Шёпот сумеречной феи

- И этот дневник, мсье, до сих пор находится у вас? - задал вопрос князь Щепкин.

- Именно. Более того - он здесь, со мной, - и господин с незапоминающимся именем извлёк из кармана какие-то бумаги. - Вот оригинал, - он положил на стол рядом с собой пожелтевшие, обгорелые в нескольких местах листки, - а вот перевод с венгерского языка.

- И вы нам прочтёте?

- Если мои слушатели...

- Мы обязательно должны узнать всё до конца! Только объясните, о чём записки.

- Прежде надо сказать, что принадлежат они, как я предполагаю, перу молодого помещика, в чьём внезапном исчезновении обвиняют таинственных циркачей. И написано это как раз в то самое время... думаю, накануне исчезновения. А о чём - судите сами. Многое тут непонятно и запутано. Можно даже подумать, автор не вполне здоров умственно. Начало отсутствует... Но приступим к чтению.

"...явилась вновь. Ранним вечером, как гостья нашего дома. Одна. Принимали её с радостью. А я, глядя в её глаза, уже ждал другого визита. Под покровом ночи.

Как я проклинал в мыслях и её, и весь их род! И себя за свою слабость. А потом не мог дождаться темноты...

Она пришла за мной. Мы вместе тайно покинули дом. Как и в прошлый раз, меня переполняло чувство невероятной, дикой свободы. Мы не бежали - летели по холмам, что окружают дом. Она всё хохотала своим безумным смехом. Как она прекрасна, как идёт ей алое... Она выглядит такой живой... переполненной жизнью.

Теперь, утром, я понимаю, чьей жизнью. Всё один обман. Злобный бледный дух, жадный демон... Но мчась за ней сквозь тьму, я забываю всё, всё на свете.

Она решила отвести меня туда, к своим. На какой-то миг я всё-таки остановился, заколебался. Но она начала прельщать обещаниями, прекрасной долей вечной жизни..."

- Что-то не пойму, мсье, о чём это вы читаете, - вмешалась Неверова. - То ли стара стала, то ли глупа...

- Нет-нет, - поддержала её племянница Софьи Михайловны, - и я не понимаю. Какая-то мистика.

- Я предупреждал: всё довольно необычно, - туманно ответил господин, недовольный, что его прервали.

На Натали Зорницкую вся история, и особенно чтение, произвели сильное впечатление. Почему-то вспомнился рассказ брата, и как Серёжа передавал слова Ирины об "ужасной участи".

- А может быть, это всё самая настоящая правда, - неожиданно для себя совершенно серьёзно произнесла она.

Но слова прозвучали совсем тихо, и никто кроме сидевшего рядом безымянного господина не обратил на них внимания. Зато он, испытующе глянув на девушку, так же негромко отозвался:

- Некоторым людям дано видеть и понимать больше, чем другим. Не потому что они лучше или хуже. Просто от природы такая у них способность.

Натали вздрогнула.

- Это вы, верно, о себе?..

- Нет, - покачал он головой. - Я всего лишь собираю сведения.

- О чём это вы там шепчетесь? - близоруко прищурилась Софья Михайловна, будто зрение могло помочь ей расслышать.

- Я попросила продолжить чтение, - сказала Натали.

- Ну так и надо продолжить, чего уж там, - махнула рукой княгиня.

Рассказчик поспешил выполнить просьбу:

"...Конечно, я поддался на уговоры. Они сильны, я не раз уже убеждался в их силе. Человек не способен им противостоять.

Она привела меня в самый их лагерь, в дьявольский цирк. Всех их перевидал я там: сестёр её, родичей, всех этих страшных циркачей... Из всех них только в младшей сестре, кажется, осталось немного человеческого. Она словно бы против воли участвует в кровавых пиршествах. Но и она такое же создание ада...

Наутро меня отпустили. Но я уверен: в последний раз. Нынешней ночью она придёт, чтобы забрать меня навсегда. Я ужасно себя чувствую, как при тяжёлой болезни. Страшно бледен, и мучаюсь жаждой, которую никак не утолить.

Она говорит, потом ничего этого уже не будет. Наоборот, стану ощущать лишь силу и всемогущество. Но я-то знаю... сейчас-то знаю, что нужно будет отдать взамен. Что я уже почти потерял...

Завтрашнего утра я не увижу. Для меня наступят вечные вечер и ночь. Пока во мне остаётся хоть капля человеческого, я ещё в состоянии ужаснуться происходящему.

Моей душой безвозвратно завладели порождения тьмы. Вампиры.

Я знаю, почему из последних сил пишу всё это. Ещё пытаюсь сохранить какую-то связь с собой прежним. Но это зря. Я сожгу дневник. Ещё немного - и швырну в огонь.

Лучше вместо бестолковой писанины совершу последний человеческий поступок в своей человеческой жизни. Спасу сына. Пока я ещё способен... пока..." - здесь нельзя разобрать несколько строк, бумага потемнела. Дальше идёт вот что: "...над его колыбелью святое распятие. Это будет для меня нелегко, я уже почти не могу притронуться к кресту, он жжёт мне руки даже сквозь ткань. Но я всё же помещу его на стену. Если не сделаю этого, они не пощадят ребёнка. Я помню, какими жадными глазами она смотрела на дверь детской. Но к распятию они не посмеют приблизиться.

Мама, отец, простите меня... Да поможет вам Господь. Больше я ничего не могу..." - на этом записи обрываются.

Человек с незапоминающимся именем аккуратно сложил стопкой листы.

Все долго молчали. Потом княгиня Софья Михайловна, неуклюже махнув рукой, сказала:

- Ерунда, бред безумца! Давайте всё это забудем, давайте чай пить.

Через какое-то время рассказ действительно начал забываться за другим разговором, но вдруг в паузе между репликами вновь громко и не к месту прозвучало замечание графини Лацкой:

- А вы знаете, Шарлотт Марсье очень больна.

Безымянный господин при этих словах тревожно нахмурился. Послышались возгласы гостей:

- Как - больна? Ещё вот совсем недавно видели её вполне здоровой...

- А вот так, всё худеет, бледнеет, мучается жаром и ни один доктор не может ей помочь.

- То-то они с матерью к нам не заходят, - попыталась поддержать разговор Софья Михайловна, но все почему-то снова замолчали, и воцарилась тишина.

Вдруг в этой тишине послышались шаркающие шаги. Кто-то подходил к террасе.

- Пётр Николаевич! - удивлённо воскликнула княгиня. - Давно вы у нас не появлялись.

- Давненько, давненько! Да вот, господа, наскучила безвылазная-то жизнь, захотелось выйти, развеяться, так сказать... - и старик Нерящев, кряхтя и хихикая, направился к свободному креслу.

На рассвете

Тёмное мельтешение. Весь этот пустынный мир как будто появился из тёмного мельтешения. Или - не появился, просто стал таким почему-то вдруг... Не был - и стал. Но я не помню точно.

Пространство заштриховано чёрным, тёмно-серым. Штрихи тушью и пером, тоньше, толще. И движутся картины, сменяя друг друга, как в анимации. Всё зыбко, всё неясно. Любой шаг делаешь, не зная, к чему он приведёт. Пойдёшь дальше, или свалишься куда-нибудь в тартарары.

Иногда кажется, эти пустыри в дожде. Царство вечной непогоды, хлёсткого ветра, мусора и грязи под ногами. Но, думаю, дождь не настоящий, не на самом деле. Есть только ощущение дождя. Виной тому эта самая графическая штриховка, рисованность и дёрганая изменчивость мира. Кадры рваных киноплёнок... Зато холод настоящий. И ветер. И грязь.

Существовать тут возможно по одной причине. Раз и навсегда центром мира сделался единственный спокойный уголок, чуланчик в доме, одиноко стоящем у пологого холма. Сам дом огромный и заброшенный, и только в этом чуланчике, в этой комнатке всегда горит свет, мягкий жёлтый свет, и всегда тепло. И ждут те, на чью помощь можно положиться, кого хочется видеть, и кто рад видеть тебя. Друзья. Свои.

Как так получилось, как возник тёплый светлый уголок посреди огромного чуждого серого, я тоже не помню. Конечно, "центром" мира я называю его субъективно. А вообще сильно сомневаюсь, есть ли в здешней расплывчатой смутности более-менее постоянный центр.

Но это и не важно. Важно - что есть этот, свой. С какой радостью, с каким облегчением торопишься вернуться туда после долгих блужданий по неопределённому открытому пространству! Спешишь согреться, отдохнуть и увидеть их - Джулию и остальных, у которых нет имён, или они не сохранились в памяти. Не от невнимания и небрежности к этим людям. Все они дороги, все важны. Люди, не имена.

Но имени Джулии не забыть. Она всегда была не как другие. Лучше. Она верит, что так не навечно - единственный угол среди вычерченного полуясными линиями холодного мира. Верит: всё изменится, станет хорошо. Настолько искренне, что тоже хочется поверить. Она много смеётся. Потому что добрее всех нас, ко всем нам. Её каждый раз тянет увидеть сильнее остальных. Прежде всего - её.

Ещё Джулия никогда не уходит. Остаётся там, в нашем заветном убежище. А все другие, не исключая меня, должны выбираться во враждебный мир непогоды и вечных тревог. Должны, с каким бы трудом это ни давалось. Мы ходим - даже не ходим, а бегаем, носимся сломя голову по холмам, под дождём, который только кажется, но совсем как настоящий. Мёрзнем на ветру, скользим в грязи, оступаемся и падаем. Как будто ищем что-то среди осколков чёрно-белой действительности, среди мусора и корявых неживых деревьев... Как будто.

А к Джулии, в тепло и спокойствие, всегда хочется возвратиться. Потому что Джулия - это я. Да, именно так иногда представляется, когда не остаётся уже сил идти, бежать, когда ветер отнимает остатки дыхания, а глаза слепнут от постоянного мелькания штриховой завесы. Джулия - это я, только другая, лучше. Которая умеет верить и смеяться. Вокруг которой светло.

А я - я, которая должна уходить - я вернусь... И мы все соберёмся вместе, и будем говорить, и будет хорошо - на короткий миг. Перед тем как вновь уйти. Но когда знаешь, что есть, куда вернуться, идти легче. Легче всё вынести и со всем справиться.

И эта жизнь ещё не самая плохая. Так вполне можно жить. Можно было - пока среди нас не появилась Злая. Откуда она взялась, я снова не помню. Но в конце концов мы, наверное, не единственные здесь. Хотя раньше и не видели никого никогда - но это ведь не значит, что никого нигде и нет. Может, Злая пришла откуда-то извне, из мира, который вне нашего и других, сходных с ним. Пришла, и мы не стали её гнать. Так я думала.

Сразу с её появлением как будто ничего не изменилось. Она была похожа на нас. Тоже уходила и возвращалась. Может, реже. Не помню наверняка.

Похожа. Вот только её взгляд казался странным... острым. И губы иногда кривила презрительная улыбка. Она часто насмехалась. Не смеялась, а именно насмехалась. Не то чтобы над нами... Над всей нашей жизнью, хотя сама жила так же. Но она говорила - мне безразлично, я знаю: всё бессмысленно.

Всё бессмысленно. Усмешка. Никто никогда ничего не найдёт.

Не скажу, что я или другие очень уж сильно верили в смысл наших поисков и нашего существования вообще. Но всё-таки цинизм Злой задевал. Хотелось на неё закричать. Выгнать. Если тебе безразлично - убирайся. Оставь нас в покое.

Но её не выгнали. И она продолжала свои насмешки. Уже совсем не так уютно стало сидеть всем вместе в свете и тепле. И не так радостно сделалось туда возвращаться. К мыслям о друзьях, об убежище, о Джулии всегда примешивалось воспоминание о Злой.

И Джулия теперь реже смеялась...

Однажды, блуждая по скользким грязным холмам, я всерьёз задумалась: надо что-то делать. Что-то делать со всем этим, пока Злая окончательно не отравила наше существование.

Так, за раздумьями, я и попала туда, где никогда не бывала раньше. Неужели забрела в какой-то другой мир?

Я стояла перед входом в огромный незнакомый дом. Зашла, конечно. И сразу поняла: никакой это не другой мир. Тот же, чёрт бы его побрал. Если бы другой - он бы, наверное, оказался лучше? Здесь не было лучше. Я с трудом перебиралась через плохо освещённые развалины и переплетение канализационных труб. А внизу зияли какие-то замусоренные ямы - откуда они только взялись внутри дома? Чем-то эти ямы особенно отвратительны...

- Осторожнее, - сказал голос из-за спины. - Не упади. Не выберешься. Другие не выбирались.

Я вздрогнула. Нет, кучи тряпья, которая внезапно оказалась заговорившим со мной человеком, я не испугалась. Но подтвердились подозрения насчёт ям. Туда падали... и не выбирались.

Господи, - подумалось, - если разгляжу что-то на дне... что-то, или кого-то - не выдержу, это будет уже чересчур.

"Не выдержишь? И что? Свалишься туда, к ним?"

На сей раз - не куча тряпья. Голос внутри моей головы - странный, чужой, холодный.

Да, чужой... Но говорит-то он дело. Не позволять себе слабости... не упасть. Ни за что.

Благополучно миновав помещение с ямами, я двинулась дальше. И вот удивительно - больше не обнаружилось ничего мерзкого, неприятного, страшного. Здание как здание. Лестницы, комнаты, коридоры. И повсюду люди. Не какие-то там говорящие кучи тряпья, а обычные люди, спешащие куда-то, чем-то занятые. Впервые за всё время я встретила кого-то не из наших, но это нисколько меня не удивило. Надо просто попытаться понять происходящее.

В одну из комнат людей набилось явно больше допустимого количества. И почему-то среди них было много детей в странной пёстрой одежде. Я стала расспрашивать, и мне ответили, что здесь проходит детский праздник, утренник с карнавалом. Никто не против моих расспросов, но, ради бога, позже. Выбиваться из программы мероприятия никак нельзя.

Мимо женщин-организаторов и арлекинов вперемешку с попугаями и клоунами я протолкалась в коридор. В голове не укладывалась: какой может быть детский утренник, да ещё с карнавалом, по соседству с теми руинами? Грязь, полумрак, протекающие трубы и ямы, в которые кто-то свалился и до сих пор лежит там...

Бежать отсюда. Лучше уж наши холмы под ненастным небом, холод и прорисованные тушью корявые деревья.

Из здания я вышла легко и без всяких проблем, не перелезая ни через какие препятствия, наверное, через другую дверь. И очутилась на городской улице.

Странно узкие тротуары тут. Два пешехода разминутся, только повернувшись боком. Зато газоны - вон какие зелёные, стриженые, прямоугольно-аккуратные...

Насчёт встречных пешеходов я пока лишь предполагала. Ни один ещё не попался. Но не может же город быть пустым? Проводят же в этом дом утренники над чьими-то костями... Похоже, что-то явно готовится здесь. Вот-вот начнётся.

