поздно.

- Почему? В каком смысле - пока не поздно?

Но он только махнул рукой, ничего не ответив. Встал со скамейки и поплёлся прочь. Я озадаченно смотрел ему вслед.

В семье Коулменов на следующий день воцарился мир, как будто вчерашней бури и не было. Пейзажи и модернистские картины были позабыты. Мой рассказ о встрече с Пэджем Джона и Кимберли удивил. Но не слишком.

- Никогда не слышала от Пауэллов, что он перебарщивает с выпивкой, - сказала Ким. - Но все эти творческие натуры... с них станется.

- Можно подумать, пьют только творческие натуры, - хмыкнул Джон. - А Пэдж, может, совсем и не перебарщивает - ну, напился парень раз в жизни, мало ли, какие причины...

При слове "причины" мне вспомнились странные слова Дэнисона про то, что его кто-то не оставляет в покое. Но об этом Коулменам я почему-то не сказал.

Раз уж снова речь зашла о Пауэллах, Кимберли решила, что надо их навестить.

- Не беспокойся, если и заскучаешь, то не сильно, - постаралась она развеять мои сомнения. - Маргарита и Дэвид, конечно, постарше нас, но это не значит, что с ними поговорить не о чем. Они много ездят по разным странам, так что рассказов о путешествиях будет хоть отбавляй. И ещё у них всегда отличное французское вино.

Ну, если даже вино... В общем, на поход к Пауэллам я согласился с условием, что Кимберли предупредит их насчёт меня.

- Если не предупрежу, они, наверное, не пустят тебя на порог, - съехидничала Ким.

- Причём здесь - пустят или нет... Есть же элементарные правила вежливости, являться в дом к незнакомым людям без предупреждения - не вежливо.

- Макс, ты зануда, - констатировала Кимберли.

Ближе к вечеру мы отправились в гости. "Предупреждение", на котором я настаивал, было сделано. Единственное, что меня смущало - вчерашнее странноватое знакомство с племянником Пауэллов.

Но, как оказалось, напрасно. Дэвид с Маргаритой встретили нас вдвоем.

- Патрик занят, репетирует новый номер, - извиняющимся голосом сообщила Маргарита.

Так он, оказывается, Патрик. Почему, интересно, его называют не обычным сокращённым именем - Пэт, а этим прозвищем?

- Ну или он просто не в духе, вот и сидит безвылазно в своей комнате, - добавил Дэвид, махнув рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж дома. - Знаете ведь, как это бывает, особенно в молодости: обидишься вдруг на весь мир, аж видеть никого неохота...

Мы понимающе закивали. Но про себя я думал - действительно ли Пэдж всего-навсего обижается на мир, или с ним происходит что-то посерьёзнее?

Но от этих мыслей меня быстро отвлекли разговоры. Как и предсказывала Кимберли, начались воспоминания о Париже и Праге, об итальянских городах, о Египте и Скандинавии. Не обошлось и без показа фотоальбомов. Что ж, это не так плохо. Я ничего не имел против туристических баек, тем более что в исполнении Пауэллов они звучали довольно интересно и не вертелись вокруг местоимения "мы". Да и перебарщивать с ничем не приправленными рассказами Дэвид и Маргарита не стали. Довольно скоро пригласили нас в сад, где всё было приготовлено для барбекю на свежем воздухе.

Так вечер и шёл в непринуждённой приятной обстановке. Вдвойне приятнее она стала, когда сбылось еще одно пророчество Кимберли - насчёт французского вина.

В садовой беседке мы просидели довольно долго. Решив посмотреть, который час, я обнаружил, что забыл в гостиной Пауэллов свой телефон. Виновата моя вечная привычка по рассеянности бросать его где ни попадя. Так я уже лишился пары сотовых.

Извинившись, я пошёл его забрать, и в комнате сразу увидел, что телефон лежит на журнальном столике возле вазы с цветами. Я проверил, нет ли пропущенных звонков, и водворил его на положенное место, в карман.

И тут мое внимание привлекли странные звуки. В глубине дома кто-то монотонным голосом словно бы твердил молитву. Прислушавшись, я сообразил, что голос доносится со стороны кухни. Я точно знал, где она находится, потому что заходил туда выпить воды.

Что здесь происходит?.. Воображение мигом нарисовало зловещую картину: безумная звезда снайдерсвилльской сцены творит сатанинский ритуал в миниатюре, принося в жертву какую-нибудь крысу или ворону. Но это же полный бред! Я двинулся по коридору и через пару шагов разобрал, что звучат вовсе не заклинания на латыни, а самые обычные слова.

- Теперь-то ты от меня отстанешь, проклятая тварь! Я всё-таки оказался похитрее тебя... И больше никто, никто не посмеет указывать мне, что делать! Свобода...

С небольшими вариациями эти фразы повторялись и повторялись. За мгновения, которые понадобились, чтобы преодолеть путь до кухни, фантазия представила мне новый сюжет: пока мы мирно ели и пили в саду, в дом проник наркокурьер, с которым у Дэнисона тёмные делишки, и который шантажирует Пэджа, грозя всем рассказать правду об его увлечении "дурью". И вот наш юморист приканчивает злоумышленника кухонным ножом. С одного удара, так что тот даже не пикнул. И... что дальше? Стоит над телом и произносит речь о свободе? А если он примет меня за пособника бандита и нападёт?.. Последнюю малодушную мысль я постарался отогнать, но на всякий случай приготовился защищаться.

Только, как это часто бывает, воображение меня обмануло. Распахнув кухонную дверь, я не увидел никого кроме самого Пэджа. Который опустошал аптечный шкафчик, вытрясая в горсть таблетки из коробочек и баночек.

Это занятие и монолог настолько поглотили его внимание, что моих шагов по гостиной и коридору он не услышал. Но теперь постороннего присутствия не заметил бы разве что слепо-глухой. Дэнисон вздрогнул, таблетки посыпались с его ладони на пол и раскатились по всей кухне.

Секунду-другую казалось, что он бросится на меня с кулаками. Да уж, нельзя было появиться в более неподходящий момент... или, наоборот, подходящий. Так или иначе, я помешал Пэджу в серьёзном деле. Наверное, даже если человек не в своём уме, ему не так-то легко прийти к решению наглотаться снотворного.

Но если Дэнисон поначалу и хотел съездить мне по физиономии, то передумал. Выдохнул устало:

- Твою мать...

Шлёпнулся на табуретку и застыл, ссутулив плечи.

Я топтался на пороге, не зная, что сказать. Так ничего и не придумав, стал собирать с пола таблетки. Ведь это по моей вине они оказались там... Пэдж, не говоря ни слова, сполз со стула и принялся мне помогать.

Когда с этим было покончено, мы молча уставились друг на друга, зажав в кулаках каждый по десятку или больше разномастных пилюль. В более идиотской ситуации я не бывал ни разу за всю мою жизнь. Ну разве что на своём первом свидании... Но об этом лучше не вспоминать.

Ладно. Надо постараться мыслить здраво. У парня серьёзные проблемы, это очевидно. Возможно, он псих. Но, вроде бы, не буйный. А я все-таки старше, предполагается, что должен больше знать о жизни и... не то чтобы имею право кого-то поучать, но...

Прервав ненужные рассуждения, я протянул свободную руку ладонью вверх:

- По-моему, тебе лучше отдать мне всё это.

Может, Пэдж сейчас начнёт орать, ругаться, или всё-таки попытается полезть в драку... Но он просто высыпал таблетки мне на ладонь. Он выглядел так, будто сил протестовать у него не было.

- Так это вы тот самый Макс, друг Коулменов? Ну и совпадение... Я вас помню. Вчера, на набережной. Я был не настолько пьяный, как вы, наверное, подумали. А про это, - он кивнул на мои руки, полные таблеток, дяде с тётей не говорите, ладно?

- Хорошо, не скажу, - пообещал я. - Слушай... - я изо всех сил старался продолжать быть "старшим", решил даже и дальше обращаться к нему на "ты", хотя впервые это вышло случайно. - Понимаю, это не моё дело, но... Я просто зашёл взять телефон... - зачем сказал про телефон, сам не знаю, - но раз уж получилось так...

- Я тоже понимаю, - перебил он меня, кисло усмехнувшись. - Невольно чувствуется ответственность за чужую жизнь, да?

Его улыбка стала шире, из горла вырвался смешок.

- Ну, вы же отобрали таблетки, так что можете вернуться в сад. Не беспокойтесь, смелости повеситься или зарезаться у меня не хватит, честно. - Он закрыл лицо руками и истерически расхохотался. - Нет, правда, идите обратно, иначе они начнут искать, где вы застряли. А я не хочу...

Я тоже не хотел. Может, это неправильно, может, я должен немедленно поднять тревогу и сообщить Пауэллам, что их племянник намеревался покончить с собой. Но я не представлял, как смогу сказать такое. И - я же дал ему слово, что не проболтаюсь... Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и направиться к двери. Но когда я уже собирался перешагнуть порог кухни, Пэдж меня окликнул:

- Хотите, завтра поболтаем? Я вечером буду в театре. Приходите... к концу выступления.

- Приду, - не раздумывая, согласился я. Почему-то появилась уверенность, что увидеться с ним нужно обязательно. - До завтра.

Я снова занёс ногу, чтобы переступить порог. И тут Дэнисон голосом, в котором не было и намёка на смех, спросил:

- Вы в демонов верите?

- Что? - оглянулся я, гадая, не ослышался ли.

- Да так, - пожал он плечами, - просто любопытно. Голос его не выражал никаких эмоций, но в глазах опять появилось выражение невыносимой усталости, которого у молодого человека вроде и быть-то не должно. Мне сделалось еще сильнее не по себе - хотя, казалось бы, куда уж.

С таблетками в карманах я вернулся в сад продолжать непринуждённую беседу за барбекю с французским вином. Интересно, что подумают Пауэллы, когда обнаружат пустую аптечку?..

- Чего-то ты долго, Макс, - сказал Джон.

Я изобразил неловкую улыбку. Понадеялся, всем в голову придёт то, что обычно приходит в таких ситуациях: что, например, я засел в туалете, а вовсе не помешал самоубийце сделать своё дело.

В театр я пришёл всё-таки к началу представления. Ухватил один из последних билетов. Коулменов со мной не было. У Кимберли разболелась голова, а Дэвида, который, вообще-то, как и я, был в отпуске, неожиданно во второй половине дня выдернули по какому-то неотложному делу на работу. Он изругался, но идти пришлось. Я, конечно, не желал моим друзьям ни головной боли, ни испорченных каникул, но в какой-то мере дело обернулось удачно. Иначе надо было бы объяснять им, с чего вдруг я собрался вести с Дэнисоном конфиденциальные разговоры? А поговорить с ним я действительно собирался. Со вчерашнего дня моя уверенность в том, что он нуждается в помощи, только окрепла.

Снайдерсвилльский театр был небольшой, мест на двести пятьдесят. Но для провинциального города это неплохо. Представление сегодня ожидалось сборное, в первой половине - песни и танцы в исполнении местных артистов, во второй - "вечер юмора", как значилось в афише. Думаю, в основном из-за этой второй половины большинство народу и пришло. Когда конферансье объявил, что сейчас появится Пэдж, аплодисменты не стихали так же долго, как в "Тауэрсе".

То, что я увидел дальше, меня потрясло. Хотя по логике вещей на сцену должен был выйти именно Пэдж из "Тауэрса", а не тот, который сидел посреди заваленной таблетками кухни. Но слишком уж этот контраст резанул по глазам. Даже разница между юмористом из клуба и самоубийцей не так на меня подействовала, как обратное превращение. Да, это был Пэдж из "Тауэрса", но в квадрате, а то и в третьей степени. С новыми шутками (неужели вчера, перед тем как отправиться в кухню, он действительно разучивал их?), более нахальный, более язвительный, более смешной... и более злой. Четырём или пяти зрителям, которых он "выцепил" взглядом, расхаживая по залу между рядами, от него здорово досталось.

