Шереметевские липы

Божественный случай

Илларион Голицын был настолько же красив, насколько мрачен и молчалив. Но однажды мы оказались вместе с ним в одном вагоне в поезде Дмитров – Москва. Было это году в 44-м, и поезда в то время (не в пример нынешним электричкам) ходили медленно, паровозная копоть проникала через окна, скрипела на зубах и путалась в волосах. Пепельные волосы Голицына быстро потемнели. Когда мы наконец подъехали к Савеловскому вокзалу, я с ним заговорила.

– Не знаете ли вы, как пройти от вокзала к Кремлю? Может быть, покажете дорогу?

И он действительно проводил меня до Кремля. Кремлевская стена предстала не белая, не красная, а какого-то мрачного цвета. Мы вышли на улицу, которая называлась Воздвиженка, левая часть этой улицы была полностью разрушена.

– Здесь взорвалась немецкая бомба в 1942 году, и еще не начали ее восстанавливать, – объяснил Илларион.

Мы миновали переулок и остановились возле углового дома.

– В этом доме, – сказал Голицын, – была когда-то свадьба моих родителей.

Помолчав, он добавил:

– А еще на сто лет раньше здесь отмечали свадьбу графа Шереметева и Соловушки – актрисы крепостного театра. А потом еще свадьбу их сына Дмитрия. Его невесту звали Анна. В нашей семье еще и сейчас жива молва об этой свадьбе. Как испекли пирог и на нем выложили из теста буквы Д + А = ДА! Этот угловой дом – его называли «наугольный», был родовым гнездом семьи Шереметевых.

Илларион стал словоохотливее – воспоминания, похоже, порадовали его.

– А еще двумя столетиями ранее на этой улице и в этом переулке было тесно от экипажей и карет с гостями, съехавшимися на помолвку Натальи Борисовны Шереметевой и князя Ивана Долгорукого, – продолжил он. – Для этого углового дома была очень давно выделена земля, а указ подписал сам Петр I, да будто бы сам положил закладной камень. – Он тяжело вздохнул. – Впрочем, все это можно прочитать в старых книгах.

Потом еще помолчал и сказал:

– Я рад, что вы задаете мне вопросы.

– А где тот знаменитый Арбат? – спросила я.

– В продолжении этой улицы будет Арбат. Туда уж вы пойдете без меня. – Голицын кивнул и быстрым шагом удалился в соседний переулок.

Так счастливый случай свел меня с этими фамилиями. Но если вы думаете, что я в тот же час заинтересовалась ими, вы ошибаетесь. Задолго до Козьмы Пруткова, который сказал: «Торопиться нужно только при ловле блох», считалось, что в России все происходит медленно, неспешно. Так и для меня медленно-медленно прорастали зернышки, посеянные Голицыным. А первая книга на эту тему вышла лет через двадцать-тридцать.

Закладной камень

Сейчас речка Неглинка заключена в трубу и упрятана под землю. А когда-то в стародавние времена она текла широко и вольно, пересекала Воздвиженку, Арбат, омывала Кремль, была судоходной, и на ней стояли мельницы. Близ нее селились бояре Стрешневы, Морозовы, Милославские, Шереметевы. Семьи постепенно разрастались, множились; строились дома и подворья; возникали новые улицы и переулки.

Однажды, давно-давно, в самом конце 1690-х годов стояли на Воздвиженке три человека – Петр Первый, Борис Шереметев и Яков Брюс, все двухметрового роста, великаны.

Бояре Шереметевы занимали часть Китай-города, проживали на большей части Никольской улицы, но Борис Петрович хотел увеличить свой земельный надел, поэтому обратился к царю:

– Петр Алексеевич, ваше величество, очень любо мне это место, дал бы ты мне здесь землицы. Вот бы хорошо дом тут поставить.

– Ну что ж, Борис Петрович, ты заслужил, – ответил Петр. – Воюешь и служишь хорошо. – И тут же крикнул своему денщику: – Беги на Никольскую, знаешь, где лежат камни гранитные, принеси мне какой из них побольше. Мы гранит сделаем основанием нового шереметевского дома.

Петр обратил внимание Шереметева на фигуру в пышном парике и нарядном кафтане:

– Борис Петрович, познакомься поближе с этим человеком, это мой верный друг, товарищ и брат, а еще ученый. Отцу его давно полюбилась Россия, поэтому он не хочет уезжать, а сын тем временем вырос до такого ума, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Я называю его «ума палата». Имя его Яков Брюс.

Шереметев подает руку:

– Благодарствую! Много наслышан о вас.

– Яков Вилимович, – продолжил Петр, – скидай ты свой парик да покажи-ка голову свою. – Брюс стащил парик, под ним была бритая голова. Он похлопал гладкую голову, засмеялся:

– Вот она, моя ума палата шотландского происхождения.

А меж тем дело делается. Привез денщик на телеге заветный камень, который царь уложил в землю, сверху присыпал землей.

– Вот и готово, боярин. Сначала поживешь в деревянной избе, а потом спроворишь и каменные хоромы, – сказал Петр Алексеевич, вскочил на своего коня и был таков, молодой и прекрасный, как бог. – Никита! – крикнул уже на ходу, – Едем теперь в Лефортово.

Остались Шереметев и Брюс.

– А это ты, Борис Петрович, хорошо сделал. Попросил у царя кусок земли и дом задумал. А мне-то нужен дом ой-ей-ей как.

– Да у тебя же есть дом.

– Мне не для житья, мне для школы нужен – большой дом. Он продолжил: – Борис Петрович, я так понял, что царь хочет тебя послать куда-то. Куда же? Небось не в Европу? В Европу надо меня посылать – во всех странах побывал, все языки знаю. Или, может, он тебя на Восток хочет послать? Сибирь, Урал, я этих земель не знаю. Скажи мне про них что-нибудь.

– Скажу тебе про последнюю свою поездку в Тобольск. Там воеводой мой брательник. Шли мы, шли, а навстречу явился старец с длинным посохом в руке, с бородой чуть не до колен. То был протопоп Аввакум. А за ним его протопопица. И говорит нам Аввакум: «Это что же ты, Шеремет, с голым лицом ходишь? Ни бороды, ни усов что у тебя, что у сына». И трижды постучал по земле посохом: «Нехорошо сие есть. Не желаю тебя знать». И двинулся протопоп дальше. Вот что такое Сибирь, Яков Вилимович.

Брюс вздохнул:

– Да, загадочная страна, особенная. Языки там мне неведомые. Только люди меня мало интересуют. Меня занимает земля, какие в ней ископаемые, какие в ней чудеса. Я занимаюсь алхимией, да будет тебе известно.

Брюс молодцевато повернулся вокруг себя на одной ноге.

– Вот Петр покажет мне ваш Урал, и я найду там все, что нужно.

Из-за угла выскочили несколько мальчишек и с криками: «Дядя Брюс, дядя Брюс, покажите какой-нибудь фокус!» побежали к ним.

– Мне нынче не до фокусов. Но кое-что вам покажу.

Он вынул из кармана какую-то круглую штуку, похожую на пенал. Протянул ее мальчишкам.

– Вот, глядите, разбирайте, головы ломайте, как это сделано. Называется сия штука «калейдоскоп».

