Милован Витезович.
Шляпа профессора Косты Вуича.
Прогулка профессора Вуича
Продолжительность сна Косты Вуича, преподавателя немецкого языка в Первой мужской гимназии, зависела от времени года. Осенью и зимой он залёживался допоздна, а весной и летом вскакивал с первыми петухами. Вставал он почти всегда в отличнейшем настроении, предвкушая прогулку. Поднимался, одевался, без малейшего промедления выходил на улицу с шляпой в руках и, лишь закрыв за собой калитку, останавливался. Доставал из кармана аккуратно сложенную войлочную тряпочку, старательно смахивал ею с шляпы пыль, затем водружал шляпу на голову, тряпочку убирал в карман и вступал в Белград, осиянный прекрасным утром во все стороны света.
«Так рано, господин профессор, а вы уже на ногах».
«Да, да, помилуйте, кто рано встаёт, конечно. И вам доброго утра», - профессор Вуич не успел ещё пристроить шляпу, как её опять пришлось снимать. И делал он это особым, только ему свойственным жестом, широко разводя руки. Будучи человеком во всех отношениях широким, и комплекцией, и повадкою.
«Тому бог подаёт, господин профессор?» – почтительно спрашивал прохожий, не скрывая уверенности в положительном ответе.
«Вот, помилуйте, пройдусь по утренней прохладце»
«Холодновато даже, честное слово!»
«Ну, что вы, помилуйте? Намучаемся ещё от этой жары!». Из года в год, в конце апреля и начале мая, когда зацветали каштаны на Теразие и начинали благоухать липы на бульварах, расцветал и профессор Коста Вуич. И май 1886 года не стал исключением.
Профессор Коста Вуич был страстным последователем Атанасия Николича, писателя и политика, и лишь отчасти потому, что тот был его земляком из Бачки.
Следует отметить, что профессор не был его последователем ни в литературном, ни в политическом смысле. За его деятельность в качестве начальника и министра он не дал бы и ломаного гроша. Не считал себя в праве оценивать достоинства литературных произведений авторства Николича. А уж тем более не считал себя компетентным судить о «Полицейском уложении» 1850 года. Но Коста Вуич высоко ценил труды Йована Поповича и Атанасия Николича по созданию первых сербских школьных учебников, Сербского народного театра, Народной читальни и учреждению Общества сербской словесности.
Однако более всего он ценил усилия Атанасия в деле облагораживания и озеленения Белграда. Он поддерживал его стремление озеленить город: засадить его каштанами, яблонями, розами – одним словом, одеревенить Белград. Каштаны на Теразие и яблони на Кнез-Милошевой улице, разделявшие проезжую, верховую и пешеходную полосы, высаживали несколько поколений гимназистов – учеников профессора. Его страсть к посадке деревьев подарила городу множество тенистых уголков. Вот почему Атанасий Николич, создатель Топчидерского парка, Кошутняка и питомников в Топчидере, и нашел своих самых преданных поклонников в лице Косты Вуича и Эмилияна Йосимовича.
Профессор Коста Вуич не упускал случая подчеркнуть заслуги Эмилияна Йосимовича, который к тому времени уже стал именоваться Миливоем и подписал этим именем первый белградский проект водопровода и канализации. Ещё буквально вчера он размахивал «Сербским техническим листом» Йосимовича, тыкая всем встречным в нос фразу из миливоевой передовицы:
«Пока мы жили под турками, их сады хоть как-то очищали воздух».
Грузный, со разлапистой и довольно забавной походкой, профессор Коста Вуич заполнял собою всю улицу. Не считая шляпы, о которой он заботился благоговейно, одежда его была слегка потрепанной, как у старого богемного холостяка, но выдержанной в едином стиле. Носил он свободного покроя костюмы и в этой небрежности сквозила особая, лишь ему присущая элегантность. Под цветущими липами он остановился не только насладиться их благоуханием, но и чтобы поздороваться с другом.
«Как поживаете, господин Дышите-глубже? – опередил его почтенный приятель.
«О, моё почтение, господин Записывайте-за-всеми» – приветствовал он своего коллегу, профессора Большой школы Йована С. Миловановича, создателя «Сербской стенографии».
«Наслаждаетесь липовым цветением?»
«Давно уже, помилуйте! Который уже день город буквально пропитан ароматом липового чая!»
На следующей улице пахло иначе. Из ближайшей кафаны1 попахивало рыбой.
«Свежая рыба к вашим услугам, господин профессор», — остановил его хозяин кафаны "У семерых храбрых швабов"».
«Так вот откуда эта вонь? Помилуйте, что это?»
«Свежайшая рыба, профессор, вечернего улова».
«Должно быть, она вчера пешком пришла, эта ваша рыба, да ещё по самой жаре».
«У нас почтенное заведение», — хозяин гордо указал на вывеску, представляющую собой настоящее произведение искусства: на ней были изображены семеро смертельно перепуганных человечков в зелёных швабских костюмах, вцепившихся в длинное копьё, перед которыми сидел с любопытством рассматривающий их заяц. - «А вывеску эту нам писал сам Джура Якшич».
«Смотрите, как бы и ваша вывеска не провоняла рыбой. Джура бы в гробу перевернулся от эдакого амбре. Бывали мы с ним знакомы, он даже упоминал меня в гневном письме к министру, добиваясь перевода в Белград. И приводя меня в пример человека, которому в Белграде делать решительно нечего!».
Вот чего о Косте Вуиче никак было не сказать - так это что он обходил кафаны стороной. Достаточно было увидеть, как он замирал перед витриной "Короны", с вожделением разглядывая студни и запечённые свиные головы.
Если бы кто-то нанёс траекторию утренней прогулки профессора на карту, сразу стало бы очевидно, что она проложена по кратчайшим расстояниям между белградскими ресторанами. То, что этот маршрут был проложен идеально, блестяще доказал лучший математик Первой мужской гимназии Михайло Петрович, столь увлечённо погружавшийся в решение задач, что однажды в пылу вычислений перешёл со школьной доски прямо на чёрный сюртук прислонившегося к стене профессора Марка Лёка.
Тот же Михайло Петрович выдвинул теорию о методе, которым воспользовался профессор Вуич, определяя кратчайший путь, связывающий кафаны Белграда. Известно, что осёл не сделает и лишнего шага на привычном пути. Петрович полагал, что профессор Вуич в своё время нанял крестьянина с ослом, чтобы тот сопровождал его дней десять. Перед каждой кафаной животное получало пригоршню овса. Затем крестьянин отпустил осла, и он дважды прошёл знакомой дорогой самостоятельно.
Так и был найден кратчайший путь, на всем протяжении которого профессора опьяняли ароматы цветущих улиц и соблазнительные запахи белградских ресторанов.
Свою утреннюю прогулку профессор Вуич, по обыкновению, прервал заходом в кафану «Два друга» на углу Видинской и Вишничковой - заведение, прямо скажем, ветхое, готовое рухнуть в любой момент.
«Что ж так тянет тебя, дорогой Коста, к этой развалюхе?» – спросил, опёршись на ограду своего сада, поэт и отец поэта Йован Илич, человек, при виде которого каждый белградец почтительно приподнимал шляпу, тогда как сам он не снимал фески даже перед самыми знатными особами.
«Простокваша, господин Йован! Лучшая в наших краях. Ради неё одной я занёс бы это место в список городских достопримечательностей. Помилуйте, неужели ещё не пробовали?»
Из-за спины профессора Вуича показался экипаж. Мельком бросив взгляд, профессор узнал лошадь из конюшни министра юстиции Маринковича. В экипаже министра не было, но сидели его супруга и дочь Мирьяна. Когда экипаж скрылся из виду, профессор Вуич, поправив шляпу, неспешно извлёк карманные часы. За временем он следил нечасто, но когда уж обращался к хронометру, то делал это с подобающей важностью, будто отдавая должное самому Времени. Пора было на уроки. Об этом красноречиво свидетельствовало и положение стрелок, и появление министерского экипажа: госпожа Маринкович неизменно сопровождала дочь на занятия в Высшую женскую школу.
Будь профессор Вуич менее поглощён сверкой своего хронометра с министерским, он наверняка заметил бы своего ученика Милорада Митровича, притаившегося у садовой калитки и украдкой наблюдающего за экипажем. Возможно, он уловил бы и загадочный взгляд, который Мирьяна Маринкович бросила юноше. Воодушевленный этим взглядом, пылкий Милорад Митрович сделал было шаг вперёд и неминуемо столкнулся бы с профессором, представлявшим собой весьма солидное препятствие, не увернись тот в последний момент с проворством, удивительным для человека его комплекции.
«Смотри куда идёшь, Митрович, помилуй!»
«Смотрю, прошу прощения, господин профессор», - Митрович смущённо отпрянул и ухватился за первое попавшееся - сарай с садовым инвентарём. «Я просто… размышлял об этом сооружении - массивном, мрачном... И замученная лошадь эта, что тащит экипаж... беспрестанно... и представилось мне, что сарай сей - сама наша жизнь, которую мы, ээээ.... точно так же влачим за собою… так сказать...»
«Да ты, батюшка, прямо поэт-романтик! Задумал воспеть сарай и муки лошадиные? Жизнь наша, говоришь? Больно ты, Митрович, помилуй, впечатлителен!»
«Как вам будет угодно...»
«Вот и мой Бранко был таким же… Ладно, об этом потом… Беги-ка на урок, да смотри не опоздай. Чувствительность, помилуй, не причина для опоздания…»
Выпускники Первой мужской гимназии
Перед началом урока, профессор Коста Вуич обычно останавливался у двери класса, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. За прошедшие годы он достаточно хорошо изучил своих подопечных, чтобы понимать: за дверью его может ждать всё, что угодно. К неожиданностям они приучали его методично и неуклонно. Даже когда казалось, что уж безумней последней выходки они точно ничего не придумают, им все равно удавалось его удивить. Единственное, в чем он не мог их упрекнуть их как классный руководитель, так это в слабой успеваемости.
Им все давалось играючи. Теперь, на пороге выпуска, они чувствовали себя центром мироздания. Только как бы не обрушили они на это мироздание небесный свод, – не раз ловил себя на мысли профессор, подозревая, что они способны и на это. Были дни, когда он испытывал гордость, что ему выпала честь стать их наставником, но чаще ощущал себя приговоренным - будто сама Судьба предопределила ему завершить свою преподавательскую карьеру именно с этим классом. Неприятности они умудрялись подстраивать ему и тогда, когда он был уверен, что знает их как облупленных. Всякий раз доказывая, что он вообще не понимает, что у них в головах. Когда профессор Зечевич высказал подозрение, будто именно они похитили тетрадь с его конспектами, плод многолетних кропотливых трудов, Коста Вуич твердо стоял на своём: его ученики невиновны.
«Помилуйте, уважаемый коллега, не желаю даже обсуждать ваши беспочвенные обвинения! На что им ваши бесценные записи?» – отрезал он и с этими же словами вошёл в класс:
«Помилуйте, господа, даже говорить об этом не хочется…»
«Так не о чем же говорить, господин профессор, наших рук дело», – отозвался Михайло Петрович, прежде чем профессор пояснил, что именно обсуждать он ни имеет ни малейшего желания. Профессор терпеть не мог, когда его прерывали.
«Помилуй, Петрович, в угол. И ни звука больше!» – бросил он безапелляционно.
«Дело в том, господин профессор…» – Михайло Петрович нехотя поплёлся в угол, растягивая слова в такт шагам.
«Ни единого слова».
«Как прикажете, господин профессор!»
«Ни слова, я сказал!» – профессор Вуич был полон решимости заткнуть рот Петровичу любой ценой.
«Просто хотел подтвердить, что понял вас», – не сдавался Петрович с показным смирением.
«Но продолжаешь болтать».
«Все! Стиснул зубы!» – немедленно отреагировал Михайло.
«Больше не скажу ни слова, чтобы не вышло, будто я же и мешаю тебе исполнить собственный запрет».
«Помилуйте, чтобы я после вашего прямого запрета и заговорил? Мне, господин профессор, подобная дерзость и в голову прийти не могла!»
«Хорошо, Петрович, пусть за тобой останется последнее слово. Молчу».
«Конечно! Произнести хоть единое слово было б ужасно невоспитанно с моей стороны!».
«Молчу!».
«И я».
«Ладно… Так вот профессор Зечевич обвиняет вас в краже его тетради. Помилуйте, господа, что за нелепые подозрения! Кому нужны его записи? Никому! А он всё сомневается… Хотя я прямо сказал: кому, помилуйте, они сдались?» – профессор Вуич любил задавать риторические вопросы, на которые либо сам же и отвечал, либо умело подводил к нужному ответу учеников.
«Как это «кому»?» - не удержался Петрович.
«Опять ты… Итак, вам они не нужны, ибо непонятно, что бы вы с ними стали делать. Вы, конечно, хитрецы и отпетые негодяи, все до одного… Но зачем? В ваших негодяйских проделках всегда есть логика. Помилуйте, и где тут она?»
«Ну да. Мы никогда ничего не делаем просто так, это вы верно подметили», - никто из учеников не пытался спорить, кроме упрямого Петровича.
«Тебе бы только препираться, да?» – профессор надеялся прекратить этот словесный поединок.
«Я лишь хотел объяснить, зачем нам записи».
«Это мы уже выяснили: вы их не брали. И не морочь мне голову загадками. Не желаю разбираться в математических выкладках! Доказывать потом будешь, в своём университете!»
«Все, что нужно, я уже доказал!» – стоял на своём Петрович.
«Что за чушь!» – отмахнулся Вуич.
«Действительно доказал», – вступился Павле Попович.
«Попович, в угол!»
«Но он прав, господин профессор».
«И ты, Проданович».
«Ну серьёзно, доказал».
«Как же вы надоели. Митрович, марш в угол. Цвийич, ты куда?»
«В угол, господин профессор, потому что ученик Петрович доказал, что профессор Зечевич сам не знает дат, которые от нас требует», – успел выпалить Йован Цвийич , прежде чем его прервали.
«Как это доказал, Бога ради?»
«С помощью этой его тетради, с вашего позволения».
«Тетради, Цвийич? Помилуй, я не ослышался?» – Профессор Вуич был ошеломлён. В своих ушах он ещё мог усомниться, но в учениках – никогда.
«Доказал, как дважды два. Ни одна названная им дата не совпала с записями».