Зачем люди приходят на его выступления? - размышлял я. Ведь всегда есть риск стать объектом всеобщих насмешек. Может, в этом, в риске, всё и дело? Он притягивает, как быстрая езда, прыжки в воду с высоких скал или азартные игры. Или причина не в этом? Каждый надеется, что целью острот выберут другого? Хочет почувствовать это облегчение: "нет, не я..." Как будто миновала смертельная угроза. А потом - злорадное торжество: вот она, жертва! Несколько минут над ней будут безнаказанно издеваться. В жизни редко представляется шанс стать свидетелем подобного зрелища... Обычно в ответ на насмешки человек рискует схлопотать если не настоящую, моральную оплеуху. А здесь такой угрозы нет. Это же просто вечер юмора...

Возможно, это вчера и имел в виду Дэнисон, говоря о демонах? Демонов внутри каждого из нас?..

Но для чего он это делает, для чего лишний раз пробуждает демонов к жизни?

Похоже, поездка в Снайдерсвилль рискует стать переполненной совпадениями. После того как представление закончилось, и зрители стали выходить из зала, я заметил в толпе знакомое лицо.

- Кэтрин! - окликнул я.

Она обернулась. Пробившись друг к другу, мы поздоровались. Народу вокруг стало поменьше, потом и вовсе не осталось никого, кроме подруги Кэтрин, с которой она пришла в театр - зрители переместились к выходу. А мы с Кэтрин болтали обо всём и ни о чём, как бывает между старыми знакомыми, которые не виделись много лет.

Ну, может, и не совсем "знакомыми"... Мы вместе учились в университете и встречались почти полгода. А потом на моём горизонте появилась другая девушка, Полина. И не просто появилась, а вспыхнула, как звезда, и я на время ослеп. Да так серьёзно, что даже толком не объяснил Кэтрин ситуацию. Ограничился одной фразой: "Извини, но между нами всё кончено". Мне это казалось совершенно естественным, ведь рядом со мной была Полина. Мнения Кэт по этому поводу я узнать не удосужился. Теперь считаю, мог бы вести себя помягче, и думать не только о собственных чувствах. Но прошлого не изменить. А если бы Кэтрин до сих пор сердилась, сделала бы вид, что не замечает меня или не узнаёт. Но она же ответила на приветствие и разговаривает со мной...

Оказывается, после института она уехала в Снайдерсвилль. Уже пять лет как замужем и растит двоих детей.

И вот обычные вопросы, которые задают в такие моменты, заданы, подруга Кэтрин нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Прошлое ненадолго всплыло в памяти, но теперь снова возвращалось на своё место, в глубину. Я уже думал о том, как у входа в театр мы с Кэтрин разойдёмся, чтобы, возможно, не увидеться больше никогда. Но вовремя вспомнил, что у меня тут ещё есть дело. Пришлось попрощаться даже раньше, прямо в вестибюле.

Под затихающий цокот каблуков двух женщин я прошёлся туда-сюда мимо ряда дверей, соображая, в какую из них зайти, чтобы попасть к гримёркам, или уборным, или как там называются комнаты для артистов. Пожалуй, меня ещё и выставят из театра, если заметят, что лезу, куда зрителям не положено. А Дэнисон, наверное, уже уверен, что я не приду...

Но тут одна дверь отворилась, и из-за неё показался Пэдж собственной персоной.

- Всё-таки были на представлении? Я видел вас в зале... И потом, когда вы заговорили с той женщиной. Не стал прерывать. Идёмте.

Он, видно, решил, что раз уж я здесь, мной можно распоряжаться. Исчез за дверью, явно ожидая, что я последую за ним. И я, хотя и малость недовольный его хозяйским тоном, последовал.

Коридорчик, ещё двери. Пэдж открыл одну из них, и мы оказались в небольшой комнатке, наполовину заваленной костюмами, париками, шляпами и прочим пыльным театральным реквизитам. Другую половину занимали стол с зеркалом и стул. На него-то Дэнисон и указал:

- Садитесь.

А сам устроился в углу на перевёрнутом ящике.

О причине его развязного поведения я догадался ещё до того, как увидел на столе полупустую бутылку коньяка. И когда Пэдж успел вылить в себя столько выпивки? На сцене он не сделал ни одного неверного жеста, не произнёс ни единого невнятного слова - в общем, ничто не выдавало, что он пьян. Неужели ополовинил бутылку за те пять минут, которые я потратил на разговор с Кэтрин?

- Выпьете?

Стаканов на столе было два. Дэнисон заранее подготовился к встрече.

Отказываться я не стал, и он разлил коньяк по стаканам. Не то чтобы я всерьёз собирался пить, но не хотелось строить из себя ханжу, который явился с намерением читать мораль. Поэтому пару глотков я сделал.

Пэдж выпил коньяк, как воду, словно не замечая крепости. С такими темпами он раньше, чем поведает мне то, что собирается, придёт в состояние, когда невозможно связать два слова.

- Что бы вы ни думали, сейчас это необходимо, - с неопределённой улыбкой указал Дэнисон на бутылку. - Ни один человек в трезвом уме не станет рассказывать такие истории. Это... слишком похоже на бред сумасшедшего. Но мне просто необходимо это кому-то сказать. Или... - улыбка на его лице сменилась болезненной гримасой. - Или у меня действительно поедет крыша. С малознакомым человеком говорить легче... - Пэдж замолчал, уставившись в одну точку перед собой. Я начал уже думать, что на этом его откровенность иссякла, но после бесконечно долгой паузы он всё-таки продолжил:

- Поспорить готов, вы размышляете, зачем я, стоя на сцене, измываюсь над людьми? Наверное, кому-то это кажется нормальным, но кому-то и нет. Вы ведь из этих, вторых, да? Я правильно догадался?

- Пожалуй...

- Штука в том, что я всегда хотел смешить людей, а не издеваться над ними. И у меня неплохо получалось. Я решил, что буду заниматься этим по-настоящему - выучусь на артиста разговорного жанра и всё такое. Но, видите ли, меня дёрнуло приехать на лето погостить к дяде и тёте... - он снова улыбнулся, но так недобро, что у меня мурашки побежали по спине. - В этот дрянной городишко... Сам-то я из Снолтона. Ладно, ближе к делу. Иначе исповедь затянется, и коньяк выветрится из головы. Немного спустя после приезда я встретился с руководителем вот этого театра, где мы сейчас сидим. Попросился выступать без всякой платы, для собственной практики. Он послушал несколько импровизаций и согласился. Я пару раз вышел на сцену с небольшими номерами. Знаете, если бы вы их видели, наверное, удивились бы. Они были совсем другие, не то что теперь. Просто смешные. Правда. А потом... случилось то несчастье. Не со мной. Или... как сказать. Я шёл по улице, и рядом автомобиль сбил пешехода, который перебегал дорогу. На красный свет... будто нарочно под колёса бросился. Тут же начало твориться чёрт знает что, пробка на дороге, люди собрались... Но я подбежал к нему первым. Первым, понимаете? Только он был ужё мёртв, потом говорили, от удара произошёл перелом позвоночника. Ещё дядя с тётей рассказали мне, что этот человек был журналистом, работал в местной газете. Писал неплохие статьи. Раньше. Так они и сказали - "раньше". А в последнее время всё кого-то в чём-то обвинял, постоянно судился, одним словом, не по делу разводил на страницах газеты склоки.

Вы до сих пор не сообразите, к чему всё это? Ну да... вы же нормальный человек. - Пэдж хлебнул ещё коньяку. - В общем, дальше появился он. Этот проклятый голос в моей голове. Он стал диктовать, что мне делать. Велел во время выступлений смеяться над людьми как можно злее, унижать их. Я, конечно, решил, что это... ну, просто глюки. Я тогда вообще не пил, и наркотой не баловался, но подумал... может, это от нервов, что ли. И выступил, как прежде, с обычным смешным шоу. Директор театра как раз разрешил мне сделать не пятиминутный номер, а целую получасовую программу - неплохой успех, да? И даже заплатил кое-что. А ещё меня впервые пригласили в клуб... В общем, все пошло отлично, только вот наутро в городских новостях сообщили, что в одной квартире случился пожар и сгорели два человека. Вы опять не понимаете? - он уставился на меня так, будто хотел насквозь просверлить взглядом, и произнёс, понизив голос: - после этого он снова появился. И заявил, что так будет всегда. Если я не выполню, что он требует, станут погибать люди. Раз за разом... "Ты будешь убивать их, - так он сказал. - Так что выбирай: или насмешки, или убийства". Но я, конечно, всё ещё не верил. Продолжал работать, как мне хотелось. И началось... Вооружённое ограбление с человеческими жертвами, несчастный случай на производстве, автокатастрофа - каждый раз на следующий день после моего выступления. Тогда я перестать бросить выходить на сцену. Но стоило мне отказаться от очередного приглашения в клуб, повторилось то же самое: на автобусной остановке женщина умерла от сердечного приступа. Ну и... я не выдержал. Сдался. Понял, что он не остановится, будет уничтожать людей десятками. И нельзя от этого просто отмахнуться. Не важно, что люди незнакомые. Я стал делать, что он велит. И несчастья прекратились. По крайней мере, я о них не слышу... Но я не в состоянии дальше так жить. Я возненавидел себя и свою работу. Потому что не хочу никого унижать, а бросить заниматься этим не могу... Всё, история закончена, Макс. Думайте теперь, что хотите. Позвоните в психушку. Только если меня запрут там, не удивляйтесь, когда количество населения в Снайдерсвилле резко пойдёт на спад.

Я долго молчал, не зная, как реагировать. Но в конце концов сказал единственное, что мог в такой ситуации сказать "нормальный человек":

- Патрик, ну это ведь обычные совпадения. И нервы, ты правильно предположил. Даже в таком маленьком городе как Снайдерсвилль люди умирают чуть не каждый день. А если взять целый мир?.. Нельзя же взваливать на себя ответственность за все беды и несчастья. Ты к ним никакого отношения не имеешь.

- Ну да... - его губы опять растянулись в мрачной улыбке. - Я и не ждал, что вы поверите. И рассказывал не для этого. Просто... чтобы рассказать. Он не услышит... Он не может слышать. Если бы мог, он бы не дал мне говорить, да?

- Не вернуться ли тебе в Снолтон?

- С месяц назад я ездил туда на неделю, - тусклым голосом отозвался Дэнисон. - Думаете, он заткнулся? Ничего подобного. Начал требовать, чтобы я выступал в тамошних клубах. Я решил, чем начинать заново, лучше возвратиться сюда, где нужные контакты уже налажены. Всё равно собирался пробыть здесь до конца лета.

- Но сейчас-то уже август заканчивается.

- Не знаю, как дальше... Может, останусь. Дядя с тётей не против. Может, уеду. И он со мной. Вы не представляете, как меня это достало...

Я покрутил в руках свой стакан и всё-таки допил его содержимое.

- Пэдж, а зачем это ему? В смысле... тому, кто говорит с тобой? Зачем ему эти насмешки?

Дэнисон посмотрел на меня, нахмурившись. Словно сквозь алкогольный туман пытался сообразить, всерьёз ли я спрашиваю. Ведь вопрос звучал так, будто я верю в его рассказ... или только притворяюсь, что верю?

Видимо, в итоге Пэдж решил, что это не столь важно.

- Для него это вроде пищи. Человеческие неприятности. Он... тоже шутник. В своём роде. И питается тем, что кажется ему смешным. Так я думаю. Хотя сам он говорит, что это... его работа. Его профессия. Делать гадости чужими руками. Но в действительности никакая это не работа, это удовольствие для него, вот и всё.

По дороге домой я думал, как доказать Пэджу, что он напридумывал себе фантазий и поверил в них. Конечно же, я считал это фантазиями, а вопрос про "зачем" задал только чтобы лучше вникнуть в ситуацию, понять, почему разум Дэнисона сыграл с ним такую злую шутку.

"Творческая натура", как выразилась Кимберли. А такие натуры больше других подвержены стрессам, неврозам и прочим радостям. Ну, и есть ведь общеизвестное мнение - профессиональные юмористы в жизни люди совсем не весёлые. Похоже, это правда. Вот вам и причины появления таинственного "голоса". А попытки заглушить его выпивкой всё только усугубляют.

