Школа Робинзонов. Клодиус Бомбарнак

Проехав станцию Чучай, мы останавливаемся в девять часов у Кокандского вокзала. Остановка двухчасовая, поэтому мы сходим на платформу.

Спустившись с площадки, я подхожу к майору Нольтицу как раз в ту минуту, когда он обращается к Пан Шао с вопросом:

– Вы знали этого мандарина Иен Лу, тело которого везут в Пекин?

– Нет, не знал.

– Должно быть, он был очень важной персоной, судя по тому, какие ему воздают почести.

– Вполне возможно, майор. Ведь у нас в Поднебесной

Империи немало важных персон.

– В таком случае, мандарин Иен Лу?..

– Но я даже не слыхал о нем.

Зачем майор Нольтиц спросил об этом у молодого китайца и почему его вдруг заинтересовал именитый покойник?

ГЛАВА 15

Коканд. Двухчасовая остановка. Темно, как ночью.

Большинство пассажиров уже приготовили постели и не собираются выходить из вагона.

Я прогуливаюсь по платформе и курю. Коканд – довольно крупная станция с запасными путями и паровозным депо. Локомотив, который вез нас от Узун-Ада по ровной, почти горизонтальной местности, будет здесь заменен другим, более мощным. Среди ущелий Памирского плоскогорья, на крутых подъемах, нужны машины, обладающие большей силой тяги.

Я слежу за маневрами. Когда локомотив с тендером были отцеплены, багажный вагон, где находится Кинко, оказался в голове поезда.

Молодой румын поступит крайне неосмотрительно, если вздумает сейчас выйти на платформу. Его тотчас же заметят «городовые», которые так и шныряют взад и вперед, пристально разглядывая каждого пассажира. Тихонько сидеть в своем ящике и не высовываться из вагона – это самое лучшее, что может сделать мой номер 11. А я тем временем раздобуду какой-нибудь еды и постараюсь проникнуть к нему до отхода поезда.

Вокзальный буфет открыт. Как хорошо, что там нет

Попова, а то бы он удивился и спросил, зачем я запасаюсь провизией. Ведь в вагоне-ресторане есть все необходимое.

Немного холодного мяса, хлеба и бутылку водки – вот и все, что мне удается получить в буфете.

На вокзале довольно темно. Горят лишь несколько тусклых ламп. Попов разговаривает с каким-то железнодорожным служащим. Новый локомотив еще не подан.

Момент подходящий! Незачем ждать, пока мы выйдем из

Коканда. Повидавшись с Кинко, я смогу, по крайней мере, провести спокойную ночь, а спать мне, признаться, очень хочется.

Поднимаюсь на площадку и, убедившись, что меня никто не видит, прохожу в багажный вагон и, чтобы предупредить Кинко, говорю вполголоса:

– Это я!

Он сидит в своем ящике. Советую ему быть еще более осторожным и поменьше расхаживать по вагону. Провизии он очень обрадовался, потому что еды у него почти не осталось.

– Не знаю, как вас и благодарить, господин Бомбарнак,

– говорит он.

– Раз не знаете, так избавьте себя от этой заботы, дорогой Кинко, – отвечаю я. – Так будет проще.

– Сколько времени мы простоим в Коканде?

– Два часа.

– А когда будем на границе?

– Завтра, в час дня.

– А в Кашгаре?

– Еще через пятнадцать часов. В ночь с девятнадцатого на двадцатое.

– Вот где будет опасно, господин Бомбарнак.

– Да, Кинко, там будет опасно. Если трудно попасть в

Россию, то еще труднее из нее выбраться, когда у дверей стоят китайцы. Китайские таможенники не пропустят через границу, пока внимательно нас всех не осмотрят. Но такие строгости применяются только к пассажирам, а не к багажу. А так как этот вагон предназначен только для груза, идущего в Пекин, то я думаю, вам особенно нечего бояться.

Итак, доброй ночи. Ради предосторожности, не буду здесь больше задерживаться…

– Доброй ночи, господин Бомбарнак! Доброй ночи!

Я вернулся на свое место и так крепко заснул, что не слышал сигнала к отправлению.

До рассвета поезд проехал только одну крупную станцию – Маргелан, где стоял очень недолго.

В Маргелане шестьдесят тысяч жителей, и фактически он является столицей Ферганской области, а не Коканд, где климат вреден для здоровья. Город, конечно, делится на две части – русскую и туземную. Однако в туземных кварталах нет ничего примечательного, не сохранилось никаких памятников старины, а потому читатели не осудят меня за то, что я не прервал своего сна, чтобы окинуть

Маргелан беглым взглядом.

Достигнув Шахимарданской долины, поезд снова выбрался на ровное степное пространство, что позволило ему развить нормальную скорость.

В три часа утра – сорокапятиминутная остановка на станции Ош. Тут я вторично пренебрег своими репортерскими обязанностями и ничего не увидел. Оправдаться я могу лишь тем, что и здесь смотреть не на что.

За станцией Ош полотно железной дороги выходит к границе, отделяющей русский Туркестан от Памирского плоскогорья и обширной страны кара-киргизов.

Эту часть Центральной Азии непрерывно тревожат плутонические силы, колеблющие земные недра. Северный

Туркестан не раз подвергался воздействию разрушительных толчков. Здесь еще хорошо помнят землетрясение

1887 года, и я сам мог видеть в Ташкенте и Самарканде неопровержимые доказательства вулканической деятельности. К счастью, подобные катаклизмы случаются не так уж часто. Но слабые толчки и колебания почвы наблюдаются регулярно на протяжении всей длинной нефтеносной полосы – от Каспийского моря до Памирского плоскогорья.

Вообще же эта область – одна из интереснейших частей

Центральной Азии, какие только может посетить турист.

Хотя майору Нольтицу не приходилось бывать дальше станции Ош, он хорошо знает эти места по современным картам и описаниям новейших путешествий. Среди авторов записок следует назвать Капю и Бонвало – двух французов, которых я рад приветствовать, находясь вдали от родины. Майору, как и мне, хочется увидеть эти места, а потому мы оба, с шести часов утра, стоим на вагонной площадке, вооружившись биноклем и путеводителем.

Памир по-персидски называется Бам-и-Дуниа, что значит «Крыша мира». От него лучами расходятся могучие горные цепи Тянь-Шаня, Куэнь-Луня, Каракорума, Гималаев и Гиндукуша. Эта горная система шириною в четыреста километров, в течение стольких веков представлявшая непреодолимую преграду, покорена и завоевана русским упорством. Славянская раса и желтая пришли теперь в соприкосновение.

Да простят мне читатели некоторый преизбыток учености, которой, как легко догадаться, я всецело обязан майору Нольтицу. Вот что я от него узнал.

Европейские путешественники немало потрудились над изучением Памирского плоскогорья. После Марко

Поло, венецианца, жившего в XIII веке, кого мы встречаем здесь в поздние времена? Англичан – Форсайта, Дугласа, Бидьюфа, Йонгхесбенда и знаменитого Гордона, погибшего в области Верхнего Нила; русских – Федченко, Скобелева, Пржевальского, Громбчевского, генерала Певцова, князя Голицына, братьев Грум-Гржимайло; французов –

д'Оверня, Бонвало, Капю, Папена, Брейтеля, Блана, Ридгвея, О'Коннора, Дютрей де Рена, Жозефа Мартена, Гренара, Эдуарда Блана; шведа – доктора Свен-Гедина. Благодаря этим исследователям, Крыша мира приоткрылась, будто ее коснулась рука Хромого беса116, и все увидели, какие под ней кроются тайны.

Теперь известно, что Крышу мира образуют многочисленные ложбины и пологие склоны, находящиеся на высоте более трех тысяч метров; известно, что над ними возвышаются пики Гурумди и Кауфмана, высотою в двадцать две тысячи футов, и вершина Тагарма, в двадцать семь тысяч футов; известно, что с этой вершины на запад течет река Оксус или Амударья, а на восток река Тарим; известно, наконец, что ее склоны составлены главным образом из первичных горных пород, перемежающихся со сланцами и кварцем, красным песчаником вторичной эпохи и наносной глинисто-песчаной почвой, так называемым лессом, которым изобилуют в Центральной Азии четвертичные отложения.

Чтобы провести рельсовый путь по этому плоскогорью, строителям Великой Трансазиатской магистрали пришлось преодолеть почти невероятные трудности. Это был вызов, брошенный природе человеческим гением, и победа осталась за человеком. На этих отлогих проходах, называемых киргизами «бель», были сооружены виадуки, мосты, насыпи, траншеи и тоннели. Тут только и видишь крутые повороты и спуски, требующие сильных локомотивов. В

разных местах установлены особые машины, подтягивающие поезда на канатах. Одним словом, тут потребовался геркулесов труд, перед которым меркнут работы

116 Хромой бес – герой одноименного романа Алена Рене Лесажа; летая над

Мадридом, силой волшебства он приподнимает крыши и заглядывает внутрь домов.

американских инженеров в проходах Сьерры-Невады и

Скалистых гор.

Эта безотрадная местность производит гнетущее впечатление, и оно еще более усиливается по мере того, как поезд, следуя по причудливым изгибам стальной колеи, достигает головокружительных высот. Ни сел, ни деревушек. Ничего, кроме редких хижин, где памирец ведет одинокое существование со своей семьей, своими лошадьми, стадами яков или «кутаров», то есть быков с лошадиными хвостами, мелких овец с очень густой шерстью.

Линька этих животных – естественное следствие климатических условий. Они периодически меняют зимнюю одежду на летний мех. То же самое бывает и с собаками –

их шерсть выгорает от жгучего летнего солнца.

Поднимаясь по этим проходам, видишь иногда в туманной дали неясные очертания плоскогорья. Унылый пейзаж оживляют только небольшие группы берез и кусты можжевельника – основные виды древесной растительности Памира; на бугристых равнинах растут в изобилии тамариск и полынь, а по краям впадин, наполненных соленой водой, – осока и карликовое губоцветное растение, которое киргизы называют «терскенн».

Майор перечисляет еще некоторых животных, относящихся к довольно разнообразной фауне верхнего Памира. Приходится даже следить, чтобы на площадку вагона не вскочило ненароком какое-нибудь млекопитающее – медведь или пантера, – которые не имеют права на проезд ни в первом, ни во втором классе.

Легко вообразить, какие раздались крики, когда стопоходящие или представители семейства кошачьих вдруг выскакивали к рельсам с явно недобрыми намерениями.

Было выпущено несколько револьверных зарядов – не столько из необходимости, сколько для успокоения пассажиров. Днем на наших глазах ловкий выстрел сразил наповал огромную пантеру в ту самую минуту, когда она собиралась прыгнуть на подножку третьего вагона.

– Прими мой дар, Маргарита, – воскликнул господин

Катерна, повторяя реплику Буридана супруге дофина, а вовсе не французской королеве, как неправильно сказано в знаменитой «Нельской башне»117.

Да и мог ли первый комик лучше выразить свое восхищение метким выстрелом, которым мы обязаны были нашему величественному монголу?

– Какая твердая рука и какой острый глаз! – говорю я майору Нольтицу.

Он окидывает Фарускиара подозрительным взглядом.

Памирская фауна, как я уже сказал, довольно разнообразна. Там водятся еще волки, лисы, бродят стадами «архары» – крупные дикие бараны с изящно изогнутыми рогами. Высоко в небе парят орлы и коршуны, а среди клубов белого пара, которые оставляет позади себя наш локомотив, кружат стаи воронов, голубей и желтых трясогузок.

День проходит без происшествии. В шесть часов вечера мы пересекли границу, сделав в общей сложности за четыре дня – от Узун-Ада – около двух тысяч трехсот километров. Еще двести пятьдесят километров – и будет Кашгар. Хотя мы уже находимся на территории китайского

Туркестана, но только в Кашгаре перейдем в ведение китайской администрации.

117 Драма Александра Дюма-отца.

После обеда, около девяти часов, все разошлись по своим местам с надеждой, скажем лучше – с уверенностью, что эта ночь будет такой же спокойной, как и предыдущая.

Но вышло совсем иначе.

В течение двух или трех часов поезд на быстром ходу спускался со склонов Памирского плоскогорья, а потом пошел с обычной скоростью по горизонтальному пути.

Около часа ночи меня разбудили громкие крики. В ту же минуту проснулся и майор Нольтиц, проснулись и другие пассажиры.

Что случилось?

Пассажиров охватила тревога – волнующая и беспричинная тревога, которую вызывает малейшее дорожное происшествие.

– В чем дело? Почему кричат? – со страхом, спрашивал на своем языке каждый путешественник.

Первое, что мне пришло в голову, – мы подверглись нападению. Я подумал о Ки Цзане, монгольском разбойнике, встречи с которым я так легкомысленно пожелал… в интересах моей репортерской хроники.

Еще минута, и поезд резко затормозил. Сейчас он остановится.

Попов с озабоченным видом выходит из багажного вагона.

– Что произошло? – спрашиваю я.

– Неприятная история, – отвечает он.

– Что-нибудь серьезное?

– Нет, оборвалась сцепка, и два последних вагона остались позади.

Как только поезд остановился, несколько пассажиров, в том числе и я, выходят из вагона.

При свете фонаря легко убедиться, что обрыв сцепки произошел не от злого умысла. Но как бы то ни было, два последних вагона – траурный и хвостовой багажник, оторвались от состава. Когда это случилось и в каком месте?.

Этого никто не знает.

Трудно даже представить, какой шум подняли монгольские стражники, приставленные к телу мандарина Иен

Лу! Пассажиры, едущие в их вагоне, и они сами не только не заметили, когда оборвалась сцепка, но подняли тревогу спустя только час или два…

Оставалось лишь одно: дать задний ход и дойти до оторвавшихся вагонов.

