Глава 5

Когда красная полоска заката на горизонте справа от нас стала становиться все уже и темнее, а в безоблачном небе на востоке начали проглядывать звезды, я свернул с дороги на уютную полянку под несколькими тополями, растущими в небольшой лощинке между двумя холмами. Было так тепло, что я не стал закрывать вход в палатку. Я лежал, глядя на звезды, и, казалось, все больше и больше погружался в ночное небо, которое становилось все более огромным и значительным; и еще я чувствовал, что Земля становится все более похожей на крупинку материи, затерянной во вселенной.

Мне не спалось. Последнее время подобное случалось все чаще и чаще. Я хотел было встать и выйти посидеть снаружи, прислонившись спиной к стволу тополя. Но, вылези я из палатки, Санди сразу же отправился бы следом за мной, тогда и девушка проснулась бы и последовала за Санди. Что-то вроде цепной реакции. На ум мне пришло окончание одной фразы, вынесенной мной из предыдущих двух лет непрерывного чтения в период отшельнической жизни на Эли. Privatum commodum publico cedit... – «преимущества одиночества на людях исчезают». Поэтому я решил остаться в палатке и перетерпеть.

А перетерпеть мне предстояло гору воспоминаний обо всем, что произошло со мной когда-то. До этой ночи я почти не вспоминал свое последнее лето в старших классах, когда неожиданно начал учить латынь, узнав, насколько серьезно она «подпирает» наш английский. Подпирает и превосходит. «Как долго же еще, о Катилина, мое терпение испытывать ты будешь?» Сравните с громом слов в оригинале старика Цицерона: «Quo usque, Catilina, abutere patienta nostra?»

После первого сдвига времени, который я принял за второй инфаркт, пришедший, чтобы окончательно свести со мной счеты – после того как я понял, что не только жив, но и вполне здоров, – я нашел белку. Маленькое серенькое тельце, почувствовав тепло моих ладоней, расслабилось; крошечные коготки вцепились мне в пальцы. После этого зверек неотступно следовал за мной на протяжении трех дней после того, как я направился на юг, чтобы добраться до города Эли, которого так и не нашел. Тогда я еще не понимал, что с белкой произошло то же, что и с Санди, – я оказался в тот момент, когда она вышла из шока, что сделало ее полностью зависимой от меня...

Через неделю или около того я наткнулся на хижину и человека в гетрах – викинг, оказавшийся на незнакомой ему территории, которого я первоначально принял за обычного человека, раздевшегося до пояса, чтобы наколоть дров. Но потом он заметил меня, вскинул топор на плечо так, будто опускал его в кобуру, и двинулся мне навстречу...

Мне тут же захотелось встать и выйти из палатки, где я лежал, тесно прижавшись к двум другим телам, их соседство вдруг стало просто невыносимо. Я поднялся, чтобы выйти, стараясь не шуметь. Санди поднял было голову, но я так яростно шикнул на него, что он опустил ее на лапы. Девушка лишь пошевелилась во сне и, издав непонятный горловой звук, вытянула руку, чтобы прикоснуться к шерсти на спине Санди.

В конце концов мне удалось выбраться на свежий воздух. Я пристроился спиной к бугристой мягкой коре одного из больших тополей. Небо над моей головой было абсолютно чистым, и его заполонили мириады звезд. Воздух оставался неподвижным, теплым, прозрачным и чистым. Я откинул голову, прислонился затылком к стволу и вновь запустил вертеться свои мыслительные шестеренки.

Кажется, они начали вертеться в день моего рождения. Нет, лет до семи-восьми дело обстояло иначе, но к тому времени я уже начал понимать, что я сам по себе, и никто другой не нужен.

Мой отец был одной большой загадкой. Скорее всего, он так никогда и не понял, что у него двое детей. Временами я замечал, что он в упор не видит нас даже тогда, когда мы вертелись прямо у него перед носом. Он был директором частной библиотеки Уолтера Г. Маннгейма в Сент-Поле: безобидным человеком и настоящим книжным червем. Но совершенно бесполезен, как отец, и мне, и моей сестре.