Но причины причинами, а как же его разубедить?.. Прежде всего, обсудить всё на трезвую голову, решил я. Завтра же. Номер телефона Дэнисона я записал, и взял с него слово, что фокусов с таблетками он повторять не будет. Завтра мы увидимся и поговорим.

Следующим вечером я соврал Кимберли и Джону, что иду в кино на новый боевик, который мечтаю посмотреть с тех пор как впервые увидел рекламу. Заранее знал, они со мной не соберутся, потому что оба терпеть не могут боевики, считая "низким" и ширпотребным жанром. Почему я так и не рассказал им, что общаюсь с Пэджем? Сам не знаю. Наверное, свою роль сыграли странные обстоятельства нашего знакомства, я опасался, как бы ненароком не выдать чужую тайну.

Мы договорились встретиться на том самом месте на набережной, возле бара "Причал".

- Только не заходи внутрь, о'кей? - попросил я Дэнисона по телефону, давая понять, что рассчитываю застать его в ясном уме.

Он согласился, хотя и без большого энтузиазма.

До набережной я доехал на такси.

- Раз уж в бар мы не заглянем, уйдёмте от него подальше, - сказал Пэдж, ответив на моё приветствие. - А то я буду отвлекаться. Похоже, уже превращаюсь в алкоголика... Знаете, меня иногда узнают и наливают бесплатно. А я совсем не боюсь испортить свою репутацию. - Он усмехнулся так, как делал это часто, без всякого веселья. - Но сейчас мне надо будет слушать вас внимательно, да? Вы ведь собираетесь произнести долгую вразумляющую речь?

Я не ответил на провокацию. Вместо того начал эту самую "речь", стараясь не быть по-занудному настойчивым, но приводить как можно больше разумных доводов. И в конце концов мне всё-таки удалось "достучаться" до Пэджа. Думаю, в душе он и сам склонялся к тому, чтобы признать свои выдумки выдумками, и освободиться от них. Просто ему нужно, чтобы кто-то его к этому подтолкнул. Иногда так бывает.

За разговором мы дошли до конца набережной. Тут начиналась окраина города, дикий берег, неблагоустроенный и безлюдный. Городской пляж, куда снайдерсвилльцы выбирались искупаться, находился в противоположной стороне. А здесь узкая каменистая полоса сменялась зарослями, желание лезть в которые могло возникнуть разве у мальчишек, жаждущих исследовать мир, или у бродяг, что ищут укрытие поукромнее.

- Пойдём обратно, - предложил я. Пэдж кивнул.

Но тут чуть поодаль я увидел возвышающееся над деревьями сооружение. Это была водонапорная башня. Заметив, куда я смотрю, Дэнисон сказал:

- Заброшенная. Её давно не используют по назначению.

Сбоку на башне виднелись ступени-скобы.

- Наверное, сверху обзор на большую часть города. Можно сделать интересную фотографию.

Я прикинул, что ради этого можно и продраться через заросли. А то получится, что зря привёз с собой фотоаппарат. Он так и лежит в моей дорожной сумке, я до сих пор не сделал ни одного снимка.

- Фотографировать Снайдерсвилль? - скривился Пэдж. - Сдался он вам... Знаете, какое у него прозвище? Спайдерсвилль, Паучий город. И не зря, Паучий и есть. Вляпаешься в него, как в паутину - не отвяжешься. Мне кажется почему-то, в Снолтоне или в любом другом месте я не натолкнулся бы на это... этого... - он не договорил.

Но распрощались мы всё-таки на более позитивной ноте. Дэнисон пообещал выкинуть из головы ерунду и очередное вечернее шоу сделать таким, как ему хочется.

Оно прошло через два дня в клубе под названием "Кристалл". Пэдж держался молодцом. Остроумия, раскованной весёлости, метких шуток - хоть отбавляй. Но никаких нападок на зрителей, никаких издевательств. Я аплодировал ему дольше обычного. Да и другие зрители, по-моему, остались довольны. По крайней мере, большинство. Но несколько недоумённых фраз я разобрал.

- Что-то Пэдж сегодня изменил своему стилю...

- О, - Кимберли тоже расслышала это замечание. - Да, я уж и забыла, когда он последний раз выступал, не переходя на личности. Кажется, в самом начале, когда только приехал в Снайдерсвилль.

Видимо, Кимберли задалась целью разнообразить мой отпуск в кулинарном смысле, каждый день готовя на обед что-то необыкновенное. Или я себе льщу, и они с Джоном постоянно питаются изысками кухни народов мира?

Так или иначе, на обед были артишоки по-гречески и какая-то рыба, названия которой я прежде даже не слышал. Только вот съесть всё это горячим и свежеприготовленным нам не удалось.

За стол мы сели под аккомпанемент болтающего радио. По местному каналу как раз начались новости. И первым стало сообщение, что утром на одной из городских автозаправок произошёл взрыв. Погибли три человека.

Джон и Кимберли обменялись парой фраз, какие говорят, когда беда случилась неподалёку, но все-таки не с тобой и не с твоими близкими. А я, ковыряя вилкой кусок рыбы, заставлял себя поверить, что несчастье на другой день после шоу в "Кристалле" - простое совпадение.

Через минуту зазвонил мой телефон. Мне даже не нужно было смотреть на экран, чтобы узнать, кто это. Я извинился и вышел из кухни.

- Читали, да? - голос Пэджа звучал спокойно. Почему-то я подумал, что лучше бы Дэнисон орал и психовал. Это было бы как-то... естественнее.

- Что?

- Новости в Интернете. Про взрыв.

- Нет. Но только что услышал по радио.

- А я с утра все заглядывал в новостную ленту. И вот, пожалуйста. Что скажете?

- Это случайность, Пэдж. Обычная случайность.

А что ещё я мог сказать?..

- Как думаете, откуда он проявился? Имею в виду, вообще, в самом начале? По-моему, не из какой не из преисподней, сказки всё это. А просто жил когда-нибудь один человек... злой человек. Может, его кто-то чем-то сильно обидел, или еще что... и он стал злым. Злым шутником. И начал мстить людям с помощью своей профессии, понимаете? Может, он был поваром, и вместо говядины клал в суп дохлых крыс. Или писал про людей гадости в газетах, или издевался над ними, делая вид, что это шутки.

- Патрик...

Он не слушал.

- А когда этот человек умер, зло как-то, уж не знаю как, перешло от него к другому. А после к третьему, и дальше, дальше. - Тут он всё-таки сорвался на крик. - И оно превратилось в отдельную личность, в грёбаную демонскую личность, которая залазит к тебе в голову и говорит с тобой, и указывает, что делать! И убивает людей, если ты не подчиняешься! Это его работа! Его проклятая долбаная работа! Почему этот демон может творить с нами такое, Макс?

- Пэдж, успокойся...

- Потому что в каждом есть то, к чему он способен прицепиться, - уже тише продолжил Дэнисон. - Жестокость. Хотя бы немного, но в каждом. Кто говорит, что это не так, или врёт, или верит в святых. Господи, да я вспомню за собой кучу мерзких поступков... А вы? Разве не было ситуации, когда вы без всякой жалости причинили кому-то боль? Не важно, что потом раскаялись, какой от этого прок? Да... Раскаяние. Больная совесть. Это в нас тоже есть. Поэтому убийцами быть мы не хотим.

- Пэдж, я...

- Как думаете, если человека найдут не сразу... В смысле, человека, который был заражён этой дрянью, и умер. Если другие люди приблизятся к нему не сразу, а через какое-то время - может, это проклятье уйдёт? Если рядом не окажется никого, в кого оно могло бы переселиться... может, оно не способно ждать слишком долго? Я и тогда, с таблетками, хотел убраться из дома куда-нибудь...

- Пэдж, послушай меня! Где ты?

Он не ответил.

- Скажи, где ты? Дома? Я приеду, мы поговорим...

- До свидания, - попрощался он и положил трубку.

Я вбежал в кухню. Вид у меня был, наверное, довольно безумный. Да и окликал Дэнисона я громко, Коулмены не могли не слышать. Поэтому уставились на меня с тревогой и недоумением.

- Если мы ничего не предпримем, с Пэджем случится несчастье, - выдохнул я.

Сразу полился целый дождь расспросов - почему, и откуда мне это известно, и каким образом я вообще лично знаю Пэджа, и какое несчастье...

- Всё потом объясню, - пообещал им я, - сейчас надо действовать, иначе будет поздно...

- Хорошо, - успокаивающе кивнул Джон. - Говори, что мы должны сделать.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Но я чувствовал, что ответ где-то близко. Только нервозная обстановка мешает ясно увидеть его.

Позвонить Пауэллам Кимберли догадалась и без меня. Конечно, дома Пэджа не было.

- Что мне им сказать? - прошипела Ким, прижав телефон к ладони. - Они спрашивают, что случилось.

Я беспомощно развёл руками. Не хотел пугать людей. С другой стороны, был убеждён, что причина для страха есть.

- Мы... мы волнуемся за него. Думаем, есть повод волноваться, но точно не знаем ничего... даже где он. Если узнаем, сразу позвоним, - Ким выдохнула и закончила разговор.

"Где он, где он, где он, не знаем, где он", - крутилась в моей голове одна и та же фраза.

- Макс, может, ты что-то перепутал или просто сгущаешь краски, - попытался призвать меня к здравомыслию Джон.

Но тут мою голову словно осветила изнутри яркая вспышка.

- Знаем! Мы знаем, где он. Надо ехать к этой башне, к старой водонапорной башне у реки.

- Почему ты так уверен?

Растолковывать им про нашу прогулку, про те слова Дэнисона - "если человека не найдут сразу...", про догадки и озарения было слишком долго.

- Пэдж... он сказал, где находится, но я плохо расслышал... а потом всё-таки сообразил.

Кимберли и Джон озадаченно переглянулись. Ну да, они мало понимали во всей этой ситуации. Но решили действовать. Уже через пять минут мы в их "Тойоте" мчались к окраине Снайдерсвилля.

Но опоздали. Пробившись сквозь кусты, мы оказались на краю почти свободной от зарослей площадки, посреди которой высилась башня. Может, из-за того, что когда-то строители тут всё перекопали, на ней росла только редкая трава, а кусты и деревья не приживались. Поэтому мы сразу увидели, что Пэжд неподвижно лежит на земле.

Кимберли вскрикнула и закрыла руками лицо. Джон смотрел на Дэнисона, не в силах вымолвить ни слова. Для них всё это было абсолютной неожиданностью, несмотря на моё волнение и слова о "несчастье". Такого несчастья они не предполагали, поэтому и застыли, как громом поражённые. А я подошёл ближе.

Пэдж упал на спину. Его невидящий взгляд был устремлён в небо. Из-под головы растекалась темно-багровая лужа, медленно впитывалась в сухую серую почву.

Я заставил себя пощупать его пульс. И, хотя не почувствовал ничего, всё-таки набрал на номер скорой. А потом полиции.

Остаток дня превратился в долгий кошмар. Бесконечные расспросы полицейских, слёзы Маргариты Пауэлл, попытки Дэвида своих слёз не показать, звонки родственникам...

Попытка Пэджа скрыть свой поступок на более-менее длительное время не увенчалась бы успехом, даже если бы я не догадался насчёт башни. Его прыжок видели люди на противоположном берегу Снайдера, которых сам он, вероятно, не заметил.

Домой мы вернулись поздно вечером, совершенно вымотанные. Оставалось только принять душ, через силу затолкать в себя немного еды и разойтись по спальням.

Заснул я вопреки ожиданиям быстро. Но среди ночи что-то разбудило меня, и я несколько секунд лежал, не понимая, где нахожусь. Возникла уверенность, что должен быть у себя дома - но я не там... Потом пришло осознание: это же гостевая комната Коулменов. Я в Снайдерсвилле.

"Знаете, какое у него прозвище? - некстати всплыло в мыслях. - Спайдерсвилль, Паучий город".

Слова Пэджа.

Пэдж у подножия башни.

Я у подножия башни.

Я подошёл первым.

Что же меня всё-таки разбудило? И почему обязательно - разбудило? Почему я не думаю об этом как обычно: "я проснулся"?