Самый бойкий из мальчишек схватил и спрятал за пазуху вещицу. А другие хором затянули:

– Дядя Брюс, приходите на качели. На Китай-городе отменные качели.

– Будет время, приду, – сказал Брюс и вдруг приобнял степенного, полноватого Шереметева за плечи.

– Жму твою руку, боярин. Расстаемся?

Шереметев кивнул головой.

Детей в те времена было помногу в каждой семье. Они бегали по дворам, переулкам, а когда темнело, особенно осенью, зимой, собирались к бабе Орине и теребили ее: «Ну, расскажи сказку, баба Орина!»

Как раз в это время в небе появилась огромная стая каких-то черных птиц. Они сделали один круг над этой территорией, потом второй и третий, и наконец опустились на землю монастырского сада.

– Хорошая примета, – радостно сказал Шереметев.

– Да, добрая, – поддержали его окружающие люди.

Очень старый человек с седой бородой и с палкой в костистой руке густым голосом заметил:

– Добро, так добро. Только как бы злого лиха не было.

Решено было избу ставить на углу Воздвиженки и Шереметевского переулка, чтобы из окон виден был Кремль. Воздвиженский монастырь насупротив, Романов двор рядом, Московская земля.

Эту историю строительства углового дома Шереметевых поведал мне в 1960 году писатель Сергей Голицын, называвший себя «советским князем» и трепетно относившийся ко всем легендам и былям далекого прошлого. Еще он заметил: «Шереметев был знатный любитель лошадей, который напоследок своему управляющему Никите дал распоряжение, чтобы тот даже его старого, хворого пегого мерина не забыл поставить в конюшню нового дома». Князь Сергей Голицын был не просто моим другом, он стал моим поводырем в мир русских сказок и «преданий старины глубокой».

Москва. Китай-город. Ул. Никольская, Ильинка – Большое шереметевское подворье

Человек в меховой шубе стоял на Китайгородском холме. Отчего-то улыбался – должно, от того, что очень хороша была в те дни Москва. Зима перевалила за середину, позади остались крещенские морозы, воздух уже осветлился, однако по утрам трещат еще такие приморозки, что с терпеливого московского шага люди переходят на рысий бег. Кончался ветреный февраль, притихли ветры, ярко-белое солнце замело город.

Просыпается, потягивается Москва. Зажелтели свечками окна. Звонят к заутрене. Смолкли колотушки ночных сторожей, в сараях подают голоса неуемные петухи.

Малиновые косые лучи прорезали белый город. Солнце поднялось выше и расплескалось жар-птицыным хвостом, раскинув синие тени по дворам и дорогам. Окрасились Варварка, Богоявленский и Знаменский монастыри, всеми четырнадцатью башнями зарозовел Китай-город. Когда-то обнесено было это место деревянными жердинами – китами, их сменили белокаменные стены, но название «Китай-город» осталось.

На Никольской улице – большое подворье, родовое гнездо бояр Шереметевых. Угловой дом за пять тысяч рублей купил у Воротынского Борис Петрович Шереметев, прельщенный великими его размерами. В доме 39 «житий»! – столовая, спальная, крестовая, буфетная, кабинетная, овощная и множество строений вокруг: мыльня, каретная, конюшни, курятник, амбары для возков, карет и прочее. Посреди обширного двора старый раскидистый дуб. Под дубом устроена скамья, на которой любят собраться отроки, послушать старинные истории, которые хорошо сказывает старая бабушка Орина.

Палаты боярские белокаменные, нарядные, с точеными балясинами, над входом герб шереметевский: два льва, держащие щит, а также икона в серебряном окладе.

Внизу грязная Неглинка еще в снегу, а вокруг белым-бело. Никольская улица одним концом упирается в Красную площадь, в Кремль, другим выходит на Лубянку. Лубянка – площадь, похожая на круглый белый каравай, гладкая, веселая. Подъезжают подводы, сани, выгружают мешки с грибами-ягодами сушеными, бураки с медом, с маслом, бочонки с клюквой, морошкой, калачи, хлебы, мясо. Идет великий торг. А дорога, синяя, серебристая, звенит-переливается…

За Лубянкой начинается Кузнецкий Мост, Пушечная. Там испокон веку хранили порох, селитру, ружья, мортиры, сукна казенные на солдатское платье.

Борис Петрович поправляет шубу и оглядывает любопытствующим взглядом двор и окрестные улицы. Он уже немолод, дороден, лицо гладкое, румяное, и взгляд близко посаженных карих глаз ясен. Нос большой, длинный, словно огурец, зато губы очерчены тонко. Природа щедро наградила его силой, открытостью, обаянием. В 14 лет он отлично сказал на коне, в 16 – владел саблей и кремневым ружьем, сгибал подковы, в 17 лет женился.

За спиной у него Шереметевское подворье, а далее строения породных аристократов – Долгоруких, Черкасских, Голицыных… Все они вокруг Кремля. Все они готовы прийти, если что, на помощь хозяину Кремля.

Снежинки, каждая не меньше ногтя на большом пальце, падают медленно, задумчиво. Задумчив и человек в меховой шубе. «Так бы и не уходил отсюда. Надо будет соорудить здесь качели. И буду посиживать да поглядывать. Велю, чтобы построили, пока я в Нижний Новгород съезжу. Вернусь, погляжу, какие качели мне соорудили…»

Вернулся Борис Петрович, как и думал, через два месяца, уже в мае. Поглядел на качели. Вызвал дворовых и с важностью произнес: «Все переделать! Да разве на таких качелях я усижу? Веревки нужны крепкие, а сиденье не хлипкое, а дубовое, широкое, да с трех сторон – перила. И уж если постараться да надвершие соорудить на случай дождя». Еще хозяин-барин прищелкнул языком и указал: «Вот тут тумбу поставить, чтоб с человеком побеседовать можно было».

Когда сделали все по его указаниям, Шереметев подошел к качелям, присел и сильно качнулся. Выше, выше. Душа его исполнилась радостью. Потом он соскочил, оглядел качели – славно, сделали перильца вокруг!

Борис Петрович качается на качелях, оглядывая все вокруг. И мы вместе с ним посмотрим на Москву того времени и представим, как это могло быть.

В конце XVII века в Москве то и дело появлялись странные фигуры – то по двое, то по трое, а то и вчетвером – и все высоченного роста. На берегу Яузы Лефорт, с ним рядом Меншиков и Петр Первый (рост его 2 метра 4 сантиметра, остальные тоже очень высокие). Петр уже побывал в Европе, поглядел тамошнюю жизнь и задумал взять у них все лучшее и перенести в Россию. Франц Лефорт, высокий, длинные руки, длинные ноги, длинная шея и небольшая, но умная голова. Он первый очаровал молодого Петра. Чем-то похож на жирафа, но манеры, разговор – так и хочется ему подражать. И на берегу реки Яуза появилась Немецкая слобода с названием Лефортово.