Не помню, слышала ли я какой-нибудь шум, выдававший близкое присутствие большого количества людей. Возможно. И - началось. Дети маршировали строем. Именно строем, затылок в затылок, тротуары не позволяли двигаться иначе. И именно маршировали. Может, этот марш даже сопровождался музыкой.

Хуже всего оказалось то, что колонны шли по нескольким улицам, с разных сторон. Ещё немного, и я окажусь в окружении. Почему-то эта мысль вызывала слабость в коленях и тошноту.

Я бросилась бежать - пока ещё было куда, пока оставался свободный тротуар. Но вскоре и тут вдали замаячила колонна. Я свернула на первую попавшуюся улицу. На ней мой путь тоже почти сразу преградила молчаливая демонстрация.

Почему молчаливая? Не знаю как там насчёт музыки, но никто из марширующих точно ничего не говорил, не выкрикивал - здесь память меня не подводит.

Чем, чёрт возьми, они так пугают меня?! - думала я на бегу. Это же дети! Просто дети...

"Но ведут-то их взрослые", - возразил холодный голос внутри головы.

Каким-то чудом я всё-таки вырвалась из границ геометрически правильного марша и помчалась, задыхаясь, в гору. Я видела: тут окраина города. Пересечь дорогу - и всё, свобода.

Бежала я до сих пор по тротуару. А на дороге - не той, впереди, а на широком шоссе справа, по которому почему-то не ездили машины, появилась и двинулась мне навстречу одинокая фигура. Взрослый. Неспешная, но очень чёткая, тоже марширующая походка. И одет в какую-то форму. Шинель цвета хаки.

Лишь бы не заметил! - проносится в голове. Ерунда. Как он может не заметить всего в нескольких метрах? Но действительно не заметил. Или не обратил внимания.

Свободна. Город остался позади.

Я почти рада знакомому штриховому пейзажу. Всё, пора возвращаться. К себе. К своим. Я и так сегодня зашла слишком далеко.

Но радость длится недолго. Этот мир - очень тревожный. На сердце вечно какая-то тяжесть, неспокойствие. А сейчас тревога превращается в настоящий страх и ощущение потери.

Быстрее! Быстрее! Вернуться. Немедленно вернуться, иначе... ужасное предчувствие...

Я снова бегу. Так быстро, кажется, не бегала никогда. Задыхаюсь, падаю, вскакиваю, опять бегу. Быстрее... Перед глазами всё мельтешит, несётся круговертью.

Сбилась с пути? Никогда не найду дорогу к нашему убежищу, никогда не вернусь, не увижу Джулию и других, никогда...

Нет, это всё страх виноват. Спокойнее. Не могу я не найти дорогу. Но надо торопиться. Иначе... А что - иначе?

Ну наконец-то наш холм замаячил на горизонте! И вот он, заброшенный дом, в котором находится убежище. Вот дверь, за ней - свет и тепло. Конец всем страхам. Пусть только на время. Пусть...

Со всего маху, не в силах вовремя остановить скольжение по грязи, я врезаюсь в дверь, тут же распахиваю...

Внутри темно. То есть не абсолютно темно, но полумрак, как снаружи. И холодно. Сердце подпрыгивает и падает из груди куда-то в живот. Так никогда не было. Никогда. Это уже не предчувствие. Что-то случилось.

- Джулия! - кричу я. - Эй! Кто-нибудь! Где вы? Где вы все?!

Тишина. Никого. Одна...

Нет, чёрт побери, не одна! Смешок. Этот смешок я узнаю где угодно. Из тёмного угла мне навстречу выходит Злая.

У меня непроизвольно сжимаются кулаки.

- Где Джулия?

Злая в ответ противно хихикает.

- Где Джулия? - ору я. - Отвечай сейчас же, или я...

- Ну зачем кричать? Вон.

- Где? - не понимаю я.

- Да вон же, - кивает Злая куда-то мне за спину.

Медленно, не просто с похолодевшим, а с заледеневшим сердцем я оборачиваюсь.

Джулия лежит на полу.

- Что ты с ней сделала?! Что ты со мной сделала... - чуть не плача, говорю я. Вопрос заведомо глупый. Я уже знаю: Джулия мертва. Её золотые волосы стали тусклыми, вокруг закрытых глаз - неживые тени.

- Что... ты...

- Я? - неожиданно грозно спрашивает Злая. - По-твоему, во всём виновата я?

- Конечно ты.

- "Что я с тобой сделала"... Ты-то здесь вообще при чём?

- Ты ничего не понимаешь! Она - это я! Была я...

Злая снова хихикает. Подходит к телу Джулии и ставит босую ногу ей на голый живот. Одежды на Джулии почему-то нет. Обычно она носила яркую, светлую одежду...

Вдруг я с ужасом чувствую - нет, не чужую ногу на своём животе. Что-то холодное... остывающее - под своей ногой. Хотя стою на полу, и на мне обувь.

- Нет... - шепчу я, не сводя глаз с ухмыляющейся Злой.

- Да, да, - кивает она. А я уже и сама догадываюсь, что - "да". Как я не замечала прежде? Мы с ней - почти одно лицо, так похожи. Куда больше, чем были похожи с Джулией.

И всё-таки я нахожу в себе силы процедить сквозь зубы:

- Не смей её трогать.

- Тебе это неприятно? - ухмыляется Злая. - Может, полегчает, если скажу, что её здесь нет? Нет и никогда не было? Оп!

Она щёлкает пальцами, и тело Джулии бесследно исчезает. Тает в воздухе. Пропадает и ощущение холода внутри моего ботинка.

- Врёшь! Она была! Была!

- Не было, - спокойно и даже как-то безмятежно отзывается Злая. - Ни её, ничего другого. Ты понимаешь? Здесь никогда ничего не было. Всё - одна твоя выдумка. Воображение. Есть только мир, который ты называешь "вне". На самом деле он никакое не "вне", он просто есть. Остальное ты придумала. Я всегда знала. А теперь пришло время открыть карты, только и всего.

- Тогда... тогда и тебя нет. - Слова звучат медленно и тяжело.

- Опять ошибаешься. Вот я-то как раз есть. Я и ты. Или, лучше сказать - я и я, просто я. Потому что я - это ты. Или наоборот, как угодно. Там, над ямой, помнишь? Я говорила с тобой. Я тебя спасла.

- Нет... - снова кроме дурацкого шепчущего отрицания я не в силах ничего произнести.

Но внутри головы - другой шёпот. Он будит: "Проснись!"

- Я была - она! Ты - не я!

- Нет, ты - я, а её вообще никогда не было. Выдумки...

"Проснись".

- Ладно! Пусть! Пусть - ни её, ничего этого! Но всё равно - я была в начале, я есть в начале, а ты всего лишь жалкая часть, которая сама по себе - ничто!

Злая ухмыляется.

"Проснись!.."

Пронзительный, звенящий звук. Резкий вдох и медленный выдох. Глаза открываются и видят белый потолок.

Игры времени

Время - странная штука.

Наверное, вы не раз слышали эту или похожую фразу, или даже произносили. Но слова - одно, а я имел счастье на своей шкуре убедиться, что время, мягко выражаясь, и правда очень странная штука. А труженикам науки стоит хорошенько думать о последствиях своих открытий, прежде чем начинать экспериментировать.

Чёрт его знает, вдруг на свете есть силы, по сравнению с которыми все известные сейчас виды энергии - детская забава. Не исключено, конечно, что нет, но мало ли.

Я наверняка могу сказать одно - игры и шутки со временем опасны. В ответ оно может пошутить так, что мало не покажется. О чём и речь.

Всё началось со странного приглашения.

Мне позвонили и позвали пообедать в ресторане "На семи холмах" в ближайшие выходные. И я согласился. На первый взгляд, ничего странного тут нет, но приглашение исходило от Теренса А. Мейкинса, и ещё должен был прийти Скотт Дадли. Этих двоих я не видел лет пятнадцать. Чему был только рад. Оба они мои давние недруги, ещё со времени учёбы в школе.

Ну да, взрослый человек над школьной враждой может и посмеяться. К тому же, ничего по-настоящему серьёзного не было. Пакостить Терри и Скотти предпочитали по-мелкому, а то и сплетничали за спиной, как две базарные тётки. Но вот такая-то ерунда и изводит почище ссор "лоб в лоб" или драк. Одним словом, заканчивая школу, я всерьёз считал, что хуже Дадли и Мейкинса врагов у меня нет. И был счастлив, что впредь мне не придётся изо дня в день созерцать их ухмыляющиеся рожи.

Но время прошло, и время немалое. Ностальгировать по дурацким насмешкам я не обязан, но стоит ли ненавидеть Скотта и Теренса всю жизнь?

Впрочем, согласился на совместный обед я не по этим соображениям, а от удивления. Просто по инерции выпалил: "Хорошо, приду". Если же рассудить здраво, внезапный звонок Теренса и предложение "забыть детские обиды за примирительной трапезой" (он так и заявил, хватило же ума!) - полная глупость. А моё согласие - глупость вдвойне. У меня не было никакого желания ни принимать их извинения, ни извиняться самому. (С чистой совестью могу сказать, что не начинал ту маленькую войну, но терпеть "сюрпризы" этого дуэта мне быстро надоело, так что в меру возможностей я отвечал на их выпады).

Надо бы позвонить Теренсу по телефону, который он любезно продиктовал мне в конце разговора и отказаться от встречи. Но до конца недели я так этого и не сделал.

По пути в ресторан я упорно твердил себе, что давно вырос из школьной формы, а заодно и из всех школьных неприятностей. Что было, то прошло, кто прошлое помянет, и всё в таком роде. Кажется, в итоге почти себя убедил.

Ресторан "На семи холмах" действительно располагался на холме, но всего на одном. И не очень высоком, скорее это даже не холм, а пригорок на окраине города, подальше от шумного центра, пропахшего автомобильной гарью. Это место считалось фешенебельным. Прежде я бывал там только пару раз.

Такси высадило меня у подножия холма. Расплатившись, я поднялся по белым мраморным ступеням, проложенным по склону, который превратили в аккуратно подстриженный газон. Перед входом в ресторан имелась прогулочная площадка, а здание было стилизовано под античность. Колонны, портики, несколько статуй - всё как положено.

Я думал, Дадли и Мейкинс будут ждать меня, или хотя бы кто-то один. Но их не было. Почти все места оказались заняты, и я решил, что мне придётся торчать на улице - ведь заранее заказывали стол они, а не я. Но передо мной как из-под земли вырос тип с лисьим лицом и бейджем на груди, сообщающим, что он администратор ресторана.

- Извините, вы не мистер Кэлвин? - поинтересовался лис.

Я утвердительно кивнул.

- Присаживайтесь, пожалуйста, - указал он на столик возле одного из окон. - Ваши друзья просили передать, что скоро будут. Можете пока сделать заказ.

- Спасибо, лучше подожду их.

"Ваши друзья..."

Всё это как-то странно. Сначала приглашают, потом опаздывают, предупреждают обо мне служащих, вместо того чтобы позвонить. Впрочем, Мейкинсу известен мой домашний номер, который есть в справочнике, а вот сотовый ему знать неоткуда. А первым я звонить не собираюсь. Не стоило приходить, вот и всё.

И ведь ещё не поздно встать и уйти. Плевать на их приглашения и предупреждения. Кто они мне такие, в конце концов? Я и в лицо-то их могу не узнать. Мало ли как можно измениться за пятнадцать лет. В моей памяти оба - по-прежнему парочка прыщавых зловредных гадёнышей...

Но я остался.

Прошло минут десять, хотя показалось - целый час. Я всё сильнее сомневался, что смогу встретить Дадли и Мейкинса словами примирения.

Момента, когда это начало происходить, я не уловил. Наверное, его вообще нельзя было уловить. Просто вдруг почувствовал: что-то не так. И очень сильно не так.

Внезапно стемнело - не то чтобы до ночной черноты, но до сумерек, как перед грозой. Но слишком уж быстро. По небу побежали низкие тяжёлые тучи.

Я оглянулся, ожидая увидеть волнение в зале, или по крайней мере удивление на лицах людей. Но все продолжали сидеть как ни в чём не бывало, ели, разговаривали. Кроме меня никто явно ничего не замечал.

"Галлюцинация?.." - только и успел подумать я. А в следующий миг ощутил что-то невообразимое: не двигаясь с места, я в то же время стремительно падал куда-то - или взлетал? Голова шла кругом, со всех сторон появлялись какие-то пропасти, провалы, чёрные бездны... Ресторанный зал заволокло густым дымом, в котором бесследно растаяли люди. И я понял, что не лечу ни вверх, ни вниз, я тону, меня затягивает чудовищная воронка, голодный бешеный смерч.

...Но я даже не встал со стула. Всё закончилось, всё успокоилось.

У меня непорядок с головой? Но где же тогда люди?..

Что-то непоправимое уже произошло, я знал. Но не мог остаться сидеть вот так, бездействуя. Вскочив, я выбежал из ресторана.

Нет, чёрт возьми, ничего ещё не закончилось. Необъяснимый спектакль, похожий на оживший кошмар обитателя сумасшедшего дома, продолжался. Огромная волна, настоящий девятый вал, катилась к подножию холма. Неужели разрушилась плотина ГЭС? Об этом говорили часто, но как-то не всерьёз - если с плотиной что-то случится, река Вэйлин смоет наш город с лица земли. При этом разумелось, конечно, что случиться ничего не должно. Выходит, ожидания не оправдались?

Не отдавая себе отчёта, что, возможно, рискую жизнью, я бросился вниз по лестнице. Волна всё же была не такой высокой, как мне показалось в первое мгновение. Разбилась о пригорок и отхлынула. Но пока я спускался, стало ещё темнее, и полил дождь.

Я скользил на мокрых ступенях, дважды едва не полетел кувырком, но в всё-таки оказался внизу невредимым - по колено в воде.

Надо во что бы то ни стало добраться до дома, узнать, не случилось ли там какого несчастья. Уцепившись за эту мысль, я прокладывал себе путь сквозь ливень, темноту, завалы мусора и каких-то обломков. Думать о природе происходящего был просто не в силах.

На улицах совсем не было людей и маши. Казалось, я один во всём городе. Значит, помощи ждать неоткуда. А ведь мне довольно далеко идти... Ничего особенного - при обычных обстоятельствах. Но не в этом кромешном аду.

Не преодолев и трети расстояния, я выбился из сил. А ещё через какое-то время опять стал замечать вокруг перемены.

Светлело. Странная ночь, едва начавшись, заканчивалась. Дождь прекратился, улицы делались всё суше и чище. "Это какой-то дурацкий сон, - думал я, - наяву так не бывает".

На полпути к дому я вновь очутился среди дня - по-другому не скажешь. Безоблачное, ясное небо, никаких следов разрушительного потопа. Жизнь в городе идёт своим чередом, спешат пешеходы, едут автомобили...

Может, всё это мне действительно приснилось?