Когда ложился, температура в комнате было самая что ни на есть комфортная. А теперь сделалось так холодно, словно вместо постели я очутился в снежном сугробе. Но при этом тело почему-то покрылось липкой испариной.

Я сел на кровати, уставившись в темноту. По мере того как глаза привыкали к ней, вокруг проступали силуэты мебели. Больше ничего.

Я оглянулся. Как будто рассчитывал увидеть позади что-то кроме спинки кровати и стены. Конечно, не увидел.

Но ощущение чужеродного присутствия, возникнув, не оставляло меня. Вот только источником этого присутствия была не комната.

"В каждом есть то, к чему он может прицепиться. Жестокость. Я вспомню за собой кучу мерзких поступков. А вы?.."

- Привет, - сказал голос в моей голове. Холодный, монотонный, но в то же время как бы насмешливый.

Так вот, значит, как это происходит...

- Ты уже всё понял, да?

Я почувствовал, как по лбу стекла капля пота и замерла над бровью.

- Ты работаешь фармацевтом в аптеке? - он скорее утверждал, чем спрашивал. - У меня тоже своя работа. Теперь она у нас общая. Ты готовишь лекарства. Я скажу тебе, как ты должен будешь это делать, когда закончится твой отпуск. Нет, не пугайся, никого травить не заставлю. А то тебя упекут за решётку, и веселье закончится. Просто у пациентов от твоих микстур будут болеть животы, кружиться головы, их станет рвать в неподходящее время... Спишешь это на побочные эффекты. Понял? А вот если не послушаешься, всё будет гораздо хуже. Люди начнут умирать из-за твоей несговорчивости. Думаешь, я шучу? Нет, вот это как раз не шутка. Совсем не шутка.

И он замолчал. Пока ему больше не о чем было со мной говорить. Ведь мой отпуск ещё не закончился.

Ошибка

-- Это были ракеты. Чёртовы проклятые ракеты. Чёртовы правительства всё-таки устроили ядерный апокалипсис, а мы про это даже не узнали! Никто не удосужился сообщить нам в новостях! Мы просто дрыхли в своих кроватях, храпели и пускали слюни во сне, ч-чёрт!..

Их было трое. И теперь один из них то орал, то смеялся как сумасшедший, выходил из себя и стучал кулаком в полуразрушенную стену дома. Через минуту-другую вспышка бесцельного гнева поглотила последние силы, и человек, цепляясь за выщербленные кирпичи, медленно сполз на землю и замер без движения.

Двое других стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу.

- Если бы это были ядерные ракеты, - сказал второй, - мы, наверное, видели бы яркий свет, и слышали грохот, и... ну, в общем, всё такое.

- А я и слышал грохот, - откликнулся третий.

- Да, но... это было, по-моему, не так, как если бы на город упала бомба или ракета. По крайней мере, мне кажется, что не так... Давайте сравним, что произошло с каждым из нас.

- Давайте, - согласился третий. Первый, истратив всю энергию на крик, только безучастно пожал плечами.

После обмена впечатлениями стало ясно, что все помнят одно и то же. Вечером они легли спать, а ранним утром под этот самый грохот их прямо с постелей через окна швырнуло на улицу. А дома - их собственные и все остальные - начали рассыпаться, как сложенные из детских кубиков пирамидки. Первого человека завалило обломками, и он на время лишился чувств. Двое других так и оставались в сознании, но лежали, распластавшись на земле, пока мир вокруг рушился. И, вроде бы, действительно видели какие-то вспышки - когда отваживались приподнять голову. Но второй продолжал настаивать, что это было не так, как если бы произошёл ядерный взрыв. Хотя он, конечно, не знает на своём опыте, как именно происходят ядерные взрывы.

Сколько длилась катастрофа? Второй был уверен, что не меньше часа, третий считал, что дольше. Первый не высказал никаких предположений.

Когда всё, наконец, закончилось, и в мире снова настала тишина, каждый из трёх поднялся и увидел кругом безжизненные развалины, а над головой - низко нависшее хмурое небо. И ничего больше. Ничего и никого. Не в силах поверить, что это не кошмарный сон, а действительность, они блуждали по тому, что раньше было улицами города. Обходили стороной особенно огромные груды руин, полыхающие пожары и ямы, в глубине которых виднелись развороченные водопроводные трубы. Спотыкались о битые кирпичи, искореженные автомобильные дверцы, обломанные ветки деревьев, а иногда об чьи-то руки или ноги, торчащие из-под завалов. День дважды сменился ночью, пока случай не столкнул сначала первого со вторым, потом этих двоих - с третьим. И вот теперь, остановившись около наполовину уцелевшей стены три человека с безумными глазами, одетые в грязные рваные пижамы, обсуждали, что же произошло с ними и с миром.

- У меня там остались жена и дочь, - с трудом, сквозь зубы процедил первый. - Там, в нашем доме. В этом проклятом доме...

Перед глазами пронеслось воспоминание: вот он приходит в себя, ошалело оглядывается по сторонам и бросается к нагромождению бетонно-кирпичных обломков, в которое превратилось здание. Выкрикивает попеременно то одно, то другое имя, разбрасывает камни... Всё равно как если бы муравей в одиночку попробовал расшвырять муравейник высотой в человеческий рост. На зов отвечает только тишина. Тишина и лёгкий свист ветра, гоняющего пыль над руинами.

Помочь, кто-то обязательно должен ему помочь, помочь спасти их... хоть кто-нибудь... И он несётся куда-то, не разбирая дороги, вопя во всё горло. Хоть кто-нибудь... Полиция, пожарные, служба спасения... Почему нигде не ведут спасательные работы? Почему другие выжившие не пытаются вызволить своих близких?

Пустота. Всюду была только пустота. Никого. Даже раненые не стонали под развалинами.

Боль потери сменилась ужасом. Нет, так не бывает. Не может в катастрофе, пусть и глобальной, выжить всего один человек...

Он понял, что дороги назад, к своему разрушенному дому, уже не найдет, так изменился город. Можно сказать, перестал быть городом.

И что же теперь? Куда идти? Что делать?.. Лучше бы его убило там, в квартире, вместе с его близкими. Он лёг на землю и решил, что не поднимется больше. Однако ставший бессмысленным, но не исчезнувший инстинкт самосохранения все-таки поднял его и погнал куда-то без всякой цели.

Как оказалось, выжил он действительно не один. По пути встретились ещё двое. У третьего тоже погибли жена и дети, у второго только дальние родственники, своей семьи у него не имелось. Но если ему сейчас и было легче, чем другим, то не намного.

- Что же это, если не военная атака? - вслух подумал третий.

- Какое-то природное бедствие, - предположил второй. - Точно не землетрясение, подземных толчков ведь не чувствовалось. Может... метеорит? Хотя от него эффект был бы похож на взрыв бомбы, а на бомбу похоже не было.

- Ты, гляжу, эксперт и в бомбах, и в метеоритах, - хрипло процедил первый.

- Да я не говорю, что эксперт, - второй человек безразличием постарался замаскировать появившееся раздражение. - Ладно, всё эти разговоры не имеют смысла. Нам надо поискать что-нибудь поесть. И одежду. А потом пойти...

- Чего? - перебил первый. - Какую одежду, куда пойти? Зачем?!

- Как - зачем? - с искренним непониманием уставился на первого второй. - Ты что, хочешь до конца жизни оставаться среди этих развалин? Мы доберёмся до ближайшего города...

Окончание фразы утонуло во взрыве истерического смеха. Первый человек, запрокинув голову, расхохотался - со всхлипами, со слезами из глаз, безудержно.

- До конца жизни!.. Нет, вы слышали, этот идиот говорит про какую-то жизнь! - выдыхал он между приступами хохота. - Какая ещё жизнь?!

- А вот оскорблять меня тебе никто права не давал, - обиделся второй человек. - Давайте оставаться разумными. Да, может, неправильно будет сразу бежать прочь - сначала поищем немного здесь, возможно, встретим кого-то ещё. Вряд ли мы единственные, кто уцелел...

Едва эти слова прозвучали, первый человек перестал смеяться, и второй осёкся. На лице третьего появилось отстранённое выражение.

- Единственные... - эхом повторил он.

- Вы находили среди всей этой помойки сотовые телефоны? - изменившимся, чуть ли не беспечным голосом спросил первый. - Не раздолбанные и не разряженные? Я находил. Вот только позвонить ни по одному из них было нельзя. И в Интернет выйти тоже. Связи нет. - Человек сгрёб с земли горсть пыли, раскрыл ладонь и дунул на неё. В воздух взлетело сероватое облачко. - Нету, испарилась...

- Ну и о чём это, по-твоему, говорит? - скептически осведомился второй. - Думаешь, беда случилась не только с нашим городом?

- А о чём, по-твоему, говорит то, что на помощь к нам из соседних городов никто не торопится?

- Не знаю, - неприязненно бросил второй. - В любом случае, глупо сидеть здесь и ничего не предпринимать.

- Ага, иди, предпринимай, - устало отозвался первый.

- Со всем миром... - раздался вдруг хриплый шёпот.

Это произнёс третий человек, о котором двое остальных за своей дискуссией как-то позабыли.

- Чего ты там бормочешь? - прищурившись, спросил первый.

Третий сел на землю и возвел глаза к лиловым тучам, плотно окутавшим небосвод. Его лицо было похоже на маску, застывшую в потрясённом благоговении.

- Беда... со всем миром. Я знаю, что это такое. Знаю...

- Эй, парень, - похлопал его по плечу второй, - приди в себя. Не хватало, чтобы мы тут все съехали с катушек.

- Мы все, аж трое, - не сдержался, съязвил первый.

Но третий, кажется, не слышал ни одного своего попутчика, ни другого.

- Я знаю, - убеждённо закивал он. - Гнев божий, вот что это! Наказание человечеству за грехи. Всему миру...

- За грехи!.. - снова закатился хохотом первый. - А может, лучше выберем версию с инопланетянами? Пускай это они испепелили старушку Землю, а?.. Или, ладно, пусть будет божий гнев. А мы - три выживших праведника. - На этих словах он так зашёлся от смеха, что даже начал икать.

- Да, да, - словно не замечая издевательской интонации, закивал третий человек. - Настал день апокалипсиса...

- Апокалипсис - это заглавие религиозной книги, - с неуместной педантичностью поправил второй. - Означает "Откровение". Саму катастрофу так назвать нельзя.

- Вот ведь что ты будешь делать, - продолжал хохотать первый. - И армагеддоном её назвать тоже нельзя, Армагеддон - это имя древнего города в Израиле. Давайте, что ли, будем проще: конец света, вот вам и всё.

Как и в первый раз, его смех резко оборвался.

- Что за идиотизм, - покачал головой второй человек. Но энтузиазма у него явно поубавилось. Вместо того чтобы идти на поиски выживших, одежды и еды он опустился в пыль рядом с другими двумя.

- Мы не праведники, - опять зашептал третий. - Мы выжили по ошибке. Апокалипсис ошибся...

- Вот заладил, апокалипсис да апокалипсис, - недовольно поморщился первый.

После этих слов никто не добавил ничего, и наступила тишина. Такая явственная, густая, ощутимая, какую никто из этих людей не чувствовал за всю свою прежнюю жизнь. Липкая тишина. Она обволакивала разрушенный город и... разрушенный мир? Неужели это правда?

Едва уловимый свист ветра не тревожил тишину, наоборот, только усиливал. Вместе с ветром мимо пролетали пустые пластиковые пакеты, хлопья жирной гари, которые доносило с пожаров, мятые бумажки. Одна из них приземлилась на изборождённый трещинами асфальт. Оказалось, это денежная купюра. Потом, подхваченная восходящим потоком воздуха, она снова взлетела, а следом за ней взметнулась пыль, которая была когда-то цементом, скреплявшим человеческие жилища.

И три человека возле кирпичной стены вдруг ощутили, каждый по-своему, но все одинаково сильно, что значит бессмысленность. Бессмысленность, бесцельность и тщетность их теперешнего существования. Его ненужность. Ошибочность.