Мать была совершенно другой. Прежде всего – очень красивой. Так склонны думать о своих матерях все дети, но я слышал эти признания от доброй сотни мужчин, которые не только так думали, но и сами ей это говорили, чему я был невольным свидетелем.

До рождения сестры мать и составляла всю мою семью. Мы играли во всякие игры, она пела и рассказывала мне бесконечные истории. Но после рождения сестры все стало меняться. Не сразу, конечно. Мать изменилась только когда Бет научилась бегать. Видимо, с рождением Бет она связывала какие-то надежды на изменение в семейной жизни, чего так и не произошло.

С того момента стала все чаще забывать о нас. И я не винил ее за это. Про отца она забыла давным-давно – впрочем, там и забывать-то было нечего. Но теперь она стала забывать и нас. Сначала – временами, и очень скоро мы научились определять, когда это вновь произойдет. Действительно, в один прекрасный день она появлялась с каким-нибудь новым высоким мужчиной, которого мы раньше никогда не видели и от которого пахло сигарами и спиртным.

Когда она изменилась, для меня наступили тяжелые времена. Тогда я был еще слишком юн, чтобы смириться, и готов был сражаться со всем, что отдаляло ее от меня. Но у меня не было реального противника: неожиданно появлялось «оконное стекло», и, как бы я ни кричал и ни молотил кулаками по прозрачной поверхности, она меня не слышала. Я несколько лет не оставлял попыток изменить ситуацию, но она исчезала из дому на все более и более долгие промежутки времени – отец с ее действиями молчаливо соглашался или, по крайней мере, не возражал.

Борьба в конце концов прекратилась, но не потому, что я сдался, а потому, что в один прекрасный день мать исчезла навсегда. Она, как обычно, ушла и больше не вернулась. В результате я совершил первое в жизни великое открытие – на самом деле никто никого не любит. Просто в детстве ты инстинктивно убеждаешь себя, что тебе нужна мать, а мать инстинктивно оказывает тебе внимание. Но с возрастом ты обнаруживаешь, что твои родители самые обычные эгоисты. Родители, в свою очередь, приходят к осознанию того, что ты не единственный и неповторимый, а просто-напросто маленький дикарь и большая обуза. Когда я понял это, то начал осознавать и преимущество над всеми остальными, которое дало мне сие открытие. Поскольку я уже тогда пришел к выводу, что на самом деле жизнь отнюдь не любовь, как говорят вам в детстве матери, а постоянное соревнование – постоянная борьба. Поэтому я спокойно смог сосредоточиться на вещах, которые действительно что-то значили. С того момента я и превратился в непобедимого бойца, в бойца, которого ничто не могло остановить.

Само собой, я изменился не так уж быстро и окончательно. У меня до сих бывали, думаю, что и впредь будут возникать моменты рассеянности, когда я, несмотря на всю свою недюжинную закалку, реагирую на других людей так, будто мне не все равно – живы они или мертвы. Что говорить, после того как мать пропала, наступил длившийся несколько лет период, когда Бет очень привязалась ко мне – что было вполне естественно, поскольку, кроме меня, у нее никого не осталось, – а я отвечал ей лишь фальшивой рефлекторной привязанностью. Но со временем она научилась обходиться без меня, и тогда я окончательно освободился.

Свобода моя была такой, что другим людям ее себе просто не представить. Еще в подростковом возрасте взрослые отмечали, сколь я умен. Они считали, что я, возможно, оставлю в этом мире яркий след, но я обычно про себя лишь смеялся им в ответ. Я не только был твердо намерен оставить след в этом мире, нет, я собирался поставить на нем свое клеймо и превратить его в свою частную собственность. Причем у меня не было ни тени сомнения, что я преуспею в своем начинании. Меня, избавившегося от всеобщего заблуждения насчет первозначимости любви, меня, ослеплявшего всех остальных, вряд ли что-то могло остановить. К тому же я убедился, что никогда не оставляю попыток завладеть тем, что хочу, пока есть чем завладевать.

Я понял это, когда пытался бороться с отстраненностью матери. Я не мог прекратить попытки справиться с этим до тех пор, пока до меня наконец не дошло, что она ушла навсегда. До этого времени я просто не в состоянии был смириться с тем фактом, что она может нас бросить. Мой ум попросту отказывался сдаваться. Мысленно я снова и снова перебирал известные мне факты или события, с идиотическим, бесконечным терпением ища хоть какую-нибудь трещинку в проблеме, как крыса, грызущая металлический уголок, которым обита дверь амбара. Крыса стачивала себе об него зубы, затем ждала, когда они вырастут, и вновь принималась за старое; и так до тех пор, пока в один прекрасный день все же не прогрызала себе дорогу к зерну. Так же было и со мной.


***

В настоящий момент я «грыз» проблему окружающего мира: стремился понять, а что же все-таки случилось с миром. Мой мозг снова и снова прокручивал все известные факты с момента потери сознания в хижине возле Дулута и до настоящего момента, пытаясь выстроить целостную и объяснимую картину, в которой все кусочки мозаики соберутся воедино.

И вот сейчас, сидя под молодой луной в тени дерева и глядя в сверкающее звездами летнее небо, я начал живо вспоминать дни своей учебы в колледже: написанную тогда статью о методах анализа ценных бумаг, за которой последовали первые реальные вложения, которые должны были подтвердить мою правоту, затем и крупные вложения, потом – пентхауз в Белькорт-Тауэрс, круглосуточное обслуживание по высшему классу и репутация юного финансового гения. Затем выход из игры и покупка «Snowman Inc.», за три года в кресле президента компании я сделал так, что снегоходы и грузовики стали пользоваться невиданным спросом; и, наконец, женитьба на Свонни.

Я никогда не винил Свонни в том, что произошло. Ее все это раздражало точно так же, как раздражало бы меня, прилипни кто-нибудь ко мне так, как прилип к ней я. То, что я вообще решил жениться, в первую очередь было следствием того, что мне попросту надоело жить в пентхаузе. Мне хотелось обзавестись настоящим домом. И стоило мне этого возжелать, как я осознал, что в качестве приложения к дому мне непременно нужна жена. Я немного осмотрелся и женился на Свонни. Она была не так красива, как моя мать, но и ненамного хуже. Высокая, с превосходным телом и копной тончайших волос какого-то удивительного кремово-золотистого цвета. Волосы были длинными и при ходьбе развевались у нее за плечами как облачко.

Она была юристом, но к работе особой любви не испытывала. Училась неплохо, однако адвокатского экзамена так никогда и не сдала; одним словом, была скорее чем-то вроде красивой безделушки на должности юрисконсульта в одной из адвокатских контор в Сент-Поле. Думаю, она была рада перестать делать вид, что работает, и просто стать моей женой. С моей точки зрения, она была идеальным выбором. В отношении нее никаких иллюзий у меня не было, и я не просил ее быть чем-то большим, чем она являлась на самом деле – красивой, хорошей в постели, способной справляться с необременительной работой по ведению хозяйства супругой. Мне кажется, что наш брак был идеальным. До тех пор, пока я сам не разрушил его.

Время от времени я становился рассеянным и начинал вести себя так, будто окружающие что-то для меня значат. Очевидно, ту же оплошность я допустил и по отношению к Свонни, поскольку она мало-помалу стала отдаляться от меня и, почти как моя мать, начала все чаще отлучаться, а однажды заявила, что хочет получить развод.

Я был разочарован, не более того. И решил, что пытаться иметь обычную жену-домохозяйку – ошибка. Я смог целиком посвящать себя работе, чем весь следующий год и занимался.

До первого инфаркта. В двадцать четыре года!

Черт возьми, в моем мире ни у кого не должно быть инфаркта в двадцать четыре года! Но тут снова проснулся мой крысиный рефлекс, и я принялся грызть очередную проблему до тех пор, пока не прогрыз выход. Я вышел из игры, оставил ценные бумаги в доверительное управление, с тем чтобы они всю жизнь обеспечивали мне безбедное существование, и удалился в лесную хижину, чтобы жить там и поправлять здоровье.

Два года такой жизни – а потом потеря сознания, белка, путь на юг, человек с топором.., и Санди.

Наткнувшись на Санди, я едва не пристрелил его, но сообразил, что он в том же трансовом состоянии, как и белка. Мы встретились с ним милях в двадцати или около того от Городов-Двойняшек, в районе, где начали создавать по-настоящему хороший современный зоопарк, такой, где животные могут разгуливать практически везде, где им вздумается, а посетители, чтобы посмотреть на зверей в их диком состоянии, вынуждены передвигаться по сетчатым туннелям и клеткам.

Но когда я там оказался, никакого зоопарка и в помине не осталось – только полузаросшая лесом местность. Там прошла линия временного сдвига, забрав с собой около трех миль шоссе. Поверхность земли была неровной, но почва оказалась сухой, и я двинулся вперед на небольшой скорости, стараясь по возможности выбирать ровную дорогу. Все было в порядке до тех пор, пока заднее колесо вдруг не ухнуло в какую-то яму, и мне, чтобы продолжать путь, пришлось воспользоваться домкратом.

Мне нужно было что-нибудь твердое, чтобы упереть домкрат. Я отправился на небольшую полянку в лесу по соседству, надеясь найти что-нибудь вроде сломанного сука подходящей толщины, и буквально споткнулся о леопарда.

Он скорчился на земле, голова его была склонена набок, а глаза смотрели куда-то вверх, как будто он ожидал, что вот-вот на него нападет огромный враг. Как и белка, он лежал совершенно неподвижно – шторм времени, унесший кусок шоссе и зацепивший его, должно быть, прошел всего несколько минут назад. Когда же я потыкал его носком ботинка в мягкий бок, он вышел из транса и взглянул на меня. Я отскочил и вскинул ружье, которое у меня хватило ума прихватить с собой.

Но он поднялся, шагнул вперед и потерся головой о мое бедро. Он был настолько похож на домашнего кота-переростка, что у меня просто не хватило духа пристрелить его, хотя выстрел в подобной ситуации и был бы самым разумным поступком. Леопард оказался крупным молодым котом весом в сто сорок фунтов, что выяснилось, когда мне удалось загнать его на напольные весы в заброшенном хозяйственном магазине. Он потерся об меня, повернулся и зашел потереться с другой стороны, а походя еще и лизнул мои руки, сжимающие карабин. С тех пор, нравится мне или нет, у меня появился Санди.

С тех пор я много размышлял и о нем, и о белке. Но самое правдоподобное заключение, к которому я пришел по поводу столь странного их поведения, было следующим. Похоже, все живые существа, попавшие под временной сдвиг, возвращались в детское состояние. После того как я пришел в себя в хижине.., мне не слишком-то приятно вспоминать об этом. Ну да ладно, первое, что мне пришлось сделать, – подмыться. И я хорошо запомнил то самое первое и ужасное чувство беспомощности и одиночества, как будто я вдруг стал маленьким мальчиком, заблудившимся в лесу, из которого никогда не выбраться. Если бы в тот момент кто-нибудь появился и взял меня за руку, я, возможно, повел бы себя, как белка или леопард.

Затем произошла наша встреча – моя и Санди – с девушкой. Она прошла по иному сценарию. Девушка, очевидно, уже успела пройти первую стадию и хоть немного, но оправилась от шока, вызванного сдвигом, но очевидно и то, что это переживание – или что-то случившееся незадолго до того – подействовало на нее гораздо более серьезно, чем то, что временной сдвиг сделал со мной.

Но к тому времени звезды начали медленно кружиться у меня перед глазами, и я уснул...

Я проснулся от бьющего мне в глаза солнечного света. Я весь взмок, и влажное тело зудело под одеждой. Стоял ясный солнечный день, которому едва ли исполнилось два часа. Очевидно, все предыдущее время меня укрывала тень деревьев.

Санди лежал, свернувшись калачиком, у открытого входа в палатку. Девочки не было.

Загрузка...