В сущности, ничего нет проще. Но Фарускиар ведет себя в этих обстоятельствах довольно странно: он настойчиво требует, чтобы приступили к делу не теряя ни минуты, пристает к Попову, обращается к машинисту и кочегарам. И тут я впервые услыхал, что он хорошо говорит по-русски.

В конце концов спорить не о чем. Все понимают, что нужно идти задним ходом для соединения с отцепившимися вагонами.

Лишь немецкий барон пытается протестовать. Снова задержка!. Опять опоздание!. Жертвовать драгоценным временем ради какого-то мандарина, да к тому же еще мертвого!.

Но его упреки пропускают мимо ушей.

А сэр Фрэнсис Травельян только презрительно пожимал плечами, и казалось, что с уст его вот-вот сорвутся слова:

«Что за администрация!. Что за подвижной состав!. Ну разве могло бы такое случиться на англо-индийских железных дорогах!»

Майор Нольтиц, как и я, поражен странным вмешательством господина Фарускиара. Этот всегда невозмутимый, бесстрастный монгол, с таким холодным взглядом из-под неподвижных век, мечется теперь из стороны в сторону, охваченный какой-то непонятной тревогой, с которой, по-видимому, он не в силах совладать. Его спутник встревожен ничуть не меньше.

Но почему их так интересуют отцепившиеся вагоны?

Ведь там у них нет никакого багажа. Может быть, они испытывают пиетет перед покойным мандарином Иен Лу?

Не потому ли они так упорно наблюдали в Душаке за траурным вагоном? Что бы там ни было, но майор, кажется, их в чем-то подозревает!

Как только мы вернулись на свои места, поезд двинулся задним ходом. Немецкий барон снова пытается возражать, но Фарускиар кидает на него такой свирепый взгляд, что он немедленно замолкает и уходит ворчать в свой угол.

Прошло больше часа. На востоке уже занималась заря, когда в одном километре от поезда были замечены потерянные вагоны.

Фарускиар и Гангир пожелали присутствовать при сцепке. Наблюдая за этой торжественной процедурой, мы с майором Нольтицем обратили внимание, что они обменялись несколькими словами с тремя монгольскими стражниками. Впрочем, тут нечему удивляться – ведь они соотечественники!

Все расходятся по своим вагонам. Поезд трогается и набирает скорость, чтобы хоть отчасти наверстать потерянное время.

И все-таки в столицу китайского Туркестана мы прибываем с большим опозданием – в половине пятого утра.

ГЛАВА 16

Восточный Туркестан, или Кашгария, является как бы продолжением русского Туркестана118.

Вот что писала газета «Нувель Ревю»:

«Центральная Азия лишь тогда станет великой

страною, когда русская администрация распространит

свое влияние на Тибет, или когда русские овладеют Каш-

гаром».

Наполовину это уже сделано. Рельсовый путь, проложенный через Памир, соединил русские железные дороги с китайскими, обслуживающими Небесную Империю от одной границы до другой. Столица Кашгарии теперь настолько же русская, как и китайская. Славянская и желтая расы пришли в тесное соприкосновение и живут в полном согласии. Долго ли они будут добрыми соседями? Представляю другим строить прогнозы на будущее; я же довольствуюсь настоящим.

В Кашгар мы прибыли в половине пятого; отправление назначено на одиннадцать часов. На этот раз железнодорожная Компания не пожалела времени путешественников.

Я успею осмотреть город, даже при условии, что не меньше

118 Туркестаном раньше называли обширную область в Средней Азии, охватывавшую провинции Западного Китая, северную часть Афганистана и среднеазиатские территории России.

часа отнимут всякие формальности, которые учиняются не на самой границе, а в Кашгаре. Говорят, что русские и китайские власти стоят друг друга, как только дело коснется проверки бумаг и паспортов. Такая же мелочная требовательность, такие же придирки. Как грозно звучит в устах китайского чиновника формула: «Трепещи и повинуйся!», сопровождающая акт подписания документа на право пребывания в пределах Поднебесной Империи!

Итак, я должен трепетать и повиноваться китайским пограничным властям. Мне невольно вспоминаются страхи и опасения Кинко. Ему и в самом деле может не поздоровиться, если проверять будут не только пассажиров, но и тюки и ящики в багажном вагоне.

Когда мы подъезжали к Кашгару, майор Нольтиц сказал мне:

– Не думайте, что китайский Туркестан сильно отличается от русского. Мы еще не на земле пагод, ямыней, джонок, драконов, разноцветных фонариков и фарфоровых башен. Кашгар, так же как Мерв, Бухара и Самарканд, прежде всего – двойной город. Вообще города Центральной Азии походят на двойные звезды – с тем лишь различием, что они не вращаются один вокруг другого.

Замечание майора вполне справедливо. Теперь уже не то время, когда в Кашгарии царствовал эмир, когда монархия Якуб-бека 119 была так сильна в туркестанской

119 Якуб-бек – выходец из Средней Азии, сановник кокандского хана; возглавил антикитайское восстание магометан, захватил власть в Кашгарии и объявил себя главой независимого государства со столицей в Кашгаре. Якуб-бек насильственно насаждал в

Кашгарии магометанскую религию, за что турецкий султан пожаловал ему титул эмира.

После смерти Якуб-бека в 1877 г. Кашгария снова стала китайской провинцией.

провинции, что даже китайцы, если они хотели жить спокойно, отрекались от религии Будды и Конфуция и переходили в магометанство. Сейчас, в конце века120, мы уже не находим прежней восточной косморамы121, прежних любопытных нравов, а от шедевров азиатского искусства сохранились только воспоминания или развалины. Железные дороги, проложенные через разные страны, постепенно приведут их к одному общему уровню и сотрут «особые приметы». И тогда между народами установится равенство, а может быть, братство.

По правде сказать, Кашгар уже не столица Кашгарии, а всего лишь промежуточная станция на Великой Трансазиатской магистрали – место соединения русских и китайских рельсовых путей, точка, которую пересекает железная лента длиною почти в три тысячи километров, считая от

Каспия до этого города, чтобы протянуться дальше, без малого, еще на четыре тысячи километров, до самой столицы Поднебесной Империи.

Отправляюсь осматривать двойной город. Новый называется Янги-Шар; старый – в трех с половиной милях от нового – это и есть Кашгар. Я воспользуюсь случаем посетить оба города и расскажу, что представляет собой и тот и другой.

Первое замечание: и старый и новый окружает неказистая земляная стена, отнюдь не располагающая в их пользу.

Второе замечание: архитектурные памятники отсутствуют, потому что простые дома и дворцы построены из одина-

120 В конце XIX века.

121 Косморама ( греч.) – обозрение мира; картина мира.

кового материала. Ничего, кроме глины, глины даже не обожженной! А из высохшей на солнце грязи не выведешь правильных линий, чистых профилей и изящных скульптурных украшений. Архитектурное искусство требует камня или мрамора, а их как раз и нет в китайском Туркестане.

Маленькая, быстро катящаяся коляска доставила нас с майором до Кашгара, имеющего три мили в окружности.

Омывает его двумя рукавами, через которые перекинуты два моста, Кызылсу, что значит «Красная река». Но в действительности она скорее желтая, чем красная. Если вам захочется увидеть какие-нибудь интересные развалины, то нужно отойти за городскую черту, где высятся остатки старой крепости, насчитывающей либо пятьсот, либо две тысячи лет, в зависимости от воображения того или иного археолога. Но что совершенно достоверно – это то, что

Кашгар был взят приступом и разрушен Тамерланом. И

вообще следует признать: без устрашающих подвигов этого хромоногого завоевателя история Центральной Азии была бы удивительно однообразной. Правда, в более позднюю эпоху ему пытались подражать свирепые султаны, вроде Уали-Тулла-хана, который в 1857 году велел задушить Шлагинтвейта, крупного ученого и отважного исследователя азиатского материка. Памятник, установленный в честь Шлагинтвейта, украшают две бронзовые доски от Парижского и Санкт-Петербургского географических обществ.

Кашгар – важный торговый центр, в котором почти вся торговля сосредоточена в руках русских купцов. Хотанские шелка, хлопок, войлок, шерстяные ковры, сукна – вот главные предметы здешнего рынка, и вывозятся они даже за пределы Кашгарии – на север восточного Туркестана, между Ташкентом и Кульджей.

Настроение сэра Фрэнсиса Травельяна, судя по тому, что говорит мне майор Нольтиц, может еще больше ухудшиться. В самом деле, в 1873 году из Кашмира в

Кашгар, через Хотан и Яркенд, было направлено английское посольство во главе с Чепменом и Гордоном. Англичане тогда еще надеялись овладеть местным рынком. Но русские железные дороги соединились не с индийскими, а с китайскими рельсовыми путями, благодаря чему английское влияние уступило место русскому.

Население Кашгара смешанное. Немало здесь и китайцев – ремесленников, носильщиков и слуг. Нам с майором Нольтицем не так посчастливилось, как Чепмену и

Гордону. Когда они прибыли в кашгарскую столицу, ее шумные улицы были заполнены войсками эмира. Нет больше там ни конных «джигитов», ни пеших «сарбазов».

Исчезли и великолепные корпуса «тайфурши», вооруженных и обученных на китайский лад, и отряды копьеносцев, и лучники-калмыки с огромными пятифутовыми луками, и «тигры» – стрелки с размалеванными щитами и фитильными ружьями. Исчезли все живописные воины кашгарской армии, а вместе с ними и кашгарский эмир!

В девять часов вечера мы вернулись в Янги-Шар. И

кого же мы увидели на одной из улиц, ведущих к крепости?

Супругов Катерна в радостном возбуждении – перед труппой дервишей-музыкантов.

Слово «дервиш» равнозначно слову «нищий», а нищий в этой стране – законченное проявление тунеядства. Но какие смешные жесты, какие странные позы во время игры на длиннострунной гитаре, какие акробатические приемы в танцах, которыми они сопровождают исполнение своих песен и сказаний, как нельзя более светского содержания!

Инстинкт актера проснулся в нашем комике. Он не может устоять на месте, это выше его сил! И вот, с бесшабашностью старого матроса и с энтузиазмом прирожденного комедианта, он подражает этим жестам, позам, телодвижениям, и уже приближается минута, когда он примет участие в пляске кривляющихся дервишей.

– Э, господин Клодиус, – говорит он мне, – вы видите, не так уж трудно повторить упражнения этих молодцов!.

Напишите мне оперетку из восточного быта, дайте мне роль дервиша, и вы сами убедитесь, как легко я войду в его шкуру!

– Я и не сомневаюсь, милый Катерна, что эта роль будет вам по плечу, – ответил я. – Но прежде чем войти в шкуру дервиша, войдите в вокзальный ресторан и попрощайтесь с местной кухней, пока над нами не взяли власть китайские повара. Мое предложение принимается тем более охотно, что кашгарское поварское искусство, по словам майора, пользуется заслуженной славой.

И в самом деле, господин и госпожа Катерна, майор, молодой Пан Шао и я поражены и восхищены небывалым количеством и отменным качеством поданных нам блюд.

Сладкие кушанья прихотливо чередуются с мясными.

Комику и субретке, должно быть, навсегда запомнятся, так же, как и запомнились знаменитые ходжентские персики, некоторые блюда, упомянутые в отчете о путешествии английского посольства: свиные ножки, посыпанные сахаром и поджаренные в сале с особым маринадом, и почки-фри под сладким соусом, вперемежку с оладьями.

Господин Катерна съедает по три порции того и другого.

– Я наедаюсь впрок, – оправдывает он свой образ действий. – Кто знает, чем будут потчевать нас в вагоне-ресторане китайские повара? Рассчитывать на плавники акул не приходится: они могут оказаться жестковатыми, а ласточкины гнезда, без сомнения, – блюдо не первой свежести!

В десять часов удары гонга возвещают о начале полицейских формальностей. Мы встаем из-за стола, выпив по последнему стакану шао-сингского вина, и спустя несколько минут собираемся в зале ожидания.

Все мои номера налицо, разумеется, за исключением

Кинко, который не отказался бы от такого завтрака и отдал бы ему должное, если бы мог принять в нем участие. Вот они: доктор Тио Кин с неизменным Корнаро под мышкой; Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт, соединившие свои зубы и свои волосы – ну, конечно, в фигуральном смысле; сэр Фрэнсис Травельян, неподвижный и безмолвный, упрямый и высокомерный, стоит у дверей и сосет сигару; вельможный Фарускиар в сопровождении Гангира.

Тут и другие пассажиры – всего человек шестьдесят или восемьдесят. Каждый должен поочередно подойти к столу, за которым сидят двое китайцев в национальных костюмах: чиновник, бегло говорящий по-русски, и переводчик с немецкого, французского и английского языков.

Чиновнику лет за пятьдесят; у него голый череп, густые усы, длинная коса на спине, на носу очки. В халате с пестрыми разводами, тучный, как и подобает в его стране лицам, имеющим вес, он кажется человеком малосимпатичным. Впрочем, дело идет лишь о проверке документов, и если они у вас в порядке, не все ли вам равно – приятная или неприятная физиономия у чиновника?

– Какой у него вид! – шепчет госпожа Катерна.

– Как у настоящего китайца, – отвечает первый комик, и, по правде говоря, от актера и нельзя требовать большего.

Я, один из первых, предъявляю мой паспорт, визированный французским консулом в Тифлисе и русскими властями в Узун-Ада. Чиновник разглядывает его очень внимательно. Я настораживаюсь: от мандаринской администрации можно ждать всяких каверз. Тем не менее, проверка проходит благополучно, и печать с зеленым драконом признает меня «годным для въезда».

Документы первого комика и субретки тоже в полном порядке. Но что делается с господином Катерна в те минуты, когда их проверяют! Он напоминает подсудимого, старающегося разжалобить своих судей, томно опускает глаза, виновато улыбается, словно умоляя о помиловании, или, по меньшей мере, о снисхождении, хотя самый придирчивый из китайских чиновников не нашел бы повода для придирок.

