Шляпа профессора Косты Вуича

«Пели?» — наконец перевёл дух профессор Вуич.

«Да! Самым возмутительным образом. Разберитесь с этим и накажите нарушителей. Мы обязаны беречь репутацию Первой мужской гимназии». С этими словами директор так же стремительно выпроводил профессора Вуича через те же широко распахнутые двери, чья открытость была единственной, допускавшейся в этих стенах.

«Жду вас завтра с отчётом, уважаемый коллега».

С громким стуком распахнулась дверь класса, и профессор Коста Вуич швырнул шляпу через всю комнату с такой силой, что выпускники сразу поняли — он не просто не в духе, а разъярён, и нужно как можно скорее его успокоить.

«Даже не вздумайте», — предвосхитил профессор их намерения. — «Господа, нам предстоит обсудить возмутительный инцидент. Происшествие, способное разрушить репутацию Первой мужской гимназии. Вы полагаете, у меня нет других забот? Если так, то вы глубоко ошибаетесь, у меня их сейчас полно! Полна шляпа неприятностей, господа!»

«Ничего такого мы вовсе и не думали!» — поспешил ответить Павле Попович, похоже, решивший взять на себя непростую задачу умиротворения профессора.

«Так вы вообще ни о чём не думаете! Помилуйте, где я неправ? Будь у вас привычка думать — до такого бы не дошло!»

«Так до выпускных дошло, господин профессор. Если уж мы до сих пор не особо думали, то сейчас экзамены и нам вообще не до этого. Вот сдадим, а там, может, и задумаемся», — попытался отшутиться Павле.

«Петрович и Митрович, выходите, чего ждёте?» — профессор не обращал внимания на шутки. — «Что вы делали сегодня на рассвете?»

«Ну…» — Милорад переглянулся с Михайлой.

«Ничего», — спокойно сказал Михайло, затем, глядя профессору прямо в глаза, добавил: — «Ничего, что могло бы повредить репутации гимназии. Если вам, господин профессор, известно, что мы совершили что-то настолько грандиозное, сообщите, пожалуйста, и нам…»

«Мы просто жаждем знаний», — не унимался Павле.

«Что?! Это я должен вам рассказать?» — возмутился профессор. — «От Михайлы можно ожидать чего угодно, но от тебя, Митрович…! На вас пожаловалась сама супруга министра внутренних дел госпожа Маринкович!»

«Мы не сделали ничего дурного, господин профессор», — смиренно сказал Милорад.

«Как это не сделали, вы же шумели!» — ох, знаю я вас, сейчас что-нибудь да придумают, подумал профессор.

«Не шумели мы, господин профессор», — отрицал Митрович.

«Мы пели серенаду», — пояснил Михайло. — «Если вы считаете серенаду шумом, тогда да, мы виновны».

«Кому пели?!? Министру внутренних дел?!» — профессор был потрясён.

«Нет, господин профессор», — сказал Митрович.

«Мы же не Яков Проданович», — заметил Михайло.

«Да оставьте вы меня в покое!», — вскочил Яков. — «К тому же мной стать невозможно…»

«Да уж, не Проданович», — продолжил Павле. — «Представляете: выпадает Якову на экзамене билет: родился ли министр Ристич вором или это результат полученного им образования?»

«Попович, закрой, наконец, рот, не хватало ещё, чтобы сюда жандармы заявились по твою душу!» - вспылил профессор. «Последний раз спрашиваю – для кого вы пели?!»

«Для Мирьяны Маринкович, дочери министра внутренних дел, ученицы Высшей женской школы», - отбарабанил Михайло.

«Так... значит, помилуйте, любовь...» - в его голосе появились нотки снисхождения. - «И кто же этот несчастный влюбленный? Ты, Митрович, помилуй?»

«А на меня почему не подумали?» - встрял Михайло.