Зачем всё это? Почему все погибли, а они остались мучаться? Может, скоро они почувствуют, что больны если не лучевой болезнью, то чем-то не менее ужасным - мёртвый город превратится в скопище заразы. Или ещё раньше их убьет голод, если не найдётся никакой пищи. За что это им? Если бы в случившемся был хоть малейший смысл... Если бы они поняли свою цель и что-то могли сделать...

Для чего думать о том, как существовать дальше? Да и беспокоиться о собственном здоровье, о пище тоже незачем. Вместо целей и смыслов осталась одна пустота, неживая пепельная пустота.

Честное слово, проще было бы всё это прекратить. Вот ты был - и вот тебя нет уже. Исчез, как горсть пыли, которую сдули с ладони. Но проклятый инстинкт самосохранения и теперь делает этот шаг не таким-то простым... Ничего глупее и придумать нельзя.

Трое. Да, трое - это не один, но что они значат друг для друга, посторонние люди, которые даже именами друг друга не поинтересовались? Даже и не рассмотрели друг друга толком. Так, скользили взглядами по лицам, перебрасываясь словами, не больше того. Случайные попутчики на дороге к небытию.

- Ч-чёрт, какой же всё это идиотизм!.. - не выдержал, вскочил на ноги второй человек. - Проклятый бессмысленный идиотизм!

В сердцах взмахнув руками, он нечаянно задел по плечу сидевшего рядом первого.

- Эй! - вскинулся тот. - Грабли свои придержи. Без тебя тошно!

- Да я не нарочно, - попытался оправдаться второй.

- Не нарочно он! - передразнил первый. - Придурок ты, вот и всё.

- Чего?..

- А того.

Первый человек поднялся на ноги и впервые пристально посмотрел в лицо своему спутнику. И лицо это, перемазанное кровью из порезов и копотью, ему не понравилось. Не понравились беспокойно бегающие и какие-то тусклые глаза...

Он не знал, что его собственное лицо сейчас почти такое же грязное, и взгляд не более ясный. И узнать это ему было не суждено.

"Вот ведь мерзкий тип", - мелькнула у первого мысль. В душе его шевельнулось что-то - не тупое отчаяние, не истерическое веселье. Что-то более сильное, более... настоящее. Более связанное с жизнью. Образовавшаяся было пустота начала заполняться. Заполняться злостью. В глазах первого человека зажегся недобрый огонек.

Смысл. Он увидел вдруг смысл. Если не всего произошедшего, то - вот этого настоящего момента. Смысл - отвращение к грязнолицему типу, который воображает, что много знает про бомбы и метеориты.

Может, все еще и обошлось бы. Но второй, заметив, как черты первого человека исказились агрессивной гримасой, не замедлил отреагировать:

- Сам ты полоумный, ржёшь, как псих! Ну, чего уставился?

Этого оказалось достаточно, чтобы тлеющие угли ненависти вспыхнули ярким костром.

Смысл. Цель. Рядом - враг.

И двое одинаково изможденных, ослабевших людей, собрав остатки воли, с остервенением бросились друг на друга. Никто не ударил первым, они сделали это одновременно.

Третий постоял немного, глядя на них. Мысли разнять дерущихся у него не возникло. Пламя чужой вражды перекинулось и на него. Как будто это даже прибавило ему энергии.

И он тоже увидел смысл.

Мгновение спустя все трое, сплетясь в ощерившийся клубок, катались по покрытой слоем пыли и пепла земле. Задыхались, били кулаками и грызли зубами, всем сердцем желая причинить врагу побольше боли.

Апокалипсис, а может быть армагеддон или конец света исправлял свою ошибку.

Канатные плясуньи

- Цирк-цирк, помешались, что ли, все на этом цирке? Чего всем до него дела-то?

В таком духе княгиня Софья Михайловна Зорницкая ворчала уже полчаса, не меньше. Почти всё время, пока сидела на террасе за чаем вместе с семейством и небольшой собравшейся у них в доме компанией. Ворчала скорее по привычке, чем всерьёз - такая охота возникала у неё нередко. Всё равно, по какой причине: из-за плохой погоды, из-за дурного по её мнению поведения прислуги или почему ещё.

На сей раз виноват оказался передвижной цирк, явившийся в городок N*** на юге Франции, куда княгиня тремя неделями раньше приехала со своей взрослой дочерью, сыном-подростком и двоюродной племянницей, которая годами была едва ли не старше неё самой и считалась кем-то вроде компаньонки. Кроме них на террасе расположились граф Лацкий с супругой, Пётр Николаевич Нерящев, бывший государственный деятель, теперь одряхлевший до того, что поговаривали, будто из ума выживать начал, и Заряжнев, молодой офицер знатного рода. Софья Михайловна за недолгое время знакомства уже успела оценить его как перспективную партию для дочери Натали.

Все эти гости, как сами Зорницкие, были отдыхающие из России. Присутствовали и французские знакомые (семейство Зорницких приезжало в N*** не в первый раз, приятельских связей успели завести немало): мадам Марсье с дочерью Шарлотт и какой-то их друг, имени которого княгиня никак не могла запомнить.

В тот вечер разговор сразу зашёл о цирке, и общий тон почему-то был восторженный. Софья Михайловна из одной природной склонности к упрямству тут же начала высказываться против цирка, в том смысле что развлечение это низкое и недостойное, и "уж наверное, сплошь одни мошенники, и когда уедут, оставят после себя беспорядок".

- Нет, Софья Михайловна, это вы зря! - возразил Нерящев. - Люди там благородные, можно сказать, высокого происхождения.

- То есть как - высокого? Это в цирке-то? - удивилась княгиня.

- Истинная правда, истинная правда, - закивал старик. - То-то и дело, что в цирке, и очень это приличный цирк. Не смотрите, что, так сказать, бродячие комедианты. На представления их не какой-нибудь сброд ходит, а самый свет, самый свет...

- Что-то с трудом мне верится. Вы сами-то видали, Пётр Николаевич?

- Имел честь. И непременно, непременно ещё пойду, - с коротким смешком заверил тот.

По всему было заметно, что княгиня сомневается. Недаром, может, про Нерящева болтают, что малость не в себе... Вот, взялся цирк хвалить. А сам при этом так хмыкает двусмысленно, к чему бы?..

Но, к удивлению Софьи Михайловны, слова Нерящева подтвердила мадам Марсье, дама вполне уважаемая:

- Право, напрасно вы, Софи. Я сама не видела, но слышала почти это же самое. И даже то ещё, что кое-кого из циркачей принимают в обществе.

- Да неужели? - всё больше дивилась княгиня.

- Точно так, точно так, - подхватил Нерящев, и обратился к Анастаси Марсье: - А не слыхали, мадам, о сёстрах Блохиных? О канатоходках?

- Блохины? Что-то, кажется, мельком.

- Расскажите-ка нам, Пётр Николаевич, что за канатоходки? - вступил в разговор безымянный господин.

Долго упрашивать Нерящева было не надо, он, казалось, только и ждал момента поделиться известными ему сведениями.

- Три сестры, сироты. С детства в этом цирке. Танцовщицы, пляшут на канате - без всякой страховки, хотя опасно весьма. И уж если кого действительно станут в обществе принимать, то как раз их. Покойный их отец как будто был графского роду. Теперь вот, рассказывают, половина, если не больше, молодых людей в округе в них влюблены... - при этом Нерящев глянул в сторону Заряжнева и снова тонко хихикнул, чем ещё усилил недоверие княгини.

- Насчёт меня вы, Пётр Николаич, предположения не стройте, - поспешил возразить молодой человек. - Я в цирке не был и никого там не знаю.

- Да я... так, не про вас, вы не подумайте, - принялся оправдываться старик.

- Влюблены, стало быть... - протянула Софья Михайловна. - Неужто такие раскрасавицы канатаходки эти?

- А вот это вы совершенно, совершенно точно. Раскрасавицы, не то слово!

- На молодых наговариваете, а сами-то, небось, туда же, - поддела Нерящева престарелая племянница княгини. Тот залился визгливым смехом, но приличия ради принялся её разубеждать.

- Позвольте, - вмешался опять безымянный господин, - цирк ведь из Восточной Европы... из Венгрии, если не ошибаюсь? А эти сёстры, судя по имени, родом из России?

- Точно так, но каким это всё образом, какое там родство - не знаю, уж не знаю, - развёл руками старик.

Разговор так и вертелся вокруг слухов да предположений. Кроме Нерящева никто из собравшихся цирка не видел. Наконец Натали Зорницкая с плохо скрываемой досадой воскликнула:

- Что же мы, маменька! Давайте сходим взглянуть на этот цирк. Когда ближайшее представление?

- Да завтра же вечером должно, - услужливо подсказал Нерящев. - Через день бывают.

Княгиня хотела решительно отказаться - потому уже, что "все пускай идут, а мы не пойдём нарочно". Но общество горячо стало поддерживать предложение Натали, и Софья Михайловна вынуждена была сдаться. К семейству Зорницких решили присоединиться и остальные гости.

За разговором время прошло незаметно, солнце опустилось за горизонт. Хотя днём погода стояла душная, в сумерки сделалось прохладно, подул сырой ветерок.

***

Заходить в цирковой шатёр княгиня поначалу отказалась наотрез, объявив, что "в такую-то грязь ни за что не полезет". Только после долгих уговоров и заверений в отсутствии всякой грязи она всё-таки решилась.

Оказалось, старик Нерящев сказал правду: почти вся публика действительно была "самый свет". Княгиня увидела много знакомых, и настроение её немедленно улучшилось.

А вот Натали Зорницкая, сама не понимая отчего, вдруг почувствовала себя неуютно. Особенно когда разговоры закончились, погас свет, и зрители стали ждать начала представления. Несколько минут в тишине и полумраке показались ей полными тревоги и какой-то неизъяснимой тоски. Натали даже оглянулась по сторонам, желая узнать, не испытывают ли её родные и друзья того же самого. Но ничего рассмотреть не смогла. На мгновение девушка ощутила себя как будто совсем в одиночестве, среди тёмной холодной пустоты. И единственное, что было в этой пустоте - полупрозрачные занавеси со всех сторон, трепещущие белёсые паутины.

Натали вздрогнула и словно бы очнулась - на арене стало светло, начался первый номер программы.

Все похвалы цирку тоже оказались чистая правда. Представление захватывало, не позволяя отвлечься ни на минуту. Фокусники в костюмах восточных магов и средневековых алхимиков творили чудеса как настоящие волшебники. Дрессированные леопарды, черные и пятнистые, прыгали сквозь огненные кольца, медведи неуклюже плясали под музыку, а после вышел заклинатель змей. Пёстрые клоуны выделывали уморительные трюки, жонглёры подбрасывали сразу по десятку горящих факелов и хрустальных бокалов. Акробаты представляли такие номера, которые, кажется, человеку и не выполнить, силачи шутя поднимали огромные гири и гнули подковы.

Публика после каждого выступления громко аплодировала, но все точно ждали чего-то. И вот, наконец, последним номером объявили воздушных гимнасток сестёр Блохиных.

И здесь тоже восхищённые отзывы были не напрасны. Артистки в нарядах неземной красоты порхали по канату, натянутому под самым куполом. Издали казались они созданиями совершенно невесомыми. Танцевали с такой грацией и изяществом, какие восхитили бы и в бальном зале, не то что на тонкой проволоке. Публика была решительно очарована, и аплодисменты не смолкали целую вечность.

Княгиня, позабыв свои прежние настроения, выразила намерение немедленно познакомиться с Блохиными. Таких желающих набралось немало, но за кулисы пускали не всех. Зорницких и всю явившуюся с ними компанию пропустили.

К своим посетителям все три танцовщицы вышли, переменив костюмы на простые платья, и сняв украшения, которые во время выступления обвивали их руки и лбы - подобные носят индийские или персидские принцессы. Кто-то тут же предложил пешую прогулку - цирковой шатёр был очень удачно раскинут на площади рядом с большим тенистым парком, а вечер в смысле погоды выдался приятный. Сёстры благосклонно согласились.

Манеры их говорили об аристократическом происхождении, что не могло не удивлять. Но завязавшаяся беседа многое прояснила.