– Готово, – говорит переводчик, протягивая ему паспорта.

– Большое спасибо, князь! – отвечает господин Катерна тоном провинившегося школяра.

Фулька Эфринеля и мисс Горацию Блуэтт штемпелюют с такой же быстротой, как письма на почте. Если уж у американского маклера и английской маклерши будет не все «в ажуре», то чего же тогда ждать от остальных? Дядя

Сэм и Джон Буль122 – два сапога пара!

И другие путешественники выдерживают испытание, не встретив никаких препятствий. Едут ли они в первом или во втором классе, они вполне удовлетворят требованиям китайской администрации, если смогут внести за каждую визу довольно значительную сумму рублями, таелями или сапеками123.

Среди путешественников я замечаю священника из

Соединенных Штатов, мужчину лет пятидесяти, едущего в

Пекин. Это достопочтенный Натаниэль Морз из Бостона, типичный янки-миссионер, честно торгующий библией.

Такие, как он, умеют ловко совмещать проповедническую деятельность с коммерцией. На всякий случай заношу его в свой список под номером 13.

Проверка бумаг молодого Пан Шао и доктора Тио Кина не вызывает, конечно, никаких затруднений, и они любезно обмениваются «десятью тысячами добрых пожеланий» с представителем китайской власти.

Когда очередь дошла до майора Нольтица, случилась небольшая заминка. Сэр Фрэнсис Травельян, представший перед чиновником одновременно с майором, по-видимому, не склонен был уступить ему место. Однако он ограничился лишь высокомерными и вызывающими взглядами.

Джентльмен и на этот раз не дал себе труда открыть рот.

Должно быть, мне никогда не придется услышать его голоса! Русский и англичанин получили установленную визу, и тем дело кончилось.

122 Дядя Сэм и Джон Буль – иронические прозвища американца и англичанина, ставшие нарицательными именами.

123 Таели, сапеки – название старых денежных единиц в Китае.

Величественный Фарускиар подходит к столу вместе с

Гангиром. Китаец в очках медленно оглядывает его, а мы с майором Нольтицем наблюдаем за процедурой. Как выдержит он экзамен? Быть может, мы сейчас узнаем, кто он такой.

Трудно даже передать, как мы были удивлены и поражены последовавшим за тем театральным эффектом.

Едва только китайский чиновник увидел бумаги, предъявленные ему Гангиром, – он вскочил с места и сказал, почтительно склоняясь перед Фарускиаром:

– Соблаговолите принять от меня десять тысяч добрых пожеланий, господин директор правления Великой Трансазиатской дороги!

Один из директоров правления! Так вот он кто, этот великолепный Фарускиар! Теперь все понятно. Пока мы находились в пределах русского Туркестана, он предпочитал сохранять инкогнито, как это делают знатные иностранцы, а теперь, на китайском участке пути, он не отказывается занять подобающее ему положение и воспользоваться своими правами.

А я-то позволил себе – пусть даже в шутку – отождествить его с разбойником Ки Цзаном! Ведь и майору

Нольтицу он казался подозрительной личностью!

Мне хотелось встретить в поезде какую-нибудь важную персону, и желание мое, наконец, сбылось. Я постараюсь познакомиться с ним, буду обхаживать его как редкостное растение, и раз уж он говорит по-русски, выжму из него подробнейшее интервью…

И до того я увлекся, что только пожал плечами, когда майор мне шепнул:

– Вполне может статься, что он один из бывших предводителей разбойничьих шаек, с которыми железнодорожная Компания заключила сделку, чтобы обеспечить безопасность пути.

Хватит, майор, довольно шутить!

Проверка документов подходит к концу. Сейчас откроют двери на платформу. И тут в зал ожидания врывается барон Вейсшнитцердерфер. Он озабочен, он встревожен, он растерян, он расстроен, он обескуражен, он возится, он суетится, он озирается. Что случилось? Почему он вертится, отряхивается, нагибается, ощупывает себя, как человек, потерявший что-то очень ценное?

– Ваши документы! – спрашивает у него переводчик по-немецки.

– Мои документы, – отвечает барона – я их ищу, но не могу найти… Они были у меня в бумажнике…

И он шарит в карманах брюк, жилета, пиджака, плаща –

а карманов у него не меньше двух десятков – шарит и не находит.

– Поторапливайтесь! Поторапливайтесь! – повторяет переводчик. – Поезд не будет ждать.

– Я не допущу, я не позволю, чтобы он ушел без меня! –

восклицает барон. – Мои документы… Куда они запропастились? Я, наверное, выронил бумажник, мне его принесут…

В эту минуту первый удар гонга будит на вокзале гулкое эхо. Поезд отойдет через пять минут. А несчастный барон надрывается от крика:

– Подождите!. Подождите!. Donnerwetter124, неужели нельзя потерять несколько минут из уважения к человеку, который совершает кругосветное путешествие за тридцать девять дней?.

– Трансазиатский экспресс не может ждать, – отвечает переводчик.

Мы с майором Нольтицем выходим на платформу, между тем как немец продолжает препираться с невозмутимым китайским чиновником.

Пока мы отсутствовали, состав изменился, так как на участке между Кашгаром и Пекином меньше пассажиров.

Вместо десяти вагонов осталось восемь: головной багажный, два первого класса, вагон-ресторан, два вагона второго класса, траурный – с телом покойного мандарина – и хвостовой багажный. Русские локомотивы, которые везли нас от Узун-Ада, будут заменены китайскими, работающими уже не на жидком, а на твердом топливе.

Первой моей заботой было подбежать к головному багажному вагону. Таможенные чиновники как раз осматривают его, и я дрожу за Кинко.

Впрочем, если бы они открыли обман, весть о нем наделала бы много шуму. Только бы они не тронули ящика, не передвинули на другое место, не поставили вверх дном или задом наперед! Тогда Кинко не сможет выбраться из него, и положение осложнится…

Но вот китайские таможенники выходят из вагона и хлопают дверью. Я не успеваю даже заглянуть внутрь багажника. Кажется, моего румына не обнаружили! При

124 Черт возьми! ( нем.).

первом удобном случае прошмыгну в багажный вагон и, как говорят банкиры, «проверю наличность».

Прежде чем вернуться на свои места, мы с майором

Нольтицем успеваем пройти в конец поезда.

Сцена, свидетелями которой мы становимся, не лишена интереса: монгольские стражники передают останки мандарина Иен Лу взводу китайской жандармерии, выстроившемуся под зеленым стягом. Покойник переходит под охрану двух десятков солдат, которые займут вагон второго класса, прилегающий к траурному. Они вооружены револьверами и ружьями и находятся под командой офицера.

– Должно быть, – говорю я майору, – этот мандарин действительно был очень важной персоной, если Сын Неба выслал ему навстречу почетный караул.

– Или охрану, – отвечает майор.

Фарускиар с Гангиром тоже присутствовали при этой церемонии, и нечему тут удивляться. Разве такое значительное должностное лицо, как господин директор правления, не обязан следить за знатным покойником, вверенным заботам администрации Великой Трансазиатской дороги?

Раздается последний удар гонга. Пассажиры спешат в свои вагоны.

А где же барон?

Наконец-то! Он вихрем вылетает на платформу. Ему все-таки удалось найти свои документы в глубине девятнадцатого кармана и в самую последнюю минуту получить визу.

– Едущих в Пекин прошу занять места! – зычно возглашает Попов.

Поезд трогается.

ГЛАВА 17

Теперь поезд идет по рельсам одноколейной китайской дороги. И локомотив китайский, и управляет им китаец –

машинист. Будем надеяться, что ничего худого не случится

– ведь с нами едет сам Фарускиар, один из директоров правления Великой Трансазиатской магистрали.

А если даже и случится что-нибудь вроде крушения, то это только развеет дорожную скуку и даст мне материал для хроники. Я вынужден признаться, что действующие лица, внесенные в мой реестр, не оправдали ожиданий.

Пьеса не разыгрывается, действие продвигается вяло. Нужен какой-то театральный эффект, который выдвинул бы всех персонажей на авансцену, как сказал бы господин

Катерна, нужен «хороший четвертый акт».

В самом деле, Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт по-прежнему заняты своими интимно-коммерческими разговорами. Пан Шао и доктор Тио Кин поразвлекли меня немного и больше с них ничего не возьмешь. Супруги Катерна – всего лишь обыкновенные комедианты и в моем спектакле не найдется для них подходящей роли. А Кинко, Кинко, на которого я больше всего надеялся… легко переехал границу, благополучно прибудет в Пекин и преспокойно женится на своей Зинке Клорк. Да, мне решительно не везет! Из покойного мандарина Иен Лу тоже ничего занятного не вытянешь. А между тем читатели «XX

века» ждут от меня сенсаций!

Уж не взяться ли мне за немецкого барона! Нет! Он только смешон, а смешное граничит с глупостью. Глупость же – привилегия дураков и потому не может быть интересной.

Итак, я возвращаюсь к прежней мысли: нужен главный герой, а шагов его до сих пор не слышно даже за кулисами.

Больше медлить нельзя. Пора завязать более близкое знакомство с великолепным Фарускиаром. Инкогнито его раскрыто, и, возможно, он не будет теперь таким замкнутым. Мы, так сказать, подведомственные ему лица, а он, если так можно выразиться, – мэр нашего городка на колесах, и как всякий мэр должен помогать своим согражданам. Заручиться покровительством столь важного чиновника полезно и на тот случай, если бы обнаружился обман Кинко.

Покинув Кашгар, поезд идет с умеренной скоростью.

На противоположном горизонте рисуются громадные массивы Памирского плоскогорья, а дальше, к юго-западу, проступают хребты Болора – кашгарского пояса с вершиной Тагармы, которая теряется в облаках.

Ума не приложу, как убить время. Майор Нольтиц никогда не бывал в этих местах, и я не могу больше делать записи под его диктовку. Доктора Тио Кина невозможно оторвать от книжки Корнаро, а Пан Шао, по-видимому, лучше знает Париж и Францию, чем Шанхай и Пекин. К

тому же в Европу он ехал через Суэцкий канал, и восточный Туркестан знаком ему не больше Камчатки. Слов нет, он очень любезный и приятный собеседник, но на этот раз я предпочел бы поменьше любезности и побольше оригинальности.

Потому мне и приходится слоняться из вагона в вагон, торчать на площадках, вопрошать безмолвный горизонт, прислушиваться к разговорам пассажиров.

А вот и первый комик с субреткой о чем-то весело болтают. Подхожу поближе. Оказывается, они поют вполголоса.

«Люблю моих я индюшат… шат… шат», – заводит госпожа Катерна.

«А я люблю моих овец… вец… вец», – вторит господин

Катерна, мастер на все руки, который в случае надобности берется и за баритональные партии.

Они, готовясь к выступлению в Шанхае, повторяли знаменитый дуэт Пипо и рыженькой Беттины. Счастливые шанхайцы! Они еще не знают «Маскотты» 125 ! Рядом оживленно беседуют Фульк Эфринель и мисс Горация

Блуэтт. Я улавливаю конец диалога:

– Боюсь, что в Пекине вздорожали волосы, – говорит маклерша.

– А я опасаюсь, – отвечает маклер, – что понизились цены на зубы. Вот если бы разыгралась порядочная война, русские повыбивали бы челюсти китайцам…

Вы слышали что-нибудь подобное? Сражаться только для того, чтобы помочь американскому торговому дому

«Стронг Буль-буль и K°» сбывать свои изделия!

Право я не знаю, что и предпринять. Время так медленно тянется, а ведь остается еще шесть дней пути! К

черту Великую Трансазиатскую магистраль с ее однообразием! На линии Грейт-Трунк из Нью-Йорка в

125 Оперетта французского композитора Эдмона Одрана, написана в 1880 году.

Сан-Франциско было бы куда больше развлечений. Там хоть индейцы иногда устраивают нападения на поезда, а перспектива быть скальпированным в дороге делает путешествие по-настоящему колоритным.

Что это? Декламируют или читают псалмы? Из соседнего купе доносится монотонный речитатив:

«Нет такого человека, какое бы он ни занимал положение, который не мог бы себя оградить от чрезмерного потребления пищи и предотвратить боли, вызываемые переполнением желудка. Обильных яств особенно должны остерегаться государственные мужи, от которых зависят судьбы народов…»

Это доктор Тио Кин читает вслух отрывок из Корнаро, стараясь запомнить все его предписания. Что ж, пожалуй, и не следует пренебрегать советом благородного венецианца! Изложить бы его в телеграмме и послать Совету Министров! Быть может, государственные мужи будут вести себя скромнее на своих банкетах?

Сегодня после полудня мы переехали по деревянному мосту Яманыр. Эта узкая речка, стремительность которой возрастает при таянии снегов, низвергается с западных горных круч высотою по меньшей мере в двадцать пять тысяч английских футов.

Рельсовый путь иногда обступают густые заросли. По словам Попова, там водится немало тигров. Я охотно верю ему, но мне ни разу не посчастливилось увидеть ни одного из хищников. А жаль! Полосатые звери могли бы внести некоторое разнообразие в наше путешествие. Вот была бы удача для репортера! Вообразите только, как выглядели бы на столбцах «XX века» «Вести отовсюду» с такими привлекательными титрами:

«Ужасная катастрофа… Нападение на поезд Великой

Трансазиатской магистрали… Удары когтей и ружейные залпы… Пятьдесят жертв… Ребенок, съеденный на глазах у матери…»

И все это вперемежку с многоточиями.

Так нет же! Туркестанские хищники не захотели доставить мне такого удовольствия. Я вправе их теперь презирать. Не тигры они, а безобидные кошки!