Профессор Коста Вуич на мгновение остолбенел:
«Петрович, книгу для библиотеки!». В тот год он заведовал гимназической библиотекой, в чём ему помогал Яков Проданович. Профессор считал, что и наказания должны приносить пользу. Книги, купленные провинившимися, становились вкладом в будущее.
«Я как раз уже передал Яше одну занятную книжицу».
«А у тебя на все готов ответ, а, Петрович? Где тетрадь профессора? Немедленно вернуть! А мне уж придётся как-нибудь извиниться перед ним».
«Нет стоит, господин профессор, потому что завтра же профессор Зечевич сам перед вами извинится. Я ещё вчера отправил его конспекты по почте из Земунa2. Не пройдёт и дня, как он раструбит на весь Белград, что его труды столь ценны, что за ними охотятся тайные службы могучей Австро-Венгрии...»
У Петровича действительно находился ответ на всё.
«Говорить так о своём профессоре непочтительно, негодяй ты этакий», – в голосе профессора Вуича сквозило едва сдерживаемое одобрение.
«Не имел в виду ничего дурного, господин профессор. Профессору Зечевичу понравится. Вся эта история лишь укрепит его репутацию. А вам, как человеку деликатному, вряд ли захочется омрачать его величественный патриотический порыв извинением.»
«Послушай-ка, негодяй Петрович, хочу тебе кое-что пожелать... Дай Бог, станешь ты когда-нибудь академиком и придётся тебе каждое слово взвешивать раз по сто...».
На следующий день профессор истории Зечевич и вправду рассказал, что австрийская тайная полиция проявила живой интерес к его историческим трудам. Целая империя, оказывается, трепетала перед его научными выкладками!
Тем не менее, директор Первой мужской гимназии Джуро Козарац, явно в плохом настроении, поджидал профессора Вуича у дверей своего кабинета. Сухое «Прошу войти!» без предложения сесть красноречиво свидетельствовало о его крайнем недовольстве профессором. Директорские «воспитательные беседы» с преподавателями должны были послужить примером строгости и для учеников.
«Господин коллега Вуич…» – директор Козарац измерял шагами пространство перед профессором, что означало уже не просто недовольство, а неприкрытую ярость. Директор опасливо, будто касаясь раскалённого железа, подтолкнул в сторону Вуича лежавшую на столе книгу: «Не случалось ли вам видеть сию сомнительную, не побоюсь этого слова, крамольную книжицу?»
Среди вольнодумных гимназистов ходила о верноподданническом рвении директора Козарца следующая байка:
Однажды Первую мужскую почтил визитом сам господин министр народного просвещения и вероисповеданий.
Встречал его сам директор, пресловутый Джуро Козарац. В учительской, во главе длинного стола, стояли два почётных кресла – для министра и директора. В суете подготовки директор позабыл в своём кресле шляпу.
Представляя министру преподавателей, Козарац замешкался. Так что министр уселся в первое попавшееся кресло - и прямиком на директорскую шляпу. Почувствовав неладное, министр вскочил, но шляпа уже была испорчена.
«Ох, пардон!» – смущено воскликнул министр. – «Чья это шляпа?»
«Моя, господин министр», – с неподдельной гордостью ответил Джуро, – «удостоилась этой высокой чести».
Профессор Вуич прочитал название книги: «О ДЕМОКРАТИИ», сочинение А. де Токвиля в переводе Настаса Петровича. Не упустил и примечание издателя: «Удостоено премии фонда Илии Коларца. Государственное издательство, Белград, 1872 год. Если директор рассчитывал смутить его, то явно просчитался.
«Не читал, но слышал об этом труде. Знаком и с Настасом Петровичем. Как вам прекрасно известно, политические вопросы меня не занимают» , - профессор Вуич искренне не понимал, к чему клонит директор.
«Вчера она появилась в библиотеке», – сквозь зубы процедил Козарац. – «Я каждое утро инспектирую новые поступления, господин Вуич. Что, вообще-то, является вашей прямой обязанностью. Откуда там эта книга?»
«Понятия не имею. Загадка», - профессору стало ясно, чем вызвана ярость директора. Перед ним та самая "занимательная книжица", которую в качестве наказания принёс Михайло Петрович.
«Но, помилуйте, господин Козарац, разве это так важно? Книга совершенно безобидная, смотрите: государственного издательства».
«Выпущено в 1872-м, уважаемый коллега. Значит, переведена в разгар Парижской коммуны под влиянием Светозара Марковича. Всё, что издано в те года – чистейшая крамола, господин Вуич. До единой строчки!» – Директор Козарац, без прежней опаски (видимо, решив, что железо остыло), вырвал книгу из рук профессора:
«Вот, взгляните, что пишет переводчик в предисловии: «Народ управляет собою подобно совершеннолетнему человеку. Он сам вершит свои дела в общине, округе, церкви, школе и государстве. Его представители полагаются лишь на себя, не ожидая милости свыше. Они ценят свои права и свободы, не уступая осуществление оных другим, ибо подобная уступка стала бы ущемлением их свободы, кою они почитают неприкосновенной, видя в ней источник прогресса и процветания, счастья и силы». Видите, господин Вуич, открытый призыв к неповиновению! Сплошная крамола...»
«Если вам угодно знать мнение человека, как вам известно, далёкого от политики, то скажу: в прочитанном вами есть и смысл, и благородство. Народ, рассматриваемый как личность, действительно совершеннолетен. Как человек умный, коллега Козарац, вы не можете с этим не согласиться». – Профессор Вуич любил использовать свою известную всем аполитичность, чтобы высказывать мнение и о политике.
«Помилуйте, к чему это ваше суждение, коллега Вуич! Не нам о том судить. Ваша задача - следить, чтобы подобные книги в библиотеку не попадали. Вас ведь и назначили библиотекарем именно благодаря вашей аполитичности. Наше дело – учить детей, а народом пусть правительство занимается... Представляете себе последствия, если министерство просвещения узнает о наличии этого издания? Лучше я его, для верности, уничтожу».
«Всё же советую сначала его прочесть», – с деланным простодушием заметил Вуич.
«Как это понимать, коллега?!» – голос Козарца стал абсолютно ледяным.
«Чтобы знать, что именно сжигаете, господин директор. Вы же, если не ошибаюсь, политикой как раз интересуетесь? Надо понимать, от чего мы спасаем учеников».
«Раз уж речь о учениках, то ваши устроили в классе битву на Косовом поле. Я приказал ничего не трогать до вашего прихода», – в его глазах вспыхнуло злорадство: – «Глядя на ваш класс, господин Вуич, рискну предположить: это поколение безнадёжно испорчено. В том числе и ваше попустительство тому виною...»
«Господин директор», - твердо начал Вуич, - «хуже было бы, если они во всем оглядывались бы на нас. У них должен быть свой путь... А смотрят они - на весь мир...» – он готов был терпеть придирки, но лишь до определённого предела. – «Оставьте мою снисходительность, хотя о ней можно и поспорить, и вашу строгость, обсуждать которую бессмысленно. Но мне очевидно одно: это поколение доросло до Европы».
«Ах, если бы, господин профессор, ах, если бы! Боюсь, вы лишь потакаете их распущенности... Ни один ещё выпуск не был настолько своевольным – и всё благодаря вам, коллега, который одной ногой уже на пенсии. Читают что хотят! Творят что вздумается! Мыслят как заблагорассудится! Идут куда пожелают!..» – Козарац вновь зашагал по кабинету.
«А мне нравится, что они не позволяют нам их ограничивать!» - Вуичу тоже не стоялось на месте, и он тоже принялся расхаживать. - «И они такие, какие есть, а не потому, что мне пора на пенсию.»
«Но они не имеют никаких границ!»
«И с ними Сербия вырвется за собственные пределы!»
«Как же вы заблуждаетесь, профессор…»
Расхаживая по кабинету, директор Козарац и профессор Вуич удивительным образом не сталкивались, хотя порой казалось, что это неминуемо. - «Взгляните хотя бы на Йована Цвийича...»
«Уверен, что именно Йован Цвийич и прославит эту страну!»
«Он, извините, в Белграде вообще ориентируется?»
«Он мыслит масштабами вселенскими!»
«Вы так носитесь с этой Европой, только потому что преподаёте им иностранный язык!»
«Я учу их немецкому, но я понимаю и тот язык, на котором говорят они сами», - из всех преподавателей только Вуич осмеливался так разговаривать с директором. Защищая своих учеников, он забывал обо всем. - «И я не идеализирую их, они многого не знают - нет поколения, способного обучиться сразу всему. Но они научились главному - думать. Взгляните хотя бы на Михайлу Петровича».
«Гимназист-рыбак - это, в конце концов, непристойно! Вы же знаете, как мне было нелегко смириться с этим вашим разрешением участвовать в рыбацком конкурсе...»
«Рыбак, да! Но этот рыбак может вычислить, сколько капель течёт в Дунае!»
«Вы не внушили им должного трепета, который они должны испытывать при входе в самое величественное здание нынешнего Белграда. Убедитесь, что натворили ваши любимцы, своими глазами».
Директор Козарац резко распахнул двери, прервав спор. Профессор Вуич, не скрывая раздражения, зашагал по коридору к своему классу.
«Что вы натворили, помилуйте? И впрямь битва на Косовом поле... За какие грехи мне такое, что именно вы - мой последний класс? И теперь меня из-за вас отправят на пенсию!»
Профессор Вуич никогда не видел в классе такого разгрома:
«Что все это значит, господа?»
«Видите ли, господин профессор», — подал голос Павле Попович, видно, сегодня была его очередь, - «наш товарищ Йован Цвийич очень любит читать».
«И прекрасно! Пусть лучше читает, чем с вами, негодяями, болтается. Но хватит меня отвлекать! Что это все, помилуйте, означает?»
«Ученик Йован Цвийич имеет привычку, читая, расхаживать по классу, господин профессор. Натыкается на парты и ломает их...»
«Читает, ходит, ломает... О чем вы, вообще?»
Павле Попович принял вид невинной овечки:
«Мы лишь добрые и заботливые друзья Йована Цвийича, который вечно читает, а читая, расхаживает, ну вот мы и поотодвигали с его пути парты, чтобы он не спотыкался... А тут явился господин директор Козарац и совершенно не проникся нашим товарищеским отношением к Йовану Цвийичу, который вечно читает, а читая, расхаживает, вследствие чего...»
«Хватит, Попович, довольно! Почему не привели всё в порядок?» – профессор подошёл вплотную к Павле Поповичу.
«Мы хотели, господин профессор. Именно это мы и собирались сделать. Но тут явился господин директор и изволил распорядиться», - Павле Попович принялся расхаживать, изображая характерную походку директора, - «Ничего не трогать, пока не явится ваш классный наставник, паршивцы!»
«Профессор Козарац прав, я слишком вас распустил. Попович, как тебе не стыдно? Ты наказан и пойдёшь со мной. И все остальные тоже наказаны.»
«По книге принести, господин профессор?»
«Нет, с книгами покончено. Придумаю к завтрашнему дню что-нибудь. Попович, за мной!»
«А спорим, он поведёт его в топчидерский лес за грибами?» – предположил Михайло Петрович, к которому уже прочно приклеилось прозвище Рыбак.
И если бы кто-нибудь согласился, Михайло проиграл бы.
Профессор Вуич привёл Павле Поповича в шляпную лавку, забрать заказанные им летние шляпы.
«И что ты собираешься изучать? Литературу, помилуй?» – спросил профессор Вуич, примеряя первую холщовую шляпу.
«Да, господин профессор Вуич».
Существовало правило, зачитывавшееся гимназистам Первой мужской при поступлении. Оно предписывало, что ученик должен обращаться к профессору сначала по гражданскому статусу «господин», затем по школьному «профессор», и наконец, по фамилии. В данном случае получалось «господин профессор Вуич». В случае с директором «господин профессор, директор Козарац».
Профессора Вуича раздражал этот формализм, на котором так рьяно настаивал директор. И, зная, что это не нравится Вуичу, Павле Попович тщательно придерживался этого правила с ним, но «забывал» о нём в беседах с Козарцем.
«И надо мной поиздеваться тоже не прочь, да?»
«Мы вас почитаем, господин профессор Вуич. Чрезвычайно почитаем и спешим засвидетельствовать своё почтение при всяком соответствующем случае».
«Да брось ты дурака валять, что я, помилуй, слепой, что ли? Могу лишь пожелать тебе, чтоб и этот сорванец», — профессор указал на четырёх-летнего мальчишку, который, как ошалелый, носился по лавке, — «отнёсся и к тебе, когда ты, в свой черёд, станешь его учителем, с таким же чрезвычайным почтением. Как тебя зовут, малыш?»
«Йован», — отозвался непоседа.
«Запомни, Попович, это имя: Йован3», — сказал профессор Павле, затем с видимым удовольствием обратился к шляпнику: - «Господин Скерлич, примите мои уверения: шляпы превосходны. Чрезвычайно доволен, помилуйте».
Тем временем Милорад Митрович, обогнав профессора Вуича, ворвался в Капитан-Мишино здание4 одновременно со звонком. Замедлив шаг у двери с табличкой «Директор», он походя провёл пальцами по дверному косяку и уже собрался бежать дальше, как вдруг услышал:
«Митрович, опять опаздываете!»
Милорад замер как вкопанный. Подняв глаза, вместо директора он увидел Павле Поповича, с издевательской точностью копирующего Козарца, вынимающего часы из жилетного кармана. Павле дружески взял его под руку и втолкнул в класс:
«Сверяй часы с сердцем товарища, приятель».
Приглушённый смех прокатился по классу. Некоторые выпускники достали часы, другие приложили руку к груди, изображая клятву. Митрович выдохнул и проскользнул между партами на своё место, рядом с Михайло Петровичем. Тот, казалось, не заметил его, увлечённо натирая канифолью смычок.
Скрипку он носил с собой каждый день после 7 февраля 1883 года, когда учителем музыки был назначен выпускник Пражской консерватории Йозеф Свобода. Свобода сразу отметил талант Петровича. Каждое утро перед уроками они занимались по полчаса. А когда в 1885 году маэстро основал Белградский академический оркестр, гимназист Петрович стал в нём первой скрипкой.
«Петрович - моя "Школа скрипки" во плоти», — гордо говорил маэстро.
Товарищи ласково звали его Мика, а после участия в рыбацком соревновании добавили прозвище Мика Рыбак — как оказалось, на всю жизнь.