Меншиков тоже высоченный, но ни манер, ни особого разговора, зато веселья целый ворох. Называть его можно просто Алексашка, он может надеть фартук до земли, нацепить на себя корзину с пирожками – вот он я, угощайтесь. Петр скуки не любил. Эти двое, один компанейский, другой важный, они пришлись Петру по нраву. Объехал с ними многие уголки Москвы. Конечно, в зимнее время Москва была красавица – белая, сверкающая, домики в белых сугробах. А в другое время года лучше бы не глядел на эту Москву – дождь, грязь, сырость – без сапог и шагу не сделать. Однако с северо-восточной стороны обнаружил то ли лес, то ли парк, назвал его Петровским, а на улочке поселил кого-то из Голландии. Назвали улочку Амстердамской, со временем некоторые буквы потерялись, и теперь эта улочка называется Астродамской. «Сюда бы тоже немецкого населения добавить, – размышляет Петр, – а из этого огромного лесопарка с прудами сделать учебное заведение. Земли много, деревья, пруды – можно и сельское хозяйство поднимать».

А разве можно миновать Кремль? И Петр со своей честной компанией приближается к Кремлю, объезжает его. Здесь самый центр, здесь до сих пор миром правят бояре. Ох уж эти бояре! Длиннополые кафтаны, длинные рукава – ни гвоздь, ни молоток в руку не возьмешь. Важные из себя, да все заседают и заседают в этой Боярской думе. И никакого порядка, конечно, кричат кто во что горазд – один другого перебивает, готовы подраться.

А вот и Никольская улица, вот и Ильинка – здесь властвует Черкасский, человек восточного происхождения, скорый, хорошо бы его направить в будущий Петербург, который Петр уже задумал, будет хорошим строителем. А впритык к Черкасским подворьям Шереметевское подворье и Китай-город.

Молодые годы Шереметева и Брюса

Миновало, может, год, может, два, обаятельный Лефорт, то ли не выдержав московского климата, то ли не выдержав московских нравов, скончался в 1699 году. И уже в новой компании молодой Петр появился на Воздвиженке близ Кремля с двумя будущими сподвижниками: один – Борис Шереметев, другой – Яков Брюс (Пушкин в поэме «Полтава» называет именно эти имена в числе самых близких помощников Петра). Почему и отчего? Потому что Шереметев много старше Петра, уже воевал, уже народ его уважает, знает, значит, будет авторитетный товарищ царю. Яков Брюс хоть и тоже двухметрового роста, но прибыл в Россию не так давно. Отец его из Шотландии, поселился в Немецкой слободе, поглядел, что здесь делается, и повелел двум своим сыновьям учиться в Европе, а потом ехать в Россию – вот поле действий, вот простор уму. Брюс не один год учился в Европе, он уже знал (а XVII век – это взлет научной европейской мысли – уже Галилей создал свой телескоп и открыл множество новых звезд, спутников планет, пятна на Солнце и кратеры на Луне; уже Кеплер описал законы движения планет вокруг Солнца по эллиптическим орбитам; уже Ньютон написал свои «Математические начала натуральной философии», в которых сформулировал три закона движения материальных объектов, а также математически обосновал закон всемирного тяготения, открыл волновую природу света и сумел разделить белый цвет на спектральные цвета). Брюс был очень талантлив и за короткое время изучил не меньше десяти европейских языков, поэтому научные труды ему были доступны – особенно химия и физика. Более того, ему, видимо, очень полюбилась астрология, и он перебывал во всех европейских обсерваториях, изучая звезды на небе и то, как они влияют на человека. Вероятно, Брюс составил гороскоп на самого Петра, чтобы понять, с кем он будет рядом в течение многих лет жить и работать. По гороскопу выходило необычайное соседство планет в космосе и сильное влияние и поддержка его начинаниям.

Начало

Только пока еще Брюс в Европе, изучает то, что наметил изучить. А что же с Шереметевым? Природа наградила Бориса Петровича особой чувствительностью, он то и дело садился где-нибудь под деревом или на скамеечке и предавался то воспоминаниям из своей жизни, то мечтаниям. Воробьи вокруг мельтешили, он доставал из кармана кусочек хлеба и крошил им. Как-то раз в церкви, скосив глаз, увидел девицу – лицо у нее было такое милое, маленький носик, большие глаза, на голове белый платочек и платье цвета майской зелени. Первый раз проводил ее глазами. Потом еще и еще. А однажды вышел и направился следом за ней. Остановился за деревом, девица извлекла из кармана просфору, покрошила, и воробьи окружили ее и зачирикали. Как было Борису Петровичу не подойти к ней и не поучаствовать в этой кормежке воробьев? Начался веселый гвалт. Но что оказалось? Эта девица из семьи царского стольника, боярина Чирикова, чирик-чирик-чирик.

Познакомились. А в следующий раз они увиделись в Киеве. Была Пасха, и приехали они в Ай-Софию на богомолье. Той девицы Борис Петрович не заметил, однако на берегу Днепра под акациями собралось несколько девиц – то ли монастырских, то ли светских, и они запели. Солнце клонилось к закату, голоса были чудные, а песня легла на душу Шереметеву.

«Солнце низенько, вичор близенько, выйди до мене мое серденько…» Особенно ему запомнилась строчка «Тайно жив я стану». «Как это? – задумался Шереметев. – Или кто-то из них погибнет, но останется дух, или он или она». Были яркие солнечные дни, прозрачный воздух, эти акации издавали чудный аромат, но еще не цвели, только слегка зеленели. И полнеба освещали оранжевые, желтые, красные, малиновые тона, сверху слегка примятые синими облаками.

Когда сердце оказывается во власти такой девушки, то свадьбу долго откладывать не стоит, и вскоре стольник Чириков и Борисов отец устроили в Москве славное венчание и широкое гулянье. Верилось и не верилось, Борис, которому еще не было и двадцати пяти, стал отцом двух девочек, а потом и мальчика, которому сам дал имя Михаил. Вот кто будет в военных походах помогать Борису Петровичу, да и во всех других делах тоже, – Михаил.

Брюс на качелях

Качели вышли такие славные, что полюбились и гостям Бориса Петровича. Не упускал возможности покачаться на качелях и Яков Брюс. К нему всегда тянулись подростки. Семьи в те годы были столь многочисленны, что дети заполняли и переулки и дворы, играли в лапту, казаки-разбойники, догонялки. А еще они очень любили слушать. Дядя Брюс рассказывал про чудеса, а баба Орина старинные истории.

Вот и теперь Тихон и Тимофей окружили Якова Вилимовича и слушают со вниманием, потому что рассказы его уже их захватили.

– На что нам такие страшные истории? – спрашивает Тима.

– И детские страшилки, и подростковые ужастики – все это нужно. И тайны тоже нужны.

Мальчики стоят, а Брюс раскачивает качели довольно высоко и продолжает:

– Я разбегаюсь, отталкиваюсь и поднимаюсь ввысь в будущее. Как качели, так и жизнь человеческая. Печали спасаются в радости, но если все время радость, то это тоже нехорошо. Вот вы любите играть в прятки. Красота! Здесь много амбаров, сараев, спрятаться есть где. Спрячешься, никто тебя не видит и ты в тайне. – Брюс качнулся на качелях. – Что вас ждет, то неведомо никому, ни мне, ни вам, а впереди – Ци-ви-ли-за-ци-я.

– А это что такое? – спросил Тимофей.