На этом участке пути были две остановки – на десять и пятнадцать минут – в Янги-Гиссаре и Кызыле, где дымят несколько доменных печей. Почва тут железистая, о чем говорит само название станции «Кызыл», то есть «Красный».

Местность здесь плодородная, земля хорошо возделана, особенно в восточных районах Кашгарии. Поля засеяны рожью, ячменем, просом, льном и даже рисом. Куда ни кинешь взгляд, стоят стеною могучие тополя, ивы и тутовые деревья; тянутся обширные пашни, орошаемые многочисленными каналами, и зеленые луга с разбросанными там и сям стадами овец. Не будь на горизонте суровых

Памирских гор, эта страна казалась бы не то Нормандией, не то Провансом. Правда, ее сильно опустошила война. В

ту пору, когда Кашгария сражалась за свою независимость, ее земли были залиты потоками крови. Почва вдоль полотна усеяна могильными курганами, под которыми покоятся жертвы патриотизма. Но не для того я приехал в

Центральную Азию, чтобы любоваться французскими пейзажами! Подавайте мне, черт возьми, что-нибудь новенькое, неожиданное, впечатляющее!

Так и не испытав никаких приключений, в четыре часа пополудни мы остановились на вокзале в Яркенде.

Хотя Яркенд не является официальной столицей восточного Туркестана, он, несомненно, самый крупный торговый центр этой провинции.

– Просто диву даешься: и здесь два смежных города! –

говорю я майору Нольтицу.

– Да, – отвечает он, – но и на сей раз новый город образовался без участия русских.

– Новый или старый, – отвечаю я, – боюсь, что они будут близнецами тех, что мы уже видели: земляная стена, несколько десятков прорытых в ней ворот, глинобитные хижины, ни настоящих домов, ни интересных памятников, и неизменные восточные базары!

И я не ошибся. Даже четырех часов оказалось более чем достаточно для осмотра обоих Яркендов, из которых новый опять называется Янги-Шар. К счастью, жительницам Яркенда теперь не возбраняется, как то было во времена «дадква» или губернаторов провинции, свободно ходить по улицам города. Теперь яркендские женщины могут доставить себе удовольствие на людей посмотреть, и себя показать, к великой радости «фаранги» – так называют здесь иностранцев, к какой бы нации они ни принадлежали.

Очень красивы эти азиатки, с длинными косами, поперечными нашивками на лифах, в разноцветных ярких одеждах из хотанского шелка, украшенных китайскими узорами, расшитых сапожках на высоких каблуках и кокетливо повязанных тюрбанах, из-под которых виднеются черные волосы и соединенные в одну линию черные брови.

Китайских пассажиров, вышедших в Яркенде, тотчас же сменили другие, тоже китайцы; среди них было человек двадцать кули. В восемь часов вечера локомотив снова развел пары.

За ночь мы должны проехать триста пятьдесят километров, отделяющих Яркенд от Хотана. Я побывал в переднем багажном вагоне и с радостью удостоверился, что ящик стоит на прежнем месте. Кинко мирно похрапывал в своем убежище, но будить его я не стал. Пусть грезит о своей прелестной румынке!

Утром я узнал от Попова, что мы шли со скоростью обычного пассажирского поезда и уже миновали Каргалык.

Ночью было очень свежо. И неудивительно. Ведь путь пролегает на высоте тысяча двести метров. От станции

Гума колея поворачивает прямо на восток, следуя приблизительно по тридцать седьмой параллели, той самой, что захватывает в Европе Севилью, Сиракузы и Афины.

За это время мы встретили лишь одну значительную реку – Каракаш. В нескольких местах я видел на ней паромы, а на каменистых отмелях – лошадей и ослов, которых табунщики перегоняли вброд. Железнодорожный мост через Каракаш находится километрах в ста от Хотана, куда мы прибыли в восемь часов утра.

Поезд здесь стоит два часа, и, так как этот город уже немного походит на китайский, я решил хотя бы мельком на него взглянуть.

С одинаковой справедливостью можно сказать, что

Хотан – мусульманский город, построенный китайцами, или китайский, построенный мусульманами. И на домах, и на людях заметен отпечаток того же двойственного происхождения. Мечети похожи на пагоды, а пагоды на мечети.

Потому я нисколько не удивился, что супруги Катерна, не захотевшие пропустить случая впервые ступить на китайскую землю, были заметно разочарованы.

– Господин Клодиус, – обратился ко мне комик, – я не вижу здесь декорации для спектакля «Ночи Пекина».

– Но мы еще не в Пекине, мой милый Катерна!

– Вы правы, надо уметь довольствоваться малым.

– Даже совсем малым, как говорят итальянцы.

– Ну, раз они так говорят, значит, они далеко не глупы.

В ту минуту, когда я собираюсь подняться в вагон, ко мне подбегает Попов:

– Господин Бомбарнак!

– Что случилось, Попов?

– Меня вызвали в телеграфную контору и спросили, не едет ли в нашем поезде корреспондент «XX века».

– В телеграфную контору?

– Да, и когда я подтвердил, телеграфист велел вам передать вот эту депешу.

– Давайте!. Давайте!

Я беру депешу, которая ждала меня в Хотане уже несколько дней. Не ответ ли это на мою телеграмму относительно мандарина Иен Лу, посланную из Мерва?

Вскрываю депешу… читаю… она выпадает у меня из рук. Вот что в ней сказано:

«Клодиусу Бомбарнаку корреспонденту «XX века»

Хотан Китайский

Туркестан

Поезд везет Пекин не тело мандарина а император-

скую казну стоимостью пятнадцать миллионов посылае-

мую из Персии в Китай Парижских газетах сообщалось об

этом восемь дней назад Постарайтесь впредь быть лучше

осведомленным»

ГЛАВА 18

– Миллионы! В так называемом траурном вагоне не покойник, а миллионы!

У меня вырвалась эта неосторожная фраза, и тайна императорских сокровищ тотчас же стала известна всем – и пассажирам поезда, и железнодорожным служащим. Для отвода глаз правительство, по соглашению с китайским, распустило слух об умершем мандарине, тогда как в действительности в Пекин переправляют сокровища стоимостью в пятнадцать миллионов франков!..

Какой я сделал непростительный промах! Каким я оказался глупцом! Но почему мне было не поверить Попову, и почему Попов должен был заподозрить во лжи персидских чиновников! Да и кому бы пришло в голову усомниться в подлинности этого покойного мандарина Иен

Лу? Мое репортерское самолюбие тем не менее глубоко уязвлено, и полученный выговор очень меня огорчает. Но о своем злоключении я, разумеется, никому ничего не рассказываю, даже майору. Слыханное ли дело? О том, что происходит на Великой Трансазиатской магистрали, «XX

век» в Париже осведомлен лучше, чем его собственный корреспондент, который едет по этой дороге! Редакции известно, что к хвосту поезда прицеплен вагон с императорской казной, а Клодиус Бомбарнак пребывает в блаженном неведении! О репортерские разочарования! А теперь все узнали, что казна, состоящая из золота и драгоценных камней и находившаяся в руках персидского шаха, возвращается ее законному владельцу, китайскому богдыхану.

Понятно, почему Фарускиар сел в наш поезд в Душаке.

Один из директоров Компании, заранее предупрежденный о ценном грузе, он решил сам сопровождать императорские сокровища до места назначения. Вот почему он так старательно охранял «траурный вагон» вместе с Гангиром и тремя монголами. Вот почему он был так взволнован, когда этот вагон отцепился и так настойчиво требовал вернуться за ним, не теряя ни минуты… Да, теперь все объясняется.

Понятно, почему в Кашгаре взвод китайских солдат пришел на смену монгольским стражникам. Понятно, почему Пан Шао ничего не мог сказать о мандарине Иен Лу: ведь такого мандарина в Поднебесной Империи и не существовало!

Из Хотана мы выехали по расписанию. В поезде только и было разговоров, что об этих миллионах, которых вполне могло бы хватить, чтобы сделать всех пассажиров богачами.

– Мне с первой минуты показался подозрительным этот траурный вагон, – сказал майор Нольтиц. – Потому я и расспрашивал Пан Шао о мандарине Иен Лу.

– А мне было невдомек, – ответил я, – зачем вам понадобилось это знать. Сейчас по крайней мере установлено, что мы тянем на буксире сокровища китайского императора.

– И он поступил весьма благоразумно, – добавил майор,

– выслав навстречу эскорт из двадцати хорошо вооруженных солдат. От Хотана до Ланьчжоу поезд должен пройти две тысячи километров по пустыне Гоби, а охрана путей здесь оставляет желать многого.

– Тем более, что свирепый Ки Цзан, как вы, майор, сами мне говорили, рыскал со своей шайкой в северных провинциях Поднебесной Империи.

– Да, господин Бомбарнак, пятнадцать миллионов –

хорошая приманка для разбойничьего атамана.

– Но как он сможет пронюхать о пересылке императорских сокровищ?

– О, такие люди всегда узнают все, что им нужно знать.

«Несмотря на то, что они не читают «XX века»! – подумал я и почувствовал, как краснею при мысли об этом непростительном промахе, который, без сомнения, уронит меня в глазах Шеншоля, моего шефа…

Между тем пассажиры, столпившись на вагонных площадках, оживленно обменивались мнениями. Одни предпочитали тащить на буксире миллионы, нежели труп мандарина, пусть даже и высшего разряда; другие полагали, что транспортировка сокровищ грозит поезду серьезной опасностью. Того же мнения придерживался и барон

Вейсшнитцердерфер. Выразив его в самой резкой форме, он налетел на Попова с упреками и бранью:

– Вы обязаны были предупредить, сударь, вы обязаны были предупредить! Теперь все знают, что с нами едут миллионы, и поезд может подвергнуться нападению! А

нападение, если даже предположить, что оно будет отбито, неизбежно вызовет опоздание. А вам известно, сударь, что я не потерплю никакого опоздания? Нет, я не потерплю!

– Никто не нападет на нас, господин барон, – ответил

Попов. – Никто и не подумает напасть!

– А откуда вы знаете, сударь? Откуда вы знаете?

– Успокойтесь, пожалуйста…

– Нет, я не успокоюсь и при малейшей задержке привлеку Компанию к ответу и взыщу с нее убытки!

Вполне может статься, что «кругосветный» барон захочет получить с Компании сто тысяч флоринов за причиненный ему ущерб!

Перейдем к другим путешественникам.

Фульк Эфринель, как и следовало ожидать, смотрит на все с чисто практической точки зрения.

– Это верно, – говорит он, – что благодаря сокровищам доля риска сильно увеличивается и, случись какое-нибудь происшествие, Life Travellers Society126, где я застрахован, откажется выдать компенсацию за риск и возложит ответственность на железнодорожную Компанию.

– Совершенно справедливо, – добавляет мисс Горация

Блуэтт, – и как обострились бы ее отношения с правительством Поднебесной Империи, если бы не нашлись эти потерянные вагоны! Вы со мной согласны, Фульк?

– Разумеется, согласен, Горация!

Горация и Фульк – коротко и ясно!

Американец и англичанка рассуждают вполне резонно: за пропажу вагона с сокровищами отвечать пришлось бы железной дороге, так как Компания не могла не знать, что дело шло о пересылке золота и драгоценностей, а не останков мифического мандарина Иен Лу.

А что думают по этому поводу супруги Катерна?

Миллионы, прицепленные к хвосту поезда, нисколько не нарушили их душевного равновесия. Первый комик ограничился лишь замечанием:

– Эх, Каролина, какой прекрасный театр можно было бы построить на эти деньги!

126 Общество охраны жизни путешественников – название страховой компании ( англ.).

Лучше всех определил положение священник, севший в

Кашгаре – преподобный Натаниэль Морз:

– Не очень-то приятно везти за собой пороховой погреб!

И он прав: вагон с императорской казной – настоящий пороховой погреб, способный в любую минуту взорвать наш поезд.

Первая железная дорога, проложенная в Китае около

1877 года, соединила Шанхай с Фучжоу. Что касается Великого Трансазиатского пути, то он проходит приблизительно по той же трассе, которая была намечена в русском проекте 1874 года – через Ташкент, Кульджу, Хами, Ланьчжоу, Сиань и Шанхай. Этот путь не захватывает густонаселенных центральных провинций, напоминающих шумные пчелиные ульи. Насколько возможно, он образует до Сучжоу127 прямую линию, прежде чем отклониться к

Ланьчжоу. Если дорога и обслуживает некоторые крупные города, то по веткам, которые отходят от нее к югу и к юго-востоку. Между прочим, одна из этих веток, идущая из

Тайюаня в Нанкин, должна соединить оба главных города провинций Шаньси и Цзянсу. Но она еще не пущена в эксплуатацию, так как не достроен один важный виадук.

Зато полностью закончена и обеспечивает прямое сообщение по Центральной Азии главная линия Великой

Трансазиатской магистрали. Китайские инженеры проложили ее так же легко и быстро, как генерал Анненков Закаспийскую дорогу. В самом деле, пустыни Каракум и

Гоби имеют между собой много общего. И там, и здесь –

127 Ныне Цзюцюань горизонтальная поверхность, отсутствие возвышенностей и впадин, одинаковая легкость укладки шпал и рельсов.

Вот, если бы пришлось пробивать громадные, горные кряжи Куэнь-Луня и Тянь-Шаня, такую работу невозможно было бы проделать и за целое столетие. А по плоской песчаной равнине рельсовый путь быстро продвинулся на три тысячи километров до Ланьчжоу.

Лишь на подступах к этому городу инженерное искусство должно было вступить в энергичную борьбу с природой. Трудно далась и дорого стоила прокладка пути через провинции Ганьсу, Шаньси и Чжили.