«Видел её опять?» — спросил наконец Милорада Михайло.
«Откуда знаешь?»
«Догадался».
«Кого видел?» — Йован Цвийич оторвался от «Флоры Княжества Сербии» Панчича.
«Мирьяну Маринкович, которая каждое утро в это время едет в сопровождении матери в Женскую гимназию. И что ты об этом думаешь?»
«Хм», — констатировал Цвийич, — «закономерное природное явление».
Урок немецкого профессора Вуича всегда начинался с особого ритуала. Первым делом дозорный Павле Попович оповещал о приближении профессора криком:
«Шляпа на горизонте!»
Яша Проданович замер перед кафедрой, остальные заняли свои места.
«Выпускники, смирно!» – скомандовал Яша. Ученики встали по стойке смирно, с серьезной торжественностью подготовившись к ими же придуманному ритуалу.
«Симич!» – скомандовал Яша.
Долговязый весельчак Бранислав Симич степенно вышел и остановился перед висевшим над кафедрой портретом короля Милана Обреновича. Затем Михайло извлек из парты какой-то рисунок и подошел к Симичу. Тот присел, изображая живую лестницу, по которой Петрович забрался и заменил королевский портрет на карикатуру профессора Вуича, удивительно похожую.
«Выпускники, вольно!» – скомандовал Яша, с королевским портретом под мышкой.
Профессор Вуич, как и всегда, остановился у двери класса. Ну, и что же они придумали сегодня? Он коснулся полей шляпы, чтобы собраться с духом. Его вход в класс был отработан годами: правой рукой он брался за шляпу, левой резко распахивал дверь, держа под мышкой журнал. Затем, сделав шаг, шляпу снимал и метко бросал ее через весь класс на подоконник. Окно, при этом, всегда должно быть закрыто – за чем обязан был следить дежурный. Профессор вошел, снял шляпу и, прежде чем взглянуть на встающих выпускников, метнул ее в сторону окна… Только вот окно на этот раз было распахнуто настежь.
Профессор замер в недоумении. Класс стоял, будто ничего не случилось. Лишь Михайло Петрович наклонился, извлек из парты скрипку и ударом смычка по парте дал дирижерскую отмашку:
«Три-четыыыре!»
И класс грянул во всю мощь:
Никакого нет сомненья, что в учительской когорте
нет профессора такого, как почтенный Вуич Коста
Он прекрасен, просто душка, без него бы мы пропали,
и его мы полюбили, позабыть сможем едва ли.
Его шутка не обидит, понимает он комичность,
И немецкому обучит, историческая личность.
«Ну, вот, они уже песни про меня сочиняют. Шутка, значит, меня не обидит. Чего теперь ждать дальше?» – размышлял про себя профессор Вуич. Деваться некуда, пришлось играть по их правилам. Он сел за кафедру и спросил:
«Кто дежурный?»
«Я, господин профессор», – поднялся Яша Проданович. - «Наказан за «Демократию» Токвиля.»
«Сейчас же закрой окно!»
Пока Яша закрывал окно, в которое улетела шляпа, профессор продолжал:
«Яков, а вот тебе, дежурному по классу, ничего тут странным не кажется? Ты уснул, что ли?» – и, не дав ответить, продолжил, - «так, кто пойдет за шляпой?»
«Я, профессор!»
«Я тоже могу!»
«Я пойду, господин профессор!»
«Может, мне доверите?»
Весь класс вскочил на ноги, кроме погруженного в чтение Цвийича.
«Всем не получится, шляпа всего одна… Нужны двое! Допустим, пойдут… эээ…» – профессор нерешительно оглядел учеников: «Ни по чести ни по совести5, а… по алфавиту»». Профессор потянулся за журналом, но ученики Бранислав Раич и Василий Симич уже стояли у дверей.
«Благодарим вас, господин профессор», – сказали они в унисон, явно заранее отрепетировав, ведь это был далеко не первый их «алфавитный» поход, за что они и получили прозвища: Бранислав – «Ни по чести», а Василий – «Ни по совести».
«Яков Проданович», – профессор повернулся к застывшему у окна дежурному. – «Кто открыл окно?».
«Не знаю, господин профессор. Честное слово, не я», – смущённо пробормотал Проданович.
«Как, помилуй? Я не ослышался? Господин дежурный не знает? Хотя ему доподлинно известно, что я строжайше запретил открывать это окно во время моих уроков! Долг дежурного следить за порядком и замечать, кто тут открывает окна, а не вести себя как принцесса!»
«С королевскими особами не желаю иметь ничего общего. Это противоречит моим убеждениям!»
«Проданович, ещё неделю дежурства!» – немедленно вынес приговор профессор, желая избежать политических дискуссий.
«У меня осталась ещё неделя из четырёх, назначенных за книгу «О демократии»!»
«А вот теперь будет две, помилуй!»
«Не получится!» – оторвался от книги Йован Цвийич.
«Помилуйте, кто это сказал?» – рассердился профессор.
«Я, Йован Цвийич».
«Как это «не получится», Цвийич? Что это значит? Кто здесь классный наставник, ты или я? И с чего это я должен у тебя спрашивать, балбес ты этакий!»
«Балбесом называют человека, говорящего неразумно», – спокойно возразил Цвийич, - «А моё замечание вполне уместно, поскольку до выпуска нам осталась ровно неделя».
«Ээээ... да… точно… Позабыл, бывает. Ну, ты хоть и не балбес, но все же меня перебил», – потихоньку шёл на попятную профессор. - «Выпускнику Первой мужской гимназии не пристало так обращаться к профессору и старшему по возрасту. Да, пусть ты и не балбес, но неучтив. Так что, Цвийич, будь любезен, встань-ка в угол!»
Цвийич вышел с книгой в руках.
«Проданович, и ты изволь в угол! Ясно?» – взгляд профессора остановился на поднятой руке Павла Поповича:
«Попович, ты зачем поднимаешь руку, хотя я ничего не спрашивал?»
«Господин профессор Вуич, нельзя ли отменить наказание Яше. Это я открыл окно».
«Помилуй? А моё распоряжение ты что, проигнорировал?»
«Ничуть, господин профессор Вуич, но полагал, вы уже так натренировались в этом своём броске, что ни за что не промахнётесь! В чем и сейчас совершенно уверен. Просто вас расстроил тот суд, о котором все говорят. Уверен, не будь его, вы бы ни за что не промахнулись».
«Могу и при открытом окне закинуть шляпу куда надо, это ты верно подметил. Но сегодня я не в духе, и в этом ты тоже прав. А Проданович должен стоять в углу, потому что он дежурный, а не принцесса, и должен знать свои обязанности…»
«И вовсе я никакая не принцесса…»
«Ладно, ладно, вижу, Светозара Марковича ты читал», – профессор отмахнулся от Продановича и обратился к Поповичу:
«А нечего устраивать у меня тут республику! Стоять ему, как ни крути! Пусть все знают - со мной шутки плохи! Садись, Попович!»
Но когда Павле сел, профессор вспомнил о его признании:
«Встань, Попович! Изволь и ты в угол!»
Несколько раз постучав в дверь и услышав «войдите!», в класс вошли Бранислав Раич и Василий Симич, неся вдвоём шляпу с таким видом, будто в ней что-то ужасно тяжелое.
«Где это вы пропадали?» – удивился Павле, - «И почему никого не позвали на помощь?»
«Пришлось сбивать камнями…»
«Новую профессорскую шляпу камнями?»
«Совсем чуть-чуть», – объяснил Бранислав.
«А когда не вышло, мне пришлось лезть на липу…» – подхватил Василий.
«Как, помилуй?»
«На липе она застряла…»
«Камнями не получилось…»
«Ну, я и полез стряхивать…»
«А когда он стряхнул, я руки вот так растопырил, чтобы она на землю не шлёпнулась».
«Профессор признателен за ваши старания», – прокомментировал Йован Цвийич из угла.
«Да-да, благодарю. Садитесь», – и они, бережно положив шляпу на подоконник, вернулись на места. Профессор открыл журнал:
«Цвийич, что-то ты сегодня разговорчивый. Не хочешь к доске?»
«Профессор, ну, как же так…» – заныл Цвийич с показным подобострастием: - «Пожалуйста, не спрашивайте меня сегодня по-немецки, я и на сербском охрип...»
«Значит, Цвийич, остаёшься с прежней оценкой…» – профессор полистал журнал: «А прежняя у тебя.... помилуй, пятёрка… Цвийич, ну и негодяй же ты…»
«Я не негодяй, профессор, просто сижу рядом с негодяем».
«Митрович, а ты когда последний раз отвечал?»
«Сегодня утром, господин профессор. Мы же с вами у садовой ограды встретились. Вы ещё сказали, что я воспеваю сарай».
«На уроке, Митрович, на уроке! Помнишь, ты ещё на прошлой неделе обещал подготовиться ? Что, забыл?»
«Профессор, ну как я мог позабыть такое? Да ещё и себе во вред?»
«Ну, и что ты нам подготовил, Митрович?»
Митрович уверенно продекламировал:
«Vor allem haltet euch an Worte!
Dann geht ihr durch die sichre Pforte
Zum Tempel der Gewissheit ein;
Denn eben wo Begriffe fehlen,
Da stelt ein Wort zur rechten Zeit sich ein.»
«Браво, Митрович! Откуда это? Переведи-ка для этих негодяев».
Митрович:
"Прежде всего держитесь за слова!
Они — верные врата в Храм Уверенности;
Ибо там, где не хватает понятий,
Слово является в нужный момент".
«Это же слова Мефистофеля, да, дорогой Митрович?» – профессор сиял от удовольствия. - «Мне невероятно жаль, но оценка есть оценка. Не могу поставить тебе выше пяти, хотя и знаю, что это несправедливо. Однако ж вот тебе пять с плюсом, пусть педагогический совет удивится... Садись, Митрович. Кого бы теперь… Знаете, а я, пожалуй, вызывать никого уже не буду. Не хочу портить впечатление от ответа Митровича… Интересно, а по другим предметам у вас такие же успехи?»
«Учимся как не в себя, господин профессор» – отозвался Михайло Петрович, вытаскивая скрипку.
«Смею надеяться, что при этом не разговариваете так с другими преподавателями».
Михайло Петрович по-дирижёрски взмахнул смычком, и класс запел:
Сплошной немецкий в голове
Профессор, верьте нам вполне
А ну как спросит? Берегись!
Звонок поможет нам спастись!
«Помилуйте? Звонок? Опять не услышал? Могли бы и просто сказать, без этого цирка… Ладно, опрос откладывается на следующий урок!»
Выпускники встали, а профессор направился к окну за шляпой. Когда он коснулся её, на лице его появилось отсутствующее выражение. Осторожно засунув под шляпу руку, он вытащил… живого голубя. Симич и Раич сияли, остальные с трудом сдерживали хохот.
Профессор Вуич распахнул окно и выпустил птицу:
«Получается, Симич с Раичем заодно стряхнули с липы голубя», – произнёс он и, окинув класс оценивающим взглядом, остановился у двери. - «Сплошь негодяи, господа! От первого до последнего!»
«Выпускники, смирно!» – скомандовал Яша.
Бранислав Симич вновь сложился в живую лестницу, Михайло Петрович снял карикатуру и вернул на место короля Милана. Затем класс, затаив дыхание, на цыпочках проследовал мимо директорского кабинета.
Памятник профессору Вуичу.
После уроков выпускники разбредались кто куда. Для них в мире существовало не четыре стороны света, а гораздо больше. Можно сказать, каждый был стороною света сам по себе.
Йован Цвийич шёл напролом, не глядя по сторонам и уткнувшись в раскрытую книгу. Милорад Митрович парил на седьмом небе, которое чаще всего располагалось напротив Женской гимназии. Милутин Драгутинович каждый день давал тайком прочесть кому-нибудь из учеников (но только из своих рук) переписанную копию неизданной поэмы Бранко Радичевича «Безумный Бранко». Происхождение этого манускрипта он держал в тайне. На этот раз стихами «Безумного Бранко» жадно зачитывались сразу двое – Бранислав Раич и Василий Симич, которых алфавитный порядок сделал навсегда неразлучными:
«Там увидишь много женщин,
И красавиц и не очень,
Может, честных, непорочных,
Ну, а чаще — это торг:
Иль за деньги, или в долг,
Всё найдёшь чего ты хочешь...»
Лишь Яша Проданович был равнодушен к «Безумному Бранко». Он просто хотел переделать мир. И делился с другими книгами Светозара Марковича, Миты Ценича, Васы Пелагича, Эмиля Золя, Жорж Санд… Помимо официальной школьной библиотеки, он возглавлял ещё и Тайный читательский клуб.
«Интересно, какую партию поддерживает господин Вуич?» - размышлял Яша за столиком кафе «Чёрный кот», обращаясь к Павлу и Михайло. – «Может, конечно, и никакую, но что-то я сомневаюсь. Нельзя не принадлежать ни к одной партии, это же Сербия, в конце концов».
«Чего изволят молодые господа?» – спросил кельнер.
«Кружку пива с пеной», – сказал Михайло.
«И мне», – Павле, как всегда, копировал друга.
«А мне кофе», – сказал Яша, не прерывая размышлений о профессоре. - «Социалист он или радикал? Либерал – уж точно нет».
«Оставь профессора в покое, пусть сам разбирается. В любом случае, он единственный в своём роде и его ни в какие рамки не запихнуть. Давай, чтоб мы дожили до ста лет, а там, если надоест, можно и помирать», – Михайло чокнулся с Павле: «Кстати, вот и профессор, спроси его сам».
Профессор Вуич вошёл и занял свободный столик. Выпускники уткнулись в стол, стараясь остаться незамеченными, и лишь искоса наблюдали за ним. Официант подал профессору газету, которую тот начал листать с последней страницы, не особо вникая в содержание, но поглядывая на присутствующих. И, возможно, заметил бы Петровича с Продановичем и Поповичем, если бы официант не принёс двум посетителям за соседним столиком жаркое и салат, да ещё не привлёк внимание профессора своим «фирменным» зычным: «Жаркое с салатиком, приятного аппетита!». Гости тут же жадно набросились на еду, а профессор наблюдал за ними с нарастающим отвращением. Наконец, потеряв терпение, он встал и подошёл к ним:
«Господа, жаркое и салат — сочетание немыслимое!»
«Что вам угодно, любезнейший?» – гости в изумлении отложили ножи с вилками.