«Ты, Петрович, останешься холостяком просто назло местному попу. Значит, Митрович», - повернулся он к покрасневшему Милораду. – «Получается, сарай тут не при чём, так и почернеет и сгниёт бедняга невоспетый в ожидании своего поэта. А тебя, помилуй, сразила любовь. Чувство, наполняющее сердце и опустошающее голову».

«Ну ведь и вы, господин профессор, когда-то...» – воспользовался моментом Павле Попович.

«Всякое со мной бывало, негодяи вы эдакие».

«А ведь и вас ещё может посетить любовь», - продолжал Павле. – «Знаете, что сказал Вук Караджич, когда его спросили, каких женщин он предпочитает? Он ответил, что молодых вдов, потому что они как хорошая капуста с салом... А уж вы-то знаете толк в хорошей капусте».

«Прекрати. Любовь как суп: первые ложки слишком горячие, последние слишком холодные…», - профессор Вуич понял, куда они клонят. – «Но вернёмся к нашему неприятному происшествию. Митрович, рассказывай, как было дело!»

«Был тёплый вечер, небо словно синий бархат, листья шептались на ветру. Мы с Микой пробирались садами, перелезали, избегая скрипучих калиток, через заборы, пока не оказались под окном Мирьяны. В точности как когда-то и вы с Бранко Радичевичем…», - Милорад Митрович разбередил в нем воспоминания, нащупал его потаённую струнку и продолжил на неё давить: - «Вы тихонько подкрадывались и запевали ту самую, Бранкову: "Скачет парень черноокий, на коне на легконогом, ой..."»

«Именно так оно и было, продолжай, Митрович», - в профессоре зашевелились давно забытые чувства.

«Окно открылось, и девушка бросила розу... А потом её мать швырнула в вас цветочным горшком».

«Что же это получается, помилуй? Я, что ли, научил вас этому нахальству?» – опомнился профессор Вуич. - «Да, мы пели, и я сам вам об этом рассказывал... Но не дочке министра же! Да он запросто мог вызвать жандармов! Да кто вообще знает, что вы там такое пели? Отвечайте, ну же!»

«Песню, которую сочинил Мича», - Михайло Петрович достал скрипку из-под парты. – «Между прочим, бывший наш учитель профессор Николич считает, что она имеет немалую литературную ценность. Хотите послушать?»

Профессор Коста Вуич колебался:

«Я вот сейчас как возьму этот смычок, да как… Это, в конце концов, урок немецкого языка, а не венская опера!». Михайло остался к угрозе равнодушен и провёл смычком по струнам: «Но вы же сами, господин профессор, сказали: "Кто знает, что вы там пели". Раз уж затронута репутация гимназии, давайте проверим, что ей угрожает. Всё равно мы уже это вчера сыграли и ничего не изменится», - класс взорвался криками: да, да, обязательно надо проверить, нам тоже хочется… Профессор нерешительно покачал головой и сдался.

«Ладно, ладно, только тихонечко... И пусть это останется между нами», - и даже скомандовал: «Три, четыре...». - Наблюдая, как профессор Вуич бессознательно поглаживает живот от удовольствия, Милорад Митрович и Михайло Петрович запели:

Была у мамы доченька-краса,

Чиста, как утро, нежна, как роса,

Но полюбила юношу она -

И розы зацвели так сладко…

А юноша, беспечный мотылёк,

Ушёл к другой и обманул её,

Девичий цвет он растоптал в пыли

И розы горько осыпались…

А в церкви пенье, белый цвет,

Чужой венец, чужой обет,

В окне затеплился рассвет

И отцвели те розы...

«Нуу… красиво, чего уж!», — пробормотал профессор, а потом, опомнившись, добавил. - «Но, всё-таки... получилась демонстрация, как никак!»

«Где тут демонстрация?» — удивился Михайло. «Вы же сами все слышали – ни слова о политике. Мы разве что «да здравствует любовь» не кричали!»

«Пусть вам Яков Проданович объяснит, что такое несанкционированный митинг и чем может закончиться романтическая серенада под окнами министра», — сказал профессор Вуич. Проданович тут же вскочил, но профессор остановил его жестом: «Сиди, Проданович, после урока... Господин директор Козарац требует, чтобы я наказал вас самым строжайшим образом. Ну и что мне теперь делать?». В классе повисло молчание. Промолчал даже Попович — наказание в конце года могло серьёзно испортить аттестаты.

«Накажите нас», - вдруг раздался твёрдый голос Михайло.

«Что-что?», - не понял профессор.

«Накажите. Мы вас поймём. А директор Джуро Козарац — нет», - Михайло смотрел профессору прямо в глаза.

«Оставим это пока, утро вечера мудренее», — произнёс профессор Вуич, беря классный журнал и шляпу.

«Но звонка ещё не было, господин профессор», — заметил Йован Цвийич.

«В пол-четвертого жду вас у дома», — не позволил переубедить себя профессор.

Для своего переезда профессор Коста Вуич нанял три подводы и фаэтон. Выпускники уже грузили вторую повозку. Среди вещей на первой подводе особенно выделялись две: копия античной статуи, одетая в сюртук, и огромный сундук, доверху набитый шляпами. Книги ученики переносили в бельевых корзинах, и Милорад Митрович, не удержавшись, заглянул в ту самую «гётевскую корзину», которую за годы учёбы ещё не успел изучить во время предыдущих профессорских переездов.

«Что нашёл, Митрович?» — поинтересовался профессор Вуич.

«Eine Sammlung von Anekdoten und Maximen ist für den Weltmann der größte Schatz...» — с выражением прочитал Милорад, прекрасно умевший, когда требовалось, похвастаться перед профессором.

«Переведи-ка этим негодяям», — сказал профессор Вуич, не скрывая удовольствия.

«Собрание анекдотов и максим — величайшее сокровище для светского человека, дабы он мог уместно украсить беседу первыми и вовремя вспомнить вторые», — почти не задумываясь, перевёл Милорад.

«Не будь это моя книга, Митрович, я бы подумал, что ты это заранее подготовил», — признался профессор, обращаясь уже ко всему классу: «Ваше обучение превратилось в собрание анекдотов, господа. Помилуйте, так и есть - вы собрали внушительную коллекцию. А вот теперь перед вами жизнь, в которой вам предстоит воплотить заученные максимы, и совершить поступки, которые породят новые максимы. Поступки, благодаря которым и анекдоты о вас останутся в памяти. Хотите, чтобы анекдоты о вас имели значение — станьте значительными людьми. Ибо даже самые остроумные анекдоты о ничтожествах канут в Лету».

Пока Милорад продолжал листать Гёте, профессору Вуичу пришлось вернуться к хозяйственным хлопотам. Он распорядился, чтобы четверо самых крепких учеников вынесли его массивную железную кровать. Под матрацем обнаружилось необычное основание, аккуратно сложенные кирпичи.

«Заранее привыкает!» — перешептывались Михайло и Павле.

«Хочет, чтоб сон его был спартанским», — заметил Милутин Драгутинович.

«Помилуйте, господа, займёмся кирпичами. Попрошу предельной осторожности. Выстройтесь цепочкой, вот так, и передаём по одному, из рук в руки. Только аккуратно, да-да, так, по очереди», - профессор Вуич пошёл вдоль цепочки, сопровождая первый кирпич.

«Опять кирпич», — буркнул Драгомир Янкович, принимая тяжёлую ношу.

«Опять апатинский кирпич, Янкович», — поправил его профессор Вуич. – «Не просто кирпич, а апатинский!»

«Апатинский кирпич, который вы возите с собой с тех ещё пор, когда в гимназии учился мой старший брат», — вставил Павле Попович.

«Перед тем как со мной спорить, Янкович, неплохо бы иметь представление о предмете. Этот кирпич – произведение керамического искусства», — продолжал профессор.

«А вот власть имущим знания о кирпичах ни к чему. Их забота — удержание власти, а не познание свойств строительных материалов», — произнёс Яша Проданович, укладывая кирпич на повозку.

«Апатинский кирпич лучший, Янкович! Лучший в королевстве!», — профессор Вуич схватился за кирпич и не отпускал ни его, ни Драгомира: «Сколько лет помогаете мне переезжать, а до сих пор не оценили его достоинств. Пригодится в своё время и вам такой кирпич... Помилуйте, не в обиду сказано, но вам до того времени ещё ой как далеко. Но придёт и ваш час, вспомните вы и меня и апатинский кирпич. Крепкий кирпич, в стене стоит надёжно, воду не впитывает и не пропускает. А если апатинским кирпичом выложить гробницу...»

«… то ни тебе ревматизма, ни ломоты в костях!», — не удержался Михайло Петрович, под неодобрительные взгляды одноклассников.

«Петрович, в угол!» — взорвался профессор Вуич. Десять лет назад Коста Вуич заказал из Апатина партию особых кирпичей для своей будущей усыпальницы. С тех пор он тщательно следил за их сохранностью, ежегодно пополняя коллекцию новыми экземплярами. В этом странном ритуале угадывался и вызов холостяцкой судьбе, и трогательная забота человека, готовящегося к вечному покою с той же педантичностью, с какой он проверял домашние задания.

Никто точно не знал, когда и почему профессор Вуич возненавидел влагу. Не обычную влажность воздуха, а ту, что сочится из стен и поднимается от земли. Он был убеждён, что именно эта двойная сырость свела в могилу друга его юности поэта Бранко Радичевича. Ученики лишь переглядывались, когда профессор заводил речь о "сырости стен", а про "сырость земную" знали разве что по меланхоличным строфам самого Радичевича. Профессорские страхи отразились и на проекте его гробницы. Выбрав самое возвышенное и сухое место на кладбище, профессор не удовлетворился этим. Он свято верил в магические свойства апатинского кирпича, целую партию которого держал под кроватью, чтобы "выветрить влагу". Но главной его одержимостью стала толщина стен будущего склепа. Чтобы им хватило места и можно было покоиться в привычном просторе, профессор купил на кладбище три смежных участка. Это породило злобные и совершенно несправедливые слухи о том, что он женоненавистник, сделавший всё для того, чтобы и после смерти ни одна женская особь к нему не приблизилась.

«Посмотрите на калемегданские стены, сколько веков стоят, а сносу им нет», - говорил профессор Вуич в цирюльне Илькича, заводя, по своему обыкновению, разговор об апатинском кирпиче и его долговечности: - «Только апатинский кирпич мог такое выдержать! Будь там любой другой, от Калемегдана и следа бы не осталось».

Кирпич плавно переходил из рук в руки, пока цепочка внезапно не замерла. Почти у каждого в руках уже был следующий кирпич.

«В чём дело, Цвийич? Почему остановил цепочку?» — спросил профессор.

«Провожу экспертизу знаменитого ciglus apatinus», — с серьёзным видом ответил Цвийич. — «Можно мне разбить один из них, в научных целях?»

«Разбить? Я тебе разобью! Дальше передавай».

«Вы, господин профессор, унесёте с собой в гробницу непростительный грех перед наукой», — пробормотал Цвийич с напускной обидой, развеселившей всех. Было заметно, что они помогают профессору переезжать уже не первый год и в точности знают, что им надо делать. И на этот раз ни один кирпич не пострадал. Профессору Вуичу оставалось лишь одобрительно кивать. Работали они споро и умело. Кто же перевезёт меня в будущем году, когда я буду на пенсии? Наёмные рабочие вряд ли проявят должное почтение к кирпичам. Для них все кирпичи одинаковы, и им всё равно, для чего они предназначены. Уход на пенсию и сам по себе тяжёлое испытание, а уж переезды эти превратятся в муку мученическую... Профессор Коста Вуич тяжко вздохнул, будто только что в одиночку перетаскал целую телегу апатинских кирпичей.

«Не беспокойтесь, господин профессор, мы всегда будем вам помогать», — сказал Павле, угадав причину его грусти. — «Мы договорились вам помогать переезжать, чтобы вы могли спокойно исполнить своё намерение встретить двадцатый век, да ещё в нём и пожить».

«Договорились, значит, негодяи, чтобы и на пенсии не дать мне покоя», — ворчал для виду профессор, - «А теперь памятник. Его вы переносите впервые. Так что прошу, помилуйте, поосторожней с ним. Чтобы…»

«… ни шатко ни валко!»

«Что-что, Попович?»

«Чтоб как по маслу!».

«Ну уж нет! Масло скользкое… Аккуратно ставим на сиденье фаэтона. Памятник слева, я сяду справа. Запомните: он слева, я справа! Чтобы по дороге снимать шляпу было удобнее».

Памятник ослепительно сверкал в лучах вечернего солнца.

Ученики несли мраморный памятник строго вертикально, именно так, как ему предстояло когда-нибудь возвыситься над могилой. На отполированной поверхности золотыми буквами сияла надпись:

Коста Вуич

профессор Первой мужской гимназии

скончался в 1... году

Памятник сей воздвиг себе при жизни

Коста Вуич

Профессор устроился рядом со своим изваянием: «Ничего не забыли?»

«Михайлу Петровича в углу и Бранко Радичевича на стене».

«Ступай, Митрович, за обоими».

В холостяцких квартирах профессора Вуича не было ни родительских портретов, ни икон или лампад. Лишь одна святыня в изысканной раме и под стеклом неизменно висела над изголовьем его кровати — стихотворное послание Бранко Радичевича. Как утверждал Милутин Драгутинович, эти строки свидетельствовали о том, что некогда Коста и Бранко стали побратимами:

Любезнейший Коста, брат названый мой!

Вот тебе стадо овец белоснежных,

Восемь десятков книг драгоценных.

Прими, перечти, на базар их гони,

Продай все сполна, ни одной не дари,

За каждую овечку два целковых проси

Стой на цене, толстосумов тряси!

На каждый десяток, что в путь отправляешь,

Любую овечку себе забираешь

И все те издержки, что случатся в пути,

Себе ты с лихвою вернёшь, побратим!

О, книги дивные! В них яд гнездится!

О, стадо чудное! Их волк убоится!

То тихо лежат, то вдруг как закричат —

Что за диво, помилуй? Что сие означает?

Ничего, брат, всего лишь чудесные сны

И безумье крадётся по краю весны.

Вена, 18/6 декабря 1847

Бранко Радичевич

Ландштрассе, Унгаргассе 442

Милутин видел в этих стихах глубочайший смысл. Они доказывали, что первые восемьдесят экземпляров сочинений Радичевича попали в Белград исключительно благодаря дружбе профессора с поэтом. Шествие тронулось: сначала подвода со шляпами и гардеробом; затем вторая с кроватью и книгами; подвода апатинского кирпича, окружённая учениками; и, наконец, экипаж с профессором Вуичем и его памятником.

Белградцы высыпали на улицы, привлечённые слухами о невиданной процессии. Над толпой разносилась песня выпускников:

По Белграду слухи ходят,

Что за диво? - говорят:

Люди поглазеть выходят:

Едет! Едет он опять!

Едет, едет наш профессор!

Перемен он не страшится,

Пожелал он новоселья,

Иль хозяин не годится?

Переехал наш профессор

Просто потому, что может,

Чтоб студенты не скучали,

Он традицию продолжит!

У ворот гимназии их ждал директор Джуро Козарац, лицо которого выражало нетерпение: «Ну-с, каковы ваши выводы, господин Вуич?»

«Я провёл тщательное расследование».

«И какое наказание определили? Только, ради Бога, не предлагайте снова всё обдумать, чтобы в итоге оставить без последствий!»

«Не стану этого говорить, господин директор, ибо вы уже изволили это произнести. Но, тем не менее, предлагаю сперва разобраться».

«Никакого разбирательства, коллега Вуич! Какое наказание вы избрали?»

Голос профессора внезапно приобрёл стальную твёрдость: «Я не стану их наказывать. Нет оснований».

«А как же нарушение порядка? А жалоба госпожи Маринкович?» — Козарац повысил голос, не веря своим ушам.

«Я прекрасно осведомлён, господин директор, что супруга министра подала жалобу. Но это была не политическая демонстрация, и не хулиганство, а любовная серенада».

«Я.. я просто потрясён, коллега».

«И я потрясён, господин директор», — холодно ответил профессор, — «тем, насколько у госпожи министерши отсутствует музыкальный слух и с каким упорством она это демонстрирует. Да, мои ученики пели под её окнами, но свою серенаду они адресовали не министру и не его супруге, а их дочери. Госпожа Маринкович хочет иметь одновременно и дочь-невесту, и покой. Но так не бывает. Если господин Маринкович и занимает министерскую должность, то у его дочери никаких чинов нет. Поэтому, господин директор Козарац, я не намерен их наказывать».

Директор вспыхнул: «Как понимать ваши слова, коллега? Мои указания по поводу происшедшего были предельно ясны».

«Как отказ, господин директор. Думаю, иначе их понять не получится», — профессор Вуич явно нарывался на увольнение.

«В таком случае, уважаемый коллега, я вынужден доложить господину министру просвещения и вероисповеданий и потребовать…»

«Хотите сказать, господин Козарац, что попросите министра не отправлять меня на пенсию по выслуге лет, а уволить по статье? Если так, то пусть лучше накажут меня, а не их. Мой жизненный путь движется к завершению, а их только начинается».

«Вы забываете о моём праве налагать дисциплинарные взыскания. И если я им воспользуюсь…»

«Ну так накажите их сами!» — внезапно взорвался профессор. — «Но позвольте вам дать один совет, господин директор. Выговор от вас наказание слишком суровое. И вы не сделаете этого, потому что тогда оппозиционная пресса напишет, что супруга министра внутренних дел преследует учеников за безобидную серенаду».

«Да как вы смеете?» — директор аж подпрыгнул в кресле, — «Вас всегда считали человеком аполитичным!»

«Быть аполитичным не значит терпеть выходки министерских жён, которые, между нами говоря, не имеют ни слуха, ни понимания прекрасного», — профессор Вуич развёл руками, словно собирался заполнить собой весь кабинет. - «Как я смею? Да мне нечего терять! Какая разница, выйду я на пенсию с орденом или в качестве наказания? В данном случае наказание станет мне лучшей наградой!»

«У меня нет слов, коллега. Просто нет слов. Раньше у нас был класс, развращённый благодаря небрежению классного руководителя своими обязанностями! А что имеем мы теперь? Страшно подумать! Вместо того чтобы воспитать учеников и подготовить их к жизни, профессор сам подвергся дурному влиянию своего класса. То, что происходит с этим классом, не имеет никакого отношения к образованию!»

«Зависит от того, что считать образованием, господин директор. Для меня образование — это когда ученики чему-то учатся; потом, конечно, большую часть забывают; а вот то, что останется, и является настоящим образованием».

«Это уже ни в какие ворота! Ваш класс совершенно распущен!»

«Благодаря этому выпуску, коллега, вам выпадет честь стать первым директором Первой мужской гимназии, который представит в министерство отчёт о выпускном классе, где обучалось четырнадцать отличников, включая блестящего математика, выдающегося естествоиспытателя, беспощадного логика и одного великого поэта.»

«Гм!» — фыркнул Козарац. Ему польстило это «первый директор», но отступать он не собирался: «Великий поэт, сочиняющий серенады».

«Это покажет будущее».

«Будущему нужны не певцы серенад, а поэты вроде того, что печатался в «Српче», неизвестного мне ученика под псевдонимом М.М. Даже просветительский совет и сам господин министр одобрили его патриотические вирши».

«М.М? Милорад Митрович! А вам, господин директор Козарац, решать — поощрить ли его за публикацию в «Српче» или наказать за любовные стихи. Выбирать вам, а я свой выбор сделал. Я, как мог, преподавал им немецкий, но что-то подсказывает мне, господин директор, что в грядущем и о вас и обо мне будут знать лишь потому, что нам выпала честь быть их учителями», - выложив всё, что хотел, профессор Вуич покинул кабинет директора.

«Ну, что ж, вот и вы покидаете эти стены. Оставаясь при этом всё теми же негодяями, от первого до последнего!» - произнёс профессор Вуич, входя в класс.

«Panta rei!⁸» - провозгласил Цвийич.

«Да уж, panta rei...» - повторил профессор Вуич.

«А вот и Панта, кстати» - удивился Михайло Петрович.

«Петрович, в угол!»

«За что, профессор?»

«Ты прекрасно знаешь, что это означает гераклитово «всё течёт» на латыни, но придумал себе какого-то Панту!»

«Всё, конечно, течёт, а выносит всё в то же место», - и Петрович отправился в угол.

«А в месте том Панта!»

«Присоединяйся к товарищу, Попович - в угол».

«Панта ждёт на улице», - в класс ворвался запыхавшийся Любомир Стоянович: «Панта Йованович, придворный фотограф, пришёл сделать прощальное фото. Директор Козарац уже во дворе».

«Всё сделали, как вы велели, господин профессор. Думаю, останетесь довольны», - на пороге квартиры профессора Косту Вуича встретил его новый домохозяин Ивкович.

«А что я велел?» - спросил профессор.

«Картину повесить, господин профессор».

«Какую картину?» - профессор не припоминал никакой картины.

«Которую принесли двое ваших учеников, немного чудные такие, честно говоря».

«И где же этот шедевр?»

«На стене, очень похоже на вас получилось». - профессор открыл дверь и столкнулся лицом к лицу со своей карикатурой. Солнечные лучи падали так причудливо, что профессору Косте Вуичу показалось, что нарисованный двойник лукаво подмигнул ему.

КОНЕЦ

Notes

[

←1

]

Кафана - чисто балканское понятие, что-то среднее между кафе, рестораном и трактиром.

[

←2

]

Земун, на другом берегу Дуная, был в те времена частью Австро-венгерской империи. Поэтому можно было переправиться на другой берег и послать письмо из-за границы.

[

←3

]

Ске́рлич Йо́ван (Jован Скерлић, Jovan Skerlić) - сербский общественный деятель, литературовед, литературный критик и журналист. Родился в семье преуспевающего торговца, отец Милош, шляпных дел мастер, владел небольшим шляпным производством и магазином в центре Белграда, мать Персида (урождённая Миркович).

[

←4

]

Первая гимназия располагалась в Доме Капитана Миши, известное здание в Белграде.

[

←5

]

В оригинале - Ni po babu, ni po stričevima (ни по бабке, ни по дядькам), на русский прямо непереводимое идиоматическое выражение, значит «по справедливости». Поэтому в оригинале кличка одного ученика была «ни по бабке», а второго «ни по дядькам».

[

←6

]

Посмертное объявление (смртовница) - балканская традиция, когда на улице вывешиваются объявления о смерти жившего на улице человека.

[

←7

]

Бранислав Нушич - сербский писатель и драматург, поэт, дипломат, журналист. Член Сербской академии наук (с 1933 года).

[

←8

]

Panta rei - все течет на латыни. Однако, есть и сербское имя Панта, оттого далее и игра слов.