Отец Блохиных действительно был русский граф, который по делам часто ездил в Венгрию, где и женился на их матери, бедной крестьянке. Воспитание и образование девочки получили хорошее, но когда старшей сравнялось пятнадцать, случилась трагедия. Отец и мать погибли. Сестёр приняла семья брата матери. Он много лет назад оставил дом и крестьянский труд, и ушёл с бродячим цирком. Во время "трагедии" цирк как раз стоял в городе, возле которого семейство Блохиных имело поместье. За несколько дней до того мать с тремя дочерьми ездила в город повидать близких.

С тех пор минуло уже десять лет. Девушки так и путешествовали вместе с цирком, сначала по родной стране, а потом и по остальной Европе.

Обо всех этих вещах, характера довольно личного, артистки рассказывали легко и спокойно. Но бросалось в глаза, что существуют предметы, о которых они никогда не скажут ни слова - например, что за "трагедия" произошла с их родителями.

Звали сестёр Мари, Александра и Ирина. Они очень походили друг на друга формой лиц, чёрными глазами и волосами. Но в каждой проглядывали и свои собственные черты, которые, казалось, придавали им особую красоту. А красивы они были несказанно - здесь уж не поспоришь.

Беседу поддерживала всё больше средняя сестра, Александра. В младшей была какая-то молчаливая задумчивость, слегка грустная. Старшая, напротив, как бы желала сказать сразу слишком много, но молчала из-за некоторой угрюмости, присущей её натуре. Но даже эту особенность общество позже признало "очаровательной".

Расстались с канатными танцовщицами как с давними знакомыми. По дороге домой не переставали ими восхищаться и решили непременно встретиться как-нибудь ещё.

Правда, полного единодушия не было. Натали Зорницкая общих восторгов не разделяла и не могла понять, чем эти сёстры всем так понравились. Особенно удивляло её отношение Шарлотт Марсье, с которой они были подруги. Шарлотт, обычно такая сдержанная и осмотрительная в суждениях, всю дорогу без умолку болтала о Блохиных. Уж такая у них жизнь - и необыкновенная, и трагическая, и сами они такие замечательные...

Чтобы не огорчать подругу, Натали пока своего мнения напрямую не говорила. Но впечатление от знакомства у неё осталось тяжёлое, смутное. Из головы всё не шли глаза старшей сестры - бездонные, чернее самой тёмной ночи. Взгляд быстрый, жадный, полный какой-то недоброй страсти. В средней, вроде бы, ничего особенного... А Ирина, младшая? Что за невыносимая тоска съедает душу этой девушки? Что за печаль тяжёлым грузом давит её поникшие плечи?

Их улыбки, любезность, учтивость - всё одна только маска, насквозь лживая. Натали была в этом уверена, и удивлялась, как остальные ничего не замечают.

Даже княгиня, когда уже дома дочь высказала ей свои предположения, отмахнулась:

- Небось завидуешь, Наталья, что у самой-то глаза да волосы не черны?

Натали в ответ рассердилась:

- Было бы чему завидовать, маменька! Если моё мнение хотите - на этих сестёр и смотреть-то страшно. Уж такие бледные, будто вот-вот чувств лишатся!

Благоразумием княгиня Софья Михайловна отличалась всегда, здесь её не упрекнуть. Хотя своей симпатии к цирковым артисткам она не отрицала, в доме, который на курорте занимало семейство Зорницких, принимать их не спешила пока. А вот Анастаси Марсье, напротив, уже несколько раз звала к себе сестёр Блохиных.

Они, как рассказывала потом Шарлотт, приглашения на вечера принимали с радостью, в те дни, когда не выступали. Много беседовали, шутили и смеялись, особенно Александра. Но ни разу почему-то не остались на ужин, как их ни упрашивали. Всё говорили, питаться им, танцовщицам, нужно как-то по-особому.

Софье Михайловне вторую неделю подряд за вечерними чаепитиями казалось, что чего-то в её окружении не хватает, а чего - понять не могла. Какую-то мебель, что ли, прислуга без её ведома убрала с террасы?.. Потом княгиня сообразила всё-таки: не в мебели дело. Перестал заглядывать в гости Пётр Николаевич Нерящев, после похода в цирк как сквозь землю провалился. Софья Михайловна осведомилась о нём кое у кого из общих знакомых, но никто положительно ничего не слышал. "Не помер ли старик? - Думала княгиня. - Ну нет, если б помер, уж наверняка стало бы известно. Поди, уехать решил, никому не сказавшись - с него станется".

Офицер Заряжнев ещё недавно действительно всерьёз собирался сделать предложение Натали Зорницкой. Но стоило ему увидеть сестёр-канатоходок - точнее, старшую, Мари, как он тут же думать забыл об этом намерении. Один раз мелькнула мысль: вот ведь, не зря в тот вечер у Зорницких, когда впервые заговорили про цирк, хихикал многозначительно старикашка Нерящев, как в воду глядел... Мелькнула - и исчезла. Остались только мечтания, как бы встретиться с Мари с глазу на глаз, без остального "общества". Заряжнев долго раздумывал, сочтёт ли она за дерзость, если после представления явиться за кулисы и пригласить на свидание? Виделись-то всего однажды... Но в глубине души он был почти уверен, что артистка приглашение примет благосклонно. Об этом сказали как будто сами её глаза в ту, единственную встречу. Среди болтающей и галдящей толпы знакомых Мари, кажется, всех чаще смотрела на него... И этого взгляда никогда не забыть.

Наконец, офицер решился. Пожалел об одном: что проболтался о своём плане Серёже Зорницкому, брату Натали, который был ему вроде младшего приятеля. Или, лучше сказать, Серёжа гордо считал Заряжнева своим приятелем, тот же к нему относился как немного снисходительный покровитель.

Серёжа тут же пристал к офицеру, чтобы он взял его с собой. Заряжнев сообразил: наверняка дело не обошлось без младшей Блохиной. Неспроста мальчишка после похода в цирк сам не свой стал, и имя Ирины в его речи слишком уж часто проскальзывает.

Офицер решил было изобрести какой-нибудь оправдательный предлог и отвязаться от попутчика. Но потом подумал - почему бы и вместе не пойти? Так и отправились к началу очередного представления вдвоём.

Площадь перед цирком оказалась пуста. Точнее - безлюдна, пустоты же здесь было мало, повсюду фургоны, повозки, домики на колёсах, а посреди всего этого купол шапито.

Заряжневу такая обстановка показалась странной. Когда посещали цирк с Зорницкими, Марсье и остальными, не было такого хаоса. Перед входом в шатёр было свободно, фургоны, наверное, аккуратно стояли с противоположной стороны. Теперь же всё, на чём передвигались циркачи, как нарочно расставили на пути молодых людей каким-то лабиринтом.

Почему зрители не собираются на представление? Самое бы время... И так быстро темнеет - а ведь вечер ещё ранний. Грозы, что ли, ждать?

Рядом зарычал какой-то хищник, может, цирковой леопард. Громко заржала лошадь.

- Они уезжать собрались? - неуверенно спросил Серёжа.

Уезжать? Эта мысль обожгла офицера как удар хлыста.

- Нет, нет, - забормотал он. - Нам было бы известно, обязательно было бы!

Нет, цирк не может уехать вот так. Уехать - и увезти её... Какое ему, Заряжневу, дело до всех этих фургонов и до предгрозовой темноты? Он пришёл встретиться с Мари.

- Ты ведь тоже здесь из-за танцовщиц, верно? - напрямую обратился он к Серёже. - Из-за младшей?

- Ну-у... - запнулся тот.

- Да не заикайся, не дурак я, всё вижу. Давай вот как: чтобы отыскать их побыстрее, пойдём раздельно. Ты в ту сторону, а я - туда.

- Думаете, они в фургонах, в своих гримёрных? А если в самом цирке, за кулисами?- предположил Серёжа.

- Не-ет... - взгляд Заряжнева блуждал, как у безумного. - Уж точно здесь, среди повозок да палаток этих, точно...

- Пожалуй, - сам не зная почему, согласился мальчик.

И они разошлись каждый в свою сторону.

"Лабиринт, проклятый лабиринт", - твердил про себя Заряжнев, шагая мимо цирковых фургонов, пытаясь открыть то одну, то другую дверь. Но все двери оказывались заперты. Чувство у офицера было такое, что если вот прямо сейчас он не увидит Мари, случится какая-нибудь ужасная вещь. Ни один человек не встретился ему на пути, спросить о сёстрах-танцовщицах было не у кого. Тишина стояла неестественная, неподвижная - точно и внутри повозок нет ни единой живой души. Но Заряжнев не задумывался, отчего всё окружающее стало вдруг так невероятно. Он задыхался, голова шла кругом, в глазах темнело. Потом появилась какая-то белая пелена, сначала показавшаяся туманом. Но нет, это белые портьеры... Полупрозрачные занавеси из рваного кружева. Они повсюду. Он побежал, уворачиваясь от этих раздуваемых несуществующим ветром полотен, от их прикосновений, похожих на касания крыльев призрачных птиц.

Однажды среди неверных, дрожащих материй Заряжневу померещились знакомые фигуры. Две девушки шли вместе, взявшись за руки, и весело смеялись чему-то, как давние подруги.

Та, что в белом - средняя из сестёр, Александра. Те же прекрасные чёрные глаза, глаза Мари. Нет, не совсем те же... У Мари во взгляде особенная, ей одной свойственная глубина и... тайна. Тёмная, недобрая тайна. Только вот этого, последнего, недоброты, Заряжнев в первую их встречу разглядеть не сумел.

А кто же вторая девушка, в светло-зелёном платье? Белокурые волосы, капризно вздёрнутый носик, приподнятые как бы в лёгком удивлении брови... Шарлотт Марсье! Ну конечно, она...

Другой раз Заряжневу почудилось лицо старика Нерящева. Да так близко, что он даже отпрянул. А Нерящев, обрадовавшись его испугу, рассмеялся визгливо и пронзительно. И тут же лицо его пропало в белых складках занавесей.

Третье видение - цирковой клоун с ярко раскрашенной физиономией, покрытой толстым слоем белого грима, с намазанными кроваво-красными губами и глазами, жирно обведёнными чёрным.

"Почему, - мелькнуло в голове офицера, - он и здесь, на улице, не смывает своей краски?"

Видение, словно угадав его мысли, без тени улыбки провело ладонью по щеке и губам - и "краска" не стёрлась.

А потом везде Заряжнев стал видеть одну только Мари и слышать её смех. Она показывалась и тут же исчезала, смеялась, являясь сразу с нескольких сторон... И звала, звала куда-то за собой.

В конце концов офицер понял, что безнадёжно заблудился среди непонятных сооружений, нагромождений, бесконечных коридоров и невесомых белых портьер. Он начал спотыкаться, бродил кругами, разворачивался и шёл туда, где уже побывал.

Но вдруг всё закончилось. Лабиринт, бег, метанья... Отодвинулась занавеска, и явилась она.

Мари не смеялась больше, стала серьёзна. Произнесла одно лишь слово: "Пойдём!" Заряжнев двинулся за ней следом. Он и думать забыл про все заранее заготовленные извинения и объяснения. Ничего этого не нужно. Она знала, что он придёт, она ждала его. Так и должно быть...

Алое платье Мари мелькало пожаром. Заряжнев спешил со всех ног, желая нагнать её и пойти рядом. Но... не мог. Иногда она оборачивалась, и взгляд её обжигал, впивался в самое сердце, в душу. Испепелял, пожирал...

Где-то совсем близко раздался грозный рык, мелькнула в воздухе чёрная молния, и дорогу им преградила огромная чёрный пантера.

"Из клетки вырвалась!" - пронеслась в голове офицера мысль. Он уже было бросился вперёд, чтобы закрыть собой Мари, спасти её от страшных когтей хищника. Но она не нуждалась в помощи. Грозно взглянула на пантеру, и та, поскуливая, убралась прочь, за трепещущие портьеры.

Они прошли ещё немного, и Мари властным жестом остановила Заряжнева. Не глядя на него, сказала по-венгерски:

- Вот, гляди.

Офицер, конечно, её слов не понял, но увидел, к кому они обращены. Перед старой кибиткой сидел взлохмаченный сгорбленный старик. Его маленькие колючие глазки остро впились в Заряжнева.