«Как «что угодно»? Помилуйте! Я всего лишь констатирую факт. Больно видеть жаркое с салатом в ваших руках!» – профессор поклонился гостям, вскочившим на ноги, и гневно удалился из кафе.
Позже, прогуливаясь, Петрович, Проданович и Попович заметили профессора Вуича на веранде кафе «Сербская корона», вкушающим суп.
«Господин Коста Вуич начинает трапезу в «Сербской короне»,» – торжественно возвестил Павле.
«Похоже, он лидер сербской гурманской партии!» – Петрович толкнул в бок Продановича.
«Мика, брось шутить. У него есть принципы, которым он не изменяет», – стоял на своём Яша.
«Один из которых: продолжить обед в «Гранде», а затем…» - вторил Петровичу Павле.
«А вот и нет, Павле! Не в «Гранде», а в «Коларце» – сегодня же пятница!..»
«А, про пятницу я забыл! Значит, жаркое у «Коларца», потом на веранде «Второго сербского восстания», затем в «Сербии», и наконец – десерт в «Двух Друзьях».»
«Что за чепуха!» – отрезал Яша. - «Глупости говоришь, Павле!»
«Проверим?»
«Мика, что скажешь?»
И профессор Вуич не подвёл и доказал, что является человеком строгих правил, совершив свой обеденный ритуал строго по описанному маршруту. Выпускники наблюдали за ним издалека.
«Видишь, Яша, профессор Вуич главный гурман Белграда», – разрешил спор Михайло Петрович. - «Ему не до политики.»
Сначала показалась шляпа, а затем и сам профессор Коста Вуич, поднимающийся по лестнице. Он шагнул в коридор и, дойдя до двери, замер у порога. Правой рукой коснулся полей шляпы, левой – распахнул дверь. Выпускники встали. Профессор Вуич занёс уже шляпу для привычного броска, но в последний момент опомнился.
«Господин Вуич, мы только вас и ждали», – произнёс судья, потом резко добавил, - «Тишина в зале!» Выпускники замерли.
«Садитесь», – коротко бросил профессор Вуич.
«Господин Вуич, где ваш защитник?» – спросил судья, дав знак к началу заседания.
«Зачем он мне?» – развёл руками профессор. - «Сам изложу свои претензии. Дело и так ясное. Да и не к чему лишние издержки, с вашего позволения, господин судья».
«Не возражаю. Милун, внесите памятник», – обратился к судебному приставу судья. Пристав Милун вышел из зала, где уже нарастал гул и приглушённые смешки.
«Тишина! Иначе очищу зал!» – пригрозил судья.
Когда Милун с напарником внесли надгробный камень с надписью:
КОСТА ВУИЧ,
ПРОФЕССОР ПЕРВОЙ МУЖСКОЙ ГИМНАЗИИ,
СКОНЧАЛСЯ В 18… ГОДУ
в зале разразился оглушительный гвалт.
«Тишина! - крикнул судья, - прошу вас, господин Вуич».
«Господин судья», - начал профессор, заметно волнуясь, - «нет у меня ни жены, ни детей, ни даже собаки, а лет мне уже немало. И, хотя я всего лишь простой учитель немецкого, не хочу, всё же, чтобы моя могила осталась без памятника! Поэтому и решил при жизни сам заказать себе надгробие, помилуйте! И заказал его у каменотёса Круносава Спасича, присутствующего здесь в качестве ответчика. В целом он выполнил работу добросовестно, но с одной оговоркой. Вместо того чтобы выбить просто цифру 1 (то есть тысячу), оставив место для года моей кончины - он высек тысячу восемьсот, то есть 18. Вот, взгляните сами!»
Профессор подошёл к памятнику и указал на злополучные цифры:
«Такой памятник я не заказывал и принимать его отказываюсь».
«Правильно», - поддержала его публика. - «Профессор совершенно прав».
Профессор успокаивающе посмотрел на учеников:
«Что ж, выходит, теперь каждый каменорез будет решать, в каком веке мне умирать? Какое он вообще имеет право, помилуйте? Его дело выполнить заказ, а не предсказаниями заниматься!»
Когда профессор опустился на скамью, слово взял адвокат каменотёса:
«Господин судья, мой подзащитный Крунослав Спасич не имел дурных намерений относительно уважаемого профессора Вуича. Господин профессор велел высечь на памятнике всё, кроме года смерти, что мой клиент и выполнил. Господин судья, до конца века осталось четырнадцать лет, а профессору уже шестьдесят шесть...»
«Как вы смеете!» - возмутилась публика.
«Наш профессор - сама молодость!»
«Профессор много ходит пешком!» - сказал Михайло Петрович.
«Подтверждаю этот непреложный факт!» - заявил Йован Цвийич.
«Вот и господин адвокат занялся предсказаниями!» - вскочил разъярённый Вуич и принялся шарить по карманам. - «Я умру, когда придёт мой час, а не по указке камнетёса с его адвокатом! До нового века осталось чуть менее пятнадцати лет, это верно, но я уже зарезервировал столики на 31 декабря 1900 года в лучших ресторанах Белграда. Для встречи двадцатого века, помилуйте! Я хотел первым в городе выбрать место встречи нового века, имея полную свободу выбора! Вот письменные подтверждения, господин судья, все официально!»
«Я и понятия не имел…» - начал было каменотёс...
«А вас это и не касается! Вам-то какое, помилуйте, дело? Ваша работа - камень резать, а не гадать! Теперь-то я точно не намерен умирать до двадцатого века. Если нужно, вызовите владельцев заведений: Любу из "Дарданелл", Томчича из "Черного кота" на Врачаре, Милана Биджу из "Мальена", Перишу из "Сербской короны"...»
«А кто будет за все это платить?» - испуганно спросил каменотёс.
«Проигравшая сторона, и ею буду не я», - заявил профессор Вуич, садясь.
«Спасич, вам есть что сказать?» - спросил судья обвиняемого.
«Ну, просто так получилось…» - виновато забормотал каменорез. - «Можно ведь всё исправить… вставить мраморную заплаточку… но господин профессор и слышать не хочет…»
«Позвольте, господин судья», — снова поднялся профессор Вуич, — «неужели вам кажется это смешным? Помните анекдот про шотландца, который купил старое надгробье и потом требовал, чтобы жена сменила фамилию. Наверняка слышали. Так вот, не хочу, чтобы и надо мной так потешались!»
«Так и мне не до смеха, господин судья», — перебил камнерез. — «Зачем новый памятник, когда и этот хорош? Профессор сам виноват, плохо объяснил, чего хочет».
«Что значит плохо объяснил? Я требую достойный памятник и категорически отказываюсь умирать, когда вам придёт в голову!»
«Да помилуйте», - заныл каменорез, - «умирайте на здоровье, когда пожелаете! Но зачем добру-то пропадать? Прошу суд посодействовать, чтобы всё как-то уладилось…»
Это окончательно взбесило профессора:
«Это я, что ли, должен уладиться? В этом веке? Отказываюсь, пока смерть сама не принудит! Не позволю этому памятнику навлечь на меня несчастье!»
«Я просто предложил заплаточку…»
«Никаких заплаток! Помилуйте! Этот памятник должен отражать историю моей жизни, и я хочу, чтобы он был безупречен! Каким заказывал, таким и хочу получить!» — стоял на своём профессор.
Когда же профессор Коста Вуич торжественно вышел из суда и начал подниматься от реки к городу, вслед ему донеслась песня выпускников:
Наш профессор Коста Вуич
строгий и к порядку склонный
до суда дошёл он даже
чтоб наказан был виновный
Захотел себе надгробье
он при жизни заказать
чтобы выглядеть пристойно
как придётся помирать
а уж время своей смерти
он назначить не позволит!
встретить он решил столетье
под вкуснейшее жаркое!
Оправдание Йована Цвийича
Профессор Коста Вуич, как обычно, замер перед дверью. Из-за неё не доносилось ни звука. Что за чертовщина? - подумал он. - Нет там никого, что ли? Привычным жестом взявшись за поля шляпы, он медленно открыл дверь.
Перед ним предстала невероятная картина. Выпускники стояли по стойке «смирно», безмолвные, как изваяния. Профессор ошарашенно осмотрел класс. Его взгляд остановился на окне и, хотя оно было закрыто, он тихо подошёл к нему и аккуратно положил шляпу на подоконник. Снова посмотрел на учеников. Такой идеальной тишины он не слышал за все годы преподавания. Даже скрип парт не нарушал её.
С подозрением осмотрел стул, заглянул под кафедру, но не нашёл объяснения этой аномалии. Не может быть, чтобы они молчали без причины, без какого-нибудь дьявольского умысла. Открыв классный журнал, он растерянно замер - эта неестественная тишина выбивала его из колеи. С ума можно сойти, - подумал он, встал и решительно направился к ученикам.
«Петрович», - остановился он перед Михайлом. Тот встал, вытянувшись по струнке. - «Как здоровье, Петрович?»
«Благодарю за внимание, господин профессор, все в полном порядке», - ответил тот с неожиданной учтивостью, какой Вуич не слышал от него за все восемь лет.
Профессор недоверчиво покачал головой, машинально ощупал себе спину, не приколота ли там бумажка. Остановился возле Павле Поповича:
«Попович, и ты не болен?»
«Нет, профессор», - впервые Попович не стал донимать его формальностями.
«А ты, Митрович?»
«Здоров, профессор.»
«Не случилось ли чего, Митрович? Скажи честно», - Митрович казался подозрительно смирным.
«Все в порядке», - сухо ответил тот.
«Ага. А тебя, Проданович, ничего не беспокоит? Судьбы народные, например?»
«Нет, профессор», - ответил тот без привычного вызова в голосе.
Тут профессор заметил нечто совершенно невероятное: у Йована Цвийича в руках не было книги, хотя он годами безуспешно требовал от него перестать читать на уроках. - «Цвийич, а книга твоя где?»
«В парте, господин профессор, как и положено. Во время урока читать запрещено».
«Ну а вы, остальные, здоровы? Всё в порядке?» - с нарастающей тревогой оглядел он класс.
Хор голосов ответил:
«Всё в порядке, господин профессор!»
Профессор вернулся за кафедру в полнейшем недоумении:
«Что тогда с вами? Какого черта вы такие тихие и серьёзные?!»
По классу прокатился долго сдерживаемый смех, разом стёрший с лица профессора все следы беспокойства. Скамьи радостно скрипнули.
«Вот негодяи, отъявленные негодяи! Сговорилась, значит, шайка. Притихли, чтобы меня подразнить. А я уж забеспокоился».
Беспокойство профессора растворилось, сменившись досадой. Он раскрыл классный журнал и рявкнул:
«Йован Цвийич!»
Йован Цвийич вскочил, уже с книгой в руках.
«У тебя за пятницу, двадцать второго числа, стоит прогул! Известно тебе это?»
«Известно, господин профессор».
«То есть то, что здесь написано - правда? Или ты намерен как-то оправдаться?» — профессор постучал пальцем по строчке журнала.
«Намерен, профессор. Имею уважительную причину».
«Изволь предоставить».
«В пятницу я отправился в школу, но по дороге задумался...»
«О чём же, Цвийич?» — вмешался Михайло Петрович.
«О естественных науках».
«Задумываться о науках — дело похвальное. Петрович, не перебивай ученика, когда он излагает обстоятельства. Что дальше, Цвийич?»
«Таким образом, в задумчивости, я наткнулся на уличный столб и.… ударился головой!»
«Где это произошло, Цвийич? Не заставляй меня вытягивать из тебя слова клещами!»
«У Народного театра, профессор».
«Опять у театра?!» — профессор подпёр щеку ладонью.
«Нет, не опять, господин профессор».
«А как же прошлый раз?»
«В прошлый раз то был не столб...» — пытался разъяснить Цвийич.
«А яма...» — профессор стоял на своём.
«Совершенно верно, яма, господин профессор...»
«У театра, Цвийич»
«Но с другой стороны, где строят велодром, чтобы велосипедисты не докучали почтенной публике», — Цвийич твёрдо держался своей версии.
«Получается, ты — первая жертва белградского велодрома, Цвийич?» — в голосе профессора едва сквозила насмешка, будто он и сам поддался общему веселью.
«Можно и так сказать, господин профессор Вуич, но я, все же, надеюсь прославиться чем-нибудь другим», — Цвийич готов был терпеть профессорские подтрунивания лишь до определённого предела.
«А пока что ты — моя жертва», — заявил Милутин Драгутинович.
«И моя, профессор», — добавил Павле Попович.
«И я в деле», — отозвался Михайло Петрович.
«Не забывайте и про меня!» — подал голос Митрович.
«И нас, профессор!» — хором откликнулись Райич и Симич.
«Хватит!» — профессор поднялся - «Это что опять за балаган? У нас урок или что?»
«Мы, господин профессор Вуич, члены первого Сербского велосипедного общества...» — произнёс самый тихий ученик Любомир Стоянович.
«Вы?» — удивился профессор Вуич - «С каких это пор, позвольте поинтересоваться?»
«С самого его основания», — продолжил Стоянович. — «Я записан под номером один».
«От кого угодно ожидал бы такого, но не от тебя, Стоянович. Такой тихоня — и вдруг первый член Сербского велосипедного общества! Велосипед опаснейшая штука, почти оружие, можно сказать... Вы представляете собою угрозу для горожан! И я попросил бы вас с этого момента и вплоть до выпускных экзаменов...»
«До которых осталась всего неделя, профессор».
«Как вы считаете, господин профессор», — Михайло Петрович решил привести серьёзнейший аргумент в защиту велосипеда, — «не будь у меня велосипеда, смог бы я доставить вам со Славии эти пирожки ещё горячими?»
«Ну, хорошо, велосипед опасное средство передвижения, когда не используется с умом и в благих целях», — заключил профессор, размышляя о пирожках. — «Но вернёмся к Цвийичу и его столбу, то бишь оправданию».
Воодушевлённый победой велосипедизма, Михайло Петрович продолжил:
«У тебя, Цвийич, есть все возможности натыкаться на разные столбы, хоть по два раза на дню, а не заниматься этим каждый раз у Народного театра. Это ж не повторение пройденного».
Профессор не понял:
«Прошу пояснить, Петрович».