Я ограничусь тем, что буду указывать по пути следования наиболее значительные станции, где поезд останавливается, чтобы набрать воды и топлива. По правую руку от полотна взор будут радовать очертания далеких гор, живописные громады которых замыкают на севере Тибетское плоскогорье, а по левую сторону взгляд будет теряться в бесконечных просторах Гобийских степей. Сочетание гор и равнин, в сущности, и составляет Китайскую

Империю, если еще не самый Китай, который мы увидим лишь приблизившись к Ланьчжоу.

Вторая часть путешествия не обещает быть особенно интересной, если только бог репортеров не сжалится надо мной и не пошлет какое-нибудь приключение. Был бы только повод, а там уж моя фантазия разыграется…

В одиннадцать часов поезд выходит из Хотана и в два часа пополудни прибывает в Керию, оставив позади станции Лоб, Чира и Ханьлангоу.

В 1889–1890 годах именно этим путем следовал Певцов от Хотана до Лобнора, вдоль подножия Куэнь-Луня, отделяющего китайский Туркестан от Тибета. Русский путешественник прошел через Керию, Нию, Черчен, но, не в пример нашему поезду, его караван встретил множество препятствий и трудностей, что, однако, не помешало

Певцову нанести на карту десять тысяч квадратных километров и указать координаты значительного числа географических точек. Такое продолжение труда Пржевальского делает честь русскому правительству.

С вокзала Керии на юго-западе еще заметны вершины

Каракорума и пик Даспанг, которому многие картографы приписывают высоту, превосходящую восемь тысяч метров128. У его подножия тянется провинция Кашмир. Отсюда берут начало истоки Инда, питающие одну из самых больших рек полуострова Индостан. Здесь же от Памирского плоскогорья отделяется громадная цепь Гималаев с высочайшими на земном шаре вершинами.

От Хотана мы прошли полтораста километров за четыре часа. Скорость весьма умеренная, но на этом участке

Трансазиатской магистрали быстрее и не ездят. То ли китайские локомотивы не обладают достаточной тягой, то ли машинисты слишком медлительны и не считают нужным развивать свыше тридцати или сорока километров в час?

Как бы то ни было, но на рельсовых путях Поднебесной

Империи мы уже не вернемся к прежней скорости, обычной для Закаспийской дороги.

В пять часов вечера – станция Ния, где генерал Певцов основал метеорологическую обсерваторию. Здесь поезд

128 Вершина Годвин-Остен (Даспанг) достигает 8611 м, уступая по высоте лишь

Эвересту.

стоит только двадцать минут. У меня достаточно времени, чтобы купить немного провизии в вокзальном буфете. Вы, конечно, знаете для кого.

На промежуточных станциях садятся новые пассажиры

– китайцы. Они редко занимают места в первом классе, да и берут билеты на короткие расстояния.

Только мы отъехали от Нии, меня находит на площадке

Фульк Эфринель. Вид у него озабоченный, как у коммерсанта, собирающегося заключить важную сделку.

– Господин Бомбарнак, – обращается он ко мне, – я хочу вас попросить об одной услуге.

«Э, – подумал я, – сумел же меня отыскать этот янки, когда я ему понадобился».

– Буду счастлив, мистер Эфринель, если смогу вам быть полезен, – ответил я. – В чем дело?

– Я прошу вас быть моим свидетелем.

– В деле чести? А могу я узнать с кем?

– С мисс Горацией Блуэтт.

– Как, вы деретесь с мисс Горацией Блуэтт? – засмеялся я.

– Нет еще. Я на ней женюсь.

– Вы на ней женитесь?

– Да! Это неоценимая женщина, очень сведущая в торговых делах и прекрасно знающая бухгалтерию…

– Поздравляю вас, мистер Эфринель! Вы можете на меня рассчитывать.

– И на господина Катерна? Как вы полагаете?

– Без сомнения. Он только обрадуется, и если будет свадебный обед, споет вам за десертом…

– Пусть поет сколько захочет, – отвечает американец. –

Но ведь и мисс Горации Блуэтт нужны свидетели.

– Разумеется.

– Как вы думаете, майор Нольтиц согласится?

– Русские слишком любезны, чтобы отказывать. Если хотите, я могу с ним поговорить.

– Заранее благодарю вас. А кого можно сделать вторым свидетелем? Тут я немного затрудняюсь… Может быть, этот англичанин, сэр Фрэнсис Травельян?..

– Молча качнет головой – ничего другого вы от него не дождетесь…

– А барон Вейсшнитцердерфер?

– Как можно просить человека, который совершает кругосветное путешествие, да еще с такой длинной фамилией?. Сколько времени уйдет зря, пока он распишется!

– В таком случае, я не вижу никого, кроме молодого

Пан Шао… или, если тот откажется, нашего главного кондуктора Попова.

– Конечно, и тот, и другой почтут за честь… Но спешить некуда, мистер Эфринель. До Пекина еще далеко, а там вы легко найдете четвертого свидетеля…

– При чем тут Пекин? Чтобы жениться на мисс Горации

Блуэтт, мне вовсе не нужно ждать Пекина.

– Значит, вы хотите воспользоваться несколькими часами стоянки в Сучжоу или в Ланьчжоу?

– Wait a bit, господин Бомбарнак! С какой стати янки будет терять время на ожидание?

– Итак, это произойдет…

– Здесь!

– В поезде?

– В поезде.

– Ну! Тут и я вам скажу: Wait a bit!

– Да, и очень скоро. Не пройдет и дня…

– Но для свадебной церемонии прежде всего нужен…

– Нужен американский пастор! Он едет с нами в поезде.

Преподобный Натаниэль Морз…

– И он согласен?

– Еще бы! Только попросите его, он хоть целый поезд переженит.

– Браво, мистер Эфринель! Свадьба в поезде! Это очень пикантно…

– Господин Бомбарнак, никогда не следует откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

– Да, я знаю… Time is money129.

– Нет! Просто time is time130, но лучше не терять даром ни минуты.

Фульк Эфринель пожимает мне руку, и я, согласно моему обещанию, вступаю в переговоры с будущими свидетелями брачной церемонии.

Само собой разумеется, маклер я маклерша – люди свободные, могут располагать собой по своему усмотрению и вступить в брак, – был бы только священник! – когда им заблагорассудится, – без нудных приготовлений и утомительных формальностей, которые требуются во

Франции и других странах. Хорошо это или дурно? Американцы находят, что так лучше, а Фенимор Купер сказал:

– «Что хорошо у нас, то хорошо и везде».

Сперва я обращаюсь к майору Нольтицу. Он охотно соглашается быть свидетелем мисс Горации Блуэтт.

129 Время – деньги ( англ.).

130 Время есть время ( англ.).

– Эти янки удивительный народ, – говорит он мне.

– Удивительный потому, что они ничему не удивляются.

Такое же предложение я делаю и Пан Шао.

– Очень рад быть свидетелем этой божественной и обожаемой мисс Горации Блуэтт! – отзывается он.

Если уж брак американца и англичанки, с французом, русским и китайцем в качестве свидетелей, не даст полной гарантии счастья, то существует ли оно вообще?

А теперь очередь за господином Катерна.

Согласен ли он? Вот праздный вопрос – хоть дважды, хоть трижды!

– Да ведь это чудесная тема для водевиля или оперетки!

– восклицает первый комик. – У нас уже есть «Свадьба с барабаном», «Свадьба под оливами», «Свадьба при фонарях»… Ну, а теперь мы будем представлять «Свадьбу в поезде» или еще лучше – «Свадьба на всех парах». Какие эффектные названия, господин Клодиус! Ваш американец вполне может на меня положиться. Свидетель будет старым или молодым, благородным отцом или первым любовником, маркизом или крестьянином – кем угодно, по выбору и желанию зрителей!

– Останьтесь таким, какой вы есть, господин Катерна, так будет вернее, – ответил я.

– А госпожу Катерна пригласят на свадьбу?

– А то как же! Подружкой невесты.

Нельзя, конечно, предъявлять слишком строгие требования к свадебному обряду, происходящему в поезде Великого Трансазиатского пути131! Ввиду позднего часа, церемония не может состояться в тот же вечер. К тому же

Фульк Эфринель, чтобы устроить все как можно более солидно, должен сделать еще кое-какие приготовления.

Бракосочетание назначили на завтрашнее утро. Пассажиры были приглашены на торжество, и сам Фарускиар обещал почтить его своим присутствием.

За обедом только и говорили о предстоящей свадьбе. На приветствия и поздравления будущие супруги отвечали с настоящей англосаксонской учтивостью. Все присутствующие изъявили готовность подписаться под брачным контрактом.

– И мы оценим ваши подписи по достоинству! – заявил

Фульк Эфринель тоном негоцианта, дающего согласие на сделку.

С наступлением ночи все отправились на покой, предвкушая завтрашнее торжество. Я совершил свою обычную прогулку до вагона, занятого китайскими жандармами, и убедился, что сокровища Сына Неба находятся под неусыпным надзором. Пока дежурит одна половина отряда, другая предается сну.

Около часа ночи мне удалось навестить Кинко и передать ему еду, купленную на станции Ния. Молодой румын ободрился и повеселел. Он больше не видит на своем пути препятствий, которые помешают ему бросить якорь в надежной гавани.

– Я толстею в этом ящике, – жалуется он.

131 Намек на то, что подружкой невесты во время свадебного обряда не должна быть замужняя женщина.

– Остерегайтесь, – подсмеиваюсь я, – а то вы не сможете из него вылезти!

И рассказываю ему о предстоящей свадьбе четы Эфринель-Блуэтт, о том, как они собираются отпраздновать свое бракосочетание в поезде.

– Вот счастливцы, им не надо ждать до Пекина!

– Да, конечно, – ответил я, – только мне кажется, что скоропалительный брак, заключенный в таких условиях, не может быть особенно прочен… Но пусть эти оригиналы сами о себе заботятся!

В три часа поезд сделал сорокаминутную остановку на станции Черчен, почти у самых отрогов Куэнь-Луня.

Рельсовый путь тянется теперь к северо-востоку, пересекая унылую, безотрадную местность, лишенную деревьев и зелени.

С наступлением дня, когда огромная солончаковая равнина заискрилась и засверкала под лучами солнца, мы находились где-то на середине четырехсоткилометровой дистанции, отделяющей Черчен от Чарклыка.

ГЛАВА 19

Я проснулся в холодном поту. Мне снился страшный сон, но не такой, который требует истолкования по «Золотому ключу» 132. Нет, и так все ясно! Главарь шайки разбойников Ки Цзан, задумавший овладеть китайскими сокровищами, нападает на поезд в равнине южного Гоби…

Вагон взломан, ограблен, опустошен… Золото и драго-

132 Старинный французский «сонник», книга, истолковывающая сны.

ценные камни стоимостью в пятнадцать миллионов отбиты у китайской стражи, которая гибнет, храбро защищая императорскую казну… Что же касается пассажиров… Проснись двумя минутами позже, я узнал бы их участь и свою собственную судьбу!

Но все исчезает вместе с ночным туманом. Сны – не то, что фотографические снимки. Они «выгорают» на солнце и стираются в памяти.

Когда я совершал обычный моцион вдоль всего поезда, как примерный буржуа по главной улице своего городка, ко мне подошел майор Нольтиц и указал на монгола, сидевшего во втором классе:

– Он не из тех, что сели в Душаке вместе с Фарускиаром и Гангиром.

– В самом деле, – ответил я, – этого человека я вижу впервые.

В ответ на мой вопрос Попов сообщил, что монгол, на которого указал майор Нольтиц, сел на станции Черчен.

– Могу вам также сказать, – добавляет Ненов, – что как только он появился, директор имел с ним недолгую беседу, из чего я заключил, что новый пассажир – один из служащих Компании Великой Трансазиатской магистрали.

Кстати, во время прогулки я не заметил Фарускиара. Не сошел ли он с поезда на одной из промежуточных станций между Черченом и Чарклыком, куда мы должны прибыть около часа пополудни?

Нет, вот он стоит рядом с Гангиром на передней площадке нашего вагона. Они о чем-то оживленно разговаривают, оглядывая то и дело с заметным нетерпением северо-восточный горизонт обширной равнины. Может быть,

они узнали от монгола какую-нибудь тревожную новость!

И тут я опять предаюсь игре воображения, мне мерещатся всякие приключения, нападения разбойников, как ночью, во сне…

Меня возвращает к действительности преподобный

Натаниэль Морз.

– Это состоится сегодня… в девять часов… Пожалуйста, не опоздайте… – напоминает он мне.

Ах да, это он про свадьбу Фулька Эфринеля и мисс

Горации Блуэтт… А я о ней совсем позабыл. Надо приготовиться. Раз уж нет у меня с собой другого костюма, я могу по крайней мере, переменить сорочку. В качестве одного из двух свидетелей жениха, мне подобает иметь приличный вид, тем более что второй свидетель, господин

Катерна, будет великолепен.

Действительно, комик отправился в багажный вагон –

опять мне пришлось дрожать за бедного Кинко! – и там, с помощью Попова, вытащил из своего сундука изрядно поношенный костюм, успех которого, однако, обеспечен на свадебной церемонии: сюртук цвета свежего оливкового масла с металлическими пуговицами и полинявшей бутоньеркой в петлице, галстук с неправдоподобно большим бриллиантом, пунцовые панталоны до колен с медными пряжками, пестрый жилет с цветочками, узорчатые чулки, шелковые перчатки, черные бальные башмачки и серую широкополую шляпу. Представляю, сколько деревенских новобрачных, или, скорее, их дядюшек, сыграл наш комик в этом традиционном свадебном наряде! И этот поистине великолепный ансамбль как нельзя лучше гармонирует с его сияющим, гладко выбритым лицом, синеватыми щеками, веселыми глазками и розовыми улыбающимися губами.