- Ещё один? - хриплым голосом осведомился горбун. Во рту его, который давно должен был быть беззубым, неожиданно блеснул ровный ряд белых зубов.

- Да, - откликнулась Мари, и уже на русском обратилась к офицеру: - Это мой дядя. Они с тётушкой воспитали нас с сёстрами. Только вот теперь он остался один...

- Один, один, - на ломаном русском языке прокаркал старик. - Не поднимется моя жёнушка... Злые, злые люди пришли с серебряными топорами, с крестами, с деревянными кольями...

- Не печальтесь так, дядя, - снова по-венгерски успокоила Мари, - мы не вернёмся туда, где те злые люди. Да ведь уже и нет многих из них... А нас всё больше.

- Да, больше, больше, - осклабился старик. - Ты становишься сильнее, Марица. Не тратишь время на обольщения, как прежде, притянешь - так не отпустишь. Жаль, твоя сестра пока не умеет так. А уж младшенькая-то и вовсе... - он не договорил, только недовольно поморщился.

- Да, время тратить ни к чему, - кивнула Мари. - И сейчас - тоже. Нам сегодня ещё нужно на сцену.

Офицера поразило, как отвратительный горбун мог быть воспитателем Мари и её сестёр. Он уже почти сказал об этом вслух, но опомнился: ведь такие слова оскорбят её!

Оглянувшись, Заряжнев увидел, как с разных сторон приближаются Александра, Шарлотт и Нерящев.

- Мари, а что здесь делают... они все?

Ответа не последовало. Старик тоже поднялся с места и пошёл прямиком к офицеру. Но оказалось вдруг, что это уже и не старик, а человек совсем молодой, огромного роста и силы. Исчезли лохмотья, вместо них появился щегольской, но очень уж старомодный костюм. И странное лицо у этого человека... Бледное, с тонкими чертами, будто и красивое, но хищное не по-человечески. Чёрные как смоль волосы сменили недавние седые космы. А вот взгляд остался всё тот же, острый. Глаза не просто блестят - светятся изнутри. Всё ближе... ближе...

И тут Мари опять стала смеяться. Она смеялась, смеялась, и безумный хохот летел к небу, низко нависшему над площадью свинцовыми тучами.

Серёжу искали до позднего вечера, помогали и друзья семейства Зорницких, и прислуга. Софья Михайловна и Натали крепились до последнего, но когда наконец Серёжа нашёлся, рыданий сдержать уже не могли. Отыскали его в парке у цирковой площади, в полуобморочном состоянии, бормочущего в бреду про какие-то белые занавески и про грозу. Вызвали доктора. Тот заключил, что с мальчиком от перемены климата приключилась лихорадка, прописал холодные примочки на лоб и полный покой.

Только несколько дней спустя, когда достаточно поправился, смог Серёжа рассказать о случившемся. Прежде всего, честно признался, что сопровождал Заряжнева в цирк. Почему вызвался сопровождать, умолчал, хотя все и так поняли.

По словам Серёжи, помогая Заряжневу найти среди "циркового лагеря" сестёр Блохиных, он пошёл между рядами кибиток и фургонов. Никого из циркачей видно не было. Вокруг сделалось необыкновенно темно, тишину нарушало тревожное лошадиное ржание. О странных видениях призрачных занавесей Серёжа говорить не стал. Сам уже отнёс это на счёт лихорадки, которая, видно, тогда уже начала его одолевать. Впрочем, и из того, что мальчик считал действительными событиями, кое-что осталось недосказанным.

Блуждал Серёжа долго. Вдруг неизвестно откуда появилась перед ним младшая из артисток, Ирина. Она была так ужасно бледна, что лицо её, казалось, распространяло вокруг себя белое сияние. И голубое платье тоже словно светилось, отчего девушка была похожа на бестелесный мираж. Длинные чёрные волосы её были распущены и струились по плечам, спадая до самого пояса, а глаза... В глазах Ирины скрывалась глубокая печаль, тёмная, страшная, неизбывная тоска переполняла их...

Серёжа, и до того не имевший представления, что сказать Ирине при встрече, теперь вовсе онемел. Поймал её взгляд - и будто нож вонзился в сердце, так поразила его печать тяжкого горя на юном лице.

- Уходи отсюда! Уходи сейчас же, слышишь? Беги, беги! - быстро зашептала девушка.

Голос её шелестел в тишине как листы старой пожелтевшей бумаги, как сухие осенние листья на ветру.

- Н-но... - с трудом выдавил из себя Серёжа, - я ведь пришёл ради вас... - он ещё не успел испугаться произнесённых слов, как Ирина закричала:

- Беги! Умоляю тебя! Я хочу избавить тебя от ужасной участи, от этой вечной не-смерти! Хочу спасти твою жизнь, но у меня нет сил! Нет сил... Я ничего не могу одна против них всех...

Крик девушки словно бы разрушил окружающий их нереальный мир. Она протянула к Серёже худые руки, голос её вновь упал до шёпота:

- Если не хочешь быть погубленным, проклятым навеки, сейчас же уходи.

Слова Ирины, и как она их говорила, и каким невыносимо горестным был её взгляд - всё это потрясло Серёжу до глубины души. Ему стало до того страшно, что он бросился бежать прочь.

Ирина за его спиной с криком отчаяния упала на колени.

Земля под Серёжиными ногами ходила ходуном, сердце колотилось как сумасшедшее. Налетевший внезапно ураганный ветер трепал одежду и волосы.

"Найти выход, выход из этого фантастического лабиринта", - металась в голове единственная мысль. И лишь один раз Серёжа обернулся, и тут ему померещилось совсем уж невероятное. Видимо, к тому времени лихорадочный бред сделался очень сильным.

К рыдающей и бьющейся в истерике Ирине будто бы подходили обе её сестры, а с ними два старика, у одного из которых лицо отдалённо знакомое. И офицер Заряжнев, и ещё какая-то девушка, а следом другие люди в цирковых костюмах. Но на некоторых эти костюмы были старые и рваные.

Завёрнутые в чёрные плащи фокусники держали в руках куски разбитых зеркал, жонглёры - горящие факелы, силачи - тяжёлые чугунные снаряды. Размалёванные клоуны щерили красные рты, в которых сверкало белое, острое...

И все как один, вся толпа, кричали: "Предательница! Ты опять предала нас! Предала наш род!" Следом за людьми, рыча, крались леопарды, неуклюже переваливались медведи, с громким шипением ползли змеи и, взбрыкивая в воздухе копытами, скакали лошади.

Картина эта представилась Серёже в один момент, а отвернулся он как раз когда надвигающаяся грозная лавина циркачей сомкнулась вокруг Ирины. Больше он не оглядывался, но слышал за спиной чей-то властный окрик:

- Нет! Достаточно! Представление заканчивается. Скоро наш выход.

После этих слов землю и небо сотряс оглушительный громовой раскат. Мальчика охватил такой ужас, что он не помнил, как нашёл дорогу в парк.

- Как вы думаете, маменька, - спросила Натали, когда они с княгиней, выслушав сбивчивый Сережин рассказ, вышли из его комнаты, - что случилось на самом деле?

Софья Михайловна покачала головой:

- Думаю, он к этой девушке, Ирине, вздумал с признаниями подступиться, и она прогнала его от себя прочь, дерзким мальчишкой посчитала. А он уже был болен, да ещё расстроился - вот и напридумывал невесть чего... Нет ведь перед цирковым шатром никаких фургонов. А для чего циркачам на свою же артистку нападать? И а что это за "ужасная участь", что за "не-смерть" такая, прости господи? Ну а гроза? Откуда он грозу взял, когда и в помине никакой грозы не было? В бреду-то, Наталья, чего себе в голову не вобьёшь. Вот мне Марфа Кузьминична рассказывала...

- А Заряжнев?

Тут княгиня только пожала плечами - ответить было нечего.

А офицера Заряжнева после того случая больше никто не видел, по крайней мере, в местечке N*** на юге Франции.

***

Когда Серёжа выздоровел окончательно, к Зорницким опять стали приходить гости.

Как-то вечером все снова собрались за чаем на террасе. Из знакомых, с которыми в первый раз обсуждали цирк, были только граф и графиня Лацкие да господин с незапоминающимся именем. Зато явились старая приятельница Софьи Михайловны, очень немолодая и очень знатная дама по фамилии Неверова, недавно прибывшая на курорт, и её племянник. А ещё князь Щепкин, приходившийся Зорницким дальним родственником.

Беседа опять обратилась к цирку. Любопытствовали всё больше новые гости. Сами Зорницкие говорить на эту тему были мало расположены, Серёжа и вовсе сидел молчаливый и хмурый. Но остальные этого словно не замечали.

- Знаете, - заметил безымянный господин, - меня очень заинтересовал этот... х-мм... цирк. Давно коллекционирую сведения о таких вот странных феноменах.

- Чего же в нём странного, в цирке? - капризным голосом осведомилась Неверова.

- А вот если бы вы там побывали, мадам, может, поняли бы. Здесь словами не объяснишь. Здесь - как бы сказать - ощущение...

Неверова проворчала что-то неразборчивое. А Натали Зорницкая тут же догадалась: наверное, господин этот (как же его имя?) почувствовал во время представления то же самое, что и она.

- Что за "ощущение" такое, мсье? - спросил князь Щепкин. - Расскажите-ка нам, будьте любезны.

- Извольте, - согласился господин. - Но только начать придётся издалека.

Возражать никто не стал.

- Путешествую я много, имею знакомства в разных странах. Бывал и в Венгрии. Один тамошний мой друг от какого-то своего не то двоюродного дедушки, не то троюродного дяди унаследовал дом. Осматривать наследство поехали мы вместе. Прежде мой приятель дома этого не видел никогда, как, впрочем, и своего покойного родственника. Наследство оказалось неожиданным.

Сопровождал нас поверенный, занимавшийся дядюшкиными или дедушкиными делами. Путь лежал из Будапешта на восток. И заехали мы там в ужасную глушь, в городишко такой захолустный, что правильнее назвать деревней.

Поверенный в тех краях ориентировался плохо, "дела" они с дедушкой всегда обсуждали в столице, куда тот изредка выбирался. Поэтому решили мы взять проводника из местных. Постучались в первый попавшийся дом. Поверенный попросил показать дорогу к усадьбе помещика такого-то. "Не знаем", - ответили нам и захлопнули дверь. Так повторилось несколько раз. Только в пятом или шестом по счёту доме сказали, что нужная нам усадьба находится рядом со старым особняком русского графа. Но мы не знали и этого особняка. Долго уговаривали нас проводить - не задаром, конечно. Кое-как хозяин всё же согласился. Видно, сильно нуждался в деньгах.

Нам такое отношение показалось странным. Хозяйка провожала мужа, точно видела в последний раз.

Но вот мы тронулись в путь. Он оказался не близкий. Вскоре дорога надоела нам ужасно. Приятель от такого "наследства" готов был уже и вовсе отказаться.

Тут я, чтобы немного развеять скуку, возьми да и спроси нашего проводника:

- Что это, - говорю, - за русский граф здесь жил?

- Давние дела, прошлые... - замялся тот, - к чему оно вам, господин?

Но теперь уж стало интересно и моему другу. Вдвоём мы так привязались к проводнику, что он, наконец, сдался.

- Как звали того графа, не знаю. Но вот что я вам, господин (это он моему приятелю), скажу. Если это поместье, куда мы едем, как вы говорите, досталось вам в наследство, продайте его. А не найдётся покупателя - пусть себе стоит пустое. Но жить там не надо. Такой мой совет.

Друг мой, человек любопытный, не мог не поинтересоваться:

- Это почему же?

Проводник отозвался с неохотой:

- Недобрые места. Давно, правда, не случалось ничего... а всё-таки недобрые.

- Но, позволь, уважаемый, покойный мой родственник прожил там всю жизнь, и ничего. До глубокой старости, дай Бог каждому.

- Верно, - согласился проводник, - с ним-то ничего. А вот один из предков его ума лишился, руки на себя наложил.

- Бывают во многих семействах свои странности, - попытался возразить мой знакомый.

- Не о том я вам, господин, толкую. Ведь от горя он это... от великого горя.

- Что за история? Расскажи-ка всё толком! - уже не попросил, а потребовал мой друг. Сам он подробностей никогда не слышал. Зачастую прошлое собственной семьи - тайна для нас.

Ну, тут уж проводник разговорился.

Началось всё это около двух веков тому назад. Молодой граф из России, роду очень знатного, волею судьбы встретился с бедной венгерской крестьянкой и полюбил её. Дошло до свадьбы. Родственники графа такой поступок сочли недостойным и от него отреклись, поэтому новобрачные остались в Венгрии. Да и жена не пожелала покидать родную землю.

Капитал у графа был немалый. Выстроил он не дом, а настоящий дворец. Зажили счастливо. А когда родились дети, три дочери, отец ничего для них не жалел - выписывал лучших гувернанток и учителей, наряжал как принцесс.

Да только пришла однажды беда... Проклятые циркачи вернулись. Так наш проводник и сказал - "проклятые циркачи". Мы, трое его слушателей, ничего не поняли. Но он совершенно и наотрез отказался объяснять. Добавил лишь, что один из "циркачей" графовой жене приходился роднёй. И она пошла в этот цирк, и детей с собой повела. "Уж если с ними ты повязан как, пойдёшь непременно... И против души, страшась пойдёшь, коли позовут", - как-то вроде бы случайно вырвалось у проводника. Разъяснять эти свои слова он тоже не стал.

Через несколько дней и графа, и графиню слуги нашли в их постели мёртвыми, зарезанными. "Видно, отказалась она по доброй воле дочерей им отдать", - ещё одно странное замечание, и снова без объяснений.

А три графские дочери пропали с циркачами...

- Наверное, "уехали с циркачами", вы хотели сказать, - поправил я проводника.

- Нет, - покачал он головой. - Не уехали. Пропали.

И спустя много лет вернулись в родные места вместе с цирком.

- Ту историю, про возвращение, - сказал проводник, - помнил уже мой дед, на его веку случилось. Он мне и передавал.

- Да как же, - удивились мы, - твой дед мог помнить? То есть, как графские дочери могли тогда быть живы?

- Живы, ещё как живы, дьявольское отродье! - в сердцах воскликнул проводник, а осталось только гадать, о чём он.

Дальше он рассказал ещё вот что. Русский граф построил свой особняк рядом с усадьбой, в которой с незапамятных времён жили родичи моего венгерского знакомого. До несчастья с графом и графиней, два эти семейства были очень дружны.

И вот, по прошествии долгого времени - какого именно, проводник не уточнил, если не считать уточнением упоминание про деда - этот самый непонятный цирк, о котором он нам толковал, вернулся в те края, в их городок. Выражение у проводника при этих словах было такое, будто пришла чума, а не цирк.

"Так уж, видать, устроены они... Обязательно возвращаются на родину, к местам, где переродились. Что-то покоя им не даёт. Прошлая жизнь, что ли... Люди, которых знали прежде, потомки этих людей... Потом опять уходят до поры", - очередное таинственное отступление. Мысль, невольно высказанная вслух.

Закончил же свою историю проводник сухо и коротко.

Три сестры из цирка быстро сдружились с обитателями поместья, соседнего с их бывшим домом. Их там помнили уже очень плохо, слишком много прошло времени. Настолько плохо, что поверили в придуманную ими историю - они назвались дальними потомками русского графа.

А совсем скоро молодой хозяин поместья исчез. И все циркачи исчезли тоже.

У молодого барина остался малолетний ребёнок, мать которого умерла при родах. Престарелый помещик, отец исчезнувшего, каким-то образом узнал о "циркачах" "всю правду". Не вынеся потери сына, старик сошёл с ума от отчаяния и покончил с собой. Тогда же род мог бы и прекратиться - не известно, как бы сложилась судьба ребёнка-сироты, не окажись его бабка женщиной волевой и сильной. Лишившись сына и похоронив своего супруга, она мужественно пережила все обрушившиеся на их семейство несчастья и воспитала внука. Внук этот впоследствии стал отцом того самого родственника, который оставил усадьбу в наследство моему знакомому.

Остаток пути мы проделали в молчании, размышляя, сколько в рассказе проводника правды и сколько легенды, созданной простонародным воображением.

Вскоре подъехали к усадьбе. Дом оказался в состоянии намного лучшем, чем мы ожидали, и чем обещала ведущая к нему разбитая, ухабистая дорога, заросшая по обочинам неухоженными кустами и деревьями. Но друг мой говорил, его дядюшка под конец жизни стал почти затворником в этой глуши, не мудрено, что не заботился о дороге.

- А где же особняк русского графа? - спросили мы у проводника больше в шутку, чем всерьёз.

Но тот шутить был не расположен, ответил сурово:

- Обойдите дом, там и увидите.

И точно: с заднего двора усадьбы открывался обзор на холмистую долину. Совсем близко, на соседнем пригорке, возвышался этот особняк.

Только слово это здесь мало подходит, равно как и "дворец". Скорее - замок, крепость, производящая впечатление довольно мрачное. От неё прямо-таки веяло древностью и разрушением. Стены во многих местах осыпались, обвалились. Сразу ясно - жилище это давно покинуто людьми, слишком давно, чтобы сохранить первозданный вид.

Удивило нас вот что: почему унаследованная усадьба, судя по архитектурным особенностям, относится ко времени не столь давнему. Ведь, по словам проводника, она должна бы быть старее, чем графский замок.

- По приказу того барина, что был воспитан своей бабкой, прежнюю усадьбу снесли, прямо с землёй сравняли, - объяснил проводник. - А этот дом выстроили рядом, немного в стороне.

Здесь первую часть моего рассказа можно и закончить.

Господин с незапоминающимся именем замолчал.

- Так что же, вы думаете, это тот самый цирк и... те самые сёстры? - нарушила тишину Софья Михайловна. В вопросе прозвучали требовательные интонации.

- Не могу утверждать наверняка. Прямых доказательств нет. Но, согласитесь, столько совпадений...

- Постойте! - воскликнула графиня Лацкая. - Ваши слова, мсье, одно сплошное противоречие. Вы же сами говорили, какой ветхий был замок, и что всё это дело давних дней. А цирк-то приехал к нам сейчас, и я сама видела этих канатоходок... - графиня осеклась и замолчала. Её громкий возглас всем показался каким-то неуместным.

Рассказчик, посмотрев на Лацкую долгим, пристальным взглядом, произнёс:

- Бесспорно, мадам, история невероятная. Странный, как я говорил, феномен. Научного и логического объяснения тут не найти. Признаюсь, тогда, слушая нашего проводника, я про себя посмеивался над малообразованным человеком из глубинки. Но с тех пор минуло немало лет, я много где побывал... И много разных происшествий случалось со мной. Теперь думаю, что некоторые давние истории могут повторяться снова... Особенно такие, которые уже однажды повторились.

- Что же вы, мсье, верите во все подряд слухи? - немного свысока осведомился племянник Неверовой.

- Не во все, друг мой. А верить ли вам - ваше личное дело. - Господин говорил без намёка на вызов или высокомерие, спокойно и даже несколько устало.

- Ну, господа, зачем же обо всём этом так серьёзно, того и гляди ссориться начнём! - попытался разрядить обстановку граф Лацкий. - Мсье просто хотел развлечь нас своим рассказом, верно? - обратился он к безымянному господину.

- Может, и так, - неопределённо и как бы неохотно откликнулся тот.

- Давайте продолжим, - голосом, не терпящим возражений, заявила Софья Михайловна. - Что там ещё за вторая часть?

- Продолжайте, продолжайте, пожалуйста! Повествование прелюбопытное! - наперебой поддержали княгиню все собравшиеся.

- Ну что ж...

Мы осмотрели наследство, то есть дом. Он действительно был неплох. Но товарищ мой сказал, что жить здесь не станет. Подозреваю, решение это он принял ещё по дороге. Наверное, несмотря на кажущееся шутливое настроение, не обошлось без влияния нашего проводника, хотя сам мой друг ни за что бы в этом не признался. И напрасно: мне его чувства были вполне понятны. Я - другое дело, я-то мог отнестись ко всему этому легкомысленно, ведь речь шла не о моих родственниках.

Во второй половине дня дом нам уже успел порядком наскучить, и мы отправились побродить по окрестностям. Приказчик с проводником остались. Первый - по причине усталости с дороги, а второй напрочь отказался шататься по "недобрым" местам.

Довольно скоро мы наткнулись на полуразрушенный фундамент, из которого местами росли колючие кусты. Конечно, сразу догадались, что это остатки старой усадьбы.

Походив среди них, мы отыскали кое-что кроме камней. Так, ничего особенного - попорченные погодой осколки прежней жизни, протекавшей в этих стенах. Видно, не все вещи вынесли, разрушая дом. О чём-то позабыли, что-то оставили за ненадобностью.

Мой друг нашёл раму от картины. Одну раму - холст истлел и давно рассыпался в прах. Ещё были обломки какой-то мебели, обрывки ковров, в общем, всякая рухлядь.

Я обнаружил фарфоровый подсвечник, цветные стёкла от витражей и часть какого-то лепного украшения. Всё это не представляло никакой ценности. Но была среди прочих находка, которая нас всё-таки заинтересовала. Небольшой медный ларчик, потемневший от времени, но когда-то, кажется, довольно красивый.

Такая вещь всегда представляет собой тайну. А к тайне редкий останется равнодушным. Но вот беда: ларец оказался заперт. Поэтому мы просто взяли находку с собой.

Покинув развалины, походили ещё вокруг усадьбы. Раза два-три останавливались позади неё и молча смотрели на графский замок. Он притягивал нас, точно магнит.

Не обменявшись о том и словом, мы откуда-то знали друг о друге, что каждому ужасно хочется туда пойти. Одно дело слушать днём суеверные рассказы о минувших временах - можно и посмеяться, и мимо ушей пропустить. И совсем другое - своими глазами видеть один из предметов этого рассказа: вот он, зловещий замок, уставился на тебя пустыми провалами окон. До него рукой подать.

Думаю, мы так и пошли бы, не сговариваясь. Сказать по правде, уже пошли, сделали несколько шагов. Но тут нас из дома крикнул проводник, и мы словно опомнились, пробудились от грёзы наяву. И вот за это я тому человеку очень благодарен...

Он звал нас ехать. Непременно хотел убраться из этих мест до темноты. О том чтобы ему заночевать в доме, и речи быть не могло. У нас такой охоты тоже не возникло, поэтому мы не настаивали.

На обратном пути проводник заметил ларец в руках моего товарища. На его вопрос мы ответили, что нашли эту безделушку в развалинах старой усадьбы.

- Выбросили бы, господа, - проворчал проводник. - Вы не глядите, что тут так пусто теперь. Где они свои дела творили - там навечно всё как отравлено, и земля, и вещи.

Но здесь мы с ним не согласились: чего может быть опасного в шкатулке?

В Будапеште мы отнесли находку к мастеру, который открыл замок, не повредив старинной работы.

Внутри оказались разные бумаги. Они неплохо сохранились - ларец защитил их от разрушительного воздействия погоды. Правда, в основном всё это были какие-то счета, книги учёта семейных расходов, записи о необходимых покупках и прочее в том же духе.

Только на самом дне лежали другие листы, похожие на часть личного дневника. Казалось, его пытались сжечь, но в последний миг остатки выхватили из огня. Мы прочли их, после чего товарищ мой хотел последовать совету проводника и выбросить все бумаги вместе с ларцом.

Возможно, с ларцом и счетами позднее он так и поступил. Но дневниковые листы, которые сделались ему особенно неприятны, я попросил не уничтожать, а отдать мне. Он согласился.

Разные таинственные вещи уже тогда начали меня интересовать, и этот обгоревший дневник стал, можно сказать, началом моей коллекции. Со временем к ней прибавилось немало других экспонатов, которые казались мне на тот момент более любопытными, и я куда-то забросил те страницы. Наткнулся на них недавно, разбираясь в старых бумагах. И на фоне небезызвестного нам события по-новому взглянул на эти записи...