Никому особо и не хотелось, чтобы профессор понял побыстрей, нужно было просто протянуть время. У всех были и так хорошие оценки, а новый опрос мог их только испортить:
«Господин профессор, в Белграде 611 муниципальных фонарных столбов. Цвийичу хватит, чтобы натыкаться на них дважды в день и ни разу не повториться...»
«Откуда ты только все это знаешь, Петрович... В любом случае, по два раза не получится - в году ведь, помилуй, 365 дней».
Тут профессор вступил на территорию Михайло:
«Вы хотите сказать, что недостаёт 119 фонарей, если год не високосный?»
«Именно так, Петрович, вот ты и просчитался».
«Ничуть, господин профессор, просто нужно вычесть дни школьных каникул. Я тут всё просчитал...»
«Сплошь негодяи, господа, от первого до последнего... А ты и меня, кажется, просчитал, правильно я догадался? Петрович, в наказание отправишься сегодня за границу, в Земун. Сразу после уроков. По срочной необходимости».
Профессор Вуич экономил на марках, отправляя письма родственникам в Бачку и друзьям в Вену, с внутренней австрийской почты из Земуна.
«А можно и нас наказать Земуном? «Мы тоже можем отправлять письма с земунской почты», —спросил Джордже Джорджевич, выпускник с явной склонностью к филологии. - «В Земуне есть на что посмотреть».
«Чтобы вы по дороге потонули? Петрович-то — рыбак. Да и что вам вообще делать в Земуне?» — удивился профессор. «А, Джорджевич?»
«Хотел бы увидеть дом, где встречались Бранко Радичевич и Яков Игнятович», — ответил выпускник-филолог, в соответствии со своими интересами.
«Это место, Джорджевич, действительно стоит посетить».
«Тогда, Джоко, изучай профессора Вуича, он ведь учился вместе с Радичевичем», — поддел его Павле. - «А в Земуне и много чего другого есть».
«А вам-то что в Земуне нужно?»
«Известно что», — отозвался Милан Нешкович. - «Посетили бы то самое знаменитое заведение на Рыбацкой улице».
«Помилуйте, это к девицам, что ли?» — профессор строго нахмурился, затем не выдержал и рассмеялся. - «Не советую, господа, можете случайно повстречать там своих отцов».
Класс захихикал.
«Есть здесь кто-то, кто не хочет в Земун?» — спросил профессор.
Поднялся Велимир Стефанович, что нисколько не удивило профессора. «Ах, если б все были как Стефанович...» — любил говорить директор Козарац.
«Цвийич, поскольку перед Народным театром действительно имеются фонарные столбы (в чем я имел возможность убедиться), твоё оправдание принято. А теперь садись и изложи его письменно. Мне нужен официальный документ», — профессор повернулся к Стефановичу. - «А с тобой, Стефанович, мне бы хотелось поговорить. Так ты не хочешь в Земун, потому что он тебе чем-то нехорош?»
«Не хочу, господин профессор», — Стефанович отвечал, плотно прижав руки к телу и почтительно наклонившись.
«Стефанович, у тебя ведь нет ни одного пропуска?»
«Ни одного, господин профессор».
«И ты считаешь себя хорошим учеником, Стефанович?» — профессор прищурился, гадая, пошевелится ли тот хоть на миллиметр.
«Отличник, без единой четвёрки, господин профессор».
«Ни по городу, значит, не шатаешься, ни по кабакам, а, Стефанович?»
«Нет, господин профессор. Я знаю одну дорогу: школа — дом», — Стефанович не менял наклона тела.
«Так это ж невыносимо, Стефанович».
«Не вполне понимаю вас, господин профессор», — даже глазом не моргнул.
«Невыносимо, что ты бесишь своих одноклассников...»
«Не замечал ничего подобного, господин профессор».
«...и меня — своим дурацким стремлением прожить жизнь без единой ошибки. Знание либо останется с тобой, либо нет, а школьные годы запоминаются по ошибкам. Так что ты уже считай всё позабыл. И я всем дал право на промахи. Кроме тебя...» - профессор некоторое время молчал. Молчал и класс.
«Я жестоко ошибся в тебе, Велимир Стефанович. Прости, что не сказал этого раньше, когда ещё можно было что-то изменить...»
«Вот оправдание за прегрешения, по которым мне запомнятся школьные годы», — Цвийич протянул написанное.
«Значит, вы опять ухитрились украсть у меня целый урок», — сказал профессор, прислушиваясь к школьному звонку. - «Сегодня я никого вызвать уже не успею. Но смотрите, чтобы завтра ни минуты опоздания».
«Завтра воскресенье», — педантично отметил Йован Цвийич.
«Тогда все вместе идём на Саву. Принесите задание: выбрать и перевести описания рек в произведениях Гёте».
«Чтобы завершить тему природы у Гёте?»
«Именно. В прошлом году мы ходили на Авалу и разбирали леса и горы. А позапрошлым летом - закаты. Позволь, Митрович, ты чего хмуришься?»
«Ничего, господин профессор...»
«Ему больше нравится гётевская любовная лирика», — объяснил поэтические пристрастия Митровича Павле.
«Но вы же ещё гимназисты, а это из университетской программы. Или я ошибаюсь?» — профессор поправил шляпу.
«Со студентами мы дружим. А Мича парень развитой и уже освоил эти тексты».
«Пусть это останется для внеклассного чтения, а описания рек обязательны», — профессор закрыл дверь, взмахом руки давая понять, что разговор окончен.
Жилищные пристрастия профессора Вуича.
«Зачем же он переезжает на каждый Юрьев день?» — размышлял Павле.
«Будто его что гонит с места на место. От хорошей это жизни или плохой, непонятно», — сказал Йован Цвийич. — «А ты, Мика, чего не в Земуне?»
«А я уже вернулся. Никогда ещё так не спешил из Земуна назад. Обидно было бы пропустить Розмариновую улицу...»
Каждый год в мае, на Юрьев день, профессор Вуич переезжал, независимо от того, был он доволен прежней квартирой и хозяевами, или нет.
Перед переездом он изо дня в день ходил по городу, изучая объявления о сдаче жилья, выбирая исключительно те улицы, где ему ещё не приходилось жить — будто стремился изучить Белград, пожив в каждом из его переулков. Эта суббота была посвящена Розмариновой улице. Когда профессор появлялся на очередной улице, все сразу понимали, зачем он тут, и готовились к его визиту.
Так произошло и на этот раз, стоило его грузной фигуре появиться на Розмариновой.
«У меня квартиры на любой вкус, господин профессор. Дом построен по венскому образцу», — хвастался Пётр Йович, местный рантье. — «Вы человек мира, языки преподавать изволите. А у меня живёт исключительно благородная публика. Желаете повыше или на первом этаже? Прошу выбирать».
«Возможно, господин...» — профессор Вуич не проявлял видимого энтузиазма.
«Пётр Йович, господин профессор». - Хозяин был решительно настроен заполучить профессора в свою коллекцию жильцов.
«Возможно, я, господин Йович, слишком старомоден для всего этого». - Профессор стоял на своём, а Йович изо всех сил старался заманить его во двор своего трёхэтажного дома.
«Да что вы, профессор, вы же...» — а если удастся завести во двор, то можно будет затащить его и на третий этаж.
«Повторяю, возможно я и старомоден, но эти… этажи... не люблю я их, уважаемый. Это всё равно что ходить по чьей-то голове, пока кто-то другой разгуливает у меня на темени...»
«Ну что вы, господин Вуич, это действительно несколько старомодно, а вы ведь...»
«Пусть я и старомоден сверх меры, но уверен, что мы ещё горько пожалеем о нашем прекрасном одноэтажном Белграде в садах... Мы и со своей-то жизнью больше не справляемся, а уж с городом тем более. Видно, как город вырывается из рук своих строителей, а жители теряют всякое понимание его размера, а вместе с тем и способность соотносить его с собой. Белград растёт вверх за счёт нашего жизненного пространства».
«Белград должен стать европейской столицей, господин Вуич!» - Петар Йович уже явно пытался закончить разговор побыстрей. Он заметил, что их слушает пол-улицы, а профессор портит ему репутацию: «Балканы должны стать частью Европы, а Белград выбраться из захолустья!»
«Понимаю ваши устремления», — ответил Вуич, — «но нельзя перепрыгнуть целый век за один год. Для этого требуются десятилетия. И уж никак невозможно измерить прогресс этажами. За спешкой непременно последует раскаяние. Потому что когда строители ненавидят собственный город, ничего хорошего получиться не может... Именно из-за своего отставания у Белграда есть шанс избежать чужих ошибок - сначала пространство должно привыкнуть к человеку. Нельзя просто выйти на пустырь и возвести новый квартал. Стоит только подпустить к себе хаос, и он поглотит вас. Поэтому, господин Йович, я ни за что не поселюсь у вас, даже если вы сами станете мне за это приплачивать».
Обычно, обходя новую улицу в поисках жилья, профессор Вуич сначала излагал свои взгляды на градостроительство, затем переходил к делу.
«Это у вас, кажется, калитка скрипит, господин Караматиевич?» — вежливо поинтересовался он.
«Нет, господин Вуич, это моя жена на скрипке играет. Заходите, покажу вам комнату».
«Благодарю, не стану мешать вашей супруге музицировать», — ответил профессор с подчёркнутой учтивостью.
«И соседний дом он тоже из-за госпожи Караматиевич забраковал», — прокомментировала группа поддержки в лице Петровича, Поповича, Цвийича и Джорджевича, которые шли за профессором, пробираясь сквозь сады со спелыми вишнями.
«Госпожа Попович, разве вы ещё не закончили оплакивать мужа?» — спросил Вуич, снимая шляпу перед раскрасневшейся вдовой в чёрном.
«Оплакала и даже, признаться, переплакала, господин Вуич!» — защебетала госпожа Попович.
«А чёрное платье — из уважения к его памяти?»
«А как же! Иначе как люди узнают, что я вдова?» — и она распахнула калитку, будто собственное сердце. — «Входите, профессор, в этом доме давно не было мужской руки».
«Я очень спешу, госпожа Попович», — поспешно отступил Вуич, — «и желаю вам найти обаятельного и видного жильца».
Он уже собрался уходить, когда кузнец Мираш Никитович коснулся его плеча:
«Заходите!»
«Куда заходить-то?!» — вздрогнул профессор, уставившись на узкую калитку, в которую ему пришлось бы протискиваться боком.
«Мне и в голову, сударь, не пришло бы поселиться там, где во двор необходимо протискиваться. Я желаю жить по-человечески — входить и выходить свободно и с достоинством!»
«И это он пока ещё нужники не осматривал», — заметил Павле.
Профессор остановился перед симпатичным одноэтажным домом с садиком. Осмотрел его в сопровождении хозяина и вышел с довольным видом.
«Покажите мне уборную».
«Да что там, господин Вуич, уборная как уборная», — ответил хозяин, немного обидевшись на такую просьбу.
«Не подходит!» — заявил профессор Вуич, который обычно говорил, что по нужнику можно судить о хозяине дома, ибо ничто так не отражает человеческой сути. - «Уборная не устраивает».
В соседнем доме ему ответили в том же духе:
«Да что вы с этими сортирами, честное слово!»
«Похоже, пока что один я в Белграде борюсь за достойные туалеты, но недалёк день, когда этим с гордостью займётся Академия наук», — объявил он на всю улицу.
Банковский служащий Радисав Йованович уже мысленно подсчитывал доход от аренды, когда профессор снова заявил, что его не устраивает состояние уборной.
«Да бросьте вы этот нужник, главное же — где жить!» — попытался вернуть он профессора.
«Не могу согласиться. Человек, не понимающий, что нужник - неотъемлемая часть бытия, обречён провести жизнь в стеснённых обстоятельствах».
«Какую жизнь? В нужнике проводят считанные минуты!»
«Что есть биологическая жизнь?» — возмутился профессор Вуич, - «Перерыв между едой и избавлением от съеденного. Крайне важно, в какой обстановке ты ешь, но не менее важна чистота и достоинство места, где происходит процесс очищения. И нет ничего постыдного в том, чтобы говорить б этом. Мало того, что иногда приходится тужиться, так что ж, ещё и вонь терпеть?»
«Уборную показать? Ой, господин Вуич, и не стыдно вам про такое при даме?» — в соседнем доме его встретила хозяйка.
«О чистоте говорить не стыдно, потому что это - зеркало хозяйки», — спокойно ответил профессор Вуич. - «Стыдно, когда нужники грязные. Дамам следовало бы требовать, чтобы при каждом приличном доме прежде всего обустраивали достойную уборную».
«Пожалуйте, сударь, комнаты светлые, окна трёхстворчатые... После полудня прохладно... А я маляр Ивкович... И если что не устраивает, то сразу поправлю...»
«Сначала покажите уборную!»
«Простите?»
«Нужник», — наклонился к нему профессор и многозначительно зашептал что-то на ухо.
«А, вот, извольте!» — Ивкович поспешно повёл профессора, видимо решив, что тому не в терпёж. Открыл дверь и уже собирался закрыть её с обратной стороны, но Вуич придержал створку: - «Так так, просторная уборная и чистая».
«Если надо, сделаем ещё чище!» — Ивкович был готов на все. Заполучить такого жильца казалось ему важней даже дел на работе.
«Однако, полки не хватает! Моё непременное условие — полка, где летом я буду хранить яблоки, груши и сливы, а зимой компоты!» — профессор указал тростью на правую стену, на уровне глаз сидящего человека.
«Сделаем, господин Вуич, обязательно будет полка», — закивал Ивкович.
«А здесь, в двери, пусть будет отверстие в форме сердца, строго напротив сиденья, чтобы мне было удобно, сидя, кидать туда фруктовые косточки», — важничал Вуич.
«Устроим и дырку, господин Вуич. Будет вам сердечко».
«В таком случае согласен. Помилуйте».
«Господин Вуич, а нельзя ли получить небольшой задаток?»
«Только после того, как увижу полку и отверстие для косточек».
«Кажется, я понял, почему он все время переезжает», — сказал Михайло. —« Он готов переругаться с половиной Белграда, но добиться, чтобы хотя бы один туалет переделали, как ему надо. Тридцать переездов дают тридцать обновлённых туалетов, и это уже система».
«Нужник должен быть произведением искусства. Современный клозет, к вашему сведению, был изобретён Леонардо да Винчи. А английские леди говорят в соответствующих случаях: "Пойду понюхаю розы". Эх, да что вам объяснять, вы даже Свифта наверняка не читали?» — с этими словами профессор Коста Вуич оставил ошарашенного Ивковича и направился в "Русский царь", где отхожее место вполне соответствовало его профессорскому достоинству.