– Это техника, механизмы, и все это надо будет запомнить, изучить науки самые разные, к этому надо подготовиться. А еще… – Он строго грозит пальцем и продолжает: – Если вы будете заниматься наукой, как я, то тут надо уметь остановиться. Видя тяжелую, крепкую дверь и темный туман, который стелется за нею, надо понимать, что не следует открывать ее, негоже рваться. Это может принести зло людям.

Он еще раз взмывает ввысь на качелях, потом останавливает их.

– А теперь качайтесь вы вдвоем.

Предания давних лет

Могучий, широко раскинувший свои сильные ветви дуб, а под ним скамейка, на которой сидит бабушка Орина, окруженная отроками и отроковицами из знатных родов. Она рассказывает детям истории из знакомых господских преданий, старых и уже забытых, но она все помнит.

Любительница рассказок баба Орина устраивается на солнышке, ее окружают отроки и отроковицы: ближе всех брат с сестрой, Тимофей и Дарья. И здесь Тимофей задал бабушке вопрос:

– Бабушка, а бабушка, живем мы уже долго в шереметевском доме, однако ни правды, ни предания о том, когда появилась эта фамилия. Расскажешь?

– Ну, Тимоха, забавник ты. Слыхала я, будто одна баба произвела на свет четырех мальцов-удальцов. Все они были крепыши, рослые да с мозгами. И фамилии такой, Шереметевы, еще не было, звали их Шереметы, в переводе с восточного языка это значит «ловкий», «сильный», «находчивый». И первый из них был Андрей Шеремет.

– Бабушка, а я читал, что народы и языки сильно перемешивались, когда пришли монголы, Чингисхан и другие. Целых двести лет они давили на русских людей и топтали нашу землю. И знаешь еще что? Они любили брать в жены русских девушек. И только в XIV столетии мы стали сопротивляться, как следует надавали им по мозгам: было поле Куликово, стояние на реке Угре. Может, тогда появились эти Шереметевы?

– Ох-хо-хо, Тимоша, все-то ты читал, все знаешь, да только у меня есть своя рассказка, дед сказывал, а ему другой дедка говорил, – засмеялась Орина, – коли желаете, ребятки, слушайте старую бабку. Хорошая весть долго лежит, а дурная быстро летит. Только сие есть не дурная весть, а добрая. А когда хорошая и дурная весть перемешиваются, тогда и получается предание, или моя рассказка.

Сестричка Тимофея, Дарья, прервала бабу Орину и спросила:

– Слыхала я, что вы собираетесь далеко ехать, а вы не боитесь? Как себя чувствуете?

– Что-что? Да еле можаху, – ответила бабушка.

– Ой, как смешно. Как ты сказала? Еле можаху? На каком это языке? – рассмеялся Тимофей.

– По нраву тебе сей язык? – улыбнулась Орина. – Так я еще скажу, это церковнославянский. Слушай: «Хорошилище идет по гульбищу в мокроступах на пожарище». А по-современному это значит: «Молодой приятный человек идет в галошах по тротуару на пожар поглядеть».

Брат с сестрой залились смехом, зашумели, а бабушка прикрикнула:

– Ну, будет лясы точить! А то рассказки не слыхать!

Все сразу смолкли, прикусили языки и уставились на рассказчицу. И она повела свою песню:

– Вот скоро дело делается, но нескоро предание, то бишь сказка, сказывается…

Легенда о русском жемчуге

Озеро длинное, двенадцать верст. А за ним лес да лес. На берегу озера князь построил терем для своих дружинников. У него было десять дружинников. Они защищали эту землю от степняков. Однажды князь гулял по лесу, и навстречу ему девица неописуемой красоты: коса длинная, с кулак толщиной, глаза ясные да веселые, она как раз наклонила ветку калины и взяла в рот одну ягодку. На руке у нее висела корзинка:

– Этими ягодами моя матушка все болезни лечит.

– Тяжело ведь тебе, – сказал князь, – давай, я подержу ветку, а ты собирай ягоды. Может, я тоже буду свою дружину лечить? – И сорвал тоже несколько ягод с ветки.

Им бы уже и разойтись, однако они смотрели друг на друга, сами не понимая, почему. Но тут раздался свист из терема, и князь сказал:

– Завтра я снова приду на это место, а сейчас меня зовут, видать, пора степняков отгонять. Но не могу я так с тобой расстаться, девица.

– А я вот что вздумала, князь, – отвечала красавица. – Как придешь из похода, всю калину собери и на большой шест привяжи, пусть твой дружинник поднимет, я буду знать, что ты вернулся.

– Это может быть через неделю, а то и через месяц, – обнадежил князь.

Они расстались. Девица побежала на левый берег озера, князь – к своему терему.

Озеро не такое и глубокое, но местами есть губительные омуты, что просто страх. Девица-красавица стала каждый день подходить к берегу и смотреть – нет ли шеста с красной ягодой наверху? Долго ходила, много времени прошло, листья опали, выпал первый снег, а там ударили такие ядреные морозы, что все озеро покрылось толстым льдом и затрещали стволы деревьев. И вдруг девица-красавица увидала шест с красной калиной и дружинников на берегу. И тут она побежала прямо по льду от своего дома к терему. Злое лихо никогда не дремлет: в середине озера лед под ней надломился, она ахнула и мгновенно исчезла, видимо, там была гиблая яма. Дружинники с берега побежали к ней, но поздно, она уже ушла под воду.

Говорили, что девица-красавица превратилась в русалку, а князь так и не женился, только воевал, отгоняя степняков от этой земли. С тех пор люди стали находить на берегу озера жемчужины, и пошла молва, что озерные жемчужины – это русалочьи слезы.

Редко в какой стране бывает такое количество ручейков, речек и речушек, как в России. И чтобы в них водилось такое великое количество мелких рыбешек. И так случилось, что под жабрами этих рыбешек стали образовываться маленькие жемчужинки. Одно время они даже служили обменной монетой.

О русалках, о рыбе – чертовом коне и о синем коте

Дом на Воздвиженке был построен быстро, мало того, под углом к нему выстроили еще один дом и скотный двор, как же без него? Уж кончилась зима, веселое время, ледяные горки, санки, Масленица, качели… Наступал март, самый смутный месяц года, сугробы превратились в снеговую кашу – ни пройти ни проехать. Зато пришло время напроситься к бабе Орине Ниловне, может быть, она расскажет что-нибудь о старинных временах. Бабка сидела в стареньком кресле возле печки, конечно, не большой русской печи, а возле «голландки». Тут можно и руки погреть. На столике стояли целых три свечи, большие, толстые. А на полу, на медвежьей шкуре, сидело пятеро отроков: Тимофей, Тихон, Санька, Вася и Евдокия. Лица их были полны ожидания, глаза расширились, они предвкушали рассказы Орины о чудесах и старине.

– Вы еще не видели русалок и думаете, что их нет. А они имеются! Живут более в южных реках. В Москве-реке или Неглинке я никогда русалок не видела. Однако слухи доходили, будто как-то раз солдат в жаркое время решил искупаться в Москве-реке, сапоги и одежу оставил на берегу, а когда вернулся, обнаружил только один сапог. И услышал он вкрадчивый, красивый голосок: «Что же ты, солдат, думал? У меня же нет двух ног, как у тебя. Вот в твоем одном сапоге и поместился мой русалочий хвост. За то, что я у тебя взяла сапог, спою тебе». Солдат сел, какая-то сила опустила его на землю. Обул сапог и прислушался. Не мог он ни встать, ни отойти, колдовская музыка его манила. Куда? Неведомо. И красиво, и долго, и с каким-то лукавством было это пение. Рассердился наконец солдат. Встал и закричал: «Дура, ты, дура! Как я пойду теперь в одном сапоге?» Она в ответ пропела: «Коли опустишься в воду, так и отдам тебе твой сапог». – «Нет, ты сама ко мне подойди, а уж я тебя приголублю да приласкаю». Только высунулась русалка из воды, как солдат схватил ее, сорвал с коварной хитрованки свой сапог и был таков.

– Да, баба Орина, сколько ни бегали мы вдоль Москвы-реки, никогда не видели никаких русалок! Это ты, наверное, сама сочинила.

– Погодите, поживите на свете – еще и не такое узнаете. Вот я еще хочу рассказать вам про рыб.

Орина сняла огарок со свечи, ничуть не поморщившись, и начала следующий рассказ, похожий на легенду:

– Это было давно и на южной реке – на Дону или Днепре. Жила там рыба великая, пять-шесть аршинов длиной. А на берегах селились казаки. И вот один казак бросился в воду и оседлал эту рыбу. В это время шел сильный дождь, поэтому река пузырилась, как будто кипела. Казак успел сжать ноги вокруг рыбины, ухватился за усы ее, как за уздечку, и она понесла его по воде. Но, как только дождь закончился, рыба выскользнула и исчезла. Ее люди прозвали «чертов конь водяного». Вот какие чудеса происходят в реках, а вы говорите, что такого не бывает. Можете в книжке посмотреть и найдете это название сома – «чертов конь».

Глаза Санькины горели от любопытства, и он спросил:

– А почему чертов конь, как ты говоришь, только под дождем мог скакать по воде и нести на себе этого казака?

– А вы, ребятки, когда растает весенний снег, придет лето, в самый сильный дождь возьмите лодку и покатайтесь по реке, и поглядите, что творится с водой.

Тимофей вскочил:

– Да как же так? Не слышал я такого! Как же может быть и рыба, и конь, да еще и чертов? У моего бати есть книги о рыбах, нынче же пойду и все пересмотрю и перечитаю. Не верю я в сома – чертова коня!

– Помолчи, – одернул его Тихон, – мал еще. Баба Орина лучше знает.

Орина Ниловна добавила:

– Да ведь давным-давно это было-то. Тогда все животные были большими: и лошади, и рыбы, и другие звери.

Баба Орина поднялась, прижалась к печке «голландке», поверхность которой была гладкая, приятная. Наступила тишина, все молчали, и вдруг с улицы понеслись звуки, похожие на детский плач, как будто за окном младенцы плачут.

– Кто это? – спросила Евдокия.

– Вам сие неведомо? – удивилась Орина. – Это ведь не дети плачут, это коты весенние, мартовские. Небось кошечка тут появилась, вот они и желают ей понравиться. Кто лучше поет, того она, может, и выберет в мужья. Ой, господи, видела я этих котов еще днем и всех кошек тутошних тоже знаю. А вот помяните мое слово, победителем этого концерта будет обязательно синий-пресиний кот.

– Какой еще синий кот? – вскинулась Евдокия. – Синих котов не бывает!

– А вот и бывает. Приехал один заморский господин и привез такого кота. Шерсть его во все стороны, глаза не желтые, а красные, уши с кисточками, а хвост размером больше, чем у лисы, оранжевый летом бывает, а зимой делается синим, почему, я не знаю. Привез того кота, сказывали, кудесник наш, чародей и товарищ царя Петра Первого – Яков Брюс. Сколько вокруг этого шотландца легенд существует, и не счесть, в другой раз как-нибудь и расскажу.

– Баба Орина, – подал тоненький голосок Санька, – ты все про какое-нибудь волшебство рассказываешь, а мы хотим услышать что-нибудь про реальных героев, про смельчаков русских, как они воевали, кого победили.

– Поведаю, непременно, поведаю, – откликнулась бабушка, – только это будут страшные истории о действительных событиях.

– А мы любим такие рассказы и не боимся ничего ужасного, – загалдели детишки.

– Ну, будет. Пора расходиться, а то скоро утро. Идите спать, – сказала Орина, перекрестив своих слушателей.

Кто не знает, что такое Охотный ряд?

Не только послушать сказку, но и побывать в ней – если попасть в воскресенье на большую ярмарку, походить среди торговых рядов. Самый шумный, говорливый, многоголосый, конечно, Охотный ряд. Там и в простые дни торгуют разной дичью да живой птицей, но в праздничные дни среди обычной подмосковной дичи да птицы можно увидеть еще много разных чудес.

Если идти от Воздвиженки, то по блестящей, чистой дороге приближаешься к торговым рядам. Тут и разная битая птица из ближайших лесов, и домашние куры, гуси, индюки, встречаются и живые дикие звери в клетках – рыжие пушистые лисы, серые зайцы, белые ласки да горностаи. Направо меховые ряды, и какая же там красота: лежат целые вороха выделанных шкурок – все переливается на солнце, струится под умелыми руками торговцев рыжим, белым, серебристым, всеми оттенками буро-коричневого. В глубине торгуют иноземцы, птицы у них, звери нездешние. А еще поговаривали, что приезжают сюда по большим дням кудесники, гадальщики, цыгане, турки и прочие народности с разными иноземными забавами.

Вот впереди послышались выкрики: «Португель, попугай, футурум! Португель, попугай, футурум!» Черный усатый человек с попугаем на плече. Перед ним два ящичка с записками. Он берет колоду карт в руку, поднимает ее – и все карты стекают, как ручеек, в другую его руку. И тут же вся колода взмывает вверх и оказывается опять в поднятой руке. Все это, чтобы развлечь почтенную публику. А главное, это предсказание будущего. Вот наконец кто-то решился и просит узнать будущее, платит копеечку, торговец дает знак птице – и попугай вытаскивает своим кривым клювом карту или бумажку и бросает на расстеленный платок. У него два ящичка с записочками, в одном девичьи предсказания, в другом – для парней. Толпа вокруг оживляется, все хотят узнать, что там напророчила заморская птица деревенскому лопуху. Но тот хватает бумажку и быстро уходит. Ведь еще надо ее и прочитать, а как будешь разбирать буквы среди любопытных глаз? Они могут и недобрыми оказаться. Или вообще буквы окажутся иноземными, сраму не оберешься, как попросишь прочитать предсказателя.

Но люди не расходятся, они, как завороженные, смотрят на ловкие движения гадальщика-фокусника. Да и сам он настолько необычен, что и подивиться не грех. Одежда у гадальщика пестрая, яркая. Кожа смуглая, глаза черные и как будто горят каким-то внутренним светом. То ли азарт, то ли восторг, то ли веселье. В ухе золотая серьга, на цыгана похож, да вроде говорит на каком-то совсем уж иноземном языке. А тут вдруг переходит на русский, да так, что ужасно коверкает слова, якобы с трудом вспоминая и подбирая нужные, но иногда произносит их совсем чисто. И все время как-то так двигается, будто пританцовывает на месте.