Госпожа Катерна вырядилась не хуже мужа. Она извлекла из своего гардероба костюм дружки: красивый корсаж с перекрестной шнуровкой, шерстяную юбку, чулки цвета мальвы, соломенную шляпу с искусственными цветами, которым не хватает лишь запаха. К тому же она слегка насурьмила брови и подрумянила щеки. Ничего не скажешь, настоящая провинциальная субретка! И если наши комедианты согласятся после свадебного ужина разыграть несколько сценок из сельской жизни, то я ручаюсь за успех.

О начале свадебной церемонии, назначенной на девять часов, объявит тендерный колокол; он будет звонить во всю силу, как на колокольне. Немного воображения, и легко представить себе, что ты находишься в деревне. Но куда же будет созывать гостей и свидетелей этот колокол?.

В вагон-ресторан, который как я успел убедиться, неплохо оборудован для предстоящей церемонии.

Это уже не вагон-ресторан, а, если так можно выразиться, салон-вагон. Большой обеденный стол разобрали и вместо него поставили маленький, который должен заменить конторку или бюро. Несколько букетов цветов, купленных на станции Черчен, расставлено по углам вагона, достаточно просторного, чтобы вместить большую часть пассажиров. Впрочем, те, кому не хватит места внутри, могут постоять и на площадках.

На дверях вагонов первого и второго классов были вывешены объявления:

«Мистер Фульк Эфринель, представитель торгового дома «Стронг Бульбуль и К?» в Нью-Йорке имеет честь пригласить вас на свое бракосочетание с мисс Горацией

Блуэтт, представительницей фирмы Гольмс-Гольм в Лондоне. Брачная церемония состоится в загоне-ресторане поезда Великой Трансазиатской магистрали 22 мая сего года, ровно в девять часов утра в присутствии преподобного Натаниэля Морза из Бостона».

«Мисс Горация Блуэтт, представительница фирмы

Гольмс-Гольм в Лондоне имеет честь пригласить вас на свое бракосочетание с мистером Фульком Эфринелем, представителем торгового дома «Стронг Бульбуль и K°» в

Нью-Йорке. Брачная церемония состоится…» и т. д.

Ну право же, если я не извлеку из такого события хотя бы сотни строк, значит, я ничего не смыслю в своем ремесле.

А пока суть да дело, я должен справиться у Попова, в каком месте мы будем находиться в эту торжественную минуту.

Попов указывает мне его на карте, приложенной к путеводителю. Поезд будет в ста пятидесяти километрах от станции Чарклык, в пустыне, которую пересекает здесь небольшая река, впадающая в озеро Лобнор. На протяжении двадцати лье не встретится ни одной станции, и очередная остановка не нарушит церемонии.

Само собой разумеется, что я и господин Катерна уже в половине девятого были готовы к исполнению своих обязанностей.

Майор Нольтиц и Пан Шао тоже немножко принарядились по случаю торжества. Вид у майора был весьма серьезный, как у хирурга, собирающегося приступить к ампутации ноги, а китаец скорее походил на насмешливого парижанина, попавшего на деревенскую свадьбу.

Доктор Тио Кин, конечно, не пожелает разлучиться со своим Корнаро, и они явятся на этот скромный праздник, как всегда, вдвоем. Насколько мне известно, благородный венецианец не был женат и не оставил специальных суждений о браке с точки зрения неумеренного расходования основных жизненных соков, если только кое-какие разрозненные замечания не найдутся в начале главы:

«Верные и легкие средства скорой помощи при различных случаях, опасных для жизни».

– Я могу согласиться, – заметил Пан Шао, только что процитировавший мне эту фразу из Корнаро, – что брак вполне можно отнести к одному из таких опасных случаев.

Восемь часов сорок пять минут. Новобрачных еще никто не видел. Мисс Горация Блуэтт заперлась в уборной первого вагона, где она, без сомнения, занимается своим свадебным туалетом. По-видимому, и Фульк Эфринель завязывает где-нибудь свой галстук, наводит последний блеск на кольца, брелоки и другие драгоценности своей портативной ювелирной лавки. Меня не беспокоит их отсутствие. Они явятся, как только зазвонит колокол.

Я сожалею лишь о том, что Фарускиар и Гангир чем-то озабочены и, судя по всему, им сейчас не до свадьбы. Почему они продолжают пристально всматриваться в пустынный горизонт? Ведь ничего другого не увидят они в районе озера Лобнор, кроме бесплодной, печальной и мрачной пустыни Гоби, такой, как она рисуется в описаниях Грум-Гржимайло, Блана и Мартена. Интересно знать, что их так тревожит?

– Если предчувствие не обманывает меня, – говорит майор Нольтиц, – тут что-то кроется.

Что он хочет этим сказать?. Но некогда раздумывать: тендерный колокол шлет уже веселые призывы. Девять часов. Пора идти в вагон-ресторан.

Господин Катерна становится в пару со мной и бойко напевает:

Это колокол на башенке

Вдруг так нежно зазвучал…

А госпожа Катерна отвечает на трио из «Белой дамы»133 припевом из «Вийярских драгунов»134: И звон, звон, звон,

И звон, и перезвон…

показывая театральным жестом, будто дергает за веревку.

Пассажиры торжественно направляются в вагон-ресторан. Шествие возглавляют четверо свидетелей, а за ними с обоих концов деревни – я хотел сказать, поезда –

идут приглашенные. Среди них – китайцы, туркмены и несколько татар. Всем хочется побывать на свадьбе.

Священник сидит в вагоне-ресторане за маленьким столом, на котором красуется брачный договор, составленный Натаниэлем Морзом в соответствии с требованиями будущих супругов. Видимо, он привык к такого рода операциям, настолько же коммерческим, как и матримониальным.

133 Опера французского композитора Буальдье, поставлена в 1825 году.

134 Комическая опера французского композитора Майяра, написана в 1856 году.

А жениха и невесты все еще нет.

– Неужели они передумали? – говорю я комику.

– Если и передумали, – со смехом отвечает господин

Катерна, – то пусть преподобный вторично обвенчает меня с моей женой. Недаром же мы надели свадебные наряды!..

Да и другим будет не обидно. Правда, Каролина?

– Конечно, Адольф, – не без жеманства отвечает ему субретка.

Однако повторное бракосочетание супругов Катерна не состоится. Вот он, Фульк Эфринель, одетый в это утро точно так же, как и вчера, и – любопытная подробность! – с карандашом за левым ухом: добросовестный маклер только что закончил какую-то калькуляцию для своего торгового дома в Нью-Йорке.

А вот и мисс Горация Блуэтт, тощая, сухопарая и плоская, какой только может быть английская маклерша. Поверх дорожного платья она накинула плащ, а взамен украшений на поясе у нее бренчит связка ключей.

Все присутствующие вежливо встают при появлении новобрачных, а те, поклонившись направо и налево, и,

«переведя дух», как сказал бы господин Катерна, медленно подходят к священнику, который стоит, положив руку на библию, открытую, несомненно, на той самой странице, где Исаак, сын Авраама и Сарры, берет в жены Ревекку, дочь Рахили.

Если бы еще зазвучала приличествующая обряду органная музыка, то легко было бы вообразить, что находишься в церкви.

Но есть и музыка! Правда, это не орган, а всего лишь гармоника, которую не забыл захватить с собой господин

Катерна. Как бывший моряк, он умеет обращаться с этим орудием пытки и демонстрирует свое искусство, стараясь воспроизвести слащавое анданте из «Нормы»135 с типичными для гармоники заунывными интонациями.

Старомодная мелодия, которая так темпераментно звучит на этом инструменте, по-видимому, доставляет большое удовольствие уроженцам Центральной Азии. Но всему на свете приходит конец, даже анданте из «Нормы».

Преподобный Натаниэль Морз обращается к молодым супругам со свадебным спичем, который, надо думать, ему не раз уже приходилось произносить.

«Две души, слившиеся воедино… Плоть от плоти…

Плодитесь и размножайтесь…»

Мне думается, он поступил бы лучше, если бы пробормотал скороговоркой, как простой нотариус: «В нашем, священника-нотариуса, присутствии Эфринель Блуэтт и K°

составили настоящий…»

К сожалению, я не могу закончить мою мысль. Со стороны локомотива доносятся крики. Пронзительно скрипят тормоза. Поезд резко замедляет ход, вздрагивает от сильных толчков и останавливается, взметая тучи песка.

Какое грубое вмешательство в брачную церемонию! В

вагоне-ресторане все опрокинулось – люди и мебель, новобрачные и свидетели. Никто не удержался на ногах.

Невообразимая свалка сопровождается криками ужаса и протяжными стонами… Но, тороплюсь заметить, никто не получил серьезных повреждений, так как остановка не была мгновенной.

– Быстрее выходите… торопитесь! – кричит мне майор.

135 Опера итальянского композитора Венченцо Беллини, поставлена в 1831 году.

ГЛАВА 20

Ушибленные и перепуганные пассажиры в туже минуту выбежали из вагонов. Среди всеобщего смятения и растерянности слышались со всех сторон только жалобы и недоуменные вопросы на трех или четырех языках.

Фарускиар с Гангиром и четверо монголов первые выскакивают на полотно и выстраиваются на пути, вооруженные револьверами и кинжалами. Нет никакого сомнения: остановка поезда подстроена злоумышленниками с целью грабежа.

И действительно, рельсы сняты на протяжении около ста метров, и локомотив, очутившись на шпалах, уперся в песчаный бугор.

– Как! Дорога еще не достроена, а билеты выдаются от

Тифлиса до Пекина?.. Но ведь я для того только и поехал трансазиатским поездом, чтобы сократить себе кругосветное путешествие на девять дней!

Узнаю сердитый голос барона, упрекающего Попова на немецком языке. Но на этот раз он должен обвинять не инженеров железнодорожной Компании, а кого-то другого.

Мы обступаем Попова с расспросами, а майор Нольтиц не сводит глаз с Фарускиара и монголов.

– Барон не прав, – отвечает нам Попов. – Дорога вполне закончена, а рельсы кто-то снял с преступными намерениями.

– Чтобы задержать поезд! – восклицаю я.

– И чтобы похитить сокровища, которые он везет в

Пекин, – добавляет господин Катерна.

– Это несомненно, – говорит Попов. – И мы должны быть готовы отбить нападение.

– Кто эти разбойники? – спрашиваю я. – Не Ки Цзан ли со своей шайкой?

Имя грозного бандита приводит пассажиров в трепет.

– Почему непременно Ки Цзан… а не Фарускиар? –

тихо говорит мне майор.

– Что вы, он один из директоров дороги!.

– Допустим. Но если справедливы слухи, что Компания вошла в сделку с некоторыми предводителями банд, чтобы обеспечить движение поездов…

– Никогда я этому не поверю, майор!

– Как вам угодно, господин Бомбарнак, но Фарускиар-то ведь знал, что в «траурном» вагоне…

– Полно, майор, сейчас не до шуток!

– Да, сейчас не до шуток. Мы должны защищаться и защищаться со всей решительностью.

Китайский офицер расставил своих солдат вокруг вагона с сокровищами. Солдат было двадцать, да нас, пассажиров, не считая женщин, десятка три. Попов роздал оружие – его всегда держат в поезде на случай нападения.

Майор Нольтиц, Катерна, Пан Шао, Фульк Эфринель, машинист и кочегар, путешественники, как азиатского происхождения, так и европейцы – все решили сражаться ради общего спасения.

По правую сторону, приблизительно в ста шагах от полотна – дремучие заросли кустарника. Там, по всей вероятности, и скрываются разбойники, готовые с минуты на минуту броситься в атаку.

Вдруг раздаются воинственные крики. Ветки раздвигаются, пропуская засевшую в кустарнике банду – около шестидесяти гобийских монголов. Если разбойники оси-

лят, поезд будет разграблен, миллионы похищены и – что непосредственно касается нас – пассажиры будут безжалостно перебиты.

А как ведет себя господин Фарускиар, так несправедливо заподозренный майором Нольтицем? Он словно преобразился: стал еще выше, стройнее, красивое лицо побледнело, в глазах сверкают молнии.

Пусть я ошибся насчет мандарина Пен Лу, но, по крайней мере, не принял директора железнодорожной

Компании за пресловутого юньнаньского бандита!

Как только показались разбойники, Попов велел госпоже Катерна, мисс Горации Блуэтт и всем другим, женщинам вернуться в вагоны.

Я вооружен только шестизарядным револьвером, но постараюсь не выпустить зря ни одной пули. Я мечтал о приключениях, происшествиях, сенсациях… Так вот они!

Теперь будет о чем порассказать читателям. Хроникер не останется без хроники, если только выйдет целым и невредимым из переделки, к чести репортажа и к вящей славе

«XX века»!

А не удастся ли с самого начала пустить пулю в лоб атаману шайки, чтобы заставить нападающих отступить?

Дело сразу бы обернулось в нашу пользу.

Разбойники дают залп, потрясают оружием, испускают дикие крики. Фарускиар, с пистолетом в одной руке и с кинжалом в другой, бросается в атаку, подбодряя словами и жестами Гангира и четырех монголов, которые не отстают от него ни на шаг. Мы с майором Нольтицем устремляемся в гущу боя, но нас опережает господин Катерна.

Рот у него открыт, белые зубы оскалены, глаза прищурены.

Теперь он не опереточный комик, а прежний бывалый матрос!

– Эти мерзавцы, – кричит он, – лезут на абордаж! Пираты хотят нас потопить! Вперед, вперед, за честь флага!

Пли с штирборта! Пли с бакборта136! Огонь с обоих бортов!

И он вооружен не театральным кинжалом, и не пистолетом, заряженным безобидным порошком. Нет! В обеих руках у него по настоящему револьверу, из которых он палит направо и налево – с штирборта, с бакборта и с обоих бортов!