Выпускники в воскресенье.
Ранним воскресным вечером, привычным путём от кафаны к кафане, в предвкушении воскресного (несколько более обильного) обеда, профессор Коста Вуич спустился к Саве, на Первую сербскую купальню. Официальное название звучало несколько помпезно, но белградцы называли её просто - Летней купальней.
Там его с нетерпением уже поджидали выпускники. Все, за исключением уткнувшегося в книжку Цвийича, в купальных костюмах – чем их нетерпение и объяснялось. Они ждали профессора, чтобы побыстрей сдать ему собранные Поповичем описания реки у Гёте и, наконец, предаться блаженству Летней купальни. Где из-под разноцветных зонтиков строили им глазки девушки… Зонтики эти были гордостью первой сербской зонтичной фабрики и её владельца Моше Аврама Маца, считавшего, что идущий по улице человек без нижнего белья незаметен, а вот без зонтика - это уже как-то странновато. Выпускники ждали профессора, собравшись у раскладного шезлонга. Этот шезлонг, ещё до обеда, притащили на Саву «Ни-по-чести» Бранислав и «Ни-по-совести» Василий. Теперь же в нем, пока профессора не было, валял дурака Михайло Петрович.
Выпускники в ожидании профессора вовсе не скучали и даже не сразу заметили его появление. Они столпились вокруг Михайло, который, едва сдерживая смех, зачитывал из тетрадки, что-то, вызывающее взрывы хохота. Того самого безудержного смеха, свойственного юности... Профессор Вуич незаметно, не прерывая чтеца, остановился послушать.
«Некролог6», — с трагическим придыханием декламировал Михайло, имитируя скорбь. — «Моя незабвенная Кристина отошла в мир иной 3-го числа сего месяца на 34-м (то ли 36-м) году жизни и была предана земле. Благодарю землю-матушку, принявшую мою Кристину. А также доктора Раича, сделавшего всё возможное для её спасения, а за то, что, всё-таки, спасти её не смог — отдельная благодарность. Особую же признательность выражаю госпоже Милеве, вдове, находившейся в моём доме во время болезни Кристины. Благодарю госпожу Милеву, вдову, за то, что она ухаживала как за моей Кристиной, так и за мной, облегчая наши страдания. А что же касается слухов обо мне и госпоже Милеве, вдове, то сейчас не время давать объяснения, но, когда истечёт положенный год траура, тут-то всё и прояснится. А пока, как говорится, «тише едешь - дальше будешь». Скорбящий Кристифор Гайич, местный обыватель».
«Откуда это?» — спросил Негослав Велизарич. — «Сам, что ли, выдумал?»
«Не-а», — ответил Петрович, раскачиваясь в шезлонге, - «из «Белградских новостей» вырезка».
«Эх, Мика, жаль, нельзя вклеить в твою тетрадку тот знаменитый ответ Велизарича на литературе: «мы не знаем, существовал ли Гомер на самом деле, но доподлинно известно, что он был слеп». Была б жемчужина коллекции», — заметил Милутин К. Драгутинович.
«Да ты чего прицепился-то? Имею полное право сомневаться. Тот же Гёте, например - пол-Европы спорит за право называться его родиной. А что до коллекции, так твоё: «родился лошадью - лошадью и помрёшь» любую коллекцию украсит. Такое не забудешь".
«Что, кстати, с философской точки зрения безупречно, — отмахнулся Драгутинович. - Так что наслаждайтесь моей гениальностью».
«Хватит уже! Читай дальше, Мика, пока эти двое не подрались», — прервал назревающую ссору Милорад Митрович. – «Оставьте дурацкую лошадь в покое».
«Типографии Перы Стояновича требуются две девушки для нагибания».
Выпускники захихикали. Воодушевлённый успехом, Петрович перевернул страницу:
«Вакансии. Требуются несколько трудолюбивых молодых белошвеек. Предпочтительно с опытом работы в нижнем белье. Первая бельевая фабрика 'Мастерица'.»
«В одной французской газете я нашёл объявление, где пациент благодарит медсестёр за то, что они согревали его своим теплом», — поделился Драгомир Янкович.
«Ну, здравствуйте. Или, как там - 'бонжур'», — подколол его Митрович.
«Французский, между прочим — язык дипломатии», — обиженно пробурчал Янкович.
«Ну, так сочини ноту протеста», — сказал Живан Гашич.
«Простите, господин профессор», — Йован Цвийич, увлечённый чтением, наткнулся на Вуича. - «Я увлёкся «Лекциями по естественной истории» Хаксли».
«Не беспокойся, Цвийич. Прощал я тебе и менее безобидные вещи», — профессор Вуич и так-то был человеком добродушным, а уж после обеда тем более. - «Признайся-ка, Цвийич, те окаменелости, за которые тебя превозносит профессор зоологии Милькович — ты их тоже так же нашёл, случайно наткнувшись?»
«Экземпляры из Кличевца я действительно обнаружил случайно», — с неподдельным энтузиазмом объяснил Цвийич. - «А вот в Рожне уже специально искал, методично разбивая сланцевую породу».
«Постой-ка, Цвийич, это ведь книга на английском, помилуй? Немецкий у тебя неплохой, и по французскому пятёрка. Не понимаю, почему для выпускного экзамена ты выбрал не французский, но это твоё дело. А тут ещё и английский... Неужели ты читаешь и на английском?» - профессор Вуич был приятно удивлён. Он вообще не умел скрывать удивления, а когда оно было приятным - и подавно.
«Учил два года по методике Николича, используя грамматику Ротвелла и сравнивая английскую Библию с сербским переводом. Потом по 'Истории цивилизации' Бекли», - Цвийичу уже не терпелось вернуться к "Лекциям по естественной истории".
«Самостоятельно?» - профессор Вуич подумал, что его оценка Цвийича была явно более верной, чем у директора Козарца. - «Весьма похвально, помилуй. А с неправильными глаголами как разобрался?»
«Я развесил их на стенах, чтобы они всегда были перед глазами и быстрей запоминались», — подробно рассказывал Цвийич, понимая, что это единственный способ избежать дальнейших расспросов. И это сработало.
«Хорошо, Цвийич, садись!» - выпускники разразились дружным смехом, да и сам профессор рассмеялся. - «Ладно, Цвийич, не надо садиться, конечно. Ты славный малый, не то, что эти бездельники, которым бы только похихикать... Не убирай, Петрович, дай и мне взглянуть, над чем вы там веселились. Вас, помилуйте, от самого Джумурка слышно...»
«Это моя коллекция газетных объявлений», - пояснил Михайло, - «я их вырезаю и подклеиваю в тетрадку. А когда-нибудь потом переплету и получится книга, что-то вроде описания нравов времени в объявлениях. Если, конечно, нравы не изменятся, что вряд ли. Так что к вашим годам, господин профессор, у меня будет уже несколько таких томов. «Полу-мудрости века сего», так я их назову», - Михайло протянул тетрадку профессору.
Перед тем, как устроиться в шезлонге, профессор Вуич, по своему обыкновению, разулся. Эта его манера разуваться перед отдыхом была известна всем, как одна из его знаменитых привычек, которых он придерживался при любых обстоятельствах. Однажды, отправляясь в Вену в спальном вагоне, он снял ботинки ещё на земунском перроне. Михайло Петрович, провожавший его, забрал профессорские ботинки в Белград, а потом, встречая профессора, поставил их на то же место.
«Объявление: «между Славией и Калемегданом утерян рояль. Нашедшего просят доставить на Чубур мяснику Милошу Джорджевичу, за вознаграждение», - профессор отложил проверку выпускных сочинений про реки и с интересом взялся за будущие "Полу-мудрости века сего". Предварительно отправив Бранислава с Василием на рынок за черешней.
Следующее объявление гласило: «Мои ноги с чесноком - лучшая закуска. Рекомендует Таса Джорджевич, мясник». У профессора Вуича потекли слюнки при мысли о говяжьих ножках в чесноке, фирменном блюде Тасы. Объявление было написано коряво, Таса был не мастер писать, но как же он умел готовить эти ножки — пальчики оближешь! А негодяи вырезали его объявление. Все негодяи, от первого до последнего. Профессор окинул взглядом Летнюю купальню.
Михайло Петрович закинул удочку выше по течению. Ни одного выпускника не осталось вокруг, все разбежались кто куда. Только Павле Попович о чем-то толковал с Йованом Цвийичем.
«Сгоняй за пивком», — уговаривал Йована Павле.
«Но я не пью алкоголь», — как всегда логично возразил Цвийич.
«Так тебя и не спрашивают, пьёшь ты или нет. Возьми две кружки, мне и Мике», — Павле возился с непонятной снастью.
«Почему именно я?» — отнекивался Йован.
«Ты ж у нас грамотей. Ну и прочитай, что написано на дверях кафаны?» — Павле пытался распутать леску.
«Написано: "Вход в купальных костюмах запрещён"».
«Точно?» — Павле потянул за конец лески.
«Совершенно точно».
«И кто у нас тут единственный не в купальном костюме?» — леска с крючком понемногу распутывалась.
«Я», — попался на крючок Йован.
«Вот и сбегай за пивом»
«Попович, не знал, что ты увлекаешься рыбалкой», — сказал профессор Вуич, — «Рыбная ловля - занятие достойное».
«Да нет, господин профессор Вуич, это Микина удочка», - Павле криво усмехнулся, - «он меня только за тем и таскает, чтобы я ему леску распутывал и червей копал», — в голосе Павле прозвучала странная издёвка - то ли над собой, то ли над миром вообще.
«Рыбалка... да... дело полезное», — рассеянно пробормотал профессор, просто чтобы заполнить паузу. Сколько же всего пришлось ему пережить с этим сорванцами за семь лет гимназии…
«Они даже стоя «смирно» умудряются бесчинствовать!» — жаловался профессору Вуичу преподаватель военной подготовки Джура Рашич, пехотный поручик, прозванный учениками "Джура Дисциплина". Прославившийся тем, что первым открывал купальный сезон в Саве прыжком в реку в полном боевом снаряжении с последующим заплывом на другой берег. Однажды это даже послужило причиной официального протеста австрийского посланника в Белграде, усмотревшего в подобном заплыве нарушение территориальных вод Австро-Венгрии, да ещё и совершенное в боевой выкладке. У поручика Рашича были веские причины жаловаться на учеников. Однажды в шестом классе они сделали из картона чрезвычайно похожую на него марионетку и подвесили её над кафедрой вместо портрета короля Милана. Когда Таса Кузманович дёрнул с задней парты за протянутые по полу нитки, марионетка начала махать руками и ногами, изображая строевые упражнения. И в момент, когда поручик Рашич оказался лицом к лицу со своим картонным двойником, марионетка чётко отдала ему честь.
После этого инцидента поручик Рашич потребовал от профессора Вуича немедленного и суровейшего наказания для Кузмановича и его сообщников. Профессор, тщательно подбирая выражения, назвал эту выходку "неслыханной дерзостью", однако добавил, что публичное наказание лишь придаст огласки происшествию, что повредит престижу столь важного для воспитания патриотизма предмета, как военное дело. Вместо этого он предложил поручику Рашичу самому наказать учеников усиленным марш-броском до средневековой крепости Жрнов на Авале, что пойдёт хулиганам только на пользу.
Профессор Вуич вспомнил переломный момент, изменивший его отношение к этому классу. Хотя уже семь лет он преподавал им немецкий, классным руководителем он стал лишь в старших классах. И, говоря об их своеволии, не стоит забывать, что часть вины за неё лежала и на их предыдущем классном наставнике Марко Велизариче, чей сын тоже учился в этом классе.
Первая же их проделка (по крайней мере, первая на его памяти) показала весь их «творческий» потенциал. Поскольку занятия продолжались до полудня, гимназистам требовался перекус. Они высыпали на улицу, где уже толпились торговцы булками, фруктами и сладостями. Гомон и давка вынуждали прохожих сходить с тротуара на грязную, плохо мощёную мостовую. Газеты выступили на защиту горожан, обрушившись на учеников.
Особенно усердствовала правительственная "Видело", усматривавшая в этих «голодных бунтах» крамольную подоплёку. Директор Первой мужской гимназии Светозар Милосавлевич запретил ученикам покидать здание до конца уроков. Нарушителей не пускали обратно, за чем бдительно следили привратники. Тогда негодяи пожаловались своему тогдашнему классному Велизаричу, что не в силах терпеть голод до конца уроков. Он разрешил им приносить еду из дома, храня её не в партах, а на демонстрационном столе, где обычно проводились учебные опыты. И на следующий же день они поставили свой собственный «опыт», притащив из дома все самое нелепое и смешное.
Профессору Вуичу казалось, будто это было вчера. Каково было его изумление, когда, войдя в класс, он увидел вывеску: "Мясная лавка Павле Поповича", а на столе настоящую гастрономическую витрину: исполинские колбасы, ломти вяленого мяса, огурцы-переростки, тыквы, гирлянды чеснока и лука, гигантский суджук, початки кукурузы и главный экспонат - шестикилограммовую запечённую тыкву… По-хорошему, надо было бы их всех отправить к директору, но для этого требовалась строгость, а его, на самом деле, охватило весёлое восхищение их наглостью. Весь урок ушёл на «инвентаризацию» импровизированной лавки. И кое-что он, признаться, даже продегустировал... Тогда они были просто озорниками, а теперь стали отпетыми негодяями. Не ошибался ли он, проявляя снисходительность? Может, стоило их немедленно к директору, и не пришлось бы теперь твердить, что они негодяи. От первого до последнего.
И тут он задумался: называя их негодяями, он их, вообще, ругает или хвалит? Да, за первой шалостью последовала вторая, и конца этому не будет. Молодость не укротить. А ученики всегда были и будут настоящими чертенятами. И сколько раз он спрашивал себя, правильно ли он все делает и не осталось ли и в нём самом слишком много ребяческого?
«Что это? Помилуйте!» — его любимая фраза прозвучала и в тот раз, когда он увидел парты, расставленные наискосок, стрелой, остриём к кафедре. Ученики сидели вполоборота, сохраня на лицах невиннейшее выражение, будто ничего необычного не происходит:
«Почему парты стоят так?»