Что же, получается, во сне я ходил? Да ещё где-то по пути извалялся в грязи? Моя одежда была мокрой и замызганной, будто меня окатили ведром помоев. Но сама по себе грязь, конечно, волновала меня в последнюю очередь.

Что-то по-прежнему не в порядке... Я чувствовал себя так, словно меня, как нарисованную фигурку, вырезали из какой-то одной картинки и приклеили к другой - туда, где я сейчас быть не должен.

***

Наконец я добрался домой. От сердца немного отлегло: никаких разрушений, всё, вроде бы, нормально. Но в квартире никого не было.

Я живу вместе с матерью. Когда уходил, она занималась домашними делами и никуда не собиралась отлучаться.

"Надо успокоиться, - твердил я себе - Наверное, она придёт с минуты на минуту".

Но вместо спокойствия я испытывал растущую тревогу, даже страх, и какую-то беспомощность. В довершении к этому возникло ощущение, что нахожусь не в своей квартире. Точнее - как бы это сказать? - не совсем в своей. Ключ подошёл, и многие вещи я узнавал - наш электрокамин, старый книжный шкаф, до отказа набитый потрёпанными томами, часы с маятником, на которых я в детстве выцарапал гвоздём своё имя. Но мебель в кухне и гостиной, обои на стенах - всё это я видел впервые. В моей комнате откуда-то появились широкая двуспальная кровать и ноутбук вместо компьютера.

Часы, кстати, показывали начало одиннадцатого. В ресторан я отправился во второй половине дня. Но окончательно добил меня календарь. Перекидной календарь на моём письменном столе.

На странице этого календаря было написано "26 июня, среда" и цифра - 2019.

Что сегодня 26 июня, я знал точно. Только уезжал в "На семи холмах" в субботу. И - в 2010-м году. А вернулся, выходит, через девять лет?

Я рухнул на стул как подкошенный. Странная моя-чужая комната вращалась вокруг меня. Вместе с ней крутился мир, а центром всего этого вращения была бумажка, календарный листок, и жирные синие цифры на нём: "2019".

Я вскочил и понёсся в гостиную. Там, на журнальном столике, у нас обычно лежало несколько последних газет. Схватив первую попавшуюся, я глянул на дату. 25 июня, 2019 год. Ещё одна - 22 июня. 20-е, 17-е... 2019. 2019. 2019.

Мой приговор. Или мой диагноз?

2019.

Откуда я в действительности пришёл? Или, лучше сказать, сбежал? Из психушки?

Не знаю, как долго я сидел, ничего не предпринимая и не соображая толком. Но кое-как справился с собой, насколько было возможно. Сунул руку в карман в поисках сотового. И обнаружил, что его там нет. Значит, в свистопляске, через которую пришлось пробираться, я его потерял. Поднявшись, я побрёл к домашнему телефону. Он, кстати, по-прежнему стоял на каминной полке. Только аппарат был другой.

Мне нужен был человек, который сможет прояснить хоть что-нибудь. На ум сразу пришёл мой кузен Сэм. В конце концов, если я действительно сбежал из дурдома, он хотя бы удивится...

Номер я набрал по памяти, стараясь не думать про чёртовы девять лет. Если сейчас не услышу в трубке человеческий голос, то на самом деле сойду с ума...

- Алло?

Этот гнусавое произношение не спутать ни с чем. У Сэма речевой дефект с детства.

- Сэм, это Говард. Я хотел кое-что спросить. Или нам лучше бы увидеться...

- Что-то случилось?

- Э-э...

- Откуда ты звонишь? Из хэшмондской больницы?

Ну вот всё и прояснилось. Хэшмонд - город побольше нашего Риджвейла. У нас своей лечебницы для психов нет, а в Хэшмонде наверняка имеется.

- Из хэшмондской?.. - как можно более неопределённо спросил я.

- Ведь вы со Сьюзан собирались туда за лекарством для миссис Кэлвин? Почему ты звонишь на городской?

Похоже, относительно психушки я всё-таки ошибся. Но кто такая Сьюзан? И что за лекарство, зачем?

- Говард, что случилось?

- Так, ничего. Пока. - Я положил трубку.

Ничего. Просто куда-то испарились девять лет моей жизни. Но, пожалуй, надо меньше думать о самом себе. Иногда это помогает взглянуть на всё иначе.

"За лекарством для миссис Кэлвин" - сказал Сэм. Значит, мама больна. Нужно узнать, что с ней.

В справочнике (который выглядел ужасно потрёпанным, а ведь купили мы его недавно) я отыскал номер стационара городской больницы.

- Приёмное отделение, - сообщил усталый женский голос.

- Здравствуйте. Я хотел бы узнать насчёт одной пациентки.

- Имя?

- Маргарет Кэлвин.

- Вы её родственник?

- Да. С ней что-то серьёзное?

- Она перенесла инфаркт.

- Господи! И...

- Не волнуйтесь, мистер... мистер...

- Джонсон, - выдохнул я.

- ...Джонсон. Сейчас состояние уже стабилизировалось. Её сын поехал в аптеку хэшмондской горбольницы за новым лекарством, о котором мы ему сообщили. Очень эффективный препарат, но нам пока не поступал. Мистер Кэлвин не стал ждать. Думаю, с миссис Кэлвин всё будет в порядке.

- Спасибо. До свидания.

Я грохнул трубку на аппарат. Что делать? Моя мать нуждается в редком лекарстве, значит, я должен его разыскать. Но сын миссис Кэлвин уже отправился за ним в Хэшмонд...

Но это я - сын миссис Кэлвин! И я сижу здесь!

Я окончательно запутался. Со злостью швырнул справочник на каминную полку, промахнулся, и книга шлёпнулась на пол, открывшись в самом конце, где были чистые страницы для записей.

Три номера в столбик - вот что оказалось написано там. Длинные, сотовых телефонов. "На случай, если маме понадобится позвонить с домашнего", - машинально отметил я. Потому что именно там в своё время записал для неё свой сотовый номер. Один.

А теперь первый номер, мой, был зачёркнут, напротив второго значилось "Говард", третьего - "Сьюзан".

Это имя мне ничего не говорило. Но кое-какие догадки появились.

Плохо слушающимися пальцами я нажал кнопки телефона. Ожидание тянулось целую вечность. И мне не стыдно признать, что в этот момент я испытывал настоящий страх. Ужас. Больше всего хотелось бросить трубку. Но я не бросил.

Кто ответит мне? Кто?!

- Алло?

Кровь медленно и тяжело билась в висках.

-Алло! Сэм, это ты? Я же сказал, что не звонил тебе...

Последовала пауза. Я понял, что мой собеседник смотрит на высветившийся номер, на который, наверное, поначалу не обратил внимания. Приглушённый, отдалённый от трубки голос произнёс:

- Это не Сэм... С нашего домашнего... - потом громче: - Алло! Это Кэлвин, кто звонит?

Я положил трубку.

Позвонить самому себе... Обалдеть можно. А странно, однако, звучит собственная речь, если слышишь её вот так, по телефону.

В верхнем ящике письменного стола, куда обычно складывал (складываю, буду складывать?) документы, я разыскал то, что и ожидал - свидетельство о браке Говарда Кэлвина и Сьюзан Хоуэлл. От 2014 года. Я женат уже пять лет. Можно себя поздравить. Правда, я никогда не видел эту женщину.

Не видел...

Не люблю расставлять по квартире фотографии в рамках, большинство вообще храню в электронном виде, и только некоторые - в альбомах. А альбомы всегда лежали на полке в книжном шкафу.

Я пошёл было к шкафу, но что-то меня остановило. Не хочу знать, как будет выглядеть моя жена - до знакомства с ней. И не хочу видеть, каким стану сам, ни через четыре года, ни через девять.

Я заставил себя отойти и сесть в кресло.

Значит, я... то есть, тот, другой Кэлвин сейчас едет Хэшмонд, или уже приехал. И привезёт лекарство для мамы. А мне нужно подумать, как вернуться.

Невозможно отрицать очевидное: каким-то образом я попал в собственное будущее, на девять лет вперёд. Но оставаться здесь не намерен. Два Кэлвина в одном времени - это чересчур.

Похоже на бред. Но это не бред, и не сон, слишком уж всё реально. И странным образом смахивает на чью-то злобную шутку.

Злобную шутку? Минуточку!..

Ну конечно! Происшедшее - дело рук Мейкинса и Дадли, не иначе. Знакомый почерк: устроить гадость, даже не встречаясь лицом к лицу. Только вот масштабы гадости покрупнее, чем в детстве. Гораздо крупнее.

Не знаю и знать не хочу как, но это они поймали меня в ловушку. Случайность я отмёл сразу. Если бы тут не были замешаны Теренс и Скотт, пожалуй, отнёс бы всё на счёт какого-нибудь неизвестного официальной науке явления, "временного вихря", в который меня угораздило попасть. Но их участие меняет дело. Это они.

Не время вдаваться в психологию и рассуждать, что их к этому подтолкнуло. Не иначе, из них выросла парочка маньяков.

Но для того чтобы сотворить такое, нужна чёртова машина времени или мифический аппарат вроде неё. Или не такой-то уж мифический, судя по результату... одним словом, нужна связь с наукой. Ну да, не с колдовством же. Представив, как Скотти и Терри в чёрных балахонах вызывают духов, чтобы натравить их на меня, я даже хмыкнул. Хотя вообще-то было не до смеха.

Всплыл в памяти обрывок давнего разговора с кем-то из одноклассников на единственной встрече выпускников, которую я удосужился посетить. Было это лет семь спустя после окончания школы. Мы поболтали о том о сём, поделились, кому что известно об отсутствующих - работа, семья и всё в таком духе. И поскольку Дадли и Мейкинс как раз входили раз в число этих отсутствующих, Алекс Вернер (я вспомнил, именно он) сказал, что они закончили один и тот же факультет, что-то по части физики. И работают в исследовательской лаборатории...

Похоже, ситуация понемногу проясняется.

Почему-то догадка прибавила мне уверенности в себе. Я больше не чувствовал себя беспомощным от столкновения с неведомой силой. Раз за всем стоят два моих старых "приятеля", я не собираюсь так просто сдаваться. Сидеть и ждать, пока Кэлвин номер два вернётся в свой... в мой дом.

Я должен их разыскать. И если они по доброй воле не вернут меня обратно, им не поздоровится.

Но прежде чем начать действовать, я решил ещё раз пролистать газеты. Что-то подсказывало, это поможет мне разобраться. А если не газеты - так залезу в Интернет и посмотрю там...

Но этого не понадобилось. Нужное попалось во вчерашнем "Обозрении". Пара строчек в рубрике "Хроника недели".

Годовщины со дней рождения и смерти известных людей, события многовековой давности, мирового масштаба - всё это я пропустил. Взгляд зацепился за последний абзац: "Восемь лет назад в Риджвейле произошло разрушительное наводнение, унёсшее 75 человеческих жизней. 26 июня 2011 года после продолжительных ливней Вейлин вышел из берегов. Оказалась повреждена плотина. Некоторые здания буквально смыло волной. Улицы покрыл полуметровый слой воды. Около тысячи жителей предпочли не эвакуироваться и остались в своих домах. 75 из них погибли".

Теперь я был уверен: рассудок не покидал меня ни на миг. То, что я видел, было этим самым наводнением. Может, из-за блужданий по временным закоулкам мне оно представилось в несколько искажённом виде, но всё-таки это не плод моего воображения.

Но почему в итоге я очутился в 2019 году? Скорее всего, по первоначальному замыслу моих недоброжелателей я должен был попасть в одиннадцатый. Или...

Нет, хватит гадать.

Прояснить всё могут только эти двое. И, клянусь, они это сделают. Времени у меня в обрез - до вечера, пока... я не вернусь домой из Хэшмонда. Уходить из собственного дома, опасаясь встречи с самим собой, и становиться бродягой на улицах Риджвейла мне совсем не улыбалось. Сейчас уже почти полдень...

Несколько минут всё же пришлось потратить, чтобы немного привести в порядок одежду. Лучше всего было бы выкинуть её в помойку, но брать вещи из шкафа я не решился. Не решился украсть у самого себя? Смешно...

С чего начать поиски? На всякий случай я, конечно, позвонил по тому телефону, который мне дал Мейкинс. Бесполезно. Он назвал несуществующий номер? Но ведь если бы я всё-таки отказался от приглашения, ему нужно было знать, что эксперимент отменяется. Просто всё изменилось за эти девять лет.

Я решил исходить из того, что Мейкинс и Дадли приобрели хоть какую-то известность на поприще науки. Чёрт побери, я желал успеха обоим поганцам - иначе, если они захрясли в безвестности, поиски окажутся крайне затруднительными.

Садясь за компьютер, я надеялся, что революционных изменений в области информационных технологий за пропущенные мной годы не случилось. К счастью, всё оказалось вполне привычно. Всего-то - новая версия старой доброй операционной системы, да браузер с незнакомым названием. Это мы переживём.

В строке поиска я набрал имя Теренса А. Мейкинса и уточнил: физик, округ Лэтсфилд. На последнее обстоятельство я очень рассчитывал. Весьма не хотелось бы, чтобы он обретался где-нибудь на другом конце страны или за её пределами.

За те секунды, что я печатал, в голове пронеслись мысли одна отвратительнее другой: ведёт секретную работу... уехал в неизвестном направлении... умер...

Но, по крайней мере, о нём есть упоминания. Уже неплохо. Я перешёл по самой первой ссылке, и через считанные мгновения знал, что Т.А. Мейкинс работает в хэшмондском физико-техническом университете и числится доктором наук и заведующим кафедрой. Если, конечно, это не его полный тёзка. Что сомнительно.

Все дороги ведут в Хэшмонд... Надеюсь, не встречу там Кэлвина номер два.

Что ж, три часа на междугороднем автобусе - и я на месте. Бумажник, в отличие от телефона, остался со мной, но на такси я предусмотрительно решил не тратиться: что если на деньги, которые сейчас при мне, придётся существовать неопределённо долгое время?

Претендовать на банковский счёт, принадлежащий и второму Кэлвину, не слишком разумно. А пополнять финансы наличными не хотелось. Не то чтобы меня так отталкивала взять немного денег из собственного (всё же!) дома, но я как-то инстинктивно чувствовал - не стоит этого делать. Уносить что-то из этого времени. Вот что я на самом деле боялся украсть: чужое время.

Где кабинет Мейкинса, я узнал без труда - в холле университета был информационный стенд с фамилиями преподавателей. Никто не остановил меня, не задал никаких вопросов. Ну да, это ведь учебное заведение, а не какое-нибудь закрытое производство.

Вошёл я молча. Мейкинс, конечно, сразу меня узнал. И почему-то его лицо исказилось гримасой испуга. Меня это порядком удивило: привычнее было видеть на его роже гаденькую ухмылку.

За прошедшие годы мой бывший одноклассник изменился - погрузнел, облысел больше чем наполовину. Но, выходит, изменения произошли не только во внешности, раз он теперь меня боится. И не просто боится, а теряет над собой контроль от страха.

- Ты! - трясущимися губами выдохнул Мейкинс. - Явился! За мной!..

- Нет, не за тобой, - возразил я. - Мне плевать, что вы там с Дадли нахимичили. Верни мне мою жизнь, и всё.

Вовремя угадав его намерения, я одним махом сбросил с его стола и сотовый, и обычный телефоны. А Мейкинс почему-то отпрянул в сторону, как от огня, словно пытался держаться от меня подальше.

Мешать нам не должен никто - ни охрана, если она в университете всё-таки имеется, ни полиция. Плевать, что моё вторжение, мягко говоря, не вполне законно.

Мейкинс рванулся к двери, но я опять его опередил. Всё же сейчас между нами почти десятилетняя разница в возрасте. Пока я стоял на пороге, он не предпринимал попыток прорваться. Его взгляд блуждал, как у безумного, губы вздрагивали. Такого ужаса я понять не мог - он что, думает, я собираюсь его убить? Пожалуй, если бы окно не было забрано решёткой, он выскочил бы в него, не побоявшись высоты третьего этажа. А если он начнёт звать на помощь? Но, похоже, избыток эмоций помешал Мейкинсу вспомнить о такой возможности.

- Верни меня обратно. И не пытайся врать: это твоих рук дело. Не знаю насчёт Дадли...

- Не вспоминай о Дадли! - крикнул он. - Я не могу вернуть тебя! Убирайся! Проваливай!

- Постой, - прервал я его истерику. - Засунуть меня сюда ты смог, а обратно, значит, нет? Так не пойдёт!

- Если бы ты знал, как я жалею... Моя жизнь превратилась в кошмар! Все эти годы... Настал мой час... Это была ошибка, ошибка, пойми! Мы с Дадли создали эту разработку, экспериментальную модель, будь она проклята! Ожидали лавров, премий, но... не удержались от шутки. Всего один год, Кэлвин. Всего на несколько мгновений... но... но...

Из его бессвязной болтовни что-то начало вырисовываться.

- На один год вперёд? Хотели забросить меня в это наводнение?

- Да, да, но на одну минуту, а потом сразу обратно... в ресторан, понимаешь? На холм, куда не достанет вода. Мы не собирались причинять вред, клянусь. Просто шутка...

- Откуда вы знали про наводнение?

- Наше изобретение... мы могли видеть будущее. И перемещать во времени предметы. Но людей сначала не осмеливались... и вот решили попробовать.

- На мене? Подопытный кролик на двух ногах?

- Д-да... Нет!

Всё это он говорил, забившись в угол кабинета. Он действительно старался быть от меня на как можно большем расстоянии, словно я был болен смертельной болезнью.

- Предположим, я поверил в твою минуту. Но почему всё вышло вот так?

- Господи, я не знаю! Мы совершили ошибку! Нельзя вмешиваться... нельзя было вмешиваться во время... особенно - перемещать человека. Время... оно... - Мейкинс понизил голос и вытаращил глаза - псих психом, - оно мстит...

- Хватит, - разозлился я. - Не ломай комедию. Возвращай меня.

- Я же сказал, не могу! Устройство давно превратилось в кучу мусора, и больше я ко всему этому временному дерьму не подступлюсь. Ни за что. Теперь я просто преподаватель, теоретик...

- Может, наш приятель Скотт окажется посговорчивее?

- Скотт! - к моему изумлению, Мейкинс расхохотался. Визгливо, истерично. - Скотт! Найди его, попробуй! - смех оборвался так же внезапно, как начался. - Дадли нажал эту чёртову кнопку, понимаешь? И... исчез. - Мейкинс широко развёл руками.

- Не морочь мне голову! Говори правду!

- Правду? Хочешь правду? Пожалуйста! Вещи возвращались из будущего, и всё было в порядке, и собака... собака тоже вернулась. Но ты!.. Нельзя было ставить эксперимент на человеке. Дадли исчез. А перед тем, как исчезнуть... он... его смяло, скомкало, как бумажку! А потом разорвало в клочья! А уж клочья исчезли в какой-то черноте, в вихре! Я думал, мне тоже конец. Но меня не задело... Его крик до сих пор звучит в моей голове! Убирайся...

Вихрь. Чёрный вихрь. Что-то знакомое... Я вспомнил свои ощущения в момент временного перемещения, или падения, или что это там было. Но даже если Мейкинс говорит правду от первого до последнего слова, мне от этого не легче.

- Никуда я не уйду! Ты сам виноват. А мне что делать? Меня... двое в этом времени!

- Судьба... - выдохнул Мейкинс. - Судьба, Кэлвин! Она существует! Время - это судьба. С тех пор, с того дня я ждал, когда ты придёшь за мной. Я знал, что тебя занесло неизвестно куда. Надеялся, мы не встретимся. Надеялся... но в глубине души ждал - каждый миг. Я бежал! Прятался! Где я только не жил эти девять лет! Но судьба привела меня обратно в наш округ. Хорошая должность, респектабельная работа. Я купился... Потерял бдительность, ха-ха! И вот - ты. Какая точность... Убийственно! Я всегда знал: в день, когда ты явишься, я отправлюсь вслед за Дадли. Потому что ты... ты вырван из времени. Ты - ошибка, которую совершил я. И ты же - моё наказание за эту ошибку!

- Успокойся! - сказал я. - Уймись. Ведь ничего не происходит.

- Время... его пути неисповедимы. Оно не прощает ошибок.

- Ты повредился в уме, Мейкинс.

Его колени подгибались, он медленно сползал по стене на пол. В глазах плескался ужас. Он был жалок, просто жалок. Я приблизился, чтобы поднять его и посадить за стол. Но Мейкинс замахал на меня руками, как на нечистую силу:

- Уйди! Сгинь! Не смей ко мне прикасаться! Ты... время... прошлое... ты нарушаешь...

Я искренне полагал, что болтовня Мейкинса про "наказание за ошибку" - плод больного воображения, необоснованные страхи. Поэтому, не обращая внимания на протест, взял его за плечи.

И вот тут мне пришлось ему поверить. Нет, я не слышал крика, и Мейкинса не "смяло, как бумажку". Но он растворился. Бесследно. Как ложка соли в стакане воды. Только "растворителем" были тёмные крутящиеся волны, тот самый смерч, в образе которого представало время, или, точнее, дыра во времени. Фигура Мейкинса как бы расплавлялась, её контуры таяли. Я отступил на шаг, мне было страшно, хотя откуда-то я знал, что мне происходящее не повредит. Несколько мгновений я наблюдал всё это словно из-за толстого стекла. А потом "вихрь" подхватил меня, понёс... Но двигался я не в пространстве, а во времени.

...Я обнаружил, что держу в руке телефонную трубку.

- Ну как? Согласен забыть детские обиды за примирительной трапезой? - спросил меня излишне доброжелательный голос.

На моём лице расплылась идиотская улыбка.

- Нет, Мейкинс, извини. Хотелось бы, но... у меня неотложные дела.

- Может, на следующей неделе? - предпринял он ещё одну попытку.

- Думаю, у меня ещё долго не найдётся свободного времени.

Петля замкнулась. Так я подумал тогда. Но окончательно она замкнулась лишь девять лет спустя.

Что остаётся добавить к этой истории? Пожалуй, с высоты своих лет (а прожито их немало, у меня двое взрослых внуков) мне остаётся только согласиться с Теренсом А. Мейкинсом: пути времени неисповедимы.

Постскриптум

В мае 2011 года я сказал маме, что неплохо бы нам сменить место жительства - переехать в Хэшмонд. Мы упаковали все свои вещи и переправили в квартиру, которую я подыскал. Но в Хэшмонде я не смог найти подходящую работу, и в конце лета мы вернулись в свой старый дом, который, к счастью, уцелел во время наводнения. Жизнь в Риджвейле к этому времени уже более-менее вошла в прежнее русло.

За перевозку имущества пришлось выложить двойные деньги, зато всё осталось в целости и сохранности. Своим друзьям, кстати, я ненавязчиво советовал провести первую половину лета где-нибудь вне города, ссылаясь на неблагоприятные прогнозы авторитетных синоптиков - выдуманные, конечно. На самом деле бить тревогу синоптики начали только в середине июня, когда и без них было ясно, что такое количество дождей для Риджвейла даром не пройдёт. Но я сделал, что мог. Кое-кто из знакомых ко мне прислушался, и им не пришлось эвакуироваться в спешке.

Три года спустя я познакомился с чудесной женщиной по имени Сьюзан Хоуэлл, и вскоре мы поженились.

В июне 2019 года я стал раньше уходить домой с работы, а по ночам никак не мог уснуть. В одну из таких ночей маме стало плохо с сердцем, и я отвёз её в больницу. Врачи поставили диагноз: инфаркт. Когда чуть позже они сообщили о новом эффективном сердечном препарате, ещё не поступившем в нашу больницу и аптеки, мы со Сьюзан помчались за ним.

Когда автомобиль пересек городскую черту Хэшмонда, мне позвонил мой кузен Сэм, который был в курсе наших дел.

- Говард, с тобой всё нормально? - задал он вопрос.

- Со мной? - переспросил я. - Да. Мы уже в городе, через полчаса доберёмся до больницы. А почему ты спрашиваешь?

- Почему ты звонил мне на домашний телефон? И бросил трубку...

- Когда?

- Да только что!

- Я не звонил.

- Да?.. - удивился Сэм. - Но... наверное, кто-то глупо пошутил.

На том мы и попрощались. А минут через пятнадцать мой мобильник снова подал голос. Я ответил, даже не взглянув, кто звонит.

- Алло?

В трубке молчали.

- Алло! Сэм, это ты? Я же сказал, что не звонил тебе...

Молчание. Тут я всё-таки глянул на экран. И прочёл надпись "дом" - под этим именем я записал в "контакты" наш риджвейлский телефон. Но дома никого не должно быть...

- Кто это? - спросила Сьюзан, - опять Сэм?

- Это не Сэм... С нашего домашнего... - я прижал сотовый к уху: - Алло! Это Кэлвин, кто звонит?

Трубку положили.

- Ошибка, - предположила Сьюзан. - С техникой это бывает. И с людьми.

Я кивнул. Надеюсь, она не заметила, как по моим губам скользнула неуместная улыбка.

Лекарство мы привезли, и оно помогло. После выздоровления мама прожила ещё много лет, помогала нам со Сьюзан воспитывать детей.

Сосед

- А днём её нашли мёртвую в ванне. И никто не мог понять, от чего она умерла.

Мгновение-другое Марта смотрит на меня круглыми, ясными как небо глазами, а потом снова принимается грызть леденец на палочке, о котором забыла за рассказом.

Я морщусь:

- Только в Снайдерсвилле девочки развлекают маминых подруг такими историями.

- Снайдерсвилль-Спайдерсвилль! Паучий город! - Марта морщит нос, пытаясь состроить страшную гримасу, но не может сдержать смеха и зажимает рот ладошкой. Трагическое настроение, которое она напустила на себя, рассказывая о таинственно погибшей девушке Мэрилин (имя прямо как у той знаменитой актрисы!) забыто напрочь.

- Смотри, не подавись конфетой, - предупреждаю я.

- Я никогда не давлюсь конфетами.

Мы говорим ещё немного о случае с Мэрилин, потом Марта заявляет:

- Ладно, тётя Кэтрин, я теперь пойду домой. В Саутэнд с вами не хочу, там скучно.

- Ну, пока. Предавай привет маме.

- Пока-пока! - Марта машет рукой и вприпрыжку припускает по улице обратно к своему дому.

А я продолжаю путь в Саутэнд, южную окраину Снайдерсвилля. Район это действительно не из оживлённых, здесь Марте в правоте не откажешь. Смахивает на сельскую местность - многоэтажных домов нет, одни коттеджи, и каждый окружен садом порядочных размеров. А в тихий, безветренный сентябрьский день, такой, как сегодня, Саутэнд и вовсе покажется самым спокойным и мирным уголком на свете. Там живёт много пожилых людей, в том числе и мой двоюродный дедушка Джейк, навещать которого я приезжаю в Снайдерсвилль раз месяца в два-три. Но людям нужны контрасты. Прежде чем отправиться к дедушке, я обычно заглядываю к моей давней подруге Келли. Уж в её-то доме спокойствия не сыщешь днём с огнём. Келли - фонтан бурной энергии в человеческом обличии, и её дочка Марта пошла точь-в-точь в маму. Обычно после того как я посижу в гостях час-другой, мы вместе отправляемся на пешую прогулку, Келли и Марта провожают меня до Саутэнда. Но сегодня Келли пойти помешали рабочие дела, и Марта увязалась со мной одна.

Вот и первая саутэндская улица. Сразу чувствуется, что центр города остался далеко позади. Меньше транспорта на дороге, больше неба над головой - высокие здания его не загораживают. Ярко-синее безоблачное сентябрьское небо. С деревьев, медленно кружась, падают золотые и оранжевые листья.

По тротуару неспешно шагает седовласая дама под ручку со своим супругом, облачённым в костюм старомодного покроя, рядышком семенит тонконогая левретка. И вот уже я замедляю шаг, хотя обычно хожу быстро. Размеренная, немного сонная атмосфера Саутэнда исподволь затягивает меня, заражает неторопливостью.

Но людям ведь нужны контрасты? На ум приходит маленькая разбойница Марта, а заодно и её потрясающая история.

Нет, история на самом деле, конечно не её, не выдуманная, а всамделишная (правда-правда!). Про Мэрилин Марте поведала одноклассница Рита. А Рита услышала от своей мамы. То есть, слышала, как маме рассказывает подруга, которая продаёт квартиры... Вот как всё, оказывается, сложно.

Кто такая эта Мэрилин, чем она занималась, что представляла собой её жизнь - для истории было совершенно не важно. Имели значение только два факта: что Мэрилин до ужаса боялась пауков, и что переехала в Снайдерсвилль из другого города, сняла квартиру и поселилась в ней. Жильё это было как будто всем хорошо - просторное, в новом доме, с приличной мебелью, подходящее по цене. Да только кое-чего агент по недвижимости (не подруга Ритиной мамы, а другой, плохой агент) Мэрилин про него не рассказала. Прежняя хозяйка квартиры умерла в ванне - то ли покончила с собой, то ли с ней случился сердечный приступ, то ли что ещё.

- Скрывать было не слишком честно, но если про такое говорить, никто ведь не захочет снять квартиру, правда? - серьёзно рассуждала по ходу повествования Марта. - А вот когда уже какое-то время там живёшь, и вдруг узнаешь, то, может, и не соберёшься уезжать.

Вот Мэрилин и не уехала после того как соседка по лестничной площадке, женщина преклонных лет, сообщила ей малоприятные сведения о предшественнице. Причин не верить соседке не было, она казалась разумным человеком, который зря болтать не станет. Девушке, конечно, сделалось не по себе, но она уже обосновалась на новом месте, да ещё нашла работу неподалёку, а очередной переезд - это хлопотно... Мэрилин ограничилась тем, что заменила ванну на новую. А через некоторое время за разными заботами и вовсе перестала думать о происшествии в квартире.

Но однажды, когда она принимала ванну, в воду прямо рядом с ней свалился жирный чёрный паук. Как он появился в ванной комнате, откуда выполз, Мэрилин понятия не имела. Она лежала, закрыв глаза. А когда открыла - паук уже барахтался в воде возле её колена.

Мэрилин с криком выскочила из ванны и долго не могла успокоиться, такое сильное чувствовала отвращение и страх. "Она не просто, как все, не любила пауков, а боялась очень-очень сильно", - объяснила Марта. Не трудно было догадаться, что девочка имеет в виду фобию, только не знает этого слова.

Эпизод с пауком никак не шёл у Мэрилин из головы, она даже рассказала о нём соседке, той самой, которая проболталась насчёт прошлой хозяйки квартиры. И соседка не сочла это пустяком, а согласилась, что случай весьма неприятный. А Мэрилин долго не могла заставить себя лечь в ванну, мылась только под душем.

Но снова прошло время, и дурные впечатления начали забываться. Как-то вечером Мэрилин приготовила себе горячую ванну с душистой пеной. Но едва девушка в неё забралась, из переливной трубы стали выскакивать пауки с целый кулак размером, десятки, а может и сотни пауков. Через секунды вода уже кишела ими... Ну или Мэрилин так казалось.

Вот и всё. На следующее утро она не появилась на работе, а днём её нашли мёртвую в ванне. И никто не мог понять, от чего она умерла. Точно не от паучьих укусов - никаких укусов заметно не было. А когда полицейские взламывали дверь квартиры, и потом увозили Мэрилин, соседка внимательно наблюдала за всем этим через дверной глазок и кивала, как будто чем-то довольная.

- И что же, - спросила я Марту, - эта соседка была замаскировавшаяся под добропорядочную даму злая ведьма, да? Заставляла видеть людей что-то такое, чего на самом деле нет, но что пугает до смерти?

- Не знаю, - пожала плечами моя маленькая собеседница. - Вообще-то, по-моему, злых ведьм не бывает.

- Невзаправдашняя история, - сказала я, чтобы как-то поставить точку во всём этом. - Ну откуда подруге мамы твоей одноклассницы знать, чего боялась Мэрилин, и что падало в воду, когда она сидела в ванне? И что ей мерещилась? И, тем более, смотрела соседка в глазок или нет? Может, по стечению обстоятельств в одной квартире действительно одна за другой от чего-то умерли две съёмщицы, но всё остальное - выдумки.

- А может, злая ведьма сделала так, что другим стало известно про мысли Мэрилин? - хитро прищурилась Марта.

- Про мысли - куда ни шло. А подглядывание в глазок? Зачем ведьме выдавать саму себя?

- Ну-у, - Марта почесала затылок, - допустим, чтобы всех напугать... - Потом упрямо встряхнула головой: - всё равно, тётя Кэтрин, всё это было, хоть вы и не верите.

- Ладно, пускай, - согласилась я. - В вашем Спайдерсвилле и не такое может быть.

- А то! - подтвердила Марта. - У нас прямо как в фильме ужасов.

Ей, похоже, это представлялось просто замечательным.

Вот как занимательно мы побеседовали с подругиной дочкой, прежде чем она бросила меня на полдороге в Саутэнд.

Но хватит забивать голову детскими страшилками. Теперь-то я уже пришла в этот район старушек и левреток, и хватит с меня контрастов. Здесь, кажется, не место ни детям, ни страшным происшествиям - или выдумкам о них. Хотя насчёт детей я, конечно, преувеличиваю. Например, соседи моего дедушки Джейка, Хильда и Генри Гилвены, - муж и жена средних лет, и у них целая куча детей, трое или четверо. Близко я с Гилвенами не знакома, но, по-моему, люди они неплохие. Генри производит впечатление доброжелательного уравновешенного человека, а Хильда всегда выглядит неунывающей и жизнерадостной.

Дедушку Джейка кроме меня навещать некому. Все остальные родственники разъехались кто куда, я живу ближе всех, в Снолтоне. Перебраться к кому-нибудь из нас дед не хочет ни в какую. Стоит завести об этом речь - в ответ одно и то же: "Снайдерсвилль - мой дом", и всё в таком духе. Ну и что же, что дом? Когда-то он был домом и мне, но я ведь оставила его, чему только рада. Снайдерсвилль - из тех провинциальных городов, в которых надо не жить постоянно, а приезжать изредка. Во время таких визитов даже приятно взглянуть на родные места, на знакомые улицы и парки. Вспомнить детство, чуть-чуть поностальгировать. Повидать родственников и друзей - что я и делаю. Одним словом, проведывать дедушку мне не в тягость. А сегодня, к тому же, встреча у нас будет необычная. Мне нужно сообщить деду важную новость. Может, в честь такого события он даже нальёт нам не чаю, как обычно, а чего-нибудь покрепче. И мы хорошо проведём пару часов, сидя на веранде, разговаривая о том о сём и наблюдая, как осыпаются с деревьев листья. Когда позволяет погода, мы всегда устраиваемся на веранде, а зимой - в гостиной у камина.

Ну вот, всё вышло, как я и ожидала. Ну или почти всё. Почему-то сразу с порога я своё известие дедушке не выложила, мы заболтались о семейных делах - об операции, которую перенесла моя двоюродная сестра Грейс, о прибавлении в семействе у другой сестры, Аниты, и о поездке тёти Кэролайн в Париж... Я решила, что скажу позже. А дедушка уже заварил чай (нет новости - нет выпивки, что ж, смиримся с этим). И вот мы уже сидим под навесом, он - в кресле-качалке, а я в обычном кресле. И листья в саду, конечно же, сыплются тихим дождём - как же им не сыпаться осенью?

Первая "волна" беседы стихает. По натуре мы с дедушкой Джейком оба большой словоохотливостью не отличаемся. О событиях последнего времени переговорено всё - по крайней мере, всё, что известно нам обоим. О том, что пока известно только мне, я до сих пор молчу. И постепенно паузы между фразами начинают занимать всё больше времени. Так бывает всегда, это привычно, потому назойливой необходимости обязательно что-то сказать не возникает.

Дедушка раскуривает трубку. В неподвижном воздухе дым рассеивается медленно, завивается кольцами. На меня нападает сонливость.

И вдруг дедушка нарушает сгустившуюся тишину - почему-то в этот момент я от него никаких слов не ожидала.

- Эх, - произносит он, щуря глаза так, что вокруг них собирается множество морщинок, - говорят вот, Кэт, что неисповедимы пути Господни. А я так скажу: неисповедимы пути человечьих мозгов.

- Ты это о чём? - фраза у меня выговариваются тягуче и медленно.

По улице едет велосипедист. Мы видим, как над кустами живой изгороди проплывает его голова в старомодной кепке. Дедушка вытягивает шею, стараясь рассмотреть, кто это. Но, думаю, не столько глаза, сколько привычка подсказывает ему ответ. В этот час живущий неподалёку старик Миллер регулярно делает велосипедный моцион. Дедушка приветственно машет ему, и тот откликается:

- Здорово, Джейк! Доброго дня, Кэтрин!

Я тоже машу, потому что словами Миллеру отвечать бесполезно: его давно донимает глухота.

- О чём бишь я?.. - пытается припомнить дедушка, проводив Миллера глазами. И это ему удаётся: - А, о соседе своём, о Генри Гилвене. Ты же помнишь Гилвенов?

Ну да, вспомнила не больше получаса назад. Странное совпадение. Моё общение с семьёй Гилвенов обычно ограничивалось взаимными приветствиями, если доводилось встретиться на улице. Но, подходя к дедушкиному дому, я всегда слышала за их забором необычный для Саутэнда шум: дети с визгом носились друг за другом, лаяла собака, взрослые разговаривали и смеялись каким-то шуткам - особенно звонко и заразительно звучал смех Хильды Гилвен. Даже не заглядывая за забор можно было сказать, что смеётся именно она. А вот сегодня, внезапно понимаю я, не было слышно никого и ничего. До того как дедушка Джейк вспомнил о соседях, я, конечно, об этом не думала. Но сознание, оказывается, зафиксировало факт... Оно фиксирует много такого, о чём мы не задумываемся.

Теперь же я просто не могу не задать вопроса. Можёт, Гилвены переехали? Но причём тут "пути человечьих мозгов"?..

Дедушка в ответ вздыхает, выдувает из лёгких очередную порцию дыма, потом кашляет, прихлёбывает чай, снова вздыхает, и только после этого откликается:

- Давненько ты не заглядывала, Кэт.

Перерыв между визитами действительно длился дольше чем обычно, в прошлый раз я была в Снайдерсвилле в конце мая. Но дедушка сказал это явно не для того чтобы упрекнуть. Жалобы на невнимание - это не про него.

- Много дел успело натвориться, - продолжает он.

Много дел? Это в Саутэнде-то?..

- Знаешь, как про них тут все говорили, про Гилвенов? Мол, душа в душу живут. Ну, про Хильду, если по правде, всякое болтали - без царя в голове, да то, да сё. А вот Генри... Уж такой умница, только и знает, что домашним во всём угождать, а вежливый какой, тихий, обходительный - голоса в жизни не повысит. И всё у них спокойно, без ругани. Смеются, радуются, весёлые такие. Одно слово - повезло Хильде с мужем. Все так считали, ну и я, понятное дело. Но недавно - с месяц назад, наверное - умопомрачение какое-то стряслось, не иначе. Снесло, как говорится, у Генри башню... напрочь снесло. Это ж надо было слышать, крики эти... Я грешным делом подумал, грабители к ним забрались, бандиты какие. В полицию позвонил. И не я один, напротив соседи тоже... Видели мы потом, как полицейские их всех из дома выносили, одного за другим, Генри - последним. Всех порешил... Сказали - кухонным ножом. Детей родных не пожалел, жену! А сам после - в петлю. Вот тебе и тихий. Такие дела.

Дедушка замолкает, вертя в руках потухшую трубку. А у меня из головы вдруг выветривается вся моя сонная лень. Я сижу, глядя в пол веранды, перестав замечать небо, сад и кружащиеся осенние листья.

Я думаю, что, пожалуй, не стоит сообщать дедушке мою новость о нашей с Кевином предстоящей женитьбе. Я не заговорила об этом сразу - и хорошо.

А ещё я думаю о Кевине. О том, что с первого дня знакомства меня изумляли его необыкновенная выдержка и уравновешенность. Удивительно, как человеку в любых ситуациях удаётся быть таким терпеливым, порядочным и внимательным ко всем окружающим. Таким спокойным и тихим. Ведь он никогда, никогда ни на кого не повышает голоса...

Я и моя аватара

Я тебя породил... я тебя и люблю!

Г. Л. Олди

Думаете, плохо быть неудачливым человеком? Нет, это ещё полбеды. По-настоящему незавидная ситуация - быть богом-неудачником. Человек - он на то и человек, ему, как говорится, ничто человеческое не чуждо, недотёпистость в том числе. Тут и посочувствовать можно. А вот недалёкий, неухватистый бог - это уже, извините меня, ни в какие ворота.

Кто ещё не догадался, я как раз из таких.

Люди в большинстве не подозревают, сколько нас, скучающих, не нашедших себе применения богов, околачивается по белому свету. От всего значительного и важного мы вечно в стороне. В управление нам ничего серьёзного не досталось, а то и вовсе - ничего, совсем, то есть. Вряд ли вы меня поймёте, но довольно обидно быть богом ничего. То ли дело - братцы эти, Зевс, Индра, Юпитер, Тор с Перуном - всех не упомнишь, толпа их целая - передрались-перессорились, кому у какого народа громовержцем быть. Разобрались с горем пополам. Зато потом - не жизнь, а малина: в каждом пантеоне или главные, или почти: знай себе принимай людское поклонение.

Девицы тоже хороши, чуть все волосы друг дружке при дележе не повыдрали. Помню, Фрейя такой скандалище закатила: не хочу скандинавов ждать, буду у греков богиней плодородия. А там уже Деметра засела - с места не сдвинешь. Ну и Цербер с ними, с греками. Тогда у египтян. Или в Вавилоне. Как бы не так, пустила её Иштар, дуру белобрысую, в Вавилон. Её ж там пугаться будут, немочь бледную. То же и в Египте. Но Изида, кстати, паричок-то с тех самых пор носит, своя шевелюра после Фрейиной головомойки редковата сделалась. Ну ничего, египтяне её и такую, в парике, уважали-прославляли. Муженька её тоже... К нему, к мумии ходячей, у меня свои счёты. Но это к делу не относится.

В общем, завидовали мы им, ни при чём оставшиеся, ох, завидовали... Фрейя - и та своих викингов дождалась, а мы хуже, что ли?

По совести-то сказать - сами мы хороши, раззявы. Стояли-смотрели, как стихии да народы делят. А потом что остаётся? Только злостью исходить от зависти. Слоняешься по Небесной Обители туда-сюда без дела... Люди - и те ноль внимания. Чего, говоришь, бог? Солнца? Нет? Дождя, что ли? И не дождя? Чего ж тогда? Войны? Куда там - войны... Так может, хоть покровитель пастухов, да скота домашнего? Опять нет? Ну и чихать мы на тебя хотели, ни храмов тебе, ни подношений: толку-то!

Э-эх, неблагодарные. Какой-никакой, а всё бог. Нет, им подавай обязательно чтобы с выгодой. Ну и ладно, гори оно всё в Муспелльсхейме синим пламенем.

Вот и подглядываем за делами старших богов, да злопыхаем исподтишка: мол, отхватили сладкий кусок, и жируют, буржуи, делиться не желают. Жа-адины... И пусть подавятся! И вообще - а ну их на.., аннунаков...

У некоторых со временем и к этому охота пропадает: уж и старших ругать лень становится. Глядишь - совсем обленился бог, обвялился: всё ему стало до бездны Гиннунгагап, проще говоря, до фени. Не бог сделался, а тряпка. Размазня.

Скольких из нас такое вот вынужденное безделье сгубило - не перечесть. Порядочно насмотрелся я на отупевших да равнодушных собратьев, и стал про себя думать: неужто и сам через пару тысячелетий в такую вот бездарность превращусь? Нет уж, увольте. У меня талантищей, возможностей - выше горы Олимп. Только что ведомства своего нет. Ну и оно нам надо? Всё равно не хочу недоразумением становиться, которое к богам причисляют из жалости: пинком под зад из Небесной выгнать совестно - пускай, мол, по углам отирается, лишь бы под ногами не путался. Не по мне такое. Да и ядом плеваться больше не желаю: ой-ёй-ёй, обидели-ограбили, бедный я несчастный, а вы, а вы!.. Пускай вон Шеша с Йормунгандом плюются, яд по их части как раз, по змеиной. А мне надоело, хватит. Сам виноват: никто не держал, брать надо было, пока было, что брать.

Пора уже шевелиться как-то. Пусть безземельный, но бог ведь. Кое-чего и мы умеем.

Удалился я в Западные пределы Небесной Обители: вечность созерцать, силы набираться - трудиться, в общем.

Трудился-трудился, думал уж, ни конца ни края трудам не будет. Но настало время, почувствовал в себе силы достаточно. И пожалуйста - вот он, долгожданный результат. Аватара... моя.

Аватара - не которая электронная картинка, и не киногерой, не было в те времена ещё ни кино, ни компьютеров. Воплощение бога в человеческом мире, существо два-в-одном: одно тело, два сознания. А бог, аватару создавший - наоборот, один-в-двух становится.

Родился он в семье торговца, в ночь на праздник Начала весны. Назвали Дхарой.

Вот уж счастье так счастье! Так вдруг там, в людском мире, интересно оказалось. Вроде, тыщу раз всё виденное, испытанное, знакомое-перезнакомое - а нет, не тут-то было. Дхаре - новое, и мне заодно с ним. Куда и скука моя, и праздность девались. Дела, дела...

Растём вместе с моим Дхарой, ходить учимся, узнавать всё-всё. И так это хорошо, когда вместе. Двое, две души. Впервые я, бог, человека по-настоящему понимать начал. Тогда-то казалось - совсем понял. Как иначе? Ведь одно мы с ним. Но вышло, что не совсем.

Такое уж это странное существо - человек. Хотя благодаря мне появились у Дхары возможности нечеловеческие, простым смертным недоступные, а всё одно - человек. А я... его глазами видел, его чувствами чувствовал, но человеком не был. И не буду никогда.

Нарадоваться, наглядеться я на него не мог. Вроде бы, почти моя копия. Но самими собой любоваться богу не пристало: сразу прослывёшь на всю Небесную или гордецом зазнавшимся, или дураком. В моём случае - дураком скорее. Не то чтобы уж так рожей не вышел, но с одной рожи проку мало. А тут - и ты как будто, и не ты в то же время. Твоё творение...

Среди людей о Дхаре, конечно, слава пошла. Мол, воплощение - пусть и не старшего, а бога. Где-то там непонятно где на небе заштатный бог - это одно. А рядом, по соседству - куда внушительнее получается. Может, не такой уж и заштатный, раз вон как умеет! Ну и записали в герои. А отчего не записать? Он - мы, то есть - и был герой. И речи о том не заходило, чтобы по родительским стопам ему пойти да торговлей заниматься.

Творили мы с Дхарой дела, ох, творили... Демонов побеждали направо-налево, правителей несправедливых да злых вызывали на поединки, горы, если очень нужно - от наводнения, там, деревню-другую прикрыть - и те с места сворачивали. Благополучием одаривали людей. Да-да, их, неблагодарных, за просто так поклоняться не желающих. Нате, берите, не жалко. Силы-то я, в Западных пределах сидя, много накопил.

Великан-людоед народ замучил? Одной девицы в месяц мало, подавай, обжоре, дюжину? Защити, Дхара? Пожалуйста! В Аидово царство великана. Мелкий бес покоя не даёт? Где наш Дхара-избавитель? Да здесь. А из беса вашего уж и дух вон. Волки овец таскать повадились? Просим, Дхара, помощи, слёзно просим... Да ни к чему слёзы. Волки - они не великаны, не бесы, звери неразумные. В одного всё-таки пришлось стрелу выпустить, хотя и жалко животину. А другие сами разбежались.

Любили моего Дхару за подвиги, за добрые дела. Ну, и мне, понятное дело, перепадало.

Эх, были времена... Скучаю по ним. И по нему скучаю, по аватаре моей.

А ведь он-то всё и испортил. Любому дураку известно: хороша человеческая жизнь в человеческом мире, да не вечна. И даже богу не под силу слишком долго человеку силу да молодость сохранять. Собирался я бессмертие даровать Дхаре, забрать к себе в Небесную, пока не поздно, пока злыдня-старость его не коснулась. Сделался бы он полубогом, навсегда бы молодым, стройным да ясноглазым остался. А в памяти людской героем великим. Ну, а там, глядишь, и новую аватару себе сотворю.

Собирался-собирался, и прособирался. Одно слово: неудачник. Горе-бог.

Проглядел я моего Дхару. Велика над аватарой божеская власть, да не безгранична. Вот и проявил он свою волю. Распорядился жизнью, как вздумалось.

Давний наш с ним недруг по прозвищу Серебряный Шакал, земной сын морского владыки Варуны (не в отца пошёл, совсем дрянь характерец) устроил подлость. Знал, поганец, величие души Дхариной...

Выходит, что лучше меня, дурня, знал.

Изловил в лесу крестьянского мальчишку - того родители за дровами послали. Подкараулил Дхару и выскакивает поперёк дороги. Пацанёнка одной рукой держит крепко, а в другой руке - нож.

- Ну что, - говорит, - герой, да? Только дёрнись: прирежу дитёнка, как пить дать прирежу. Дхара ему: чего за спасение мальчишки хочешь? А Шакал: да так, мол, мелочь, жизнь твою. Жизнь? - Дхара спрашивает. - Ладно, бери мою жизнь. Шакалу только того и надо. Отпустил дитё. Тут бы Шакала, выродка водянистого, и прижать. А Дхара - нет. Честный, что ты будешь делать. Провалиться бы этой его честности в китайский ад Диюй, в самый распоследний зал. Рассчитал Шакал, что Дхары слово - железо. Стоит он, аватара моя, с места не сходит, защищаться не думает.

Жизнь? Бери жизнь. Бери - во спасение отдаю.

Вот тут-то я и спохватился, изо всех сил до него докричаться пытаюсь: опомнись, дурак! Чего над собой творишь?!

Не слышит. Или нет: не слушает. Проявил свою волю, человеческую.

Эх, Дхара-Дхара...

Не то мне боль, что меч сквозь грудь его, сквозь мою, прошёл, не то даже, что меч не достойного врага, а такой вот дряни, да без боя. А то боль, что уходит от меня жизнь его, уходит... Словно себя самого теряю. Нет, хуже - душу свою... его душу. Человеческую.

Понял я, что так и не узнал его, не разгадал до конца. Я, бессмертный, перед ним себя ничтожным почувствовал. Местом пустым.

Как он её отдал, свою жизнь, одну-единственную... С улыбкой. Как дар. Не Шакалу, конечно. Миру. Бери, мир. Живи.

А я как был бог ничего, так и остался. Окажись на его месте, не смог бы великодушно поступить. Нет, не смог бы. А он вот смог. Такой он был, Дхара.

Остался я опять один-одинёшенек. Но больше ни одной аватары себе не создал. Из страха. Новой потери боялся. Дивился на собратьев-богов: и как они этих аватар десятками творят? Может, удачнее у них всё... Не знаю.

А теперь времена такие - и старших-то богов мало кто помнит, а уж почитать подавно не думают. Оно бы злорадствовать, да злорадство выходит равнодушное. Не те времена: боги не те, а люди - кто их знает...

Прибыльное дело

Сидя в вагоне метро, Филип Катрэлл пытался найти лазейку для своего взгляда. Свободный уголок, в который можно уставиться, не задевая никого. Да, именно - не задевая. Сильнее толчеи в общественном транспорте раздражает только одно: когда обнаруживаешь, что какой-нибудь тип на тебя пялится. Сам Катрэлл всегда старался смотреть в пустой участок пространства. Но утром, когда вагон набит до предела, это не так-то просто.

Сегодня Филипу "повезло" занять место между необъятных габаритов тёткой со здоровенной хозяйственной сумкой на коленях и парнем в тренировочных штанах. Сумка под угрожающим углом накренилась в его, Катрэлла, сторону. А "тренировочный" парень почему-то считал, что на сидении в метро следует развалиться как у себя дома на диване. В довершении всего этого рядом стоял мальчишка лет восемнадцати, одной рукой держащий открытую толстую книгу. Наверняка студент, использует последнюю возможность не провалить экзамен. Другие пассажиры теснили мальчишку так, что он буквально нависал над Катрэллом. И, поглощённый чтением, то и дело пробовал поудобнее примостить свой фолиант, выбрав в качестве подпорки голову Филипа.

Где-то в середине вагона пронзительным плачем залился ребёнок, перекрывая вой несущегося по тоннелю поезда. На соседнем сиденье двое соревновались, кто больше знает похабных анекдотов. Истории перемежались дружным хохотом. Филип вытащил из кармана наушники, но телефон оказался почти разряжен, и заглушить вагонный шум музыкой не удалось.

Студент, перед тем как сойти на своей станции, наступил Катрэллу на ногу. Толстуха, ловя сумку, которая начала стремительно заваливаться набок, заехала локтем в скулу. И вместо того чтобы извиниться, бросила косой гневный взгляд: кто ещё там лезет под руку?

Обычное утро обычного рабочего дня.

"Ничего, - подумал Катрэлл, - скоро отпуск".

Да, скоро отпуск, и он отправится в Шагранвилль.

Из метро, со дна людского океана, Филип вынырнул на поверхность - вышел на улицу и, прикрыв солнечными очками глаза, поспешил по своему всегдашнему маршруту. Он вечно спешил, потому что вечно опаздывал. Ранние пробуждения давались тяжело. Собираясь на работу, возился, как сонная муха.

Судя по тому, сколько людей точно так же мчались куда-то, поглощённые своими мыслями, не замечая никого и ничего вокруг, эта напасть преследовала не одного Катрэлла. Он подозревал, что и мысли, занимающие других, похожи на его собственные. Хронически недовольный начальник... коллеги, норовящие показать этому начальнику, что работают лучше тебя, и сплетничающие за спиной... куча дел, которые надо переделать.

Вот, наконец, здание, где находится Катрэллов офис. Высотка, утопающая в облаках городского смога и волнах транспортного грохота. Муравейник из не меньше чем сотни страховых, рекламных, юридических и прочих контор. Мир, полный беготни и суеты мелких служащих, гудения оргтехники, деловых разговоров, которые происходят не только в кабинетах, но и в лифтах, на лестницах, в холлах и коридорах.

Вновь Катрэлл возвращается мыслями к фирме Шаграна. Пальцы нащупывают в кармане визитку: "Дэвид Шагран и Ко. Мы продаём лучший отдых..."

На обеденном перерыве Филип устроился за одним столом с Хью Джейкобсом, старейшим сотрудником их офиса. Катрэллу Джейкобс годится едва ли не в деды, но общаются они как равные: у обоих одинаково низкое служебное положение.

- Что, Кат, недолго осталось до отпуска? - разговаривать приходится на повышенных тонах, чтобы голос не потерялся среди стука посуды, скрежета передвигаемых стульев, чужой болтовни и... жевания. В столовой на первом этаже всегда не протолкнись. Когда такое множество людей ест в общем помещении, это само по себе производит шум.

- Чуть-чуть, Джейк.

- Ты не оставил затею с Шагранвиллем?

- Конечно нет! Полгода копил деньги. Выждал такую очередь! Ведь отпуск полагался мне ещё два месяца назад, я специально тянул из-за Шагранвилля. Без очереди у них одни ВИП-клиенты.

- Неужели настолько отбоя нет от желающих?

- Ну ещё бы!

- Может, не поверишь, Кат, но во времена моей молодости, когда старший Шагран только начинал, его дело считали провальным. Даже анекдоты ходили... Серьёзно, над ним смеялись!

- Верится с трудом.

- Теперь-то да, когда по популярности они обскакали все другие виды развлечений и туризма, да ещё и запатентовали свою идею.

- Состояние нынешнего Шаграна оценивают многими миллионами.

Джейкобс потыкал вилкой в горку лежащих на тарелке остывших спагетти.

- А ты не задумывался, Кат, почему в экскурсионный тур или на курорт можно поехать недели на две, а путёвки в Шагранвилль трёхдневные?

- Из-за очереди, наверное, - пожал плечами Филип.

- А может, из-за того, что дольше там просто не выдержишь?

- Да ладно тебе, Джейк! - воскликнул Катрэлл. - Попасть туда - это же мечта!

Джейкобс хмыкнул.

- Вот именно. Мы умеем только нестись куда-то как сумасшедшие или прятаться. Да, бежать, прятаться или бороться с чем-то. Забыли, как жить, поэтому и мечтаем о всякой ерунде.

- Ну, это всё философия, - вздохнул Филип. - У кого при нынешнем темпе жизни на неё есть время?

- Вот именно, - повторил Джейкобс и отодвинул тарелку, оставив попытки внушить себе, что холодные спагетти - это вкусно.

- А ты, Джейк? - вопросительно глянул на него Катрэлл. - Ты помнишь, как жить?

Старик в ответ громко рассмеялся.

Вечером Катрэлл повёл в кафе свою девушку Эмму. Эмма не слишком хотела идти туда, она хотела в ресторан. Но Катрэлл мог предложить только кафе - другого более чем скромная зарплата рядового служащего не позволяла. Самому же ему одинаково неприятны были мысли и о кафе, и о ресторане.

В пропылённом парке, растянувшимся вдоль восьмиполосного шоссе, они с Эммой устроились под тентом открытой части одной из множества кафешек. Летом около каждой забегаловки ставят дополнительные столики под навесами, чтобы обслуживать больше клиентов.

По вечерам кафе в парке набиты до отказа, и из всех доносится громогласная музыка. Галдение посетителей, голоса "звёзд" и однообразные ритмы "хитов", сливаясь и перемешиваясь, напоминают гудение роя пчёл-великанов.

- Дорогой, я хочу пройтись по магазинам, - сказала, закончив ужин, Эмма.

Как она может любить такое дурацкое времяпрепровождение? - в который раз изумился про себя Катрэлл. Толкотня, пестрота, навязчивые продавцы, ненужные вещи... Но отказаться нельзя, иначе Эмма подумает не то. И бесполезно будет убеждать, что дело не только и не столько в деньгах.

Снова, как утопающий за соломинку, Филип схватился за визитку Дэвида Шаграна. Эмма не знает про неё. И не должна знать. Путёвки в Шагранвилль всегда на одного человека. Надо будет изобрести правдоподобный предлог, чтобы объяснить своё трехдневное отсутствие...

***

Стоя у дверей огромного здания, выглядящего как зеркальная пирамида с гигантской сияющей надписью "Шагранвилль" на одной из граней, Катрэлл не мог поверить, что наконец-то наступил этот день, этот час. Истекают последние мгновения до оговоренного в путёвке времени. Неужели вот сейчас он, Филип Катрэлл, сделает шаг и окажется - там?..

Он так долго этого ждал, что теперь ужасно волновался. Несколько раз расстегнул и застегнул пуговицу пиджака, засунул руки в карманы и снова вытащил.

В Шагранвилле его ожидает другой мир. Совсем не похожий на тот, в котором он жил с рождения. И пусть это будет всего лишь трёхдневный отдых, но...

Додумать Катрэлл не успел. Дверь пирамиды отворилась, и улыбающаяся служащая, приветливо поздоровавшись с гостем, пригласила:

- Пожалуйста, мистер Катрэлл, следуйте за мной.

Филип перешагнул порог, и дверь закрылась за ним. По эту её сторону осталась лежать оброненная визитка: "Дэвид Шагран и Ко. Мы продаём лучший отдых. Тишина. Пустота. Спокойствие".

Замки Трансильвании

Я много путешествую. Так уж устроен, не могу подолгу усидеть дома. Всё тянет поглядеть другие края.

Случалось мне бывать и в Румынии. Пожалуй, из всего виденного в этой стране самое сильное впечатление произвели на меня тамошние замки, особенно на севере, в области, называемой Трансильванией. Эти древние строения поражают своим мрачным величием и неприступностью - кажется, нет на свете сил, способных прорваться в такую крепость, если хозяева не пожелают впустить. Помогут разве что подкуп или предательство.

Как раз в связи с этими замками довелось мне услышать одну странную историю, которую и перескажу здесь. Верить ей или нет - дело каждого, кто прочтёт. А верю ли сам - до сих пор не решил.

На вторую неделю путешествия я остановился в деревне, на окраине которой стояло одно из этих примечательных строений. Судя по виду, замок был давно заброшен. Кое-где разрушенный, он носил на стенах ещё и следы пожара. Но даже в нынешнем состоянии не утратил ещё окончательно своей мощи. Высокие башни, толстые зубчатые стены, узкие окна-бойницы, подъёмный мост и ров по окружности, теперь, правда, пересохший. Прежде это укрепление, подумалось мне, могло служить отличным убежищем на время войн и междоусобиц.

Пообедав в деревенской харчевне, я вышел и возле двери увидел старуху-нищую, закутанную в рваную цветастую шаль. Подал пару монет и собрался идти, но, повинуясь какой-то мимолётной мысли, спросил:

- Не знаешь ли, бабушка, кому принадлежал здешний замок?

Изучение иностранных языков - второе моё пристрастие, после путешествий. Перед поездкой в Восточную Европу я немало внимания посвятил знакомству с местными наречиями, и теперь пусть и не блестяще, но довольно сносно изъяснялся без переводчика.

- Отчего же? Знаю, - откликнулась старуха и назвала имя, которое, впрочем, ничего мне не сказало, а потом добавила: - Знаю и ещё кое-что. Вижу, вы господин любознательный, может, интересно послушать будет... - Глядя на меня, она прищурила подслеповатые глаза и многозначительно замолчала.

Быстро сообразив, в чём дело, я протянул ей ещё денег. Старуха поблагодарила и начала свой рассказ.

- Случилось это давно, когда крепости вроде нашей не пустовали, а хозяева их часто воевали между собой.

Однажды и сюда пришла война, и этот самый замок был взят в осаду. Соседнего господина привлекли несметные сокровища, по слухам, будто бы в нём хранимые. Золотые монеты и кубки, такие тяжёлые, что рука устаёт держать, толстые цепи, кольца, ожерелья... Осада продолжалась месяц, и другой, и дальше, и дальше. Дошло до того, что полководец начал опасаться бунта в своих войсках: солдаты устали и рвались возвратиться домой. Но был он гордый и упрямый, и не хотел отступать.

Многократно затевали приступ, и каждый раз он проваливался, защитники замка стойко держали оборону. Измором взять их было нельзя: под землёй тут прорыты ходы, расположение которых осаждающим никак не удавалось узнать. Этими ходами в замок доставляли провизию.

Но всё-таки крепость пала...

Старуха замолчала, и я нетерпеливо спросил:

- Что же случилось?

Она усмехнулась.

- Хотите верьте, господин, хотите нет, но как-то раз человек, которого все в войске, не исключая самого полководца, считали колдуном, уехал куда-то и вернулся спустя три дня, правя закрытой повозкой без окон, запряжённой чёрными лошадьми. Кто видел её, у тех тяжело и тревожно становилось на сердце, а встречные собаки бежали прочь с дороги и выли ей вслед.

Долго советовались и спорили колдун с военачальником. И в конце концов некромант, сумрачный мудрец, одетый в серое и алое, убедил того, что на следующее утро замок будет их.

Вечером солдатам приказали отойти подальше, вон за те холмы, и затаиться там. Так же поступил и сам полководец, но издали, из укрытия, стал наблюдать, что происходит возле замка.

Солнце клонилось к закату. И вот, когда последний луч погас у горизонта, колдун исчез в своей повозке, поставленной вплотную к мосту, который навели через ров нападавшие. А несколько мгновений спустя из неё выскочила юная дева в белом платье, босая и с длинными волосами, развевающимися по ветру. На невесту похожа она была, только на такую невесту, что со свадьбы своей убежала, куда глаза гладят, и долго бродила по лесам да полям, и истрепались на ней шелка и кружева, а жемчуга с шеи и запястий рассыпались.

Следом за ней появился колдун, держа в вытянутой руке какую-то вещицу, блестящую ярким серебром. В другой руке у него был стеклянный сосуд с водой. Он стал приближаться к деве, а та шаг за шагом пятилась. Лицо её было бледно, и словно бы печать страха или ненависти лежала на нём. Так они подошли к самым стенам. Тут колдун и плеснул в неё водой из сосуда. Женщина метнулась прочь - и... исчезла. Прошла сквозь камень. А колдун вскочил в седло и ускакал туда, где укрывалось войско.

Всю ночь они ждали. Под утро в замке как будто началось какое-то движение, но с рассветом всё стихло. И колдун сказал военачальнику:

- Теперь солдаты могут перелезть через стены. Они откроют ворота, и ты войдёшь, не потеряв ни одного человека, как я обещал.

Так и вышло.

Когда полководец со своими приближёнными проходили по залам и коридорам крепости, везде им попадались мёртвые её защитники. И не видно было на телах никаких ран, только у нескольких человек на воротниках капли крови. А лица их казались страшно бледными, и в глазах застыл ужас.

Полководец поторопился спуститься в подвал. Он действительно нашёл там золото, но его оказалось гораздо меньше, чем ожидали. Эти трофеи солдаты быстро вынесли из замка, и колдун велел скорее уводить войско:

- Поедем, не останавливаясь. К вечеру мы должны быть как можно дальше отсюда. Я смог на время укротить одно из этих исчадий, но уничтожать их мне не под силу.

И они без промедления снялись с места, оставив за собой беду худшую, чем самая свирепая чума.

Люди в наших местах вновь поселились позднее, после того как прошёл здесь великий пожар, и всё прежнее сгорело. Всё, кроме остова замка.

Хотите верьте, хотите нет, господин, но так оно и было. Мои предки воевали под началом того полководца.

...Деревню спустя два дня я покинул в глубоких мрачных раздумьях. Уже сидя в экипаже, всё оборачивался через плечо, оглядывался на силуэт замка, угольно-чёрный на фоне синего вечернего неба.

Тринадцатый номер

* В буддийской схеме перерождений есть мир претов, голодных духов. Эти существа постоянно мучаются голодом, но не могут утолить его, потому что у них очень тонкие шеи, и пища не проходит в горло. Претами рождаются жадные и завистливые люди.

** Мара - то же, что морок, что не существует в действительности.

- Не очень-то, наверное, это хорошая гостиница, раз её даже на картах нет, - вздохнула Джейн, из окна автомобиля глядя на двухэтажное здание с несколькими светящимися в темноте окнами и неоновой вывеской "У перекрёстка".

- Ну, зато название подходящее подобрали, - отшутился Сэм, махнув рукой в сторону перекрёстка, который они с Джейн оставили позади, чтобы заехать на гостиничную стоянку. - Нет, правда, Джинни, я думаю, эта гостиница не хуже многих других. Всё лучше, чем провести первую ночь свадебного путешествия в машине.

- На что это ты намекаешь? - с притворным непониманием осведомилась Джейн.

- Совершенно ни на что...

Но слова Сэма расходились с делом. Притянув к себе жену, он поцеловал её в губы. Помимо того, что ему давно хотелось это сделать, он преследовал ещё одну цель: улучшить настроение Джейн. Глядишь, поцелуи заставят её забыть о недавней неприятности.

Неприятностью этой была трёхчасовая пробка на выезде из Снайдерсвилля. А ведь началось их путешествие так хорошо, без всяких проблем! Сразу после небольшого праздника в кругу близких родственников и друзей молодожёны покинули свой родной Сотэнберг и направились по Южному шоссе, чтобы часам к десяти-одиннадцати вечера добраться до Шеверна, знаменитого "Города на водопадах". Там их уже ждал комфортабельный номер в гостинице "Весна". А утром они, как все шевернские туристы, конечно, первым делом отправились бы любоваться этими самыми водопадами.

Ну кто мог предположить, что в окрестностях городишки Снайдерсвилля, который многие, меняя букву в названии, любят переименовывать в Спайдерсвилль, Паучий, - произойдёт серьёзная авария с участием фуры и нескольких легковых автомобилей? Кто мог подумать, что из-за этого придётся столько времени проторчать в пробке? Сэм старался не давать воли нервам, чтобы окончательно не испортить день собственной свадьбы ворчанием и жалобами на жизнь. Убеждал себя, что мысли вроде "не могли, что ли, все эти машины столкнуться завтра или вчера" довольно эгоистичные, ведь погибли люди. Отчасти сохранить спокойствие ему удалось, но всё-таки настроение изрядно ухудшилось.

Молодожёны устали - бесцельное сидение утомляет гораздо больше, чем можно подумать. Поэтому продолжать путь в Шеверн ночью Сэму не хотелось. Эта "У перекрёстка" - наверняка неплохая гостиница. Конечно, с четырёхзвёздочной "Весной" не сравнится, но уж завтрашнюю-то ночь они точно проведут в "Весне". Ведь поездка на водопады продлится целую неделю.

- Почему наша машина единственная на стоянке? - спросила Джейн, когда они вышли из автомобиля.

Даже поцелуи не вскружили ей голову настолько, чтобы она перестала замечать всё вокруг. Сэму и самому это обстоятельство показалось странным, но он изобразил беспечность:

- Ну, может, все остальные посетители приехали на чём-нибудь другом. На автобусе или на такси.

Джейн в ответ только передёрнула плечами.

Сэм вытащил из багажника сумки, и молодожёны направились к дверям гостиницы.

В вестибюле "У перекрёстка" оказалось тесновато. Слева стойка портье, справа - барная, и столики, за которыми можно поесть. Но, как Сэм и предполагал, обстановка была куда приличнее и опрятнее, чем в каком-нибудь дешёвом мотеле. Портье, поприветствовав постояльцев, расплылся в улыбке. И продолжал улыбаться, записывая их фамилию и вручая ключи.

- Ваш номер - тринадцатый.

Джейн такое проявление радушия вовсе не понравилось.

- Он какой-то странный, - прошептала она на ухо Сэму, когда они шагали по коридору к двери своего номера. - Похож на жабу. И глаза... не пойму, что не так с его глазами.

- Ну, скажешь тоже - на жабу! И охота тебе разглядывать его глаза?

- Да ещё в тринадцатый номер поселил. Надо быть просто жутко везучими, чтобы начать медовый месяц в тринадцатом номере заштатной гостиницы, где в качестве портье - лягушка.

- Так лягушка или жаба? - попытался обратить всё в шутку Сэм.

- Не смешно, - надулась Джейн.

- Да ладно тебе, Джинни. Ты же у меня, вроде, не суеверная? Или нет?

Джейн поморщилась, но спорить больше не стала.

Затащив сумки в номер, молодожёны огляделись.

- Не так уж плохо, - подвёл итог Сэм.

В комнате действительно имелся стандартный набор мебели и бытовой техники, а в ванной было чисто.

- Ну, чего ещё нам надо? - продолжал Сэм. - Главное - вот... - он похлопал рукой по кремовому покрывалу, постеленному на широкую двуспальную кровать.

- У тебя только одно на уме, - хихикнула Джейн.

- А у тебя что-то другое? - Сэм подмигнул ей.

- У меня, во-первых, сходить в душ и поужинать, - разыграла она холодную неприступность, и действительно направилась в ванную комнату. - А ты пока позвони в "Весну", скажи, что мы приедем только завтра.

- Будет сделано, мадам, - с улыбкой отозвался Сэм.

Когда полчаса спустя они сидели за столиком гостиничного кафе, вид у Джейн снова был мрачный. Потому что больше ни за одним столом ни одного постояльца не наблюдалось. И в коридоре им не попадался никто, и тишина в гостинице стояла подозрительная.

Джейн молчала столько, сколько могла, ковыряя вилкой яичницу с беконом, но, наконец, не выдержала:

- Сэм, по-моему, кроме нас тут никого нет.

- Ну, не совсем... - Сэм оглянулся на бармена и портье, маячивших каждый за своей стойкой. Но лучше бы он этого не делал.

- Ну и как тебе этот? - указала Джейн на бармена, невероятно тощего и длинного типа с лицом цвета отбеленной простыни.

Ответить Сэм не успел. Через вестибюль прошлёпала женщина с ведром и шваброй в руках.

- А эта?!

Сэм приложил к губам палец - шёпот жены стал слишком уж громким. Но, в общем-то, она права. Редко встретишь такую отвратительную старуху, как здешняя уборщица. Сгорбленная, морщинистая, с тремя подбородками - ни дать ни взять ведьма из сказки.

- Надеюсь, она моет только вестибюль и коридоры, а в номерах убираются горничные поприятнее, - не унималась Джейн. - Да ещё дали тринадцатый номер, ну надо же... Если мы единственные постояльцы, то можем попросить другой.

- Ну, Джинни, не ставь нас в дурацкое положение, - принялся уговаривать Сэм. - Хочешь, чтобы нас считали суеверными идиотами? Забудь ты про всё это. Ешь, а завтра утром мы отсюда уедем и к обеду будем на водопадах.

- У меня от здешней еды такое чувство, будто опилки во рту. А в желудке как было пусто, так и осталось.

- Меньше нервничай по пустякам, - посоветовал Сэм.

Вообще-то у него и у самого было похожее ощущение. Но он решил, что об этом лучше не говорить.

- Ну вот, теперь наконец можно забыть о всяких глупостях. - Сэм запер дверь номера изнутри. - Иди ко мне, Джинни...

Обняв жену, он нащупал застёжку-молнию на её платье и потянул бегунок вниз.

Проснулась Джейн глубокой ночью. Минуту-другую лежала, пытаясь понять, что разбудило её. Какой-то звук? Но было слышно только, как по шоссе проезжают машины, и как тихо дышит во сне Сэм.

Впрочем, почему обязательно что-то должно было разбудить? Разве нельзя проснуться ни от чего, просто случайно?

Но тревожное чувство не оставляло Джейн. Вглядываясь в темноту и толком ничего не различая, она стала нащупывать кнопку ночника. Но вдруг свет появился сам, без её участия. Только это был не успокаивающий желтоватый свет электрической лампы. Угол комнаты озарился красноватым пульсирующим сиянием, в котором чётко обрисовались контуры фигуры, как будто человеческой, но полуразмытой, полуясной.

От испуга крик застрял в горле Джейн, поэтому она только с силой вцепилась в плечо мужа.

Сэм проснулся и ойкнул от боли одновременно. Но вопрос "Что случилось?" так и остался не произнесённым. Глядя туда же, куда и Джейн, Сэм онемел от ужаса.

В комнате начало твориться что-то невообразимое. Потолок и стены пошли трещинами, из которых вырывались потоки потустороннего света и тёмные фигуры. Призраки с воем завертелись вокруг ухватившихся друг за друга и втянувших головы в плечи Сэма и Джейн. Среди них были уже не только похожие на людей, но и чудовища, явившиеся словно из ночных кошмаров - гигантские змеи, летучие мыши, птицы с зубастыми клювами. Одни выплёвывали из пастей огонь, у других с клыков капал яд. Некоторые твари набрасывались друг на друга и начинали рвать в клочья, фонтанами брызгала тёмная кровь.

Но ни одно из ночных привидений пока не тронуло Джейн и Сэма. Только где гарантия, что так будет и дальше?..

Крепко держа ладонь жены, Сэм подполз к краю кровати. Джейн волей-неволей последовала за ним, свободной рукой зачем-то таща за собой простыню.

- Сейчас мы побежим к двери. Очень-очень быстро, - выдохнул Сэм жене в самое ухо, чтобы она разобрала слова сквозь визг и рёв призрачного вихря.

- Думаешь, они нас выпустят?

- Не думай. Беги.

И молодожёны так припустили со всех ног, как ни один, ни другая ещё не бегали в своей жизни.

Им казалось, что они мчатся сквозь густой туман, скалящийся и воющий на разные голоса. Потом туман сменился темнотой. Побег продолжался слишком долго - ведь, чтобы добраться до двери комнаты, нужна была всего-то пара секунд. И наконец Сэм и Джейн почувствовали, увидели, услышали, что бегут по самой обычной пыльной траве, вдоль самого обычного шоссе. И, возможно, проезжающие по нему водители даже замечают двух голых людей на обочине.

Тут-то и пригодилась простыня, которую Джейн так и не выпустила из горсти. Разорвав её пополам, молодожёны соорудили себе подобие одежды.

Опасность, какой бы потусторонней она ни была, оставшись позади, теряет свою власть. И в голову начинают приходить совсем другие мысли. И это хорошо, потому что обсуждать природу случившегося Сэм и Джейн были не в состоянии, по крайней мере, пока.

- Там остались все наши вещи... - тоскливо протянула Джейн.

- Джинни, а мы ведь не так далеко убежали, - сказал Сэм, оглядываясь вокруг, чтобы сориентироваться на местности. - Эта чёртова гостиница должна быть вон там.

Но в направлении, куда он указывал, виднелся только слабо освещённый пустырь и одинокий автомобиль посреди него.

- Наша машина! - воскликнул Сэм. - Если разбить окно, смогу завести без ключа.

- Ты хочешь, чтобы мы туда вернулись?! - изумилась Джейн.

- Но ты же видишь, Джинни, там ничего нет, одна машина.

- А ты уверен, что все эти чудовища не появятся снова, как только мы приблизимся?

- По правде сказать, я уверен, что в еду подмешали наркотики, чтобы обобрать нас до нитки.

- А когда мы только приехали, наркотики распылили в воздухе? Ведь мы видели эту проклятую гостиницу, мы в ней поселились, чёрт возьми! А сейчас её просто нет!

- Не знаю, Джинни, - Сэм беспомощно развёл руками. - Но, согласись, ловить попутку в таком виде как-то не очень...

- Ну ладно, - сдалась Джейн, и они направились в сторону пустыря. - И куда же мы поедем?

- Надо подумать... До Шеверна, конечно, ближе, чем до дома, и гостиница оплачена. Но что делать на курорте без денег?

- И голышом, - поддакнула Джейн. - Но до дома нам может не хватить бензина.

- Придётся просить у кого-нибудь сотовый, чтобы позвонить домой...

- Вещи, деньги, документы, - озвучила Джейн список потерь. - Телефоны, мои драгоценности...

- Зато мы живы, - философски заметил Сэм. - Эти... злоумышленники, кто бы они ни были, могли нас и убить.

- Да, - вздохнув, согласилась Джейн.

Но всё-таки с мечтами расставаться трудно - ведь она воображала, как пойдёт в Шеверне в театр, в ресторан или на концерт в прекрасном шёлковом зелёном платье и в колье с изумрудами.

***

Три уродливых существа с тускло светящимися глазами, одно похожее на гигантскую жабу, второе долговязое, тощее и бледное и третье, точнее, третья - горбатая и морщинистая, кружком сидели вокруг двух чемоданов.

Горбунья держала в руках открытый бумажник.

- Дрянь... дрянь... - повторяла она, выуживая оттуда бумажные купюры и пластиковые карточки.

- Рха, может, бумажки тоже можно было бы складывать? - спросил долговязый. - Ведь это деньги...

- Да какие это деньги? - проворчала горбунья. - Прошли времена настоящих денег, прекрасных золотых и серебряных монет... - мечтательно возведя к ночному небу глаза, на мгновение она даже стала не такой отвратительной. Но тут же нахмурилась, снова вернувшись к бумажно-денежной действительности. И погрозила кулаком в сторону мужчины и женщины, которые, не замечая рядом постороннего - или потустороннего - присутствия, искали на земле камень потяжелее, чтобы разбить окно собственной машины. - У-у, людишки! Напридумывали дурацких бумажек!..

"Жаба" запустил когтистые не то лапы, не то руки в один из чемоданов и начал расшвыривать в разные стороны блузки, нижнее белье, расчёски и зубные щётки.

- Всё-таки здесь должно быть золото. Я чую запах золота...

- Да чего ты там чуешь, Герх, старый пень?

Но несмотря на это высказывание, горбунья всё-таки придвинулась ближе к чемодану, в котором рылся призрак-жаба.

- Ну вот, я же говорил! - торжествующе проквакал тот, вытаскивая обтянутую шёлком шкатулку.

- Дай сюда, - Рха вырвала у "жабы" находку, высыпала её содержимое себе в подол и принялась перебирать.

Пожива оказалась небогатой - несколько колец, две пары серёжек, цепочка и изумрудное колье. Но это лучше, чем ничего.

- Надо убрать вещи в тайник, - заявила Рха, ссыпав украшения в горсть.

И три призрака заковыляли к дальнему от дороги краю пустыря. "Жаба" и долговязый с кряхтением навалились на большой камень, сдвинули его с места и стали разгребать землю на открывшемся месте. Вскоре показалась ржавая крышка внушительных размеров сундука. Её подняли, и в лунно-звёздном свете тускло блеснула груда золотых и серебряных украшений. На самом верху лежали, в основном, фабричные серёжки, кольца и цепочки. В глубине же прятались более редкие предметы ювелирного мастерства, а ещё старинные монеты, часы, табакерки и портсигары. Поверх всего этого горбунья положила скромное достояние Джейн и застыла, любуясь драгоценностями. В таком же почти молитвенном трансе замерли и "жаба" с долговязым, выглядывая из-за её плеч. Мерцание золота и камней заворожило всех троих.

Но вдруг долговязый нарушил благоговейную тишину:

- Ох, Рха, мы копим и копим золото, но мы же никогда, никогда не обменяем его на еду. А если бы и обменяли - проглотить не смогли бы ни крошки.

И он потёр свою шею, такую же непропорционально тонкую по отношению к остальному телу, как у двух его товарищей.

- Еда, еда, все пятьсот лет, что знаю тебя, Хсор, слышу только про еду! - вспылила горбунья, захлопывая сундук. - Я и сама хочу есть не меньше твоего, но не ною же! Всё равно золото нужно нам, и мы должны его собирать! Разве кто-нибудь из вас двоих может преодолеть пристрастие к золоту? - она грозно обвела взглядом своих компаньонов.

Те смущённо промолчали.

- То-то же. Закапывайте сундук. Да не забудьте восстановить чары невидимости.

Отдуваясь, "жаба" и долговязый принялись швырять землю, а потом вернули на место и камень.

- Что ж, мы неплохо потрудились сегодня, - одобрила горбунья, когда работа была закончена. - Но в следующий раз, Хсор, когда станешь создавать нашу гостиничную мару, будь внимательнее, помни про машины на стоянке. И про шум, как будто в других номерах кто-то есть. А ты, Герх, отстань уже от числа "тринадцать". Чего ты к нему привязался? Это просто дурацкое человеческое суеверие, чем оно тебе так нравится? Только ненужные подозрения вызывает.

- Как скажешь, - проквакал "жаба". - Буду селить в двенадцатый... или в седьмой. Седьмой не вызовет подозрения, это ведь счастливое число, да?

- Дурак, - каркнула горбунья.

- Эх, здорово, когда удаётся заманить много народу одновременно, - вздохнул "жаба". - Не надо никакой шум изображать...

- Когда это было последний раз? - скривилась Рха.

- Да уж, не очень-то нам сопутствует удача. И стоящих вещей у людей меньше теперь. Хорошо ещё, женщины до сих пор любят носить драгоценности. А то так и пришлось бы нам переходить на деньги и телефоны.

- Вот ещё! Пусть переходит молодёжь, а мы уважаемые древние преты!

- Рха, - подал голос долговязый, - может, сделать видимыми для этих двоих их чемоданы?

Он имел в виду Сэма и Джейн, всё ещё возившихся с машиной.

- Больно добренький ты стал, - Рха состроила гримасу, которая окончательно исказила её и без того уродливое лицо.

- А что, я их понимаю. Они страдают так же как мы.

- Нет не так же, меньше, меньше нас! - завистливо запротестовала горбунья. Но потом махнула рукой: - Ладно, поступай с этими бесполезными бумажками и тряпками как хочешь. Мне до них дела нет.

***

- Знаешь, - сказала Джейн мужу, когда тот наконец был готов тронуть машину с места, - я поняла, что было не так с глазами портье. Они... как будто светились. Да. Красноватым светом.

- Может, тебе это только сейчас кажется?

- А может, нам вообще всё вокруг просто кажется? - раздражённо бросила Джейн.

- А знаешь, что кажется мне? - в тон ей, но не сердясь, откликнулся Сэм, глядя в боковое окно. - Что я вижу наши чемоданы.

Конец света

"... наступит ровно через двадцать четыре часа! Повторяю: конец света наступит ровно через двадцать четыре часа!"

"Обалдеть! - подумал Уилл Рэй и почесал в затылке. - То есть как это - конец света?"

Диктор начал что-то объяснять, но Уилл Рэй понял мало. Астрономическая заумь про приближающийся к Земле метеорит, про взрыв страшно-невероятно-неслыханной мощности, и про что-то ещё. А времени уже полвторого ночи, и мозги подрасплавились от жары и выпитого пива...

Но всё же, хотя и не без труда, Уилл Рэй постарался собраться с мыслями. Конец света? Ровно через сутки? Приплыли...

Он мог бы даже не узнать - смотрел хоккейный матч по кабельному каналу, в перерыве от нечего делать переключил на центральный. Нет, узнал бы, конечно, наверное, объявлять будут постоянно. Но позже, потерял бы время... А ведь теперь каждая секунда на счету! Вот только... что предпринять?

Уилл Рэй вскочил с кресла, опрокинув стоявшую на подлокотнике ополовиненную пивную банку, и заходил туда-сюда по комнате. Зловещая волна страха почувствовалась сперва физически - захотелось куда-нибудь деться, забиться, или убежать. Ужас грозил захватить и мысли, но Уилл Рэй начал трезветь. Нельзя терять голову, нельзя...

Спотыкаясь о разбросанные по полу пустые банки, он подошёл к окну. На улицу, несмотря на поздний час, высыпало полно народу. Зачем? Чего они хотят добиться, толкаясь, суетясь и шумя?

Нет, не надо бежать из дома. С удивлением Уилл Рэй ощутил, что мыслит здраво. Выключив телевизор, улёгся на кровать и уставился в потолок. Есть только двадцать четыре часа. Ночь и день. Если поддаться панике, они пройдут впустую.

Нужно всё хорошенько обдумать. Как потратить завтрашний день? Свой последний день...

И Уилл Рэй принялся думать.

Первое, что пришло в голову - грандиозная попойка. Попойка и обжераловка. Какой толк экономить остатки пособия по безработице, когда деньги больше не понадобятся? Можно набрать самой дорогой еды, которой не пробовал никогда, и не пива, а вина и коньяка для богачей... Позвать всех приятелей. И ещё женщин, конечно. Самых шикарных.

Поначалу эта идея Уиллу Рэю очень понравилась. Но если поразмыслить... Будет суматоха, рестораны не станут работать, проституток не найдёшь и подавно. А друзья... х-мм...

Нет, даже если бы всё это было возможно, не нужна в последний день жизни такая компания - размалёванные шлюхи и люди, которые, по большому счёту, и не друзья вовсе, а так - ни то ни сё. Встретить смерть с ними, да ещё пьяным вдрызг и обожравшимся как свинья?

Уилл Рэй продолжал сам себе удивляться. Раньше такие мысли его не посещали. С другой стороны, раньше не предвиделся конец света.

Так что же? Может, сесть в свою раздолбанную тачку и поехать куда-нибудь? К морю, например. Или в горы - ему всегда хотелось в горы. Хотя бы просто побывать возле них. И всё почему-то не получалось, а ведь не так и далеко они от города...

Нет, не пойдёт. Там одиноко и пустынно. Страшно.

Тогда как же, чёрт побери, прожить этот день? Уилл Рэй пялился в темноту, ломал голову, пока не заболело в висках. Навалилась усталость. Думать - утомительное занятие.

Он уже готов был сдаться, когда идея вдруг пришла сама собой. Да! Он понял, что сделает в свой последний день.

Он совершит какое-нибудь доброе дело. Из тех, о которых твердят всякие святоши. Прежде он презирал их сопливую трепотню. Но если разобраться, за всю свою жизнь не сделал ничего по-настоящему хорошего. Чтобы не для себя, не ради выгоды, а для других, и вообще...

Решено. Теперь можно позволить себе отдохнуть. Это необходимо, потому что прямо сейчас он не способен ни на добрые, ни на какие дела. А вот завтра, со свежими силами... Ради такой перспективы не жать потратить на сон несколько ценных часов.

Засыпая под шум собравшейся на улице толпы, Уилл Рэй ощущал себя героем. Почти что святым великомучеником. Нежданная любовь к ближним, желание спасти их, облегчить их страдания переполняли его.

За время сна он тысячу раз пережил этот день. Шагал по улицам, и искажённые от ужаса лица наполнялись вдруг светом покоя, а он приносил себя в жертву во имя всех этих незнакомых людей...

Утро настало хмурое и до ужаса заурядное. Разве таким должно быть утро последнего дня?