Молодой Пан Шао тоже храбро сражается, не переставая улыбаться и увлекая за собой остальных пассажиров

– китайцев. Попов и вся поездная прислуга смело выполняют свой долг. Даже сэр Фрэнсис Травельян, из Травельян-Голла в Травельяншире сражается с присущей ему хладнокровной методичностью, а Фульк Эфринель – с бешенством истого янки, приведенного в ярость не только нарушением свадебного обряда, но и опасностью, угрожающей его сорока двум ящикам искусственных зубов. И я не знаю, какое из этих двух чувств перевешивает в сознании практичного американца.

Короче говоря, шайка злодеев наткнулась на такое энергичное сопротивление, какого она совсем не ждала.

А барон Вейсшнитцердерфер? О, барон – один из самых неустрашимых бойцов. На его губах выступила кровавая пена, он взбешен до исступления, ничего не видит и не слышит, рискуя стать первой жертвой резни. Его приходится все время выручать. Снятые рельсы, остановленный

136 Штирборт – правый борт; бакборт – левый борт поезд, дерзкое нападение посреди пустыни Гоби, досадная задержка – все это может привести к опозданию на пароход в Тяньцзине, нарушить расписание первой четверти маршрута, испортить кругосветное путешествие! Какой щелчок по германскому самолюбию!

Величественный Фарускиар, мой герой – не могу назвать его иначе – выказывает чудеса храбрости. Расстреляв весь револьверный заряд, он действует кинжалом, как человек, не раз глядевший в лицо смерти и нисколько ее не боящийся.

С обеих сторон есть раненые, а быть может, и убитые.

Несколько пассажиров неподвижно лежат на пути. Живы ли они? У меня слегка задето пулей плечо, но я не обращаю внимания на эту пустую царапину. Преподобный Натаниэль Морз, несмотря на свой духовный сан, сражается как настоящий воин и, судя по тому, как он обращается с оружием, можно заключить, что в этом деле он не новичок.

У господина Катерна прострелена шляпа, не забудьте, та самая широкополая серая шляпа сельского новобрачного, которую он извлек из своего актерского гардероба, и это дает ему повод разразиться виртуозной матросской бранью; вслед за тем тщательно прицелившись, он убивает наповал бандита, осмелившегося продырявить его головной убор.

Вот уже десять минут, как продолжается битва. С обеих сторон увеличивается число выбывших из строя, а исход боя все еще сомнителен. Фарускиар, Гангир и монголы, теснимые разбойниками, отступают к драгоценному вагону, от которого не отходят китайские солдаты. Двое или трое из них уже смертельно ранены, и сам офицер только что убит пулей в голову. И тут мой герой делает все, что только может сделать самое беззаветное мужество для защиты сокровищ Сына Неба.

Продолжительность битвы очень меня тревожит. Она, конечно, не прекратится до тех пор, пока атаман шайки, высокий чернобородый человек, не перестанет бросать своих молодцов на штурм поезда. До сих пор пули щадят его и, несмотря на все наши усилия, он медленно, но верно продвигается вперед. Неужели мы вынуждены будем укрыться в вагонах, как за стенами крепости, и отстреливаться оттуда до той минуты, пока не падет последний из нас? А это непременно случится, и даже очень скоро, если бандиты не перестанут нас теснить…

Теперь к шуму выстрелов присоединяются крики женщин; некоторые из них, совершенно обезумев, выбегают на площадки, хотя мисс Горация Блуэтт и госпожа

Катерна стараются удержать их внутри вагона. Правда, стенки в нескольких местах пробиты пулями, и я задаю себе вопрос: не ранен ли Кинко?

Майор Нольтиц говорит мне:

– Плохи наши дела!

– Да, дела неважны, – отвечаю я, – да и заряды кажется, на исходе. Необходимо вывести из строя атамана. Пойдемте, майор.

Но то, что хотели сделать мы, делает в ту же минуту другой – господин Фарускиар. Ловко отражая направленные на него удары, он прорывает ряды нападающих и отбрасывает их от полотна… И вот он уже лицом к лицу с главарем банды… заносит кинжал… поражает его прямо в грудь.

Разбойники тотчас же отступают, даже не подобрав убитых и раненых. Одни удирают в степь, другие исчезают в кустарнике. К чему их преследовать, если битва кончилась в нашу пользу? И я смело могу утверждать, что нашим спасением мы обязаны только удивительной храбрости великолепнейшего Фарускиара. Не будь его, вряд ли была бы написана эта книга.

Но атаман разбойников еще жив, хотя кровь струится у него из раны.

И тут последовала сцена, которая навсегда запечатлелась в моей памяти.

Разбойник упал на одно колено, вытянув одну руку вперед, а другой опираясь о землю. Фарускиар стоит над ним, подавляя его своим высоким ростом.

Сделав последнее усилие, атаман выпрямляется, угрожающе подымает руку, смотрит на врага в упор…

Последний удар кинжала пронзает ему сердце.

Тогда Фарускиар оборачивается и, как ни в чем не бывало, произносит по-русски.

– Ки Цзан умер, и так будет со всяким, кто осмелится пойти против Сына Неба!

ГЛАВА 21

Так значит, Ки Цзан произвел в пустыне Гоби нападение на поезд! Юньнаньский разбойник все-таки узнал, что к составу прицеплен вагон с золотом и драгоценными камнями на огромную сумму! И чему тут удивляться, если об этой новости писали даже в газетах, в том числе и парижских? У Ки Цзана было достаточно времени, чтобы подготовиться к нападению: разобрать рельсы, застопорить движение и устроить засаду. Не повергни его к своим ногам вельможный Фарускиар, разбойник не только завладел бы императорской казной, но и перебил пассажиров. Теперь я понимаю, почему наш спаситель проявлял с самого утра беспокойство и так упорно всматривался в пустынный горизонт. Монгол, севший в Черчене, по-видимому, предупредил его о намерениях Ки Цзана, и теперь нам уже не страшен этот разбойник. Правда, директор Правления

Трансазиатской дороги учинил над ним суровую расправу, но в монгольской пустыне нельзя быть очень требовательным к правосудию. Там еще нет судебной администрации – к счастью для монголов.

– Теперь, я полагаю, вы откажетесь от своих подозрений насчет Фарускиара? – спросил я майора Нольтица.

– До известной степени, господин Бомбарнак.

– До известной степени?. Черт возьми, однако и требователен же майор Нольтиц!

Прежде всего мы должны установить потери.

С нашей стороны трое убитых – среди них китайский офицер – и двенадцать раненых, причем четверо ранены тяжело, а остальные не настолько серьезно, чтобы не быть в состоянии доехать до Пекина. Попов отделался ссадиной, а первый комик царапиной, которую госпожа Катерна сама хочет перевязать.

Майор велел перенести раненых в вагоны и поспешил оказать им первую помощь. Доктор Тио Кин тоже предложил свои услуги, но все предпочитают русского военного врача, и я это понимаю. Что же касается наших спутников, павших в бою, то их решили отвезти на ближайшую станцию, где им отдадут последний долг.

Бандиты, как я уже говорил, бросили своих мертвых.

Мы прикрыли их песком и перестали о них думать.

Поезд был остановлен на половине пути между Чарклыком и Черченом. На той и на другой станции нам обеспечена помощь, но, к несчастью, Ки Цзан нарушил телефонную связь – снимая рельсы, он повалил и телеграфные столбы.

Прежде всего нужно поставить локомотив на рельсы, затем вернуться в Черчен и дожидаться там, пока рабочие не восстановят путь. На это потребуется, если не будет никаких других задержек, около двух суток.

Мы беремся за дело, не теряя ни минуты. Пассажиры охотно помогают Попову и персоналу поезда, в распоряжении которых имеются все необходимые инструменты –

домкраты, рычаги, молотки, английские ключи. После трех часов работы удается, не без труда, поставить на рельсы тендер и локомотив.

Самое главное сделано. Теперь нужно дать машине задний ход и на малой скорости вернуться в Черчен. Но какая потеря времени, какое опоздание! Вы можете представить, как отчаянно бранится барон, сколько разных «teufel», «donnerwetter» и прочих германских ругательств, срывающихся с его губ!

Я забыл сказать, что после разгрома бандитской шайки все пассажиры, и первым из них ваш покорный слуга, сочли своим долгом поблагодарить господина Фарускиара.

Наш спаситель принял слова благодарности с достоинством истинно восточного человека.

– Я только исполнил свою обязанность, как один из директоров Правления Великой Трансазиатской магистрали, – ответил он с благородной скромностью.

Затем, по его приказанию, монголы взяли на себя часть работы, и я должен заметить, что они проявили исключительное рвение, заслужив наши искренние похвалы.

Тем временем Фарускиар и Гангир о чем-то долго совещались в сторонке, и, наконец, с их стороны последовало неожиданное предложение.

– Господин начальник поезда, – обратился Фарускиар к

Попову, – я убежден, что в интересах пассажиров не возвращаться назад, а ехать вперед к Чарклыку.

– Да, без сомнения, господин директор, – ответил Попов, – но рельсы-то ведь сняты… Пока не починят путь, мы не сможем двинуться вперед.

– Рельсы сняты, но мы сами сможем их уложить, хотя бы на первый случай, чтобы пропустить только наш поезд.

Предложение дельное и вполне заслуживает внимания.

Поэтому мы все собрались обсудить его – майор Нольтиц, Пан Шао, Фульк Эфринель, господин Катерна, американский священник, барон Вейсшнитцердерфер и еще человек десять пассажиров, владеющих русским языком.

Фарускиар продолжал:

– Я только что прошел по разрушенному участку пути.

Почти все шпалы на месте, а рельсы только отвинчены и брошены тут же на песке. Их можно снова закрепить и осторожно провести по ним поезд. Работа займет не больше суток, а еще через пять часов мы будем в Чарклыке.

Превосходная мысль! Все ее поддерживают, особенно барон. Этот план вполне осуществим, а если, паче чаяния, не хватит нескольких полос, можно будет перенести вперед те рельсы, которые останутся позади поезда.

Ну и молодчина, Фарускиар! В критическую минуту он оказался на высоте и завоевал всеобщее уважение. Вот исключительная личность, которой не доставало моей хронике! Теперь уж я раструблю о нем на весь мир, во все свои репортерские трубы!

Как недальновиден был майор Нольтиц, заподозрив в нем соперника Ки Цзана, разбойника, только что понесшего от руки Фарускиара заслуженную кару за свои злодеяния!

Первым делом занялись укладкой и укреплением шпал там, где они были сняты или повреждены.

Улучив минутку, я пробрался, не боясь быть замеченным среди всеобщей суеты, в багажный вагон, и удостоверился, что Кинко цел и невредим. Я сообщил ему о случившемся, посоветовал соблюдать осторожность и предупредил, чтобы он не смел выходить из своего ящика.

Он обещал мне это, и теперь я за него спокоен.

Было около трех часов, когда мы взялись за работу.

Рельсы оказались снятыми на участке в сотню метров.

Согласившись с Фарускиаром, мы не стали их наглухо закреплять. Этим займутся рабочие, которых пришлют из

Чарклыка, после того, как наш поезд достигнет этой станции, одной из самых значительных на Трансазиатской магистрали.

Так как рельсы довольно тяжелы, мы разбиваемся на группы. Все пассажиры, как первого, так и второго класса, работают не покладая рук. Барон трудится с таким азартом, что его приходится сдерживать. И Фульк Эфринель, даже не заикаясь о прерванной свадьбе, словно он и не думал жениться – делу – время, потехе – час! – старается за четверых. Не отстает от других и Пан Шао, и сам доктор Тио

Кин пытается быть полезным, напоминая муху из басни, которая захотела сдвинуть воз.

– Черт побери это горячее гобийское солнце! До чего же беспощаден «король лучей»! – то и дело восклицает господин Катерна.

Один лишь сэр Фрэнсис Травельян из Травельян-Голла в Травельяншире спокойно сидит в вагоне на своем месте.

Невозмутимый джентльмен предпочитает ни во что не вмешиваться.

К семи часам восстановлено метров тридцать пути.

Скоро стемнеет. Решили сделать перерыв до утра. После полудня работа будет окончена, и поезд пойдет дальше.

Наутро, как только рассвело, работа возобновилась.

Погода прекрасная, день обещает быть жарким. 24 мая в открытой пустыне Центральной Азии температура такова, что можно варить яйца вкрутую, слегка прикрыв их песком. Работа кипит. Все трудятся с не меньшим усердием, чем накануне. Рельсы, уложенные на шпалы, закрепляют на стыках. Ремонт пути быстро продвигается. К четырем часам дня починка дороги закончена.

Локомотив разводит пары и медленно движется вперед.

Мы дружно подталкиваем вагоны, чтобы они не сошли с рельсов.

Опасное место пройдено, и путь свободен теперь до

Чарклыка… Что я говорю? – до Пекина!

Мы занимаем свои места, и когда Попов дает сигнал к отправлению, господин Катерна запевает победную песню моряков с адмиральского корабля «Гайде».

В ответ раздаются громкие ура!

В десять часов вечера поезд приходит на станцию

Чарклык с опозданием на тридцать часов. Но разве не достаточно и тридцати минут, чтобы барон Вейсшнитцердерфер пропустил пароход из Тяньцзиня в Иокогаму?

ГЛАВА 22

Я жаждал приключений и получил даже с избытком. Не будь с нашей стороны жертв, я мог бы поблагодарить бога репортеров. Сам я, как вы знаете, благополучно отделался, и все мои номера целы и невредимы. Несколько пустяковых царапин не в счет. Больше всех пострадал номер 4 –

пуля продырявила его роскошную свадебную шляпу.

Теперь у меня в перспективе только возобновление брачной церемонии Блуэтт – Эфринель и развязка авантюры Кинко. Господин Фарускиар уже сыграл свою роль и вряд ли приготовит нам какой-нибудь новый сюрприз.

Впрочем, еще могут быть всякие неожиданности – ведь до

Пекина ехать целых пять суток. Благодаря опозданию, в котором повинен Ки Цзан, наш путь от Узун-Ада будет продолжаться тринадцать дней.

Тринадцать дней… И в записной книжке у меня тринадцать номеров – чертова дюжина!. Хорошо, что я не суеверен!

В Чарклыке поезд стоял три часа. Мы заявили о нападении на поезд, передали убитых китайским властям, взявшим на себя заботу о погребении, а тяжело раненных переправили в госпиталь. По словам Пан Шао, Чарклык –

довольно многолюдный поселок, и я жалею, что у меня не было возможности его осмотреть.

Начальник станции сразу же выслал рабочий поезд для починки поврежденного пути и телеграфной линии. Не пройдет и двух дней, как движение будет полностью восстановлено.

Нечего и говорить, что господин Фарускиар, как один из директоров Компании, помог своим авторитетом выполнить в Чарклыке все необходимые формальности. Его деловые качества выше всяких похвал, и недаром железнодорожные служащие относятся к нему с таким почтением.

В три часа утра мы прибыли на станцию Карабуран, где стояли лишь несколько минут. В этом месте железная дорога пересекает путь Габриэля Бонвало и принца Генриха

Орлеанского, совершивших в 1889–1890 годах путешествие по Тибету. Избранный имя маршрут был куда длиннее, труднее и опаснее нашего. Он проходил по круговой линии из Парижа в Париж – через Берлин, Петербург, Москву, Нижний-Новгород, Пермь, Тобольск, Омск, Семипалатинск, Кульджу, Чарклык, Батан, Юньнань, Ханой, Сайгон, Сингапур, Цейлон, Аден, Суэц и Марсель – вокруг Азии и

Европы.

Рельсовый путь направляется теперь вдоль Наньшаньских гор, еще дальше к востоку, к озеру Хара-Нур. В гористой области Цайдам дорога делает частые повороты, огибая крутые склоны. Большого города Ланьчжоу мы достигнем кружным путем.

Печальный и хмурый ландшафт отнюдь не соответствует настроению пассажиров. У них нет никаких оснований печалиться и хмуриться. День обещает быть прекрасным. Щедрые солнечные лучи, насколько хватает глаз,

заливают золотистым светом пески пустыни Гоби. От

Лобнора до Хара-Нура более пятисот километров, и на перегоне между этими двумя озерами закончится так некстати прерванное бракосочетание Фулька Эфринеля и мисс Горации Блуэтт. Будем надеяться, что никакое происшествие на этот раз не помешает счастью молодоженов.

С утра пораньше вагон-ресторан снова превратили в салон и приспособили для предстоящей церемонии. И

свидетели, и будущие супруги опять вошли в свою роль.

Преподобный Натаниэль Морз предупреждает нас, что свадьба назначена на девять часов и передает приветы от мистера Фулька Эфринеля и мисс Горации Блуэтт.

Майор Нольтиц и ваш покорный слуга, господин Катерна и Пан Шао обещают в назначенное время быть во всеоружии.

Однако первый комик и субретка не сочли нужным вновь облачиться в театральные костюмы сельских новобрачных. Они нарядятся лишь к званому обеду, который будет подан в восемь часов вечера для свидетелей и некоторых пассажиров первого класса. Господин Катерна, подмигивая левым глазом, дает мне понять, что за десертом нас ожидает сюрприз. Интересно знать, какой? Но из скромности я не стал его расспрашивать.

Незадолго до девяти часов раздаются удары тендерного колокола.

Нет, это не тревога! Веселый звон приглашает нас в вагон-ресторан, и мы направляемся торжественной процессией к месту священнодействия.

Мистер Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт уже сидят у столика напротив пастора.

На площадках и в тамбурах толпятся любопытные, стараясь хоть краем глаза увидеть свадебную церемонию.

Фарускиар и Гангир, получившие персональные приглашения, являются позже других. Все встают, встречая их почтительными поклонами. Они тоже должны подписаться под брачным договором. Для молодоженов это большая честь, и если бы я решил жениться, то был бы весьма польщен согласием такого знаменитого человека, как Фарускиар, поставить свой автограф на последней странице моего брачного контракта.

Церемония возобновилась, и на этот раз ничего не помешало преподобному Натаниэлю Морзу закончить спич, так досадно прерванный третьего дня. Ни он, ни присутствующие не были сбиты с ног непредвиденной остановкой поезда.

Жених и невеста – мы вправе еще их так называть –

встают по знаку священника, который спрашивает, по обоюдному ли согласию они вступают в брак.

Прежде чем ответить священнику, мисс Горация Блуэтт, обернувшись лицом к жениху, говорит ему, поджимая губы:

– Итак, решено, что фирме Гольмс-Гольм будет причитаться двадцать пять процентов доходов нашего предприятия!

– Пятнадцать, – отвечает Фульк Эфринель, – хватит и пятнадцати!

– Это было бы несправедливо, раз я согласилась предоставить тридцать процентов торговому дому «Стронг

Бульбуль и K°».

– Ну, ладно, мисс Блуэтт, помиримся на двадцати процентах.

– Но это только для вас! – прибавляет вполголоса господин Катерна.

– В таком случае, по рукам, мистер Эфринель.

Мне показалось в ту минуту, что свадьба находится под угрозой из-за этих злополучных пяти процентов.

Однако сделка состоялась к обоюдной выгоде обоих торговых домов. Преподобный Натаниэль Морз повторяет свой вопрос.

Сухое «да» мисс Горации Блуэтт, отрывистое «да»

мистера Фулька Эфринеля, и все кончено: жених и невеста стали мужем и женой.

Под брачным контрактом подписываются: сначала молодые, затем свидетели, потом господин директор Фарускиар и, наконец, все приглашенные. Теперь очередь за священником, который скрепляет документ своим именем, званием и росчерком.

– Вот они и скованы на всю жизнь, – говорит мне первый комик, ухмыляясь.

– На всю жизнь, как пара снегирей! – подхватывает субретка, не забывшая, что эти птицы отличаются верностью в любви.

– В Китае, – замечает молодой Пан Шао, – не снегири, а пекинские утки символизируют супружескую верность.

– Утки или снегири – это все едино! – философски изрекает господин Катерна.

Брачная церемония закончилась. Приняв поздравления, молодые супруги вернулись к своим делам: мистер Эфринель к торговому балансу, миссис Эфринель к приходно-расходной книге. В поезде ничто не изменилось: лишь прибавилась еще одна супружеская чета.

Мы тоже занимаемся своими делами. Майор Нольтиц, Пан Шао и я курим на площадке, а комическая пара что-то репетирует в своем углу – должно быть, они готовят обещанный вечерний сюрприз.

В окружающем пейзаже нет никакого разнообразия –

все та же унылая пустыня Гоби с вершинами Гумбольдтовых гор с правой стороны, соединяющихся

Тянь-Шаньской цепью. Редкие станции представляют собой довольно неприглядное зрелище: среди нескольких разбросанных лачуг возвышается, как монумент, домик путевого обходчика. Время от времени на таких полустанках мы запасаемся водой и топливом. Приближение настоящего Китая, многолюдного и трудолюбивого, почувствуется только за Хара-Нуром, где мы увидим настоящие города.

Эта часть пустыни Гоби нисколько не походит на те области восточного Туркестана, которые мы оставили за

Кашгаром. Поезд идет сейчас по местности, настолько же новой для Пан Шао и доктора Тио Кина, как и для нас, европейцев.

День прошел без всяких приключений. Поезд опять сбавил скорость, делая не больше сорока километров в час, но, несомненно, довел бы ее до восьмидесяти километров, если бы были приняты во внимание жалобы барона

Вейсшнитцердерфера. По правде говоря, китайские машинисты и кочегары даже и не пытаются наверстывать время, потерянное между Черченом и Чарклыком.

В семь часов вечера – пятидесятиминутная остановка на берегу Хара-Нура. Озеро это, не столь обширное, как

Лобнор, вбирает в себя воды реки Сулэхэ, берущей начало в Наньшаньских горах137. После утомительного однообразия пустыни взоры наши чарует пышная зелень, окаймляющая южный берег. Приятное оживление вносят стайки порхающих птиц.

В восемь вечера, когда мы отъезжали от вокзала, солнце еще только садилось за песчаными дюнами, а над горизонтом уже расстилались сумерки. Это походило на мираж, который создавали нагретые за день нижние слои атмосферы.

Не успел поезд тронуться, как мы собрались в вагоне-ресторане, который принял свой обычный вид. Но то был не обычный ужин, а свадебная трапеза – своего рода железнодорожная тайная вечеря138. В ней должны принять участие человек двадцать гостей во главе с великолепным

Фарускиаром. Но, – кто бы мог подумать? – он отклонил по какой-то непонятной причине приглашение Фулька Эфринеля.

Я очень пожалел об этом, так как надеялся занять место рядом с ним.

Конечно, я сообщу «XX веку» о подвиге Фарускиара.

Пусть публика узнает и запомнит его имя! Я пошлю в

Париж телеграмму, как бы дорого она ни стоила: такое известие оправдает любые расходы. Уж на этот раз я не получу выговора от редакции! Тут не может быть никакой ошибки, вроде той, что произошла у меня с мандарином

Иен Лу. Она остается на моей совести, несмотря на то, что

137 Ошибка автора: Хара-Нур – бессточное озеро.

138 В евангельской легенде последняя вечерняя трапеза Христа со своими учениками-апостолами.

попался я на удочку в стране лже-Смердиса139. Пусть хоть это послужит мне оправданием!

Значит, решено. Как только мы прибудем в Сучжоу, я немедленно даю телеграмму. Славное имя Фарускиара должно прогреметь на всю Европу! К тому времени испорченный участок пути, а вместе с ним и телеграфная линия будут полностью восстановлены.

И вот мы сидим за столом. Фульк Эфринель постарался все устроить наилучшим образом. Свежая провизия для настоящего пиршества была закуплена в Чарклыке. Но кухня теперь не русская, а китайская, и руководит приготовлением блюд китайский повар. К счастью, нам не придется есть палочками: в поезде Великой Трансазиатской магистрали ножи и вилки допускаются даже и при китайских кушаньях.

Я сижу слева от миссис Эфринель, а майор Нольтиц –

справа от Фулька Эфринеля. Остальные гости расселись, как пришлось. Немецкий барон, не способный дуться и отнекиваться, если маячит лакомый кусок, тоже находится в числе приглашенных. Другое дело сэр Фрэнсис Травельян – тот даже и бровью не повел, когда был позван на свадебный пир.

Сначала были поданы супы – с курицей и яйцами чибиса; затем – ласточкины гнезда, расчлененные на тонкие нити, рагу из крабов, воробьиные горлышки, хрустящие свиные ножки под соусом, бараньи мозги, жаренные в масле трепанги, плавники акулы, клейкие и тягучие; на-

139 Смердис – сын персидского царя Кира (VI в. до н. э.) – был убит своим братом, который держал в тайне его смерть, в то время, как жрец Гомата выдавал себя за убитого

Смердиса.

конец – побеги молодого бамбука в собственном соку, корни кувшинок в сахаре и много других невероятных китайских кушаний, запиваемых подогретым в металлических чайниках шао-сингским вином.

Праздник проходит оживленно, весело и, можно даже сказать, в интимной обстановке. Однако молодой супруг, как это ни странно, не уделяет ни малейшего внимания молодой супруге и… наоборот.

А наш первый комик, вот неугомонный балагур! Из него так и сыплются залежалые анекдоты, непонятные большинству прибаутки и допотопные каламбуры, которые кажутся ему верхом остроумия. И он так заразительно хохочет, что невозможно не засмеяться вместе с ним. Ему захотелось во что бы то ни стало узнать несколько китайских слов, и когда Пан Шао говорит ему, что «чин-чин»

значит спасибо, он принимается по всякому поводу «чинчинить», корча при этом уморительные рожи.

Потом приходит черед и до песен – французских, русских, китайских. Пан Шао поет «Шанг-Туо-Чинг» или

«Песню мечты», из которой я узнаю, что «цветы персика особенно хорошо пахнут при третьей луне, а цветы гранатового дерева – при пятой».

Праздник окончился только в полночь. Мы вернулись на свои места и сразу же улеглись спать. Никто из нас не слышал, как объявляли названия станций, предшествующих Сучжоу.

Местность заметно меняется по мере того, как железная дорога, огибая восточные отроги Наньшанских гор, спускается ниже сороковой параллели. Пустыня постепенно исчезает, видны многочисленные поселки, плотность населения возрастает. Вместо безнадежно-унылых песчаных пространств повсюду расстилаются зеленые равнины и нередко даже рисовые поля. С окрестных гор сюда сбегают быстрые ручьи и полноводные реки. После тоскливого однообразия Каракумов, после безотрадных гобийских песков мы можем только порадоваться такой перемене! От самого Каспийского моря пустыни беспрестанно сменялись пустынями, за исключением небольшого отрезка пути, проходящего по массивам Памирского плоскогорья.

Теперь, приближаясь к Пекину, поезд Великой Трансазиатской магистрали будет проезжать живописные долины с едва различимыми на горизонте очертаниями далеких гор.

Мы вступили в Китай, в настоящий Китай с его шелковыми ширмами и фарфоровыми вазами – на территорию обширной провинции Ганьсу!

Через три дня мы достигнем конечной станции, и не мне, газетному репортеру, привыкшему к жизни на колесах, жаловаться на продолжительность и тяготы путешествия. Скорее пристало роптать Кинко, запертому в своем ящике, и хорошенькой Зинке Клорк, с тоской и нетерпением ожидающей его в Пекине, на улице Ша-Хуа.