«У нас был урок профессора Конжа», — выпалил Живан Гашич и тут же прикусил язык, сообразив, что случайно выдал прозвище преподавателя французского Живко Недельковича, любившего повторять слово "conjugaison" с особо смешным акцентом. Гашич поспешно поправился:
«… урок французского у профессора Живко Недельковича».
«И какое это безобразие имеет отношение к французскому?»
«А это мы так выложили accent circonflexe, чтобы лучше запомнить!» — и Гашич нарисовал пальцем в воздухе циркумфлекс.
Порой их выходки переходили все границы. Какое-то время по средам на уроках стоял нестерпимый запах тухлых яиц. Профессор, полагая, что этот позорный смрад исходит от какого-нибудь неотёсанного ученика из села, учащегося за казённый счёт, отечески вразумлял их, советуя, несмотря на бедность, не питаться одной фасолью. В ответ ему объяснили, что перед его уроком была химия, и зловоние, вероятно, остаётся от опытов. Проветривание не помогало. Тайна раскрылась лишь тогда, когда профессор обнаружил в своём столе подсунутое учениками хитроумное самодельное устройство, источавшее зловонный газ. Разоблачив изобретателей, Вуич с притворным гневом заявил, что ожидал от них всякого, но не такой примитивности. С тех пор они ничего подобного не вытворяли.
Но и успокоиться они не могли, не в их это было натуре. Безобидное озорство сменилось политическим брожением. Здесь профессор совсем терялся: политика оставалась для него тёмным лесом. Так что они оставались верны себе, но и он не менялся - поздновато было ему... Так и упорствовали они: ученики в ожидании выпуска, он - пенсии. Когда он стал их классным руководителем, ему на голову свалилась самая крупная неприятность из возможных: его ученики «оскорбили основы государственного строя Королевства Сербии», как гласило предписание Министерства народного просвещения, требовавшее строжайшего расследования. Министерство требовало выявить всех участвовавших в театральных беспорядках, где они самовольно и вопреки полиции орали: «Да здравствует народ!»
«Разве театральная постановка - основа государственного строя Сербии?» - спрашивал тогда профессор Коста Вуич у директора школы Светозара Милосавлевича.
«Ради бога, коллега, хоть вы не начинайте! И так непонятно, как нам выкарабкаться из этой истории», - ответил директор, явно не желавший принимать строгие меры. - «Вам хорошо, вы-то вне политики».
«Я не вне политики, я против политики как таковой», - отвечал профессор.
Он отлично помнил день, который ученики с гордостью назвали «Днём величайшей студенческой демонстрации XIX века». Затеяли её студенты университета, но втянули и гимназистов, с которыми делили здание. Более того, выставили младших в первые ряды, так, что не заметить их было невозможно. Заговор зрел несколько дней и в школе ощущалось приближение бури.
«Пойдёте сегодня на «Рабагаса», господин профессор?» — спрашивал Драгомир Янкович, чья театральная лихорадка давно уже переросла в манию. - «Сам министр Джорджевич перевёл Сарду для нашей сцены!». Профессор ответил, что никогда не посещает премьеры. Он ходит смотреть пьесу, а не чтобы его рассматривали другие. Но ученики лукаво намекнули, что дальнейших показов «Рабагаса» может и не произойти. Негодяи всё уже подготовили. Так и вышло, даже премьеру, и ту не смогли довести до конца.
Представление было сорвано студенческой демонстрацией против «королевского репертуара». Ученики истолковали сардовскую сатиру как издевательство над свободой и прославление тирании. Спектакль захлебнулся в свисте, криках и грохоте трещоток. В ответ на сцену высыпали жандармы, на что и рассчитывали зачинщики. По моде того времени, они явились в театр с тростями, и на выходе трости превратились в оружие. Замысел студентов состоял в том, чтобы запустить в зал гимназистов, а самим засесть у котлована памятника князю Михаилу и оттуда засыпать жандармов градом камней. Особенно усердствовал некий студент по имени Бранислав Нушич7.
Несколько дней подряд профессор Вуич вместе с директором Милосавлевичем и полицейским чиновником допрашивал учеников Первой мужской гимназии, класс за классом. Директор настоял на том, чтобы вопросы задавал именно Вуич как лицо аполитичное и, следовательно, беспристрастное. Так и поступили. Профессор задавал вопросы таким образом, чтобы в них уже содержались нужные ответы.
«Так значит, на спектакле ты не был?» — и если какой-нибудь упрямец настаивал на своём, профессор ловко подсовывал ему спасительную соломинку:
«Но в беспорядках не участвовал, верно?» - вследствие чего ученики отделались парой обычных школьных взысканий.
А вот директору Светозару Милосавлевичу повезло меньше. В газете "Видело" утверждалось, что директор злонамеренно субсидировал ученикам покупку билетов. В результате, он был смещён с должности лично переводчиком «Рабагаса». Доктор Владиан Джорджевич воспринял скандал как двойное оскорбление себя, как министра и литератора.
«Никогда ещё театр не видел такого нашествия гимназистов, как на «Рабагасе», и совершенно ясно, что они пришли освистать не пьесу, а сами устои нашего государства! Они осквернили подножие памятника князю-мученику, благодаря которому этот театр был возведён! И я здесь для того, чтобы подобное никогда не повторилось», - такими словами встретил учительский совет новый директор Первой мужской гимназии Джуро Козарац.
«И прошу оставить при себе эти улыбочки, коллеги, вы же не юмористическую газетку "Чосу" читаете. Кстати, её больше не существует, главный редактор Владимир Милоевич арестован за подстрекательство».
Каждая встреча с Козарцем отзывалась в памяти Вуича воспоминанием об этой речи. Директор, тщательно зачёсывавший волосы и бороду на пробор, с той же неестественной педантичностью делил учеников на «благонадёжных» и «закоренелых». И если с коллегами (от которых ему то и дело приходилось защищать свой класс) Вуич ещё находил общий язык, то оправдываться перед чинушей он считал для себя унизительным.
Взгляд профессора остановился на лодке, где Яков Проданович с жаром доказывал что-то Милораду Митровичу. Нового соратника для мировой революции вербует, — не без иронии подумал профессор. Он вспомнил, как защищал Продановича, заявившего на уроке географии, что «и грязь - тоже сербская земля». Вот уж действительно, что на уме, то и на языке. Учитель географии профессор Карич обиделся, решив, что это намёк на его книгу «Сербская земля».
Заступался он за него и перед профессором сербской истории Антоновичем, которого Яков с невинным видом спросил:
«А что, разве наша история — это только история князей и королей?» - и, не дав ошеломлённому Антоновичу опомнился, продолжил. - «Профессор, а что мы знаем о простых безымянных сербах под властью этих правителей?»
«К чему это возмутительный вопрос, Проданович?» — вспылил Антонович.
«Да так, любопытно», — невозмутимо ответил ученик, от чего Антонович побагровел ещё сильнее. — «Просто хотелось бы узнать о сербах, чьими руками построены наши прекрасные монастыри. О тех, кто добывал камни для Сопочан... Подавал вино на Косовской вечере...» — но закончить ему не дали, выгнали из класса и вынесли выговор.
«Недоразумения» Якова Продановича с преподавателями происходили постоянно. Особенно запомнился конфликт с профессором общей истории Зечевичем, занявшим место их любимого учителя Ивана Джаю. Того самого Джаю, который вместе с Андрой Николичем был арестован после Тимокского бунта 1883 года и в кандалах отправлен на суд в Заечар. И, хотя их обоих там и оправдали, но вернуться к преподаванию Джае уже не позволили.
Зечевич же превратился в громоотвод ученической ненависти. Они винили его за то, что он не был ни арестован, ни уволен. И он раздражался на любое отступление от школьной программы. А когда Проданович заявил, что история — это не просто сборник дат, Зечевич немедленно выгнал его и потребовал наказания.
«Что же тогда для тебя история?», - позже спросил Вуич.
«Бесконечная жажда власти одних и бесправие других», — ответил ученик.
Несмотря на все уговоры Вуича, извиниться перед Зечевичем Проданович отказался:
«Богдан Попович, старший брат Павле, ещё в прошлом поколении разоблачил «Всеобщую историю» Зечевича. Он слабо разбирается в собственном предмете. А уж когда он называет династию Ваза «васичами» а „Фауста“ переводит просто как „Поэма“», так это вообще смехотворно».
«Прости, Проданович, но должен тебя наказать. О профессорах так не говорят», — сказал Вуич. Получилось двусмысленно, то ли «жаль, что вынужден тебя наказать», то ли «я всё понимаю, но ты уж поаккуратней». Профессор и сам не понял, что он имел в виду.
Профессор Коста Вуич всегда балансировал на тонкой грани между учительским долгом и ученической любовью. Ему приходилось уговаривать коллег, подыскивая доводы, оправдывающие в их глазах проступки его подопечных. Одновременно, он пытался объяснить воспитанникам необходимость соблюдать некоторые границы и осознавать последствия своих поступков. Всю жизнь он сторонился политики, не подозревая, что его классное руководство превратится в настоящую дипломатическую миссию. С Продановичем же ему приходилось особенно непросто.
«Помилуй, Проданович, неужели ты и правда хочешь перевернуть мир?»
«Изо всех сил стараюсь, господин профессор», - невозмутимо отвечал ученик.
«Но ведь чем серьёзней задача, тем обидней поражение…», — в голосе Вуича звучало почти одобрение. — «Разве это, помилуй, не так?»
«А вы, господин профессор, считаете, что мир невозможно изменить? Звучит так, будто вы уже пробовали это сделать...»
Проданович, сам того не зная, разбередил его старую, давно зарубцевавшуюся рану. В 1848 году молодой Коста Вуич вместе с Бранко Радичевичем вынашивали планы преобразования мира, ради чего Бранко и приезжал к нему в Земун и Белград. Свою мечту Радичевич унёс в могилу, а профессор Вуич похоронил её в глубине души. Он перестал вести с Продановичем эти давно чуждые ему разговоры и просто назначил его вечным дежурным по классу.
Пока профессор размышлял, как это Яков умудряется безошибочно находить для каждого преподавателя именно те слова, которые взбесят его сильнее, сам Проданович, ритмично работая вёслами, излагал Милораду Митровичу свои взгляды на философские воззрения профессора латыни Миты Живковича. Тот слыл в учительских кругах изрядным литератором, но Проданович не мог простить ему молчания при роспуске ученического общества «Надежда», чьим последним секретарём он был.
«Слушай, Мича, а ты читал новые рассказы профессора Живковича? Думаю, нет».
«Нет, не успел ещё. А что, стоит? Старые мне не понравились».
Митрович смотрел вперёд, на лодку, где мелькал один из самых нарядных зонтов.
«Новые такие же, не смог ни одного до конца дочитать. Не зря Живкович любит повторять слова Фихте: „Знание должно вести к действию“, ведь именно так и получилось с его рассказами. Раз знание дрянь, то и произведения тем более! Преподаёт мёртвый язык и создаёт мёртвую литературу!»
Яша Проданович разошёлся не на шутку, а Митрович слушал его, уставившись на зонт и девушку под ним:
«Васа Пелагич прав, философские течения столь же разнообразны, как и человеческие судьбы. Одни ведут к подлинному общественному возрождению, другие в научные и псевдонаучные дебри. Пока страна всё глубже тонет в чиновничьем болоте, а всё созданное народом разворовывается, наш Живкович сочиняет свои путаные рассказики. А когда служака Козарац разогнал „Надежду“ как угрозу чиновничьему порядку, Живкович не сказал ни слова. Позволил наказать Михайло за обсуждение „Наны“ Золя. Преподаёт литературу, так мог бы хотя бы за Золя вступиться... Васа Пелагич прав, да кто его послушает? Вот кто должен учить новые поколения, а не этот Живкович. Взять хотя бы его последнее предложение: запретить в канцеляриях и салонах любую мебель, кроме сделанной из отечественной древесины! Что скажешь?»
«Да, да, все верно», — одобрил Митрович, не отрывая взгляда от зонтика. Глаза его блестели, то ли от солнца, то ли от воды, а может этот блеск придавала им та, на кого они были направлены.
«Верно, а что толку? Загляни в любой кабинет— везде кушетки да кресла. А нам необходим труд, а не барское валяние в мягких креслах. Посмотри хотя бы на кабинет Козарца — сразу видно, какой он важный чиновник. Из кресла одна голова торчит... Эй, ты меня вообще слушаешь?»
А Милорад Митрович, честно говоря, и не слушал. Но вовсе не потому, что был глух к политике. Ведь это именно он, когда они спускались к Саве, и начал этот разговор, который Проданович готов был вести до вечера, пока что-то неожиданное его не отвлечёт. Начал он с вопроса:
«Яша, а ты читал, что в Берлине в будущем году состоится конгресс слепых? Как думаешь, пошлёт наше правительство туда представителя?»
Яша тут же загорелся идеей написать издевательскую заметку в газеты. Потом перешёл к другим насущным темам. Горячность Продановича была столь заразительной, что под её влиянием у Митровича появилось желание писать политические эпиграммы. Он публиковал их в новосадском «Стармале» под псевдонимом, который безуспешно пытался раскрыть сам министр внутренних дел Димитрие Маринкович. Редактор Абуказем предупреждал его, чтобы он был осторожен и случайно не выдал себя. Министр даже приказал просматривать всю белградскую почту, отправляемую в Нови-Сад — впустую, потому что эпиграммы Митровича отправлял из Земуна Михайло Петрович.
Но сейчас Митрович не слушал Продановича, потому что мысли его были прикованы к девушке, сидевшей под роскошным зонтом джумрукского шёлка, с длинными шёлковыми кистями и рукоятью из резной слоновой кости. Такой зонт был бы достоин насмешки над щегольством его хозяйки, если бы не находился в руках Мирьяны Маринкович. Только этого не хватало, влюбиться в дочку министра Маринковича. Скрывающийся под псевдонимом подпольщик и дочка министра... Злая шутка Амура, — подумал Митрович, - или проделки мелкого проказника Леля, славянского бога любви.
«Так ты меня слушаешь?»
«Продолжай, я весь внимание».
«Чудеснейший денёк, не правда ли, господин Вуич?» — раздалось от купальни. Таможенный чиновник Миодраг Калевич, застёгнутый на все пуговицы до самого горла, вышагивал чинно и прямо, вбивая себя в землю с каждым шагом.
«А вам, господин Калевич, не слишком жарко?» — поинтересовался профессор.