Вот одна девица с раскрасневшимися то ли от мороза, то ли от смущения щеками тоже подошла и бросила копеечку. Попугай вынул бумажку, гадальщик схватил ее и громко прочитал:

– Петух! Красный петух тебе выпал. Значит, замуж пойдешь.

Тут же спроворил и откуда-то достал великолепного петуха. Живой огромный петух, красный гребень, зеленый хвост, каких и не видывали здесь. Толпа вокруг заохала, засмеялась, и тут уж и прочие полезли в свои кошели.

В других торговых рядах тоже было чем подивиться. Чего там только не было – и одежды богатые, расшитые шелками и золотом, и сапоги сафьяновые тончайшей выделки, и утварь берестяная, деревянная, резная да расписная, и посуда глиняная обливная. Где посуда, там и свистульки – да все разные, яркие, звонкие. Здесь весело и шумно – кто на свистульках свистит, кто на дудках и на рожках. Каждый выхваляется как может. Вот золотые да серебряные ряды, драгоценные украшения сверкают, приманивают, но здесь торговцы посматривают на детей свысока, кто-то и прогоняет их: «Иди, иди, не задерживай». Ну и, конечно, всякая снедь на лотках: и пироги с разными начинками, и сладкие булочки, и орехи в меду, и пряники печатные, и баранки, и леденцы разноцветные. Всюду гомон, суматоха, торговцы зазывают, лоточники нахваливают свои товары, ленты, кружева, пуговицы перламутровые да кованые, иголки, ткани шелковые, бархатные, атласные, цветов самых разных и узоров невиданных, платки расписные, шали кружевные. Покупателей со всего города да с окрестных городков да деревень видимо-невидимо. Вот какой Охотный ряд в торговый день!

Сказка о янтарной курочке

Рассказывала баба Орина и сказку о янтарной курочке, похожую на те чудесные поделки из янтаря, что можно было увидеть на ярмарке.

Архитектор Львов так построил угловой дом, что длинная его стена шла вдоль Воздвиженки, потом заворачивала в переулок, который называли то Романовским, то Шереметевским. Главное украшение здания – огибающий угол балкончик, вернее, белая ротонда. Таких домов в Москве больше не было. Редко, кто из русских строителей умел все так рассчитать. Только Николай Львов попробовал и построил.

Дубовые ворота открывались на широкий, просторный двор, окруженный конюшней, сараями и амбарами. Сама площадь двора могла бы вызвать у гостей и соседей зависть, к тому же вымощена она была дубовыми торцами. У стены поставили большой стол и лавку для Егора, дворового, приставленного следить за порядком во дворе. И какой только живности здесь не было – козочка с нежными шелковыми ушами и мягкими рожками, ее мать – скромная и тихая коза, хрюшка, теленок и один большой серый гусь с огромными крыльями – все отборных пород. Ну и, разумеется, курятник, в котором руководил всем небольшой петух по прозванию Сашок-петушок.

Когда всходило солнце (даже если его не видно на небе), он своим звонким и веселым «ку-ка-ре-ку» будил сонное царство. Иногда, однако, он свое «ку-ка-ре-ку» задерживал, чтобы обитатели двора хорошенько выспались. Для петуха дядя Егор приспособил жердочку, рядом со столиком, за которым посиживал. Там Сашок-петушок и дожидался, когда явятся на площадку все его друзья. Встречал он их своим манером, по очереди каждому задавал вопрос и ждал ответа:

– Прошла неделя, и хочу я тебя, хрюшка, спросить: какие у тебя были за эту неделю достижения? А потом, может быть, скажешь и про огорчения, в чем провинилась и где нехорошо поступила.

На каком языке Сашок и его подопечные говорили – нам неведомо, однако им было все понятно.

Хрюшка прохрюкала что-то о том, как пятачком своим, вымазанным в грязи, толкала белую козочку и так перепачкала ее, что, конечно, виновата.

– Но и достижения у меня тоже есть, – продолжила хрюша, – я набрала весу с три или четыре фунта.

– Молодец! – откликнулся Сашок-петушок. – А что нам скажет гусь краснолапчатый?

– Го-го-го-го, – отвечал тот. – Я разогнал ворон, потом слетал на речку Неглинку и притащил оттуда хорошую траву. Даже белая козочка ее пощипала.

– Чья теперь очередь? – вопросил петушок. – Как жил-поживал рогатый козел? Кого-нибудь ты боднул сильно, сделал больно?

Козел потупил глаза и промолчал…

Вот какие утренние беседы порой бывали на вымощенной площадке во дворе Наугольного дома. И сверху из чердака, уютно устроившись и свесив маленькие лапки, все это наблюдал Домовой.

Однажды дядя Егор задремал, сидя на лавке. Открыл глаза – и обомлел! Что такое? Перед ним на столе стояла маленькая янтарная курочка. Что за чудо, откуда она взялась? И что это была за курочка! Каждое перышко выточено из янтаря, гребешок золотой. И ножки тоненькие, серебристые, на каждой из них по пяти стальных коготков. Крылышки тоже из янтаря, из тоненьких, блестящих на солнце пластинок.

Хороша курочка, нет слов как хороша, и сияет, как солнышко. И вроде улыбается! Только мог ли мастер выпустить ее в свет, не подумав, как хрупка она, как беззащитна? Любой сильнее ее, ударит, столкнет – и нет ее… А мастер, оказалось, все предусмотрел. Он к головке ее приспособил чепчик, а в нем… в чепчике-то, и была ее защита. О том никто не знал, кроме самой курочки, и оттого она была храбрая. Еще и умной оказалась курочка: никому не сказывала о своем секрете и смело выходила на вымощенный двор, когда там появлялись козочка, гусь, хрюшка, теленок и рогатый козел. А Сашок-петушок был с ней так мил, так разговорчив, что ей не пришло в голову сторониться и бояться его.

Со второго же дня янтарная курочка освоилась во дворе, когда Сашок к ней приблизился, и они побеседовали. Разговаривали они и на третий день, и часто подолгу шептались, но о чем?.. Может, просто философствовали…

Зима и солнце словно способствовали их дружеским беседам, рождественские морозы были не так суровы, даже веселы, в городе шла самая большая торговля. Когда дядя Егор объявил, что собирается на ярмарку в Охотный ряд и оставляет петуха за главного во дворе, Сашок кивнул и издал свое победное «ку-ка-ре-ку».

Два петуха, курочка и домовой

Егор вернулся с Охотного ряда и принес оттуда разноцветного петуха, держа его за две ноги и вниз головой. Когда он поставил петуха на середину двора, обратился к нему:

– Вот, заморский красавец, рядом два курятника. В одном командует наш петух. А другой курятник – твое царство.

Петух важно расправил крылья, слегка помахал ими, сделал два шага, поднял одну ногу и огляделся вокруг. Борода его и красный гребень переваливались с боку на бок. Тут уже появились и серый гусь, козочка и поросенок.

– Зовут меня Петруччио! – провозгласил новоприбывший. – Можете называть меня Ваше превосходительство.

Другого петуха пока не было видно, поэтому красавец прошелся по площадке туда и сюда и снова горделиво поднял одну ногу. Так стоял он неподвижно и разглядывал высунувшихся обитателей скотного двора. Вот гусь, вытянув шею и грозно шипя, приблизился к Петруччио. Тот взмахнул зелеными крыльями и хотел уже клюнуть гуся, но тот вовремя отвернулся. Козочка, беленькая, с крохотными рожками, милая и скромная, застрекотала:

– Ой, какого красивого нам принесли петуха. Ай-яй-яй, пусть он будет нашим генералом, мы будем его слушаться.

Петруччио с довольным видом еще раз огляделся, похоже, что он был доволен своим покорным войском, а козочка заблеяла еще громче, чем прежде. Понять было нельзя, однако речь шла о каком-то животном, что у него длинный-длинный нос, короткий хвост, а ногами может раздавить даже нас с тобой. Может быть, козочка хотела напугать новичка, но тот ничуть не испугался, с еще более важным видом сделал пару шагов и не без презрения заметил:

– Что это еще за зверь? Я не боюсь никого.

А козочка продолжала:

– Этого зверя зовут Слон. К тому же он темного цвета, и уже давно живет поверье, что черный слон – это к беде, к болезням, к хворям.

– А уши у него есть? – заносчиво спросил петух.

– Да, такие великие уши, как огромные лопухи, – залепетала козочка.

– Но у меня клюв железный, я как клюну его в эти уши, так он сразу перестанет слышать, – угрожал Петруччио.

Хотя двор был чисто выметен (дворовые знали свое дело), но все же была одна лужа. Туда-то и припустил поросенок, а за ним и свинья. И оба улеглись в луже в полном удовольствии. Наконец, появился здешний петух. Сашка-петушка не сравнить с красавцем Петруччио – он и ростом был поменьше, и цветов таких ярких на нем нет, и хвост не зелено-красный, а какой-то серенький. На площадке лежала жердочка, и Сашок-петушок стал продвигаться по ней, а с другого конца пошел заморский красавец. Петухи оказались почти рядом. Вообразивший себя царем этого двора Петруччио высокомерно взглянул на местного петушка:

– Клюнуть его, что ли? Да ладно, пусть живет.

И они замерли. Егора эта картинка очень позабавила:

– Ну и ну!

Никто не уступал дорожку. Сначала вид у них был довольно мирный и поза вроде как задумчивая. Потом что-то пророкотал Петруччио, ему ответил Сашок-петушок. Снова зарокотал Петруччио, и опять ему довольно высоким голосом ответил местный забияка.

Но вдруг на крыльце появилась та самая янтарная курочка с золотым гребешком. Вся она выточена из необыкновенно красивого янтаря, спокойная и очень царственная. Ножки у нее были серебряные и коготки стальные, и держалась она уверенно. На голове, над гребешком, был повязан маленький чепчик, а в нем самый твердый камень – алмаз. Курочка слабенькая, да камушек тот оберегал красавицу. На солнце заблистали янтарные перышки, засверкал золотой гребешок. Домовой смотрел с чердака дома и любовался: «До чего хороша!» Петруччио увидел ее, взмахнул крыльями и столкнул грудью с жердочки местного скромного Сашка-петушка. Тот тут же поднялся, он не собирался убегать.

– Добрый день, юная принцесса, – поздоровался местный петушок с курочкой.

Второй не сказал ни слова, еще выше поднял свой распрекрасный гребень, распустил крылья, стараясь понравиться ей и отпугивая соперника. А Сашок-петушок вдруг предложил:

– Милая принцесса, не хотите ли вы задать нам вопросы, на которые мы ответили бы? Кто лучше ответит, тот и ваш верный рыцарь.

Домовой улыбался, глядя сверху на это зрелище, и радовался: «Ну, сейчас кому-нибудь влетит. За одним красота, а за другим-то ум». Принцесса склонила головку, кокетливо повернулась на крыльце и задала первый вопрос:

– Скажите, пожалуйста, что лучше – луна или солнце?

– Конечно, солнце! – басом прокричал Петруччио.

А Сашок-петушок ответил:

– А по-моему, лучше луна. Днем и так светло и все видно, а ночью луна освещает.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Петруччио. – Откуда вы взяли эту ерунду?

Янтарная курочка продолжила задавать вопросы:

– Кто лучше – собака или кошка?

– Конечно, кошки лучше. Я с ним справляюсь мгновенно, а вот собаки – ой-ой-ой! – признался Петруччио.

– Да, не будем спорить, – заявил Сашок, – даже люди не могут разобраться: одни любят собак, а другие только кошек.

– Кто во времена царя Ивана Грозного носил самые большие сапоги? – спросила курочка.

– Конечно, царь – он же самый главный! – заявил Петруччио.

– А я думаю, что тот, у кого были самые большие ноги, – скромно возразил Сашок-петушок.

Все окружающие тихонько захихикали.

– Когда у кошки бывает две головы? – спросила янтарная курочка.

– Ну, уж это совсем глупость! У кошек не бывает двух голов, – засмеялся Петруччио.

– Когда кошка поймает мышь и держит ее в зубах, у нее и будет две головы, – ответствовал Сашок-петушок.

Курочка улыбнулась, извлекла из своего крылышка одно перышко и поднесла местному петуху.

– Это вам, мой друг. Ибо вы, несомненно, победили в сем поединке.

– Что? – возмутился Петруччио. – Да как ты смеешь присуждать победу слабаку? – И он налетел на недруга, ударил его мощными крыльями, развернулся и с угрожающим видом пошел на янтарную курочку. – Что ты говоришь, дурная головушка? Да не у кого нет больше такого большого красного гребешка и такой длинной бородки! А зеленый хвост? Да я тебя проучу, от тебя только мокрое место останется.

Петруччио распушил свои крылья и хвост, но курочка стояла как вкопанная, как будто это ее не касалось.

– Ах так, – встрепенулся он, приблизился к ней и клюнул в самое темечко ее, и раз, и два. И тут петух почувствовал, что самый кончик его железного клюва отломился и покривился. А курочка как ни в чем не бывало невинно поклонилась и скрылась в дверях.

Заморский петух обнаружил ужасное, что клюв его покосился, а он лишился части своей силы и красоты. Он скрылся в курятнике, где ждал его целый гарем, и забился в темный угол, злобно посверкивая глазами и шепча: «Ну, я тебе покажу!»

Домовой на окне подпрыгивал, радуясь победе местного петуха и курочки, и что-то прокричал своему собрату, который жил в соседнем доме. От радостной вести тот даже перевернулся несколько раз.

Спустя день или два Петруччио, считавший себя генералом, вновь появился во дворе. Похоже, он оправился от стыда поражения и вновь обрел свою самоуверенность. Гордо вышел на середину двора, а затем заявил Сашку-петушку:

– Не сметь так рано подавать знак утреннему солнцу! Это делаю я! Я знаю лучше, когда надо начинать день.

– Ну уж нет, – сказал Сашок-петушок. – Я сам знаю, когда позвать солнце. И оно знает мой голос. – И закукарекал так громко и голосисто, что слышно было, должно быть, у самого Кремля.

Петруччио попробовал перекукарекать противника, да из-за кривого клюва голос его стал глухим и хриплым. Посрамленный, он ретировался, но задумал отомстить – и кому же? – конечно, виновнице, янтарной курочке: «Я тебе покажу, красотка! Надела на голову какой-то камень и сломала мой клюв. Я тебя уничтожу!» У него созрел коварный план – заманить курочку на конюшню, где стояла кадушка с дегтем. Но курочки не было несколько дней. Как только она появилась во дворе, а это было в сумерках, и никого вокруг не было, петух ласково пригласил ее в конюшню, а затем столкнул ее в кадушку с дегтем. Никакого янтаря, никакого золота, никакого камня драгоценного, да еще оторвались у нее ножки. Когда стемнело, Петруччио проник на чердак (Домового в это время не было, он в соседнем доме делился новостями) и сунул курочку в угол и закрыл каким-то ворохом.

Ночью Домовой вернулся от соседа, обыскал все комнаты, но курочки не нашел. «Виновник ее пропажи, без сомнений, этот наглый самозванец, надо так сделать, чтобы его тут не было», – подумал он. Зоркий тайно прошептал на ухо большому серому гусю: «Наш Сашок-петушок слишком скромный, пожалеет этого нахала. А надо бы прогнать самозванца, клюва-то у него теперь нет, никто его больше не боится!» Гусь был умный и сильный, редко разговаривал, не задирался сам, но уж если его задеть, то мало никому не покажется.

На следующий день нахал вышел во двор, прошелся гоголем и попытался прогнать Сашка-петушка, мол, я самый главный и большой, я здесь теперь единоличный хозяин. Сашок был не задирист, он хотел, чтобы все жили мирно, но уступать забияке не собирался. Началась драка. Другие обитатели двора придвинулись к соперникам. Тут-то гусь и замахал своими огромными крыльями, зашипел и грозно пошел на самозванца. И хрюшка, и теленок, и даже козочка закивали с одобрением. Понял петух, что никто его тут больше не боится, разозлился и улетел. Больше его живьем никто не видел.

По неведомым законам в нашей книге раздаются голоса людей из будущего, из XX века. Поэтому сейчас мы услышим голос Анны Ахматовой.

Вторая случайная встреча

Прошли годы, голос двух фамилий то и дело возникал в моей памяти. Полиграфический институт, где я училась, располагался как раз напротив шереметевского Странноприимного дома. Вот там-то и произошла моя вторая случайная встреча. Случайная ли?

На этот раз с историком Мариной Дмитриевной Ковалевой. В этом здании в конце 1960-х годов периодически устраивались «Шереметевские чтения». Там собирались все, кто так или иначе был связан с шереметевскими музеями, усадьбами. Каждый выступающий освещал тот или иной поворот в жизни династии. К сожалению, никто не вел стенограммы, не было диктофонов, поэтому в памяти сохранились лишь отрывки. Бывали там и Елизавета Борисовна Шереметева и Ольга Шереметева.

Об этой Ольге мне уже поведал наш студент Виталий Переверзев. И он и Ольга Шереметева жили в том самом угловом доме на Воздвиженке. Во время бомбежек Москвы в 1941 году они каждую ночь дежурили на крыше и тушили немецкие зажигалки. Мало того, оказалось, что отцом нашего студента был Валерьян Федорович Переверзев. Он был «красный профессор» и его поселили в главной угловой закругленной комнате в шереметевском доме. Вот такие подарки мне делала история – сомкнулись времена далекие и настоящее. Мои встречи с отцом и его сыном – отдельная тема, и здесь об этом я упоминать не буду, но голоса Шереметевых уже звучали во мне во время моих ночных снов и бдений. Как будто кто-то подводил меня заняться этой темой.

Так вот на этих «Шереметевских чтениях» благодаря Марине Ковалевой (а мы с ней стали близкими подругами) я услышала поразительный рассказ из времен Ивана Грозного о братьях Шереметевых и их сестре Елене Прекрасной. А еще один рассказ был связан с крымской крепостью Чуфут-Кале.

Три брата Шеремета и Елена Прекрасная

Шестнадцатый век вошел в историю как век жестокий. В Европе разразилась война между католиками и гугенотами, и за одну Варфоломеевскую ночь, по примерным сведениям, было убито более 20 тысяч человек.

Давно ли, при Иване III, бояре в Думе спорили с царем, советовали, не соглашались? Но Грозный решил всех бояр превратить просто в подданных. Малейшее сопротивление вызывало у него озлобленность, и следовали новые беспощадные указы.

В Думе был не один, а несколько бояр с фамилией Шереметев. Это опасно, решил подозрительный царь, не вздумали бы они сместить властителя…

Иван Большой Шереметев служил воеводой в Муроме, был окольничим, принимал участие в походах на Казань, участвовал в Ливонской войне. В 1555 году царь послал его с войском против «крымцев». Словом, Шереметев был верным помощником царю.

Брат Большого – по имени Иван Васильевич Меньшой – был отчаянный вояка. Куда посылали – везде показывал себя храбрецом; причем не просто воевал, он, похоже, любил воинское дело. А может быть, старался заслужить одобрение царя, так как его дочь Елена стала женой царского сына Ивана.

Был еще один Шереметев в Думе – Никита, тоже в чем-то противился царю – и тот велел его задавить прямо на глазах у боярского собрания.

(Тут следует перекинуть мостик к XX веку. В 1994 году вышла моя первая книга на эту тему, мы отослали несколько экземпляров потомку Шереметева в Америку. Адресат ответил мне благодарственным письмом, даже сделал кое-какие пометки, уточнения в книге. Оказалось, что он – прямой потомок того самого Шереметева, Никиты.)

Но вернемся к Елене Прекрасной. Явилась она на свет хорошенькой большеглазой девочкой, а к шестнадцати годам стала просто красавица, с робкой улыбкой на устах и особенным, затуманенным взором. Как говорил мне тот же С. М. Голицын, Шереметевых отличали именно глаза с поволокой, а Голицыных – большой хрящеватый нос.

Сын грозного царя увидел Елену либо на службе в соборе, либо на площади в Кремле. Повела она своими синими очами, а молодой князь уже не спускал с нее глаз. Был он невесел, ибо похоронил свою первую жену, доведенную до смерти грозным отцом. А тут – словно облачко на него опустилось.

Венчание и свадьба состоялись зимой 1580 года. Народ, как всегда, ликовал, священники читали торжественные тексты. Родители поздравляли молодых.

Молодые поселились в кремлевских палатах.

А тем временем и отец, и дядя Елены яростно воевали, отстаивая границы Русской земли.

Шереметев Большой, двигаясь к югу, получил известие, что хан Девлет-Гирей идет на Москву, через Тулу. У Шереметева было всего около девяти тысяч войско, а у противника – в несколько раз больше. Однако Шереметеву (по-видимому, он был наделен дипломатическими способностями) удалось договориться и склонить многих на свою сторону и избежать таким образом пролития крови – как настоящий военачальник он заботился о солдатах. И что же? Конечно, нашлись царские доносители, которые изобразили все так, чтобы разбудить гнев царя против Шереметева.