«Ничуть, господин Вуич. А вот в реке сейчас жарковато».
Летом Калевич имел обыкновение прогуливаться вдоль пляжа, наблюдая за купающимися, тогда как сам предпочитал окунаться в ледяную воду в середине зимы, и тогда все те люди, которых он сейчас разглядывал, толпились на обледеневшем берегу, чтобы поглазеть на него.
Миодраг Калевич был не прочь продолжить беседу с профессором Вуичем, но тут подошли «ни по чести» Бранислав Раич и «ни по совести» Василий Симич с черешней, и поглощённый ею профессор сразу утратил интерес к разговору. Черешню принёс «ни по чести» Бранислав, тогда как «ни по совести» Василий притащил увесистый, но тщательно обточенный камень. Увлечённый лакомством профессор этого не заметил:
«Фрукты надлежит вкушать после трапезы, дабы оная благороднейшим образом усвоилась», — пробормотал он, уплетая черешню. Поэтому профессор Вуич едва ли обратил внимание на то, как Бранислав с Василием, к которым присоединились Петкович и Кузманович, принялись соревноваться, кто дальше закинет этот камень. Вернее, краешком глаза он их заметил, но не удостоил вниманием. Камень удобно ложился в ладонь и летел всё дальше и дальше, к восторгу метальщиков. Когда Симич запустил его дальше всех, камень с глухим стуком шмякнулся в песок прямо перед задумавшимся Йованом Цвийичем.
«Осторожно!» — взвизгнул Василий камню вослед, и тут же облегчённо выдохнул, камень до Йована не долетел. Без этого окрика, Цвийич, скорее всего, и не заметил бы снаряда. Сначала он взглянул на него рассеянно, затем нагнулся и начал разглядывать с возрастающим интересом.
«Откуда у вас этот камень?» — спросил Цвийич.
Теперь уже профессор обратил внимание на метальщиков, столпившихся вокруг Йована и склонившихся над камнем, пытаясь разглядеть, что же такого он в нем нашёл.
«С Косанчиева венца. Хорошо в руку ложится, и вес подходящий», — пробурчал Василий, чувствующий, что его сейчас опять за что-то будут ругать.
«Как вам не стыдно? Швыряетесь археологическим наследием!» — Йован Цвийич бережно поднял камень: «Это часть римского фриза. Вот как, между прочим, был разрушен Сингидунум: один кинул камешек, другой — и нет древних руин…»
«Йован, ну перестань, ладно тебе», — успокаивал его Таса Кузманович.
«Это вам не игрушка, а наша история».
«Что это на тебя нашло?» — удивился Бранислав. — «Читай себе спокойно, дружище, ты что-то совсем…»
Профессор Вуич наблюдал за ними. Они мелькали перед ним, как в калейдоскопе, каждое лицо как новый поворот трубки с узорами. Бывали у него и прежде необычные поколения учеников, но то ли время стирает воспоминания, то ли память уже изменяет ему… То ли оттого, что он наблюдает их прямо сейчас… А может, они и вправду самые необычные студенты за всю его профессорскую карьеру.
И то и другое было правдой. Профессор Вуич принадлежал к тем людям, кто оттесняет неприятные воспоминания на задворки памяти, а помнит только хорошее.
«Понял!» — вскричал Михайло Петрович, вытаскивая что-то из реки и перебрасывая на берег Павле Поповичу. — «Я понял, почему параллельные прямые пересекаются в бесконечности! Если представить себе, что линии — это движущиеся точки, то рано или поздно им просто надоедает идти рядом».
«Особенно если точки разнополые», — рассмеялся Павле Попович. — «Точка и точак!»
«Я знаю, о чем ты всегда думаешь на берегу Савы. Где именно Доситей Обрадович, отправляясь к повстанцам в Сербию, оттолкнулся от земунского берега и где пристал к белградскому». У неразлучных Петровича и Поповича были заведены свои шутки:
«Спрошу-ка старого сома», - заявил Михайло Петрович и нырнул, пробыв под водой так долго, что профессор Вуич начал беспокоиться. И вынырнул в десяти метрах от берега.
«Сом, которого я встретил на дне, совершенно равнодушен к литературе. Продолжу поиски. Надо же помочь тебе дополнить лекции Николича. Представляю себе, как ты, уже профессором, читаешь студентам лекцию о переходе Доситея в Сербию. А они зевают...»
Профессор Вуич задумался, какая их ждёт судьба. Сейчас они вместе, но уже осенью разъедутся. В студенческие годы ещё будут видеться, а после разойдутся совсем. Станут встречаться время от времени, делиться новостями, перебирать общие воспоминания — но всё реже и реже. Он отогнал эти мысли.
«Старею», — пробормотал он себе. — «У них вся жизнь впереди, а я их уже жалею».
«В нашей стране борются со свободомыслием, а надо бороться с бедностью», - ничто не могло отвлечь Продановича от политики. - «В Сербии полно тех, кто на вопрос "что было на обед?" отвечают "ничего!", а на вопрос "а на ужин?" — "то, что осталось от обеда"».
Две лодки приближались к берегу бок о бок.
«Жизнь не терпит праздного идеализма», — продолжал Проданович, заходя на очередной круг.
«М-м-м», — рассеянно пробормотал Митрович, не отрывая глаз от барышни Мирьяны, которая, в свою очередь, не отводила глаз от его отражения в прозрачных водах Савы.
«И вообще, жизнь — не сентиментальный роман, согласен?»
«С чем именно?»
«Что жизнь — не сентиментальный роман».
«Ты прав. Но может стать балладой!»
«Какой ещё балладой?»
«Слушай, ты мне подал прекрасную мысль!»
«Ну-ка, прочти эту свою балладу, Мичо!»
И Митрович начал декламировать:
В это время, в тиши сада
Скрип окна, струйка прохлады
Девушка, светла, как ангел
Выглянула робко в ночь:
«Любишь ли меня как прежде?»
Голосом, полным надежды
Он спросил, она ему
Бросила цветок на грудь.
Воцарилась тишь, глубокий
Мрак ночной… шелест дубов…
С первым проблеском рассвета
Соловей проснулся вновь!
С тихой песнею своей
Нежной, как сама любовь…
«Что-то Митровичу нашему совсем головку напекло», — сказал Яша Павле, помогая ему привязать лодку. — «Слышишь, как разошёлся?»
«Солнце тут не причём. То, что ему голову печёт, находится гораздо ближе…».
«Значит, сегодня в сумерках...» — шепнул Петровичу Митрович: — «идем садами».
«Хватит с меня этих походов к Иличам, кто бы там ни выступал», — заявил Павле.
«Идёте, значит, к Иличам без меня, вот так друзья», — рассердился Яша.
«Мы просто сопровождаем господина поэта», — Михайло похлопал Милорада по плечу.
«Мика, вас правда пригласили к Иличам?» — Яков не мог поверить. Литературные вечера на открытой веранде дома поэта Йована и его сыновей Воислава и Драгутина собирали самые сливки белградского света.
«Мы сами себя пригласили!» — засмеялся Михайло, — «на черешню над верандой».
«Не пойду», — подтвердил своё решение Павле. — «В прошлый раз Мича обещал, что Воислав будет читать стихи, а вместо этого Бранислав Нушич прочёл целую пьесу».
«Комедию "Подозрительная личность", отличную», — поправил его Михайло.
«Ещё хуже, что комедию. Мы, на этой черешне боялись даже вздохнуть, а не то, что смеяться...»
«Даже косточки боялись выплёвывать», — заметил себе под нос профессор Вуич, удаляясь с пригоршней черешни в густые заросли савского камыша, выросшего на некогда болотистой, а ныне сухой и потрескавшейся земле, размышляя о том, что условия дикой природы прекраснейше подходят для отправления нужды, даже если и не обустроены подобающим образом.
Профессор Вуич переезжает
Каждое утро по понедельникам профессор Коста Вуич начинал с визита в цирюльню Илькича, чтобы подравнять бакенбарды и освежить стрижку. Поскольку речь шла о миллиметрах, Милета Илькич, хозяин заведения, подстригал своего необычного клиента с особой тщательностью и щёлкал ножницами скорее для видимости, чем для дела.
Десятки раз обходя вокруг кресла, он поминутно примерял к профессорской голове шляпу, чтобы удостовериться, что господин Вуич будет выглядеть в ней на улицах Белграда безупречно.
«Слышал, у вас уже готово надгробие, господин Вуич?» — осведомился Милета с профессиональным любопытством. На самом деле он всё уже знал, но хотел услышать эту историю из первых уст. — «Вроде как на прошлой неделе был суд?»
«На самом деле, у мастера уже был припасён запасной памятник без надписи. Думаю, он и сам не верил в успех, но решил попробовать. И не то, чтобы он плохой человек, помилуйте! Мастер он хороший, только вот берёт на себя смелость решать, кому в каком веке умирать. Надеюсь, это послужит ему уроком».
Профессор Вуич говорил, не шевеля головой, тщательно выговаривая каждое слово.
«А что со старым надгробием?» - щёлкал ножницами Илькич.
«Уверен, не пропадёт! Для мастера там работы немного: стешет старую надпись, выбьет новую и продаст кому-нибудь. Тот даже не догадается, что памятник переделан. А если не догадается, то какая, помилуйте, разница!»
«Я так и думал, что вы выиграете. По вам видно, господин Вуич», - Илькич не уточнил, что именно ему «видно», оставив пространство для домыслов.
«Мы вместе вступим в двадцатый век, господин Илькич! Я и мой памятник», - ответил профессор на один из возможных смыслов этой сентенции.
«Я не это имел в виду...», — оправдывался цирюльник, скорее для приличия.
«А я говорю то, что имею в виду я», — отрезал профессор, положив конец двусмысленности. В его голосе звучало удовлетворение решением проблемы и вызов тем, кто посчитал это чудачеством. Неужели это так удивительно? — думал он. - Если от человека остаётся только камень, разве не естественно, чтобы он сам о нём и позаботился? Особенно если при жизни не обзавёлся теми, кто сделает это за него.
Из цирюльни Илькича профессор Вуич вышел, держа шляпу в руках. Все равно ведь придётся постоянно её снимать… По улице простучал экипаж министра Маринковича. В нём, как обычно, восседала госпожа министерша, но барышни Маринкович видно не был.
«Неужели я опоздал?» - мелькнуло в голове профессора. Вероятно, госпожа Маринкович уже проводила дочь в школу. Хотя экипаж направлялся совсем в другую сторону - к Дому капитана Мишина. Профессор достал часы, и его профессорское время не совпало с министерским. Очевидно, случилось нечто, изменившее привычный маршрут министерши; да и экипаж её мчался непривычно быстро, без обычной чинной медлительности.
Без видимой причины профессор Вуич отказался от прогулки по кафанам и последовал за экипажем к Первой мужской гимназии в здании капитана Мишина. По пути его обогнал запыхавшийся Милорад Митрович, явно взволнованный.
«Откуда бежишь, поэт?» - спросил профессор, отвечая на приветствие.
«Из сада, господин профессор», - смущённо пробормотал тот, - «от того самого сарая».
«Что ж ты такой взъерошенный, помилуй? Сарай, что ли, с места сдвинулся?»
«Очень даже может быть...»
Министерский экипаж стоял у ворот во двор гимназии, загораживая проход. Лошади нервно фыркали и били копытами.
«И экипаж чиновничий, и кучер хам», - проворчал профессор, обходя экипаж. Во дворе он вновь столкнулся с госпожой Маринкович. Она шла из гимназического крыла, гневно потряхивая головой и не замечая профессора, который вновь широким жестом почтительно снял шляпу.
«Раньше только министры оказывали нам честь, господин директор, а теперь уже и их супруги», - сказал профессор Коста Вуич, приветствуя директора Первой мужской гимназии Джуру Козарца, провожавшего неожиданную гостью. - «Неужели она предложила принимать и девиц? Стать первой смешанной гимназией?»
«Уважаемый коллега, будьте любезны пройти в мой кабинет», - сказал директор, явно раздраженный этим визитом, хотя минуту назад расточал важной посетительнице любезности. Теперь же он, наконец, мог выместить своё недовольство на том, кто его заслужил:
«Уважаемый коллега, я не раз задавался вопросом, до чего доведут нас ваши воспитанники, и надеялся, что удастся избежать скандала. Надежда была тщетной. Прямо под окна министра внутренних дел, вот куда они нас завели!».
Директор Джуро Козарац взбежал по лестнице, легко обогнав профессора Вуича, будто намекая, что последнему давно пора на пенсию, и остановился, поджидая его перед распахнутыми дверями кабинета. С трудом поспевая за энергичной походкой директора, профессор Вуич невольно восхищался его бодростью и понимал, что позабыл уже это ощущение быстрого и лёгкого подъёма. Директор был весьма импозантен - высокого роста, с военной выправкой, пышной ухоженной бородой, всегда в твёрдом цилиндре, который он приподнимал даже перед первоклассником. Походка его вызывала изумление: как же ему удаётся держаться так прямо, не превращаясь в статую? Без сомнения, ученики запомнят его как воплощение духа и традиций Первой мужской гимназии. Он руководил учебным процессом, сам преподавал при необходимости, следил с равной строгостью и за профессорами, и за учениками. В его руках были все рычаги управления - редкие похвалы, частые наказания, полная осведомлённость о каждом, даже незначительном событии. В глазах всех он был своего рода диктатором, под чьим железным руководством жизнь гимназии текла по строго определённым правилам, без малейших отклонений, словно по воинскому уставу. Все это требовало немалой твёрдости характера. Что, возможно, объяснялось его предысторией: когда-то он был высокопоставленным католическим монахом в Далмации. А потом снял с себя обеты ради любви к маленькой круглолицей госпоже Эме, женился и перебрался в Сербию преподавать. Джуро Козарац был тем, кем профессор Вуич никогда не смог бы стать.
«Уважаемый коллега, с самого начала и особенно после истории с Рабагасом я предполагал, что все закончится чем-то подобным», — закрыв дверь, директор Козарац даже не дал профессору Вуичу перевести дух после подъёма по лестнице, на поворотах которой тот обычно останавливался передохнуть и почитать книгу. — «Госпожа министерша Маринкович пожаловалась на ваших учеников Милорада Митровича и Михайлу Петровича. Этой ночью, уважаемый коллега, они беспокоили семейство Маринкович. Шумели под окнами и пели, уважаемый коллега. Пели!»
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги