Часть II

Глава 21 РЫЦАРЬ ЧЕСТИ

«Японские духи естественней французских», – полагал Кавадзи. Иностранцы являлись в Японию с требованиями заключать договоры, привозили с собой подарки – книги, картины, аппараты, предметы роскоши, машины, вино и парфюмерию – и со всем самонадеянно старались ознакомить, уверенные, что все западное лучше японского.

Кавадзи каждое утро подавали надушенное белье и свежие халаты из превосходного шелка, толстого, как английская шерсть, и тяжелого, как золотая парча.

Да, это средневековые костюмы! Япония от них не откажется!

Кавадзи чувствовал, что проникается западными интересами, западными идеями, так часто и приятно встречаясь с людьми с Запада. Он изучал все западное и прежде. Но он не стыдится своих взглядов, как и своих средневековых одежд. Традиционные дорогие костюмы напоминают в эту пору перелома и сумятицы о великой и единой истории страны. Прошлое сливается теперь, на рубеже двух периодов, с новой, не менее великой, будущей историей Японии. Но лишь немногие так ясно, как Кавадзи, угадывают это.

Тщательно вымытый, как всю жизнь и всюду, причесанный, в белоснежном белье, в крахмальных штанах, в двух халатах – длинном и коротком, мундирном, с белым гербом на груди и со шнурками через накрахмаленную грудь, с большой головой на тонкой, но крепкой смуглой шее, скуластый и в то же время остролицый, с открытым, смелым взглядом больших, чуть выпуклых глаз, японский посол чувствовал себя в этом костюме, при двух саблях рыцарем высшего правительства, исполненным благородства, готовым наказать себя смертью ради долга и чести родины в случае ошибки и всегда готовым выказать рыцарское уважение заморским послам.

Он знал, что мог бы рассуждать гораздо проще и естественнее, не так выспренно, реакционно и самоугрожающе. Гончаров и Гошкевич перевели еще в Нагасаки стихи своих поэтов. Одну замечательную фразу, которая становилась для Кавадзи символом его собственной жизни, он особенно запомнил: «Погиб поэт, невольник чести!»

Вполне можно одеться в западный военный или штатский костюм, со стоячим европейским воротничком рубашки и с такой же крахмальной белоснежной грудью, как у японцев. Стек, цилиндр, монокль! С женой-красавицей он мог бы поехать в Париж. В самом деле! Как советовал ему писатель Иван Гончаров. Но Гончаров не знает, что Кавадзи не только высший чиновник, но и поэт. Кавадзи мог бы изучить языки и читать в оригиналах западные книги. Он и теперь не скрывает, что учит русский и французский. Ежедневно в разлуке с Сато пишет стихи. Его губы шептали:

Сакура бана,

Мукаси кино бана,

Коно кимоно...

Ученые и поэты принадлежат в это смутное время к разным партиям в Японии. Гораздо легче на душе, когда тяжкий труд исполняется в ритме хотя бы собственных стихов. Западные войска маршируют под музыку духовых оркестров или под походные песни. Это изучено.

Наверно, японцы, надев шляпы и заведя паровые машины, долго еще не откажутся от старого, не расстанутся с рыцарством и рыцарскими костюмами, как бы ни казались они европейцам театральными и даже маскарадными. Обо всем, что происходит, Кавадзи получает сведения. Докладывается немедленно. Сила власти основана не только на буддийском гуманизме и добром самосознании покорного народа, на верности тенно[33] сиогуну и правительству бакуфу, но и на смертной казни. Во всей стране нет человека, который может быть твердо уверен, что завтра его не казнят. Нет вельможи, который не может ежедневно ожидать повеления о самовспарывании...

Посьет прав. И-чин дурак. Так думает и Кавадзи. Абсолютно никакого отношения не имеет Кавадзи к попыткам полиции и переводчиков задержать сегодня Посьета с офицерами и не пустить их на американский корабль. Это очень глупо. Это сделано по приказу губернатора. Да, И-чин дурак! И-чин! Исава Мимасака но ками. Его подпись стоит на договоре Японии с Перри. Исава теперь губернатор Симода, он действует здесь, как сам находит нужным. Он снова, как и в прошлом году, назначен членом делегации по приему американцев и для переговоров. Ученые – сторонники Перри, согласны терпеть американцев, чтобы выучиться у них всему.

Кавадзи не случайно назначен в позапрошлом году в делегацию для приема русских и с тех пор третий год, как ведет переговоры с Путятиным. Как и Путятин, он полагает, что Япония может выучиться без унижений перед американцами. Исава Мимасака рассуждает, как чувственная кокотка. Он готов унизиться, но выучиться и разбогатеть. Американцы подчеркивают, что богаты, и соблазняют. Они обещают научить, как взять у японского народа побольше энергии и дать ему больше умения и порядка. Но ведь существует закон сохранения энергии, о единстве проигрышей и выигрышей!

Один из покровителей Кавадзи, ныне уже покойный, встречался с русским моряком Лаксманом еще в далекие прошлые времена. Молодому Кавадзи он рассказывал об этих встречах, давал читать книги русских, переведенные с голландского. Об этом горячем стороннике дружбы с Россией потом писали в своих книгах Рикорд и Головнин. Поэтому Кавадзи был избран правительством сначала для приемов русского посольства в Нагасаки, а теперь снова – для переговоров с Путятиным в Симода и для заключения договора с Россией.

Даже сторонник американцев, ученый Кога Кинидзиро, так же как Кавадзи, полагает, что И-чин дурак!

Путятин оставался тверд и верен слову. Он сказал секретарю Накамура в Хэда: «Америка остается Америкой, а Россия – Россией!» И он не пошел на американский корабль.

Путятин пришел в Симода под утро. Он почти не спал.

Кавадзи и старый князь Тсутсуй отправлялись сегодня же к послу Путятину, в храм Гёкусэнди, чтобы выразить в день приезда посла свое искреннее соболезнование и восхищение... Тем, что Путятин мужественно, как герой, пережил катастрофу и спас шестьсот своих моряков. Ему будет передано внимание и сочувствие правительства Японии.

Также надо узнать обстоятельства и определить, как лучше твердо встать на позиции, приготовиться к борьбе с Путятиным, к окончательной схватке перед неизбежным заключением договора. Эта неизбежность понятна и необходима. Но все же она неприятна японскому сердцу. Даже приговаривая дворянина к смерти, его не требуют к палачу, а позволяют исполнить приговор над самим собой. Это мучительно, но не оскорбляет, а возвышает. Но это надо умело самому делать. Для этого тренируются с детства. Воспитывают волю. Подобной тонкости нет в современном мире. Весь мир спешит, всюду суматоха, гонка, война, все декларируют и убивают друг друга. Японии тоже надо спешить.

Не откладывая, немедленно все послы бакуфу – высшего правительства – отправляются к Путятину с приветами и добрыми словами. И с затаенным человеческим сочувствием, с личным расположением к моряку и адмиралу, как к небывалому, невиданному герою и этому уже немолодому человеку, который за 7021 ри от своей столицы так старается исполнить повеление своего государя и не хочет при этом совершать несправедливости. Кавадзи примерно так и записал в своем дневнике. Он охотно повидался бы и поговорил с Путятиным один на один. Но это невозможно по тем законам, которые он сам охраняет. Поэтому едет также Тсутсуй. Как князь и старый чиновник, он еще и назначен высшим государственным мецке и как бы обязан наблюдать за Кавадзи. Но Тсутсуй на самом деле не наблюдает. Он мудрый старичок. Все видит, но не доносчик.

Ехать вдвоем тоже нельзя. Это оскорбило бы других членов делегации. Поэтому приходится брать академика Кога и главнейшего, настоящего мецке, который наблюдает и шпионит, – Чуробэ. И еще едет Мурагаки. И секретарь Накамура. Берем двух переводчиков. И многих подданных.

– Мы поздравляем вас с подвигом и восхищены вашим мужеством, – сказал Кавадзи, прибыв в храм Гёкусэнди.

Восьмидесятилетний князь Хизен, ласково улыбаясь, сказал:

– Вот мы наконец и встретились с вами, посол и адмирал Путятин! Мы очень рады, что вы все целые! – добавил он.

Кога кланялся и поздравлял, как и Чуробэ, Мурагаки и Накамура.

– Путешествую по четырем материкам, – перевел Тацуноске слова посла, – и по всем океанам, но до сих нор никогда не встретился с таким гостеприимством. Правительство очень благодарно, и я всю жизнь не забуду. Когда узнает наш царь, то будет рад.

– Мы спешили увидеть вас, зная ваше желание быстрей закончить переговоры, – сияя, ответил Тсутсуй Хизен но нами.

Глаза Кавадзи выкачены, смотрят холодно и бесстрастно. Он всегда готов к бою, ум его остр, как меч самурая. Мой ум – мой меч! Но сегодня день любезностей, первая встреча после длительного перерыва и после цепи ужасных, трагических событий.

– Порт Симода разрушен, и все, что было, уничтожено здесь, – сказал Кавадзи. – Ваш корабль погиб. Наше правительство глубоко сочувствует вашему.

Кавадзи заметил, что его восхищает также встреча с капитаном Лесовским. Сказано было с таким оттенком, словно эта встреча оказалась неожиданной.

«Конечно, – подумал Степан Степанович, – они все прекрасно знают!»

– Мы очень рады, что посол Путятин прибыл в вашем сопровождении! – добавил Тсутсуй.

Лесовский, офицеры и матросы только что с «Поухатана». «Из огня да в полымя!» – полагает Лесовский.

– Благодаря судьбе и богу, – сказал Путятин, – мы сохранили во время страшной катастрофы подарки для сиогуна и японского правительства. И мы счастливы, что наконец можем вам их передать. Я приглашаю вас, господа, в соседнюю комнату, где они разложены!

Пещуров встал и открыл дверь.

Во время осмотра адмирал тихо разговаривал через Эйноскэ с Кавадзи. Он сказал, что сожалеет, что еще нельзя передать подарков самому императору...

Взор Кавадзи чуть заметно дрогнул, но потом что-то насмешливое явилось в его выпученных глазах.

Так же тихо японец ответил, что император обособлен, что, по понятиям японцев, он – живой бог и невозможно иностранцам обратиться к нему. А потом, подумав, вдруг сказал:

– Конечно... может быть... будет передано императору... от сиогуна... Но это совершенно мне не известно...

Хотелось бы сказать, что в горе и несчастье, голодные и все потерявшие, посол и его моряки сохранили как самую главную основу свое уважение к Японии и ее правительству, и вот мы видим очень роскошные вещи, которые, казалось, не переживут землетрясения. Но их спасли. Они сохранялись, конечно, не на погибшей «Диане», а оставались у Посьета, в храме Гёкусэнди, но это не меняет дела.

– Сила и стойкость, выказанные вами, посол Путятин, обратят на вас внимание всего мира, а особенно Японии. Наша страна видела много зла от иностранцев, и поэтому мы жили закрыто. Но мы согласились с вашими доводами, что нам пора плавать в дальние страны. Поэтому ваш подвиг поддерживает нас, показывая, что новая дипломатия, выражающая мнение высшего правительства Японии, права и что стойкость и дисциплина приобретают еще большее значение.

На кухне тем временем в ход пошла свежая рыба, тут же наловленная матросами, и все искусство поваров.

– Чудесно, ваше превосходительство, посол Путятин, что вы поняли то, что мы сказали сейчас с Хори-сан по-японски, – заметил на чистом английском языке переводчик Мориама Эйноскэ. – Мы рады, что вы знакомитесь с нашим языком.

– «Чин» и «сан» – это русские слова, – ответил адмирал, – да и поклоны ваши нам свойственны. Но не на флотской службе, а в гражданской и купечестве...

Кавадзи сказал вдруг, что император недоступен, но что пять высших членов Высшего совета бакуфу являются средством выражения его воли... Под управлением и с соблагоизволения шегуна, или сиогуна, как называют люди Запада.

«О чем бы он? – насторожился Путятин. – Что означает этот разговор о пяти вельможах бакуфу, чье мнение выражает волю императора-бога и согласуется с сиогуном?» Что-то было в этих словах весьма значительное, какое-то предупреждение или остережение, которого пока Путятин еще не понимал. Но он понял, что Кавадзи говорит не зря и это следует запомнить.

– Я прибыл сегодня из Хэда, – заговорил Лесовский, – взяв с собой восемьдесят человек матросов на двух баркасах, чтобы немедленно договориться с американским послом Адамсом о срочном извещении моего военно-морского начальства в столице России о судьбе экипажа и офицеров моего корабля, погибшего от обрушившихся на него сил природы, и о том внимании и человечности, которые проявлены к нам японским правительством.

Что за правительство, что за Высший совет – горочью, сиогун, или шегун, как называли сами японцы, канцлер Абэ, совет князей и при этом император – Лесовский как бы еще не очень разбирался, хотя знал не меньше других. В общем-то система какая-то знакомая, когда никто не доверяет никому, полной силы ума никто выразить не смеет, все пляшут, как в хороводе, сцепившись друг с другом накрепко, и вырваться, сохранив голову, никто не смеет... Но Лесовский всем этим тонкостям значения не придавал, не для него эта суть и не его это дело.

– Посол извещает через канцлера Нессельроде императора и самодержца Российского государства, и я, как начальник военного судна, шлю рапорт в адмиралтейство. При этом я взял два баркаса и матросов, чтобы доставить на гребных судах в деревню Хэда продовольствие для моих людей. Как мы и ожидали, согласно понятий всех цивилизованных наций об обязательной помощи потерпевшим катастрофу на море, нам будет предоставлено то, что мы надеялись у них получить, о чем немедленно отдано приказание послом Америки, коммодором Генри Адамсом.

Вся делегация Японии ценила старания капитана Лесовского. Совершенно не замышлялось им никакого нападения на французский корабль. Только уважение выражал капитан своей речью, обращенной к послам Японии. Он, как и следует, скрывал от них вежливо и благородно нечистую сторону своих замыслов, свое неудавшееся намерение напасть, и это очень достойно и благородно. Капитан очень приличный, честный военный моряк, показывающий, что он охраняет и уважает честь Японии. И что он все берет на себя, несет ответственность за все, что совершено на море, совершенно не затрагивая Путятина. Это все, все понятно и знакомо японцам, и оценено по достоинству поведение смелого капитана.

Только представитель проамериканской оппозиции в делегации приема Путятина, ученый Кога, друг другого американского приятеля – дурака И-чина, что-то, видимо, уже узнавший через него от американцев, довольно смело спросил Лесовского:

– А вы все это объяснили американцам, зачем взяли восемьдесят матросов на двух шлюпках?

– Да, я только что прибыл с «Поухатана», – ответил Лесовский.

– Я не приму ничего бесплатно. И им царь за все это заплатит, – сказал Путятин.

– Я не смогу всегда так легко, как сегодня, посещать вас, и это мне очень обидно, – заговорил Кавадзи, обращаясь к Путятину. – Но я человек, и как человек я хотел бы часто встречаться с вами, адмирал Путятин, но это запрещает мне мой высокий чин.

Путятин потому и к американцам не поехал, чтобы и они знали меру, соблюдали должное и полное уважение к высокому чину посла России. Чин чинарём, как говорят матросы. Он знал, что и японцам будет сообщено, что Путятин не поехал первый к американцам, а они сообщат правительству и в бакуфу. И оценят. Кроме того, он полагал, что они будут польщены его могуществом, которое русский посол выражает американцам даже в таком униженном и бедственном положении, желая лучше остаться голодным, но не унизиться.

Он ждал, что Кавадзи и Тсутсуй первыми явятся к нему со всем посольством и со свитой. Так и произошло. Путятин давно чувствовал, что все японские церемонии, которых Перри так не любил, не составляют ничего особенного. Все ясно и объяснимо. Путятин в них, как и вообще во всей сложной машине японской государственности, начинал разбираться отлично, находя ее вполне понятной для военного и чиновника российской службы. Что-то общее было, чего, видно, американцы еще не могут понять. Он тут знал и угадывал все гораздо лучше, чем Перри.

Путятин сказал, что очень благодарит за присылку Накамура Тамея, за охрану и заботы во время пути.

Коренастый богатырь Накамура с маленькими глазами под огромным лбом, явившийся вместе с послами, сжимая от волнения кулаки, почтительно и низко кланялся.

Путятин сказал, что чиновник Деничиро тоже очень хорош, работает и служит в Хэда, выполняя указания своего правительства. За то же он поблагодарил Мориама Эйноскэ, еще их же за труд по охранению русских... также Татноскэ и Тацуноске и остальных переводчиков. И сказал, что хочет выразить свои чувства за присылку бочки солений капитану Посьету.

– И я очень сочувствую всем вам. Скоро японский Новый год, и я бы хотел, чтобы все вы встретили этот праздник у себя дома.

Все бы, конечно, того же хотели. Это очень понятно! Посол уважает японскую делегацию! Всем желает добра и семейного счастья и советует ехать домой на праздники. Но не значит ли это, что посол хочет под предлогом праздников поторопить японскую сторону, и поскорей закончить дела, и к Новому году подписать договор? Но и Япония хочет подписать договор скорей, но в договоре не все ясно. В Японии появилось и началось возмущение договором с Америкой, и это распространилось, как эпидемия бешенства против договоров с державами, которые ломятся не в свои двери. Князья вооружают самураев и размахивают мечами в воздухе, хотя и никогда не смогут перерубить американских пушек, но они этого еще не понимают. Князь Мито все твердит: «Договор с американцами позорен! Зачем уступать иностранцам?!» Он требует, что если с американцами все непоправимо, то надо отомстить русским за американцев.

Если вам не удастся задержать и переменить договор с Перри, то унизьте русских, обманите их и объявите об этом князьям и народу как о самой большой победе! Вот что советуется правительству! В крайнем случае подпишите договор, но не пускайте русских в страну. Правительство возглавляет молодой, но очень умный Абэ, князь Исе, которого ученый Кога, член посольства, как ученый филолог, зовет Щке... Почему так – никто еще не знает.

Кавадзи от души поблагодарил посла Путятина за хорошее понимание. Еще в Нагасаки он признавался русским, что очень любит свою красавицу жену. Но никакие семейные чувства не заставят его уступить в должном. Если надо, он останется в Симода и на Новый год.

Посол Путятин очень серьезный и опытный человек. Он не зря проехал по морям 7021 ри, чтобы вступить с нами в переговоры. Посол не хочет уступить нам Карафуто и не хочет отдать Южных Курильских островов. При этом японским торговцам объявлено, что их на Карафуто никто не побеспокоит, их имущество охраняется, храм неприкасаем. Можно нанимать рабочих-айнов на рыбалку, только нельзя их обижать.

Накамура Тамея проверял отчеты Мурагаки о поездке на Карафуто. Он также изучал все исторические документы о Карафуто и Курилах за несколько последних царствований. Накамура не нашел в документах ничего утешительного. Мурагаки и главный цензор Чуробэ, члены делегации, перед поездкой на Карафуто также обращались к архивным бумагам.

По всем документам получается, и это может показаться очень странным и удивительным, что японцы соглашались, что на Курильской гряде и на Сахалине русские появились раньше их, осели там и крестили айнов и раньше нас написали об этом книги.

Даже теперь японцы пользуются картами Курильских островов, которые еще в эру Бунка и еще раньше составлены при описях русскими кораблями и напечатаны в русских книгах, попавших в Японию через голландцев. А правильной карты Сахалина вообще не имеется у японцев. Мамия Риндзоо только составил карту южной части острова, а северной части на карте нет. Остров на двух мысах изображен на карте Мамия Риндзоо как самурай на двух ногах, но без головы. Правый мыс называется по-айнски Анива. Это слово, как узнал Мурагаки, по-айнски означает: ехал – не доехал. Если это правда, то очень трагично и символично звучит для нас. Кроме того, мы утверждаем, что пролив между материком и островом Сахалином Мамия Риндзоо описал прежде капитана Невельского. И мы очень гордимся этим открытием и твердо стоим на своем. Но на самом деле Мамия Риндзоо, переплыв через пролив, не сделал промеров. Как правительственный чиновник, он не искал морских фарватеров для больших кораблей дальнего плавания, которые в Японии строить было запрещено. Поэтому открытие его для европейского мореплавания не имело значения, хотя он доказал, что Сахалин – остров. Виноват не Мамия Риндзоо, а виновата наша политика изоляции. Правительство не приказало ученым узнать, смогут ли пройти проливом глубоко сидящие корабли, потому что у Японии таких кораблей не было и нет до сих пор. А у посла Путятина при этом имеются точные карты Крузенштерна, совершенно исправленные Невельским. Но русские все же очень уважают Крузенштерна. Хотя Крузенштерн составил неверные карты и хотел взять селения Анива войной. Невельской пришел мирно и очень дружественно и, как друг, поставил крепость с пушками для охраны айнов. И просит японцев ловить рыбу. Это чудесно, но лицемерно по-казачьи. Мы сами довели себя до позора, приказывая народу никуда не плавать, ничему чужому не учиться, а только сидеть около своих князей, любить их и бояться иностранцев.

Япония будет вести переговоры по-своему. Она попытается, может быть, отобрать Сахалин и острова у России, может быть, не разрешит держать в Японии своих консулов и не включит об этом пункта в договоре. Хотя в американском договоре пункт о консулах есть! А еще в Нагасаки Путятину дана бумага за подписями Кавадзи и Тсутсуя о том, что с русскими будет договор подписан раньше, чем с любой другой страной. Обещание второе: если по какой-либо причине с другой страной будет заключен договор раньше, чем с Россией, то все права, предоставляемые договорами любой другой стране, будут предоставлены и России. Все это надо решить к обоюдной пользе, чтобы доволен был Путятин, и его нельзя обидеть, он искренен. Кроме того, Россия сильная страна. Но главное – это исполнение требований бакуфу. Все это должен помнить Кавадзи и заявить об этом при Тсутсуе и при всей делегации.

Можайский приставал с угощением, говорил, что желает, чтобы все съели, что поставлено к ужину на стол. Но там почти ничего хорошего не было сегодня, кроме вина. Сакэ была, а саканэ[34] не было. У русских нет даже хорошей рыбы. Что же хорошего дал им Адамс?

Кога пил охотно и, проглатывая каждую рюмку, закрывал рот рукавом в знак того, что нечем закусывать и чтобы русские видели, как он хозяев за это все же не упрекает, а, напротив, вежливо скрывает свой голод.

Кога высокий, с острой головой и маленькими глазками, которые кажутся подслеповатыми; он, как и Кавадзи, считается знатоком вопросов о России, по которым идут переговоры с Путятиным.

Кога – поэт, лирик и философ, знаток китайской истории и литературы. Он диалектик, не догматик. Он автор книги о России, написанной по рассказам и по запискам побывавших там японцев. Но сам он не был в России. А Кавадзи даже книг о России не написал!

Путятин сказал, что пушки «Дианы» надо увезти с берега. Они всем бросаются в глаза. Если в порт войдет вражеская эскадра союзников, то их обязательно заберут.

Можайский долго еще занимал гостей, сравнивая японские сабли с русскими и размахивая ими в воздухе.

Кавадзи помянул, что отдано распоряжение переводчику Эйноскэ – пусть обучается искусству съемки дагерротипом.

Посьет сказал, что узнал массу новостей о событиях в Европе, и дал Мориама Эйноскэ английскую газету, где сообщалось о поражении английского флота на Камчатке. Эйноскэ прочел свободно и открыл глаза как можно шире. Он тут же перевел.

– О-о! – произнес изумленно Кавадзи.

Он, как и Эйноскэ, знал об этом давно и во всех подробностях, но так ни единым словом и не обмолвился Путятину про русскую победу, чтобы не усиливать и без того крепкую его позицию на переговорах.

– О-о! Действительно! О, ясно! – с артистической живостью притворился потрясенным и восхищенным восьмидесятилетний князь Хизен Тсутсуй.

«Как врут! Как врут! Словно впервые слышат!» – поражался Гошкевич. Он не допускал мысли, что японцы могли не знать.

Посьет заговорил про победу как бы невзначай, когда все уже устали, чтобы проверить, знают ли. Но никто из японцев не поддался. Только вдруг все заметили, что при упоминании о победе в Петропавловске доброжелательный Накамура сильно смутился и покраснел. «И всех выдал! – подумал Посьет. – Еще и сам это понял... И смутился еще сильней. Но смущение неподсудно!»

– Команду я завтра отправлю с грузом продуктов обратно в Хэда, – сказал Путятин. – Американцы дают нам мяса, бочки с ветчиной, муку. Все будут заняты, и о пушках вам надо самим подумать. Уберите их с берега.

– Мы обязательно попросим губернатора прислать в помощь вам своих людей, чтобы часть грузов... помочь везти в Хэда, – сказал Тсутсуй.

– И заодно рапорт о наблюдении составить, – сказал по-русски Гошкевич.

Тут Кавадзи вдруг решился сказать, что Мурагаки и Чуробэ потому включены в делегацию для переговоров, что оба они по поручению японского правительства были на Сахалине.

Теперь Путятин смутился. Он не ждал ничего подобного. Он видел, что в делегации есть новые люди, но не обратил на это внимания. Но у японцев без причины ничего не делается!

– Мурагаки-сама и Чуробэ-сама изучили положение на острове. Они объездили весь Карафуто, – добавил Кавадзи.

Крепость на Сахалине, поставленная Невельским, бревенчатая, не выдержала бы обстрела с английских винтовых пароходов. Но Невельской уверял, что надо при появлении англичан уходить в тайгу, хотя бы и самим зажечь это укрепление. И что англичане тогда этим нападением и блокадой Южного Сахалина лишь помогли бы нам и доказали наши исконные права. Вот как, Геннадий Иванович! Молодо-зелено!

– Что же вы поставили в тупик Америку? – спросил Посьет. – Они почему-то недовольны...

Японцы, казалось, не слыхали.

Разошлись с нетрезвыми головами, со множеством забот, которых в этот вечер необычайно прибавилось у всех.

Путятин много думал о войне в эти дни. Все шло плохо, и сам он немолод. Скоро исполнится пятьдесят. И дело идет нехорошо. Выиграть современную морскую войну с таким флотом из старых линейных кораблей, как у нас, невозможно. В глубину суши французы, конечно, не сунутся, довольно им. Англичане вообще не пойдут драться на берегу. А у нас молодежь довольна американцами, желала бы видеть в них союзников.

Канцлера мало беспокоят наши посты на Сахалине и па Курилах. Он доказывал, что и Амур нам не нужен. Но Муравьев дошел до самого царя и отстоял свое мнение.

Посьет привез новость. Капитан Адамс сказал ему, что губернатор Гонконга летом пошлет корабли и английскую морскую пехоту для занятия Сахалина. Вот до чего разоткровенничались американцы с нашими! Открыли им английские секреты! Надо отблагодарить Америку. Путятин знает – чем. Есть у него для американцев козырный туз.

Вот и сказать бы сейчас Муравьеву, что англичане будут на Сахалине. Да что толку... Молодой адмирал Невельской опять повторит: «Пусть нападают. Пока хватит силы, будем стрелять. Потом все сожжем и уйдем в тайгу! Англичане своим нападением и блокадой Сахалина лишь подтвердят всему миру, что остров наш. Чего нам и надо».

А японцы жмут па Путятина. А у меня нет силы. Да разве это исход, решение дела? Нет, и правительство не согласно будет, чтобы нашему победоносному флагу скрываться в тайге, поэтому я, как умею, решу дело дипломатическим искусством, бескровно, и это понравится государю. Я не дам англичанам никакого права вступить ногой на остров. Знал, знал все эти замыслы врагов Путятин еще прежде, ждал, предвидел, потому и подготовил дело к решению, каким оно представляется нужным с высоты положения посла. Канцлер любезен будет, дипломатическое лавирование оценит! Да кабы можно было поступить по-иному, разве стал бы адмирал Путятин хитрить?

Ну, да как бог даст. Все в руце божьей.

Японцы чувствовали себя голодными, но решили не возвращаться домой, а заехать к И-чину, сказать о фунэ для грузов посла и узнать, какие там новые неприятности и заботы у обоих губернаторов.

Переговоры с американцами вела другая делегация. Там тоже большие осложнения. Для американцев еще нет пока настоящей делегации, три князя, говорят, должны явиться из столицы, пока нет особого мецке. Чуробэ работает по совместительству, а это затягивает дела и затрудняет.

И-чин, которого Посьет метко назвал «дурак И-чин», и другой губернатор Симода назначены сюда как в почти открытый порт, по должности своей обязаны принимать иностранцев и вести с ними переговоры. Они заведуют портом для приема эбису. Поэтому их нельзя считать настоящей делегацией. И-чину приходится вести с Адамсом переговоры о ратификации американского трактата. Американцы любят И-чина, и он их тоже. Но американский коммодор нервничает. Присылка трактата задерживается. Адамс спросил, чья подпись будет на трактате, и остался очень недоволен объяснениями Исава Мимасака, то есть И-чина.

Исава – высокий, еще молодой человек, с горбатым носом и с толстыми, отвислыми губами. Глаза у него очень хитрые и нахальные, выпученные и яркие, как у горного козла. Он при всех недоразумениях с американцами пополнил за эти дни свои запасы шампанского, виски, сигар, приобрел полезные западные вещи, часы и даже револьвер. Но американцам он не уступает ни на йоту.

Он очень внимательно выслушал, что происходило у Путятина. Когда разговор о делах закончился, И-чин сказал, что хочет поблагодарить за спасение матери второго губернатора двух самых лучших матросов Путятина.

– Нет, это сделать уже нельзя, – сказал старик Тсутсуй.

– Завтра матросы уходят обратно в Хэда, – вступил в разговор Кавадзи. – Они приходили только за грузом и продуктами, которые дает американский посол.

– Американцы знают, зачем они приходили на двух баркасах, – сказал И-чин.

– Как же они могут не знать, если с утра начнется погрузка? Капитан Лесовский сказал мне, что твердо объяснил американцам, почему пришел с людьми из Хэда, чтобы они правильно поняли и не сделали упущения. Они приходили за грузом и завтра уйдут. Их дело тут будет закончено.

Исава Мимасака послал переводчика к Путятину. Эйноскэ объяснил, что матросы, как он понял, завтра утром уходят. Второй губернатор Цкуси Суруга но ками желал бы отблагодарить матросов за спасение своей матери во время цунами и просит адмирала прислать двух лучших морских солдат, самого большого роста.

– Кто у нас самого большого роста? – спросил Путятин, отрываясь от текста договора, за который он опять засел с Гошкевичем и Посьетом.

– Сизов спаситель его матери, он и выше всех у нас. Он и Маслов.

– Пусть идут.

– Вы отпускаете, Евфимий Васильевич? – спросил Посьет. – На ночь глядя...

– А почему не отпустить? – ответил адмирал. – Конечно, отпустим. Вы, господа, излишне подозрительны. Но не там, где надо!

Сибирцев нахмурился. Он тоже опасался за своих матросов. Они теперь унтера, но под командой у них нет никого. Скоро все матросы будут у нас унтерами, как у Невельского, дела это не меняет.

– Могут быть неожиданные опасности, – сказал он.

– Какие?! – воскликнул адмирал. – Надо рисковать! Надо показать, что мы доверяем своим людям. Вы японцев не знаете! Вот Эйноскэ уже проговорился, что это не сам губернатор, мол, а его мать... Она же у нас на корабле рыдала от счастья! Мы ее спасли! Да и зачем японцы станут лгать и оскорблять нас? Они никогда ничего плохого нам не сделают. С ними надо на переговорах держать ухо востро, а не в пустяках их подозревать. Нет, я верю японцам. Это даст нам повод завязать дружеские отношения с Исава. Пусть идут. Прикажите, Алексей Николаевич, своим людям – Маслову и Сизову. Скажите Эйноскэ – пусть угостят их, но в меру, может быть, дадут по безделушке. Они скупые на подарки. Они хотят поблагодарить, и я не должен уклоняться.

Сибирцев решил, что Евфимий Васильевич заблуждается. Он вызвал обоих матросов и с досадой велел им привести себя в порядок, одеться почище.

Через некоторое время оба матроса, свежие, чистые, в старых, но опрятных мундирах, в киверах и начищенных сапогах, явились к адмиралу.

– Какие молодцы! – сказал Путятин. – Смотрите, братцы, не ударьте лицом в грязь. Без офицеров пойдете... С богом!

«До матросов у нас дела никому нет, – подумал Сибирцев. – Правда, оба они произведены!»

Сибирцев за них отвечает. Он должен был бы с ними идти. Какую-то японку они сегодня заметили, когда утром шли. Но теперь их вызвали к матери губернатора. Кажется, никто не придавал этому особого значения. Полезла всякая чушь в голову, так что Леше самому стало стыдно, и он отбросил все подозрения.

– Ну как решил наш самодур? – подходя к нему, спросил Колокольцов.

...Ноги и руки матросов ныли от работы и гребли.

В сопровождении мецке и переводчика с фонарями Сизов и Маслов вошли в город. С моря подул ветерок. Вокруг мрачно и пусто. Проходили отстроенными кварталами. Перешли мостик через канал в камне. Из тьмы выступила черная блестящая стена, вся в косой белой лепке решеткой. Это украшения богатых домов. Называется трепанг.

Переводчик откатил широкую дверь, и вошли в какое-то тусклое, мрачное, но просторное помещение, как в пустой сарай. Дальше матросов провели через садик. Около них засуетились какие-то люди. Опять вошли в сени, на сапоги матросам надели большие туфли и подвязали шнурками. Все поклонились матросам. Переводчик исчез.

Сизова и Маслова провели длинным коридором со стенами из бумажных ширм. Справа ширмы выходили в сад, их сотрясали порывы ветра. Ввели в комнату.

Вышла важная японка с высокой прической. Лицо сильно выбелено, похоже на маску, краска наложена, кажется, в несколько слоев. За ней стояла маленькая смугленькая девушка с крепким круглым лицом, в опрятном сером халате и белых туфельках.

Сизов остолбенел. Он готов был провалиться сквозь землю. Его поймали! Важная пожилая японка – та несчастная женщина, которую схватил он с соломенной крыши, проносившейся мимо корабля. А скуластую девушку японку... Он узнал ее в мгновение. Она изменилась. Месяца не прошло, а казалось – минули годы... Лицо ее стало округлым, гладким и странно матовым, что-то постное было в нем, как у молоденькой богомолки. Но каким же чудом из деревни, где рыбаки помогли спасаться матросам, Фуми, которую он помнил, вдруг, как по щучьему веленью, попала сюда, в город, в дом губернатора? Сизов растерялся и не знал, как тут быть. Он привык за годы службы, что следует скрывать то, что сейчас выставлено, как напоказ.

– Фуми! – невольно вырвалось у него.

Старая красотка опустилась перед матросами ниц, и так же встала на колени и поклонилась девушка. Мать губернатора увела Маслова в дверь. Сизов и Фуми остались.

На столе поставлены кушанья: горячий чай, сакэ в кувшинчиках, красное резное блюдо, изображающее рыбацкий корабль, и в нем рыба тай, вся в украшениях, в хризантемах, в редьке в виде облаков. Тут же соусы, множество ракушек. И круглые хлебцы, видимо выпеченные нарочно для гостей, на большом американском серебряном блюде мясо, порезанное ломтями, как подается блюдо в кают-компании Витулом, когда он обносит стол.

Фуми смотрела испытующе. Матрос видел, что она как бы остерегает его. Ее большие черные глаза горели недобрым светом. В них не было ни тени былого огня, ласки и нежности, с какими она смотрела на него, когда встречались при лунном сиянии в соснах на берегу моря, при теплом ночном ветре. Она как запуганный и крепко пойманный зверек.

Как могла мать губернатора узнать? Откуда привезли сюда Фуми? Петруха и сам, кажется, струхнут и за нее, и за себя.

Вошла служанка, пала на колени, ушла снова и внесла и расстелила постель. Служанка, сияющая, хорошенькая, даже соблазнительная, ободряюще взглянула на Петруху.

Когда старуха, мать губернатора, вышла с Масловым, она, важно опустив руки и полусогнувшись, словно от тяжести прически и пояса, засеменила по длинному коридору.

Матрос шагал следом.

Мать губернатора остановилась около какой-то двери, как бы не решаясь открыть. За дверью тихо. Отворив, она с поклоном пригласила Маслова. В комнате молча сидели старые японки и японцы, горели фонари и свечи, дымились курильницы, стояли чайники, чашки с чаем и печеньем. Люди вставали, уходили куда-то в глубь комнаты, кланялись там, как в церкви, и опять садились на свое место. Сакэ совсем не дали, чаю давали мало и редко, а время шло медленно.

В ночь, идя с самураями домой в сплошном ограждении фонарей, Сизов спросил у товарища:

– Как у тебя?

– Вроде поминки по ком-то были, – ответил Семен очень недовольно. – А ты как?

– Я тоже... молился, – ответил Сизов.

Сакэ от него не пахло. Если и выпил, лишь малость.

– Адмирала не подвел?

«На Фуми, видно, был донос. Японцы дознались. Как и на всех, кто знаком был с матросами. Но в те дни, – думал Петр, – когда мы жили в их деревне, ее никто не трогал. Ждали, когда уйдем. Лучше молчать. У них все не как у людей – и пилят, и гребут наоборот».

Но какое тепло вдруг разлилось в воздухе! Как парное молоко. Ветер стих.

Евфимий Васильевич вышел из храма. Завидя вернувшихся матросов, он подошел. Оба были трезвы.

– Ну вот, я вам говорил! – обратился он к Сибирцеву. – Все обошлось как нельзя лучше! Волоса с их головы не упало.

Путятин знал, что офицеры во всех флотах мира считают, что матрос при первом недогляде за ним, как свинья, нажрется винища.

«Как мне научить их о людях заботиться? – думал адмирал про своих офицеров. – Ведь вот новый устав гуманен!»

«Японцы гордятся, что у них женщина осмеливается действовать по-европейски. Эйноскэ уверял, что Исава-чин и Цкуси Суруга но ками стараются ввести западные, новые обычаи даже в своих семьях. Тем более что мать Цкуси уже без всяких услуг и свидетелей жила у нас на корабле...»

Кавадзи сидел этой ночью у жаровни с углями. На дворе было тихо, и рамы окон не стучали.

Кога уверяет, что японский солдат европейского типа должен быть беспощадным, уметь перепилить канатом живого врага, не жалея его. К войне надо готовиться, иметь железное сердце. Рыцари Японии не должны носить мешки с рисом из интендантских складов нищим детям. Требуется совершенно обратное действие. Воины должны брать пример с Америки.

Кога напоминает, что по-китайски иероглиф «война» означает «подавление восстания», то есть наказание бунтовщиков, отступников. Кога убежден, что в Америке вырастают мужественные, стойкие солдаты.

Кавадзи думает о том, что западный человек знает лишь японское коварство. Перри считает японцев лжецами. Но никто пока не знает, на какие жертвы ради благородных идей способны японцы. Столетиями люди этой закрытой страны ловили каждое доносившееся к ним слово ученых, философов и поэтов, старались понять каждую мысль, долетавшую к ним из иного мира.

Глава 22 ЗАБОТЫ АДАМСА

В эту ночь наконец все выспались спокойно в Симода, в деревне Какисаки, где находился храм Гёкусэнди, и на «Поухатане». Хотя пети-офицеры предупреждали команду с вечера, что русским нельзя доверять, они могут ночью прорваться и еще раз сделать попытку захватить корабль, а что все остальное – дипломатия и басни. В такие глупости мало кто верил, однако мордобой и наказания имели свое действие, люди спали крепко, но как бы с будильником, ожидая звонка и помня, что повод для нового избиения младенцев уже подготовлен.

Японцы в городе действовали точно так же. Русские в Какисаки еще с первого дня ухода в плаванье так подготовлены ко всевозможным трудностям, их так застращали офицеры и унтера коварством англичан и азиатов и множеством опасностей, таящихся всюду, о возможных нападениях говорилось столько раз и такая требовалась бдительность и долго все были так напряжены, что к этому привыкли и все спали спокойно, полагаясь на бога, а что будет, то будет.

Утром машина заработала на полный ход. Первыми поднялись японцы. Их чиновники явились с рабочими туда, где черными страшилищами, жерлами в разные стороны лежали артиллерийские орудия с «Дианы». Но как за них браться и перетаскивать – никто не знал. Японцы кричали, но у них пока ничего не получалось.

Ветер переменился.

На «Поухатане» с восходом подняли флаг, там слышался оркестр и видна маршировка на палубе, как бывало и на «Диане». У нас еще по воскресеньям после молитвы и завтрака экипажу читали морские законы.

Путятин с Посьетом и Гошкевичем готовили бумаги и вразнобой непрерывно совещались, ожидая визита Адамса и собираясь назавтра в Симода, в храм Черакуди, брать быка за рога.

Лесовский на баркасе пошел на «Поухатан», чтобы оканчивать дела и грузиться.

Японцы прислали джонку с рабочими в помощь русским для доставки грузов в Хэда и заодно с несколькими мецке для наблюдения, которым приказано выяснить, что будет грузиться, не заключается ли союз против Японии и не снабжают ли американцы посла России оружьем, спрятанным в бочках, под видом муки и свинины.

Мак-Клуни ждал Лесовского. «Поухатан» с переменой ветра следовало перевести на другую стоянку, прежде чем выгружаться. Пары не подымали, ветер дул бакштаг, решили поставить паруса, и Степан Степанович предложил в помощь своих матросов. У Мак-Клуни своих достаточно, но стоило посмотреть, как управятся русские, разберутся ли, что получится.

По команде Букреев побежал, как на четырех мягких лапах, по вантам. Американские матросы иронически смотрели, как их вчерашние гости распоряжаются.

– Гостеприимство прежде всего! – посасывая трубку, успокаивал пети-офицер.

– Жену, однако, не предлагают гостю, – отозвался Стэнли. Он тоже покуривает на баке. – Не так-то часто самим приходится ставить паруса на нашей коптилке.

Стэнли в ознаменование успехов Америки прощен и выпущен из-за решетки. Он не видал вчера русских гостей и сказал, что не хочет их касаться. Их надо выбрасывать вон отовсюду без церемонии, как это делает сейчас английский полосатый джек в красной куртке. Закрыл им в эту войну все пути. Так нечего им и тут сидеть!

Стэнли сказал:

– Тысячу раз прав Старый Медведь, который запретил давать русским, чего бы они ни просили.

Многие с этим согласны. Но многие не согласны. Никто не спорит. Каждый говорит, что хочет. За это не наказывают. Других ругай сколько хочешь.


Американец командовал, а Шиллинг переводил в рупор. Убрали паруса. Стали завозить верп и тянуться. Отдали два якоря и при легкой качке приступили к разгрузке.

Мешки и бочки извлекались из трюма, стрелы с сетками подымались и опускались. Негры и белые потели и кричали. Негр переложил со своей спины два мешка на Маслова, и тот сдюжил. А Сизов, как и все, брал по одному.

– Кишка тонка, Петруха!

Капитаны тем временем пили виски. Мак-Клуни поглаживал бороду и скалил зубы.

Вместе спускались в холодильники со льдом, где все запасы, и опять возвращались, опять пили понемногу. Тут же клерки.

Лесовский написал расписки, американцы исподтишка следили за его пером – уверенно ли он пишет и не ошибается ли в английском?

Адамс ушел на вельботе в город, к Исава Мимасака, чтобы спросить, когда же будет конец всей бестолочи. И предупредил, что придется еще не так говорить!

Исава всей душой хотел бы послужить Америке, но пока еще ничего не мог ясно сказать.

Из городского управления, которое временно находилось в храме среди голых прутьев леса, Адамс спустился в сопровождении чиновников к морю и на вельботе отправился вдоль скал и отмели в Гёкусэнди, к Путятину.

«Хорошие места!» – подумал Адамс, проходя близ берега. Вода чуть заметно дышала, закрывая плоские каменные плиты среди бухты, и снова открывала их, и казалось издали, что черные плоские существа ныряют и всплывают.

Адамс не соглашался с Перри! Старый Медведь сам себя запугал. Путятин ему как бельмо! Что он теперь скажет? В газетах написано, что в городах Америки формируются легионы добровольцев в помощь России для отправки в Крым, против англичан.

Путятин, Лесовский и Гошкевич говорят по-английски. Все офицеры «Дианы» говорят по-французски; понимают и могут читать. На «Поухатане», кроме двух матросов, знающих по-славянски, нет ни единого, кто мог бы помочь в русском. Когда экспедиция Перри уходила, голландец Зибольд предлагал свои услуги. Подозревали Зибольда, что он русский шпион, о русских много говорилось, но никто не подумал, что с русскими придется встречаться.


Адамс заехал к Путятину. Держался запросто, как и предупреждали офицеры, производил впечатление уставшего и озабоченного.

Огромный Витул опять подал самовар и чашки. Налил чай.

– Моя беда значительно хуже вашей, – говорил Адамс, сидя напротив Путятина. – Я привез копию ратифицированного трактата.

Адамс помешал ложечкой в чашке. Широкий в кости, с большим обрюзглым лицом в клочковатой светлой бородке, он проворен и быстр в движениях, как молодой человек. Наскоро отпил два больших глотка горячего чая и отставил пустую чашку.

Вчера, когда речь зашла про чай у русских, Мак-Клуни патетически заявил Шиллингу: «I never drink tea»[35]. И тут же пошел и записал в настольный блокнот слово: «Samovar». Капитан «Поухатана» пил только кофе. Алкоголь – в небольшом количестве.

– Но я должен поставить вас в известность о некоторых особенностях японских действий, значения которых я не рискую преувеличивать, – продолжал Адамс.

– Слушаю вас, сэр.

– Я говорю с вами как с послом дружественной державы и как со знатоком этой страны. И ее другом. Я хочу поделиться с вами. Я советую вам и, как принято между друзьями, жду вашего совета... Положение сложное и дело запутанное настолько, что последствия могут быть самыми неожиданными и потрясающими. Японцы могут жестоко поплатиться...

Адамс помянул, что он помнит неотложные нужды моряков погибшей «Дианы», что погрузка продовольствия уже идет. А капитан Лесовский уже получает сапоги и рабочие рубашки.

– Хотел бы предварить вас, адмирал. Я привез договор, ратифицированный президентом. Японцы стали тянуть с обменом договорами. Я сразу же спросил, чья подпись будет стоять на их экземпляре. Они заявили мне, что на их договоре не будет подписи светского императора и что они настаивают, чтобы я принял такой договор. Я ответил, что такого договора не приму ни в коем случае и что Америка требует выполнения взятых обязательств так же добросовестно, как это делаем мы сами. Что же это за договор? Как им верить после этого?

«Да, это филькина грамота!» – подумал Путятин. Другой бы позлорадствовал на месте Евфимия Васильевича, но его и самого ждало что-то подобное.

Откровенность Адамса похожа была на предложение действовать сообща. Может быть, на просьбу о некотором посредничестве. Вряд ли захочется ему дело доводить до пальбы, как гонконгскому губернатору.

Смолоду сэр Джон Боуринг переводил с русского на английский Батюшкова, Державина, Жуковского и просил государя Александра I о либерализации строя. Переводил Мицкевича, но до Пушкина не дошел. А что же сам? Доказывает, что китайцы негодяи, их не исправишь иначе, как силой.

Теперь ясно, чем японцы досаждают Адамсу.

Было время, еще до прихода в Нагасаки, исполняя повеление государя и совет голландца Зибольда, которого приглашал в Петербург Нессельроде, и действуя в духе инструкции, обратился Путятин к Перри с предложением сотрудничества, хотя в успех этой затеи не верил. Перри тогда уклонился и предложение действовать вместе отверг. Времена переменились, а из-за чего? Из-за кораблекрушения Путятин, кажется, на самом деле невольно стал более сведущ в японских делах, да и для Кавадзи с Тсутсуем, и для их правительства он, включенный в список Эдо, стал ближе и понятнее.

Путятин с гордостью сказал, что величайшая река в мире, протяженностью в две тысячи миль, протекающая по плодородным, изобильным долинам, ныне занята Россией.

– Амур теперь наш. Наш флот с пароходами, которые построены на наших сибирских заводах, летом сплыл из верховьев и доставил грузы и людей на побережье океана. Исполнилась вековая мечта наша...

– Так Амур занят вами? – спросил Адамс, поднимая чистый взор, в котором еще чувствовалась озабоченность.

– Да, Амур великая река, две тысячи миль, плодородные, цветущие долины...

То, о чем Путятин слышал на мысу Лазарева, в Императорской гавани, при многих встречах с Муравьевым, с его чиновниками и морскими офицерами и что сам он видел летом, входя в Амур и побывав в Николаевске, представлялось ему теперь более величественным достижением. Сам он, адмирал Путятин, искренне и глубоко осознавал значение совершенного, особенно перед лицом американцев.

– Вы были на Амуре, адмирал?

– Да, мы построили новый город в самом устье реки, вблизи океана.

Путятин уже велел офицерам не стесняться и рассказывать американцам про занятие Россией грандиозной реки Амур, текущей к океану, к тому же океану, на берегах которого Америка. Пусть американцы поймут, что мы строим к ним мост через океан.

Адамс так и понял. Россия тянулась к Новому Свету, как и американцы тянулись к выходившей на океан России.

Англичане пишут в газетах и журналах, что «Нью-Йорк трибюн» куплена русскими и поэтому печатает предательские статейки в пользу царя Николая. Каков, мол, альянс – царь, тиран и душитель Николай, и брат Джонатан. Англичане пишут, что царь сказал американцам в Петербурге: ваш президент стоит во главе просвещенного народа, а мои люди непросвещенные, и поэтому я должен руководить ими для их пользы. Но, мол, дело наше едино, и мы одинаково верим в бога. Вся пресса Лондона гневно громит американцев. При этом пишут, что у англичан остается надежда на вечно преданные Великобритании коммерческие круги, заинтересованные в торговле между обоими берегами Атлантики. Сословие коммерсантов многочисленно, и влияние его огромно. Английские газеты печатают разные издевки над русскими. Например, что название русского военного корабля «Аврора» английские офицеры читают по-латински. Якобы все смеются при этом. Но вот русский корабль «Аврора» па Камчатке наносит поражение английскому флоту. Смеется тот, кто смеется последним. Англичане утверждают, что русские купили себе людей во всех газетах по всей Америке...


Адамсу хотелось сделать что-то приятное для Путятина.

– Едемте ко мне на корабль, и я вам кое-что покажу! – предложил Адамс.

– Только не сегодня... – ответил Евфимий Васильевич.

Тут Путятин вспомнил, что вчера говорил ему Кавадзи про решение пятерых членов Высшего совета – горочью. Их решения означают намерения императора. Они как бы руки и воля государя и сиогуна! Не тут ли собака зарыта?

Путятин сказал, что ратификация американского договора беспокоит и его. Он обещал узнать, что будет возможно, и поставить в известность, как только что-то удастся выяснить.

– Но кого считать императором? – спросил он. – Сиогун?.. Подпись сиогуна, которого европейцы ошибочно считают императором, поставлена быть не может, так как он не император.

– Как же быть? Ведь Перри дано обещание, в договоре есть об этом двенадцатая статья. Америка ждет...

Это был последний и самый веский довод Адамса. «Я еще поговорю с Кавадзи!» – подумал Путятин и сказал:

– Это касается и меня... Может быть, если сиогун поставит подпись, то это будет для него катастрофой, он этим как бы сам объявит себя императором, заявит о своей многовековой претензии. Японцы этого никогда не допустят. Впрочем, это лишь мои догадки.

– Вы тоже полагаете, что сиогун не император?

– Нет, конечно. Но тут может быть и еще что-то. Я очень благодарен вам. И я, конечно, сделаю все, что в моих силах. Это касается и меня, – повторил он.

– Голландцы пишут в книгах, что сиогун – светский император, а что духовный император мирских дел не касается.

– Голландцы торгуют с правительством Эдо, значит, с сиогуном, и, может быть, льстят ему. Но одно, когда иностранцы величают его императором, и другое, если он ратифицирует и этим сам себя так назовет. Мне кажется, подлинный властелин живет в Киото и японцы это знают отлично и больных мест своих не касаются и нам неохотно объясняют. В своем государстве объявить себя императором, когда не он император! У сиогуна и так множество соперников, некоторые князья ему враждебны. Своими просьбами поставить подпись мы дадим козыри против сиогуна. В горочью должны понимать.

– Как же быть?

«Что будет им, то будет и нам! – подумал Путятин. – Но чтобы и им, и нам одинаково!»

Адамс не ждал ответа и сам сказал, что может взять копию русско-японского договора, если адмирал успеет заключить до отхода «Поухатана». Адамс брался переправить договор через русское посольство в Вашингтоне в Петербург.

– Вас, адмирал, и ваших офицеров и матросов мы могли бы принять охотно на свой корабль и доставить в нейтральный порт...

– Благодарю... Лучше доставьте нас на Амур.

– Это будет принято англичанами как недружественный жест.

«Да, нейтралитет их обязывает!» Путятин знал, что американцы не имеют еще тут порта, зависят от англичан. От их снабжения, от доков. Хотя близ Кантона на реке американец Дринкер из Макао построил док. Американцы рвутся в Японию, которая еще никем не занята. Богатая страна, развитая, с прекрасным, здоровым климатом. Путятин знал, что в прошлом году на «Поухатане» умер в эпидемию молодой лейтенант Адамс. Много матросов и офицеров перемерло на кораблях американской эскадры в китайских морях от поносов и лихорадки. В португальском Макао американцы пытались обосноваться, арендовали опустевший дворец португальского гранда и превратили в лазарет. Матросы и там мерли, как мухи. Вдобавок известно стало о крайнем раздражении китайцев против португальцев. Хозяева Макао настолько ослабли, что не могли держать в узде китайцев. Недавно убит китайцами португальский губернатор. При всей неприязни к англичанам, Перри и Адамсу пришлось отказаться от Макао, идти на поклон в Гонконг. Это единственное место, где есть порядок и надежная администрация. Английский губернатор – либерал, знаменитый литератор и ученый.

– Куда же предлагаете вы?

– В Шанхай...

Путятин предложил Де-Кастри.

– Де-Кастри? Такой же русский порт, как Петропавловск, адмирал. Если мы доставим на Амур шестьсот ваших молодцов, то в здешних условиях это целая армия. Мы усилим одну из воюющих сторон – такое обвинение предъявят нам. Шестьсот человек – это крупная сила... Мое судно военное, и это будет расценено как военное вмешательство.

Путятин насупился. Он не любил, когда начинали считать в его кармане.

Россия была рядом. Американцы – друзья. Корабль паровой, в силах взять, разместить и прокормить. Наши люди без дела сидеть не будут. Англичане пока не знают ничего. Одна тень их все приостанавливает. Путятин спросил, возможно ли будет прислать за ним торговое судно.

– Шкипер должен идти на риск.

– Мы, конечно, хорошо заплатим.

– Трудно будет сохранить все в секрете, адмирал. Я не хочу ручаться за своих людей. То, что было здесь, может стать от них известно англичанам. С приходом в любой порт Китая или в Гонконг они все расскажут... Что будет возможно, я возьму на себя, – сказал Адамс, как бы подчеркивая, что услуга за услугу.

Это он имел в виду, что люди его расскажут англичанам о ночной попытке напасть и захватить китобой. Конечно, немедленно англичане заявят, что Путятин и его моряки лишаются статута потерпевших кораблекрушение. Уже сейчас в команде некоторые говорят: это тигры, а не потерпевшие. Английские корабли получат распоряжение ловить их в море, брать в плен, как воюющих, а не терпящих бедствие.

Адамс сказал, что всегда будет готов вернуться к разговору о вывозке экипажа погибшей «Дианы».

Путятин видел, что Адамс убежден, что англичане не пропустят в Россию команду «Дианы», проще идти всем на «Поухатане», куда бы он нас ни брал. Услуга будет обоим воюющим сторонам! Две пташки одним камнем!

Казалось бы, к законченному разговору вернулись. Адамс все же не хотел отказывать Путятину, а Путятин не хотел преждевременно отказываться, оба по пословице «Не плюй в колодец...».

– Повторяю, что я всегда готов предложить свои услуги. Нет никакого смысла вам задерживаться в Японии. Капитан Лесовский не хочет идти в Шанхай...

Адамс развел руками, как бы показывая, что обстоятельства сильней его.

– Доставка такой многочисленной команды в любую из ваших крепостей будет принята союзниками как нарушение нейтралитета.

Он не зря повторялся!

Путятин мрачно моргал. Он не желал совсем отказываться, чтобы не сбиться с хороших отношений и со взятого им тона и чтобы не сбить с толку гостя. Предложение американца не лезло ни в какие ворота. В Шанхай? Лесовский прав. Это означало – быть переданными прямо в руки англичан, отдаться в плен. Американцы сами тут зависят во всем от англичан и боятся их. Какая путаница! А сколько забот! И всегда до последней, решительной минуты кажется, что нет выхода, сплошной тупик. Но Путятин полагал, что, может, еще уломает американцев. Хотя вряд ли – ведь тут замешаны их практические интересы.

– На днях я подпишу договор с японскими послами, – сказал Путятин. – Обещание дано мне японским правительством еще в пятьдесят третьем году в Нагасаки, но война призвала мою эскадру к нашим берегам, и только туда мы можем идти, закончив дело.

Адмирал, казалось, упрямствовал. Усталости у Адамса убыло. Американец слушал внимательно.

– Вам нет никакого смысла задерживаться в Японии после заключения договора.

Путятин еще в начале разговора не скрыл, что строит небольшую шхуну, но о подробностях не распространялся. Он мог обойтись без американцев. Но он хотел бы знать, далеко ли могут идти они в дружбе и как судят о событиях. Никогда не надо отказываться от предложенных услуг прежде времени. Как они не хотят нас разочаровать, так и мы их.

На дворе раздался взрыв хохота, как бывает, когда в обществе молодых людей кто-нибудь скажет что-то остроумное.

Адамс достал платок и вытер вспотевший лоб.

– За все, что мы получили от вас, я расплачусь, – сказал Путятин. – У меня в сохранности золотые монеты. Их достаточно для оплаты.

– Благодарю, адмирал, но вам нельзя оставаться без средств. Никакой оплаты не возьму.

– У меня есть векселя на банк Ротшильда в Шанхае.

– И векселя и золото вам еще пригодятся. И я не возьму от вас ни цента. Секретарь флота, надеюсь, утвердит расход, и все пойдет как следует. Сейчас вы не должны беспокоиться...

– Говорят, монеты Ротшильда приносят счастье... – осклабясь, пробормотал клерк, прибывший с коммодором.

Подали самовар, и Адамсу предложили еще раз чай.

Адамс едва прикоснулся к чашке. С оплывшим лицом, он смотрел невесело, но с доверием и, кажется, не выходил из озабоченного состояния.

Путятин знал этих людей. Настроения бывают и у них. Как знать, может быть, кто-то из наших офицеров напомнил ему лейтенанта Адамса, как японские дети напоминали Путятину своих. Или только здесь он мог посидеть спокойно. А конечно, человек дела, и он себя японцам еще покажет!

– Мои молодые офицеры сдружились с вашими молодыми офицерами, адмирал, – сказал Адамс, подвинул чашку к себе и стал пить.

Путятин вздрогнул. «Friendly relations»[36], – повторил он мысленно.

– На «Поухатане» они освободили часть кают для ваших офицеров и просили меня обратиться к вам с просьбой пригласить ваших офицеров на все время, которое они пробудут в Симода. Сколько они сочтут возможным, со всеми правами в нашей кают-компании.

Большие уши Путятина насторожились. Но тут он вспомнил, что сам женат на англичанке и что не стал притчей во языцех лишь благодаря Нессельроде, который выше предрассудков. Как и государь, конечно.

Новые знакомые начали заинтересовывать Адамса из разных соображений. Вчера на «Поухатане» был десяток их людей. Как опытный военный, он полагал, что узнавать страну, флот, армию надо по рядовому человеку, а не по привилегированным классам, которые бывают сбродом в Европе, в Америке это еще незаметно. Сегодня на погрузку прибыло сразу восемьдесят русских матросов, и оказалось, что вчерашние десять не были отобраны.

Адамс, как и все американцы, знал, конечно, что в России абсолютная монархия, нет парламента, народ в правах ограничен. Но странно – оказывалось, что матросы все здоровяки. Как и многие американцы, Адамс полагал, что с Россией, несмотря на ее особенности, может быть, станут развиваться самые дружественные отношения. Это большая, кажется, пока небогатая страна, но надо как-то дружбу объяснить себе и оправдать не только выгодами. Монархи России представляются в таком случае подлинными потомками Петра Великого, из столетия в столетие они, как уверяют некоторые знатоки в Англии, стараются развить свою страну. Их государь укрывается по ночам солдатской шинелью и вечно в движении... Он упорно расспрашивал Перри около двадцати лет тому назад об американских мониторах и видел в бронированных кораблях будущее. Но он послал Путятина в Японию на «Палладе». Многое было не совсем ясно. В Америке сочувствовали русским революционерам – врагам царя. Но чтобы дружить, надо знать, так рассуждал Адамс. Правительство никого не заставляло дружить с Россией. Лесовский и Посьет достойны их адмирала. Сам Путятин действительно человек могущества. Он был бы знаменитостью, служа в другой стране.

– ...На некоторое время хотя бы они почувствовали бы себя в обстановке привычного комфорта...

Путятин согласен. Он поблагодарил за приглашение кают-компании «Поухатана».

– Мои синие жакеты, – шел гость дальше, – впечатлены. В команде есть люди, которых я знаю давно и иногда советуюсь с ними. Говорят, что ваши матросы хорошего вида, рослые, с интересом смотрели машину. Сегодня показали себя отличными гимнастами и легко разобрались в нашем такелаже. Некоторые понимают по-английски. Скромны, внимательны и похожи на офицеров.

– Да, вижу! – Путятин хотел бы сказать: «Это мои ученики».

Конечно, Адамс американец до мозга костей. Он, видно, полагает, что в Европе от офицеров требуют быть светскими, говорить по-французски! А военному флоту, мол, нужны воины, стойкие, очень терпеливые и опытные моряки. Никакое учебное заведение не подготовит таких. «Обучайте матросов, увидите, что они все поймут». Это он хочет сказать?

«Произвести в офицеры? Да, наш устав разрешает. Я командир экспедиции и могу произвести нижнего чина в офицеры. Но никогда в голову ничего подобного не приходило! Конечно, они могут выучиться, они могут стать офицерами, то есть боевыми командирами. Но я не могу вам объяснить, ваше превосходительство... Нет времени, не знаю, как у вас. Да мало ли кто кем может быть! А бумаги кто будет писать? Я не могу разорваться!»

Путятин молчал, но нервность выразилась в его тяжелом лице.

И Адамс замолчал.

– У нас в офицеры по уставу могут быть произведены из матросов. Благодарю вас за мнение, – сказал Путятин. – Но... дворянство... всевозможные привилегии, столбовые, морские, аристократические... протекции...

Адамс, стыдясь за Путятина, снисходительно и принужденно усмехнулся. Приверженность идее личной власти страшней личной власти? Показная преданность мундиру, гербам? Слышно и об этом в Америке! Преимущество под любыми предлогами! Ах, адмирал!

Адамс, переводя все в шутку, откинулся и поднял обе руки, как бы сдаваясь в плен, когда на вид ему выставлялись такие условные преимущества.

Лицо Адамса, смотревшего на Евфимия Васильевича, стало совсем обрюзгшим и жалким, словно без вины ему угрожали полицейским участком.

А Путятин думал, до чего они дошлый народ. Англичанину бы и дела не было. Чиновник правительства, моряк высшего чина, дипломат, дел по горло, у самого заботы, неприятности...

– Кто же из них понравился? – спросил Евфимий Васильевич.

И он вспомнил, что сам совет дал молодых японцев отправлять в Голландию – учиться на корабельных инженеров. Но ведь это не своих. А у нас черт знает что...

– Казак Мэй Слоу... И Бук Грэйв... Так мне сказали. Может быть имя казака Мэй Слоу?

– Это Букреев и Маслов, – угрюмо сказал Гошкевич, опять занятый иероглифами.

– Маслов? Мэй Слоу? – спросил адмирал.

«Да, американец торопит, гонит нас вперед, – думал Путятин, когда Адамс отправился к себе на корабль. – Да разве мы не торопимся? «Матросов произвести! И будет у вас флот!» Что он хочет сказать?»

Мэри Путятина узнала, когда стали составлять списки кандидатов в плаванье, что почти все фамилии из баронских немецких и шведских семей. Путятин ответил, что за них хлопочут, рекомендуют, просят...

Мэри гордилась своим мужем. Она охотно ехала к нему в Россию. Но у русского мужа еще должны быть русские. Кто же они? Где эта нация, в которую она влюблена?

«Вы будете встречать в плаваньях англичан. Они все добросовестно изучают. Они будут знать, что у вас, мой Евфимий, на корабле нет русских офицеров».

«Что там русских, – мог бы он ответить жене, да не хотелось ее обижать, – хотя бы каких-нибудь! О том ли думать, когда столько начальства и силы в Питере – и каждому угоди!»

Не пришло ему самому в голову, что сказала добросовестно изучавшая свою новую родину Мэри. Она горячего нрава, как и вся нация мореплавателей!

В Нагасаки расхрабрившийся Гончаров заявил вдруг, что неплохо бы занять бухту под стоянку нашего флота. Путятину мысль понравилась. Редко Гончаров говорил так умно. Но боже мой! Дернула нелегкая сказать про Нагасаки Невельскому!

«Вам своего не хватает, господа? Куда вы лезете? Вы не знаете японцев! Съешьте с ними пуд соли, господа!» Но вот и съели с ними пуд соли...

Путятин полагает, что не его дело выговаривать у японцев Нагасаки. Пока жив и служит, не станет просить...

Японцы на устье речки весь день кричали так, что в Какисаки слышно. От «Поухатана» пришли баркасы, и матросы рассказали, что японские рабочие неопытны, не могут ничего сделать. Возились, и не удалось поднять тяжелое орудие.

За это время матросы закончили погрузку шлюпок, затянули брезентом бочки, мешки и ящики. Пообедали у американцев и простились с ними. Японская джонка взяла часть груза и всюду ходила за шлюпками. Японцы-моряки показывали знаками, что друзья идут вместе. А матросы побывали, видно, где-то в городе еще под предлогом набора пресной, родниковой воды.

Баркасы подошли к храму Гёкусэнди. Колокольцев пришел на вельботе, чтобы получить последние распоряжения адмирала перед отвалом и собраться.

– Пойдете, Алексей Николаевич, на американский корабль, – говорил адмирал Сибирцеву. – Они вас приглашают пожить у них без всяких обязанностей и отдохнуть, как на даче.

– Если позволите, Евфимий Васильевич...

– Да, пожалуйста, Сибирцев. Вам будет полезно.

Путятин смолоду сам жил в Англии, плавал на кораблях английского флота. Всякая встреча с иностранцами и тем более обучение в другом флоте, со своей особой системой, кроме пользы, ничего не дает толковому молодому офицеру.

– По утрам они на дежурной шлюпке будут доставлять вас сюда, чтобы сопровождать меня на заседания.

Матросы складывали палатки, выданные японцами в Хэда, и затягивали ими грузы покрепче.

– Два денька пожили как люди! – толковал Синичкин.

– Вот городок! Самый лучший из всех в мире! Шли вокруг света – нигде лучше не встречали.

– Что же у тебя, Букреев, было тут хорошего?

– Все хорошо!

Путятин давал последние наставления Колокольцову:

– Быстрей стройте шхуну, Александр Александрович. Мы можем вот-вот уйти, если подвернется под руку какое-нибудь судно. Американцы могут прислать за нами большой корабль, и тогда придется идти всем. Нехорошо обмануть японцев. Это дело нашей чести.

– Слушаюсь, Евфимий Васильевич, – со святой покорностью отвечал Колокольцов.

Но Путятин не зря назначил его заведующим постройкой.

– А вы, когда вернетесь, опять жить будете у японца? – спросил адмирал. Взор у Евфимия Васильевича жалко дрогнул, словно адмирал намеревался всплакнуть.

– Да, если разрешите.

Адмирал вздохнул с перерывом, как бы дважды. Он кивнул головой и взглянул твердо.

– Господа, – сказал Путятин, когда офицеры пришли прощаться с Колокольцовым, – кому-то из вас, может быть, придется идти на «Поухатане» в Америку, с тем чтобы доставить рапорты и документы в Петербург. Если будет заключен договор, то тем более... Так мне кажется. Но я предупреждаю заранее, что вызову добровольцев. Обдумайте заранее, господа, кто бы согласен был...

Но до этого еще так далеко! Так далеко и так необычно. А здесь все, все так реально и полно жизни и все осуществимо. Нет и не было еще ничего неосуществимого, невозможного. И в Хэда. И здесь, в Симода. Так казалось тем, кто сейчас с минуты на минуту ждал окончательного позволения адмирала. Да и товарищи все так сжились, сдружились, как бывает только в опасностях. Как же бросать свой экипаж на произвол судьбы да во время войны и ехать со всем возможным комфортом! Нет, мы поживем на «Поухатане», и того довольно. И казалось, что все шли на чужой корабль далеко не из-за комфорта и обедов. Офицер обиделся бы, если б ему так сказали. И в этом визите на несколько дней было что-то значительное, чего не объяснишь сразу. Но главное – переговоры. Настают решительные встречи.

– Вот если бы заключить договор – и всех бы нас через Вашингтон да в Петербург!

– Много хотите, Елкин! Ступайте, господа, с богом. И помните все, что я говорил!

Офицеры поблагодарили.

– Завтра со мной на переговоры! – сказал Путятин.

Старший офицер «Поухатана», всегда занятый делом, в плаще или в куртке, суховатый невысокий человек с бледным лицом, в дождь на палубе похожий в капюшоне на невзрачного чухонского рыбака из Охты, сказал, что утром в девять вельбот с гребцами ждет у трапа.

– Готовьтесь, господа, к завтрашнему дню. К встрече в храме Черакуди, где жил Перри, задавая приемы и парады.

Хорошо или плохо, но в эти дни – кто как мог – все заговорили по-английски. Лесовский учил: «Говорите, не стесняйтесь!»

– Американцы уверяют, что с нами проще, чем с другими народами.

– А японцы не походят ни на нас, ни на них.

– И вот мы встретились без языка, как трое незрячих на перекрестке.

– Господа, американские матросы схватили сегодня японца, пытались отобрать сабли.

– А он?

– Не стал драться. Отстоял обе сабли и убежал.


Алексей Сибирцев вышел из храма. Сизов ждал.

– Лейтенант навострился чистить зубы Петрухе, – обронил Шкаев, направляясь к своему баркасу.

Лицо Сизова безразлично.

– Что ты, Сизов? – спросил Сибирцев.

– А что такое, Алексей Николаевич?

– Сказали японцы. Они это все подстроили и сами же донесли нам. Как бы случайно обмолвились, ты, поди, сам знаешь. Что и как было, скажи мне. Я приму ответственность на себя. Ты ее встречал в Миасима.

– В деревне мы гуляли. Как спаслись. Сначала, как вышли из волн... и тут же она...

– А что и как было здесь?

– Алексей Николаевич! Меня ввели в комнату, и она там. Нас оставили с ней, как приговоренных. Она ни жива, ни мертва, лица нет. Я не подумал, что подстроено.

– А ты уверен, что это была она?

– Да.

– Ты думаешь, что подстроено?

– Не могу знать!

– Они могут все сказать. Переводчик у них, наверно, хотел Евфимию Васильевичу угодить. Он выдал.

– Они к этому привычны. Хоть на кого-нибудь да донести. А хозяйке какой расчет? Мы ее спасли от смерти.

– Она хотела отблагодарить тебя?

– Я сказал Маслову. А он думал, я смеюсь.

– А японцы говорят, что морские солдаты думают только про японок.

– Нет, никто не знает.

– Да, брат, но слава про нас пущена... Я верю тебе, Петр Андреевич.

– Они нас подцепили! – сказал капитан с досадой, выслушав Сибирцева про разговор с матросом.

– Я говорю вам, – молвил адмирал, – не раздувайте! Значения не придавайте... Пример берите с японцев. Посмотрите, что еще они предпримут... А зачем им все это?

– Затем, что И-чин дурак, как говорит Константин Николаевич. И-чин одурел, осовел от счастья, что американцы пришли, – сказал Лесовский.

Офицеры простились и уехали на «Поухатан».

Огибая рифы, отколовшиеся от каменных столбов, далеко в потемневшем море шли две шлюпки, медленно взмахивающие веслами. По воде ясно донесся звонкий и задорный голос:

Ка-аркнул во-орон на березе...

Свистнул воин на коне...

Дружный матросский хор подхватил:

Погибать тебе, красотка,

В чужедальней стороне...

Ветер отнес песню, словно она разбилась о рифы и рассыпалась по морю.

Становилось все теплей. Адмирал вышел вечером из храма и сел на ступеньки, глядя на тусклые, замлевшие звезды.

Редко такие люди, как Адамс, поддаются настроениям, но и тогда не тускнеет практический склад их ума. Обратил внимание, что мои люди машиной интересовались. А у нас «Паллада» была гнилая. «Диана» погибла. Если бы «Диана» была пароходом, то, может быть, вовремя ушла бы в море, так им представляется? Американец, может быть, советовал не упускать времени, люди, мол, у вас есть, руки есть, голова на месте, страна богатая, Великий Петр – пример. Что же вы Европу копируете?.. Да, конечно, хорошо бы... Но... Ведь у нас на это ответят просто: мол, не надо было людей пускать па «Поухатан».

Жена священника прошла перед крыльцом, низко и с чувством поклонилась. Если бы знал адмирал, как она восторгалась им. Она в душе молилась за него.

Муж ее, священник Бимо, заказал у мастера лакированную посуду для адмирала. Один на один женщина осмелилась и еще раз с чувством поклонилась высокому гостю правительства. Ведь он был ее гостем, храм принадлежит ее мужу, а значит, и ей, она смотрела за порядком в храме и заботилась о чистоте, убранстве и утвари и знала все тут лучше, чем сам Бимо.

Глава 23 МУЧЕНЬЕ СЛУЖАНОК

Три храма стоят в подножьях трех гор, отделяющих бухты Оура и Набета от города Симода. Эти три храма через каналы и сады города смотрятся, как в зеркала, в синь заливов бухты Симода, зашедших в горную долину. Все это так невелико, словно в искусно разбитом парке.

Над крышами храмов невысокие конические горы в пышном лесу, похожие па букеты или на альпийские клумбы. Там голые красные стволы в узлах и в изгибах, тучная хвоя и редкие благородные вечнозеленые деревья, ушедшие в горы из садов, потомки высаженных у храмов тропических предков. С другой стороны горы выходят к морю отвесными обрывами и похожи на потемневшие от времени терракотовые чаши с зеленью. Ниже в черных расщелинах – бухты Оура и Набета. В полный штиль они как узкие залы в замках, с высокими каменными стенами и синими зеркальными полами.

Эти маленькие бухты Оура и Набета от игры света и ветра вдруг зазеленеют и станут похожи на затиненные, заиленные пруды, в которые прибегает океанская волна и наливает их голубой и зеленой чистотой в пене. С терракотовых круч верхнего обрыва видна чернота нижних скал и черные плиты камня в воде. При самой легкой волне их каменные площадки то выскакивают из воды, то скрываются, совершенно как пловцы или дельфины.

Плиты камня, скосы и отвесы скал, как чешуей, заросли маленькими чудовищами в панцирях, такими же мертвыми на вид и черными, как камни у воды и в воде. Но стоит коснуться этой щербатой чешуи пальцем или ступить на нее босой ногой, как черные наросты оживут и зашевелятся слабо и бессильно и ударят острые электрические разряды. Слабые на вид Мускулы вырабатывают электричество. Все бухты здесь полны таинственного живого электричества. Это электрические бухты, электрические скалы и камни. Слабые электрические удары предупреждают американцев не касаться и не брать лишнего. А спутник-переводчик скажет, показывая на черные живые наросты:

– Вчера мы с вами ели их на обеде...

К бухтам Оура и Набета подходили и бросали свои огромные якоря черные пароходы американской эскадры Перри. Черные корабли старались подойти и грубо втиснуться в эти маленькие художественные творения горных богов полуострова Идзу. С пароходов на берег и в бухты посыпались парусные и гребные шлюпки. Здесь стучал паровой катер. Поблизости дымили огромные трубы, и чад западной цивилизации несло в бухты по воздуху тем же ветром, что и чистые волны. Команды американских матросов высаживались, строились под обрывами и маршировали по дороге вверх, мимо тропических букетов в терракотовых вазах. Их взоры были очень смелы. Это наиотважнейшие янки, готовые разбить древние каменные драгоценности или увезти их к себе, как постаменты для американских памятников. Даже изобилие электричества не заботило янки.

За горой, на ее другой стороне, в тишине тепла и безветрия, как три красных муравья, среди зелени садов и кладбищ стояли три храма под черепицей и соломой. Крайний храм – Чёракуди. Пройдя мимо Чёракуди, попадешь в город.

В храме Чёракуди в прошлом году жил коммодор Перри.

От храмов на заветренной стороне открывается вид на город. По всему городу, как искусственные миниатюры, разбросаны горы всевозможных форм. Их не срывают и не уничтожают. Их украшают легендами и вьющимися цветами и на них любуются. Каждая гора вызывает какое-нибудь особое чувство.

Поэты-аристократы, члены Высшего совета в Эдо, знали все и не обменивались речами об эстетическом значении уникальных явлений природы, сочетающихся с традиционным искусством жителей города Симода. Но при решении открыть порт Симода для иностранцев представлялось каждому, что это город не сразу видимой, таинственной и многосмысленной красоты. И на каждом шагу этот слабый, бесформенный город с покорным населением и священниками таит адскую и невидимую, как электричество, силу древнего духа. Кроме того, в Симода нет никаких государственных тайн по ведомству мецке.

Две идеально стройных конических горы – ритмическое украшение города. Их назвали «Женские груди». Обе оплетены розовыми лозами. О том, кто и как назвал, есть целая устная история. Но не жители Симода сочинили, ни в коем случае, это не они, про которых известно, что они стеснительные и стыдливые. Жители Симода очень чистые в мыслях, поэтому они так привлекательны. Назвали не они, а насмешливые, грубые моряки. Не японцы. Несколько сот лет тому назад принесло судно из Китая. Нахальные моряки так и назвали две горки.

Считается, что китайцы жили в Симода. Они действительно остались живы, но жили под сильным надзором. Они жили в Симода долго и все время лазали на эти две горки, к стыду и возмущению японок, которые, еще не зная названия, закрывались рукавами, чтобы не видеть нахальных иностранцев и не слышать запаха чеснока.

Так жители Симода объясняют происхождение названия.

За небольшим городком из небольшой долины вытекает река с искусно построенным деревянным мостом на тщательно отпиленных сваях. Над самым слиянием соленых и горных вод стоит, охраняя вход в Японию, скала Бу-сан – Господин Воин. Бу-сан также оберегает тройственный хребет, протянувшийся на другой стороне реки. С любой улицы и со двора любого храма видно, что на плоской вершине хребта, слабо разделенного на три пышные горы, лежит на спине гигантская женщина. Ее голова положена на круглом валике, как и полагается, а лицо бесстрастно и холодно. Вся эта гора называется «Лежащая Женщина».

Хребтообразная гряда, трехгорбая на вид, треглавая по описаниям в дневниках обывателей и тройственная по смыслу: гора, воин и лежащая женщина.

Враги города Симода распространяют слухи по всей Японии, что за нечистые песни, непристойные стихи и названия, за торговлю, ростовщичество, за страсть к деньгам моряков, а более всего за прием американских варваров на город Симода ниспослан был потоп, промывший все горные морщины. Земля Японии содрогнулась от ужаса, когда по ней заходили американские сапоги. Теперь, среди провисших храмовых крыш, растрескавшейся терракоты скал и зимней сухости букетов на холмах, город начинает строиться вновь на осадках тины и на развалинах. В первую очередь отстраиваются главные чиновники и все важные доходные фирмы.

Про русских также пытались упоминать клеветники Симода. Но, как уверяли переводчики в один голос, после того, как русские строят для Японии корабль, а матросы выказали много человечности, дно морей и земля Японии успокоились и долго не будет землетрясений и цунами.

– Как вы думаете, все эти названия, о которых вы нам рассказывали, Эйноскэ, не задевают ли достоинства женщин? – спрашивает Посьет, идя с адмиралом и офицерами через город.

– На японских женщин... совершенно не имеет влияния. Они этих названий не знают, – отвечал переводчик. – Вы полагаете, будет впечатляюще для европейских женщин?

– Европейские дамы не узнают ничего подобного и не обратят внимания.

– О-о! Совершенно как японские дамы!

– А когда, вы полагаете, западные дамы ожидаются в Японии?

– Это-о... еще очень не скоро...

– А Гошкевич слыхал на днях, что японки пели непристойную песню.

– Где это произошло? – встрепенулся переводчик.

Посьет расхохотался и взял японца под руку.

– Какой вы шустрый, Мориама-сан! Много будешь знать – скоро состаришься.

– Что значит это выражение?

– Это стихи, посвященные японской тайной полиции.

– Приятно. Можно ли выразить иероглифами на шелковой картине, сворачивающейся как свиток?

– Да, как знатное посвящение.

– Тут все, как в парижском кабаре, – сказал Сибирцев, – рассчитано на провинциалов и иностранцев.

– Бывали в парижском кабаре, Алексей Николаевич? – спросил Посьет.

– В хорошем, старинном театре, – уклончиво ответил Сибирцев, знавший больное место Константина Николаевича.

– Какие предметы расставлены по городу, – сказал Посьет, глядя на две горки, между которых посольство проникало дальше. Шли по направлению храма Чёракуди под соломенной крышей.

– Горы красивые, как гейши, – заметил по-голландски Шиллинг.

– Про все достоинства Симода невозможно рассказать во время дипломатической прогулки на переговоры, – сказал переводчик.

– Например, о чем же еще?

– Например, когда высаживаешься в бухте Оура, идешь вверх, то проходишь заставу береговой охраны, где с саблями находятся самураи. Они обычно получают с моряков плату и проверяют, действительно ли море съело и смыло больше продуктов и товаров, чем дозволяется по норме, назначенной с ведома береговой охраны. Если чиновники не верят, а моряки доказывают недостаточно убедительно, то все вместе отправляются на корабль для изучения обстоятельств. Около таможни всегда стоял, но недавно обломился каменный столб.

– Ну, и что в этом особенного?

– Например, здесь, в бухтах и в заливе, во время ветра в море скопляется очень много японских кораблей в тысячу коку и больше. Симода – главная морская станция на морском торговом пути между двумя величайшими и богатейшими, самыми торговыми городами государства – купеческой Осака и чиновничьим сиогунским Эдо с его замком и дворцами. При этом Симода, небольшой городок, по оригинальности своей незабываемой красоты превосходит оба великих города. Морской путь из Осака в Эдо является важнейшим, как железная дорога между двумя столицами, которая проектируется в Петербурге.

...Глаза разбегаются, когда в бухтах Оура и Набета, а особенно в большой бухте Симода накапливается до тысячи кораблей, бежавших от морского ветра. Это чудесное зрелище. Много хозяев и шкиперов ожидают счастливой перемены ветра. Тогда можно перейти с берега до острова Бегущая Собака по этим кораблям. И не только до острова, но и до храма Гёкусэнди в деревне Какисаки можно дойти, не замочив ног, пешком через все море, по сплошным палубам, по тысяче палуб, как по деревянной мостовой в столице Эдо. Так не только в шторм. Дойдя с попутным ветром до Симода, на самой оконечности огибаемого полуострова, шкипер должен переменить курс и ждать другого благоприятного ветра, чтобы идти в противоположном направлении. Иногда дней по десять в гавани стоят сотни кораблей, и моряки ходят по берегу и меняют направление все время.

Маленькая Симода становится сама как одурманенная, очень расцветает, украшается и гостеприимно приглашает. В фонарях и маяках, она днем и ночью зовет корабли в гавань, а уставших матросов в семейные дома, рестораны, обжорки, сады и гостиницы.

Симода с неизменным успехом, очень вежливо и умело справлялась, как победитель и герой, с нашествием тысяч этих буйных пьяниц на берегу, с грузом риса и товаров на кораблях, которые именно здесь, в Симода, пережидают терпеливо. В маленьком городке, который разбросан среди холмов и садов, в этом хаосе изобилья и полусгнившей зелени, на каждом шагу ступаешь как по горячим углям. Взгляд все время ловит что-то чудесное, как в волшебных зеркалах из меди.

Поэтому около здания береговой охраны, на некотором от нее приличном расстоянии, у входа в город стоял до землетрясения круглый каменный столб с вырезанной наверху слепой головой, как узкий гриб. Но это неопределенной формы столб. Неясной. На этом столбе выбиты и до сих пор целы стихи:

Моряк, помни: в Симода

Не смей задерживаться долго,

Тебя одурманит здесь пестрота

И твой кошелек останется пустым.

Эта песня очень серьезная и благородно остерегает, но производит на некоторых людей по их невоспитанности иногда совершенно обратное действие. Каждый человек, кто ее прочтет, зажигается огнем любопытства, и заранее пьянеет, и обязательно хочет узнать, что же такое скрывается за терракотой с цветами. Но, пройдя через горы, он видит только задумчивые храмы. Тогда разъяряется и быстрей движется дальше, и на улице смотрит по сторонам – кто бы поскорей осмелился вывернуть у него карманы.

Любопытно, что надпись предназначена для трудящихся японцев, чтобы они помнили об опасностях и по призыву городских властей охраняли бы свои карманы. Но теперь оказалось, что американские и русские карманы, которые устроены совершенно не так, не в рукавах халатов, а в глубине брюк, оказались под таким же сильным действием слабого электричества Симода, как и японские карманы в халатах. Русские и американские матросы что-то сумели прочесть и поняли и подчинились общим правилам еще охотней, чем сами японцы.

– Да, право, так! – полагал Посьет. – Ничего не возразишь.

Букреев, Сизов и Маслов попросили Гошкевича списать и перевести надпись на столбе. Объяснили при этом, будто бы японцы показывали на памятник, поминая при этом Перри, – значит, как можно предположить, столб воздвигнут для всеобщего обозрения недавно, в честь Америки и как знак уважения ее посла.

Американцы же уверяли, что этот столб стоял и прежде, до их прихода, но они желали знать, что за стихи выбиты на камне. Американские миссионеры отказывались подъезжать близко, возможно зная что-то. Загадка была предметом почти научных дискуссий в смешанных матросских компаниях из экипажа «Поухатана» и будущей «Хэды». Друг другу на песке и на бумаге рисовались детали столба до и после падения.

Модный молодой Гошкевич хотя и семинарист, и бывший поп, но все разобрал, прочел, объяснил, и матросы успокоились[37].

Прежде по Симода нельзя было ступить шага. После цунами люди ходили по городу свободно, если их посылали за чем-нибудь посол Путятин, капитан или служащие им офицеры. В этом главная достопримечательность Симода.

– Какие картины открываются! – сказал Посьет. – Через две горки вид на древнейшее кладбище с плакучими зарослями над фаллическими каменными изваяниями надгробий. Это очень старинные и стойкие памятники, не треснули и не упали под воздействием землетрясений и цунами.

Вот и три больших храма из отесанных в виде брусьев красных бревен дерева хиноки. Храмы стоят в ряд, под грядой трех гор, в парковом, но непроходимом лесу. К этой короткой гряде под прямым углом подходит другая, еще более живописная, – цепь кудрявых холмов, то почти смыкающихся вместе и всплескивающих в небо свои сдвоенные и строенные лесные волны, то расступающихся и рассыпающихся на мелкие и мельчайшие холмы, за которыми открываются долины и над ними нагромождения гор, кажущихся далекими, дикими, девственными и громадными, уходящими в самое небо вулканами, хотя все это создано искуснейшими божественными декораторами на маленькой площади. Вдали, там, где горная дорога уводит из города в леса Идзу, панораму венчает вершина Симода-Фудзи с хорошо видимыми большими деревьями.

– Мысли тех, кто верил по древней религии, были чисты, благородны, и они не рассуждали так односторонне, как иностранные моряки, принесенные ветром две или три сотни лет тому назад в этот город чудес, – поясняет Мориама.

Входя в заповедные земли чужих народов, надо проникаться всеми легендами, как своими, и ощущать что-то тревожное, таинственное и трагическое, извечно тяготеющее над человечеством, если даже это покажется подозрительным тем, кому па память просит Мориама написать посвящение на шелку. Так полагал Путятин.

А ниже храмов и кладбищ – узкие рисовые поля, маленькие гостиницы с самой похвальной репутацией среди моряков, с очаровательными, но невидимыми служанками, с сивыми стариками, берегущими чужие туфли у входов с улицы, и кварталы лачуг рыбаков и ремесленников. И множество рыбацких суденышек, сбившихся ниже скал, под изголовьем Лежащей Женщины.

Русское посольство проходит мимо скалы. В ее отвесе выбита ниша. В нише растут красные цветы, и вся скала увита их корнями, как в паучьих лапках. Тут тихий и теплый уголок, похожий на виноградник.

– Вот они, казни египетские! – сказал Лесовский.

– Что за роскошный куст! Как он цветет! Как называется, Эйноскэ? – спрашивает Путятин переводчика, входя во двор храма Чёракуди.

– Это очень оригинальные и прекрасные цветы. Такой куст ярко цветет, как роза, но не совсем похоже. Называется «мученье служанок». Очень сильно цветет и очень быстро осыпается, но опять цветет, и так беспрерывно. Надо много старания, чтобы содержать в чистоте сад или помещение, где растут такие прекрасные цветы. Поэтому так называется.

Столбы из камня у входа на кладбище, звонница под крышей из дранки, и к языку колокола привязан обрывок американского каната. Деревянные стоики и перекладины с побегами глицинии, которая зацветет, наверное, еще через месяц. И тихий, почтительный храм из дерева, не под соломой, как показалось издали, а под черепицей, с вытоптанным пространством перед входом, как с плацем для упражнений. Здесь стояли морские пехотинцы, кадеты и славные матросы Перри. Показывали пушечную пальбу, играл оркестр, и американцы маршировали по пространству среди храмов, лавок и общих бань.

– «Мученье служанок»! – повторил Посьет. Он очень скучал о той, которую любил, и все, что он видел, пробуждало в нем воспоминания.

Скучнейшее заседание предстояло не менее чем на десять часов. Путятин умеет взять себя в руки. Посьет тоже умеет. Обо всем, о каждом пункте договора, следует теперь говорить, отбросив все побочное, все сантименты.

...В перерыве обедали, гуляли по саду, и Кавадзи спросил потом у Эйноскэ, как это все может случиться: здесь вчера чиновникам приема донесли, как посол при встрече с Адамсом говорил очень важно и гордо. Но это понятно. Оп чиновник императора. А американец не является представителем императора. Но оказывается, пока Перри путешествовал, президент в Америке уже сменился. И убранный президент не казнен и не наказан. Поэтому хотя американцы показывают богатство и не просят продуктов, но они не могут быть такими гордыми, как посол Путятин. Это мне понятно. Но почему так свободно говорил Путятин по-английски?

– Да, он говорит по-английски совершенно свободно, – отвечал Эйноскэ.

– Как это объяснить?

Эйноскэ сказал, что, как ему стало известно, у Путятина жена англичанка.

– О-о! – выкатив глаза, сказал Кавадзи.

– О-о! – еще более значительно протянул Кога, удлиняя свое лицо, которое становилось как морда у лося или у старой, изможденной побоями китайской лошади, у которой от ударов хворостиной глаза лезут из орбит.

Это очень значительная и очень необыкновенная новость. Вот к каким понятиям теперь необходимо привыкать и японцам, зная, что между Россией и Англией война. Портрет красивой женщины всегда был с Путятиным, он ставил его на столике. Это непривычно нам. Может быть, и японцы должны так же жениться в будущем, отвергая изоляцию? Может быть, велики именно те народы, которые смело сражаются и так же женятся без страха? Но все же надо быть разборчивым. Надо сначала все спешно изучить. Кога отнесся к этой новости как научный исследователь из сиогунской Академии наук.

– Путятин, конечно, очень любит свою жену, – сказал Тсутсуй, – в его годы это понятно. Мне восемьдесят три года, но в прошлом году моя жена родила мне девочку, хотя Путятин уже сказал мне, – добавил старик, – что в пятьдесят дети редки, в шестьдесят лет очень редки, в семьдесят их не бывает почти никогда, но в восемьдесят... детей может быть сколько угодно... – и Тсутсуй тихо засмеялся.

Переговоры возобновились.

Главные пункты договора о торговле петербургских и московских купцов в Японии и об открытии японских портов решены. Предстояло разобрать запутанное дело с Южными Курилами. Тсутсуй и Кавадзи оставляли России всю Курильскую гряду, но удерживали за собой самые южные острова. Путятин тут же объявил, что России принадлежат все острова. У России есть все права. Право первого описания и право владения, так как на этих островах живут крещеные айны.

Японцы дружно засмеялись. Путятин подождал, когда они утихнут, и упрямо повторил свое. Японцы терпеливо выслушали его до конца.

– У вас право есть, а силы нет! – возразил ему ученый Кога.

Путятин виду не подал, но в душе сильно удивился. Ему, послу могущественной державы, осмеливались так говорить!

– У вас нет никаких доказательств, что па южных островах живут крещеные айны, – сказал Кавадзи.

Главный японский посол знал, что крещеные айны были, но самураи матсмайского князя давно уничтожили их всех. За всю свою историю японцы ассимилировали или уничтожали айнов и считали это своим неотъемлемым правом. Так еще в древние времена занимали они свои главные острова, продвигаясь с юга на север. Если же нет крещеных айнов, это значит, что у России нет никаких доказательств для подтверждения своих прав. Тут же Путятину дали понять, что и о торговле, и об открытии портов ему не удастся договориться, если он не уступит. России не дозволяется держать в Японии консулов. Требовались уступки. Бессилие Путятина вызывало смех.

По инструкции из Петербурга требовалось в первую очередь заключение договора о торговле, об открытии портов, о сохранении престижа и парадной величественности.

На устье Амура компанейские приказчики и штурманы, бывавшие на Курилах, уверяли Путятина, что и на Южных островах есть старики, еще до сих пор знающие по-русски, но скрывающие это от японцев. У них хранятся нательные кресты как символ надежды на избавление от японской эксплуатации. Японцы забирают в айнских семьях всех дочерей себе в жены, а мужчин вымучивают на тяжелой работе и спаивают водкой – сакэ: так они изменяют население островов.

Кавадзи, опершись на веер, как на трость, думал о том, что все инородцы на многочисленных северных территориях лицами похожи на японцев, но они охотно крестятся и, по выражению одного японского историка, льнут к России, как муравьи на сахар.

Кавадзи сам смотрел документы про Сахалин и Курилы. Острова эти рядом с Японией, а топографические съемки на них и описи берегов русские сделали прежде японцев, и все это тоже вследствие позорной политики изоляции. Япония должна открыться и встать вровень с другими государствами мира, пока не поздно. Есть тайные сведения, что Россия хочет захватить или откупить у Японии порт Нагасаки. Ведь инородцы тянутся к России, а мы, цивилизованные люди, тянемся к Европе и Америке в поисках новых знаний...

Строго и твердо говорили послы, каждый от имени своего императора и своей страны.

За окном на ветру колебались бутоны, словно природа обращала внимание дипломатов, что есть что-то еще более важное и совершенное, о чем еще не догадались пока ни та, ни другая сторона в Европе и Азии...

Вечером Кавадзи пил сакэ с Посьетом. Константин Николаевич охотно разговаривал про женщин, много и откровенно. После работы это допускалось. Кавадзи лучше понимал западный мир во время таких бесед.

Но на этот раз Кавадзи не придал разговору обычного направления. Саэмон сегодня очень серьезно говорил и подвинул разговор к делу.

– Как это могло получиться, что Путятин женат на англичанке? И он – лучший моряк России, а русский император воюет в это время с английской королевой?

Посьет, у которого все время вертелись на языке скабрезности, хотел было рассказать анекдот про императора и королеву, но удержался. Сегодня Симода сильно подействовала на воображение Константина Николаевича и тронула его лучшие чувства. И он хотел бы писать книги, как Гончаров, но не может, его сковывает лживость вечного приличия. Сказывается привычка к деловым бумагам и дипломатическим нотам. Иное дело – беседа. Для друзей у него находятся и добрые чувства, и острые намеки, ирония, сарказм, горькие признания, чего убей, а рука не подымается описать на бумаге. Для друзей, как заветная тайна, предназначаются и неприличные анекдоты, и циничные суждения. Японец очень умело спросил, казалось бы, про пустяк. Надо объяснить дипломатически, приходится застегнуть мундир. Да, Кавадзи умен! Посьет никогда ему не лжет.

– Путятин не теперь женился. Он женился давно.

– Но у него маленькие дети?

– Да, трое детей. Дети его еще малы. У него очень красивая жена, высокая, белокурая.

– Белокурая? – вздрогнув, спросил Кавадзи. Выражение лица у него как у застигнутого врасплох. Кавадзи мгновенно овладел собой. – Это считается красивая?

«А чувствуется в тебе циник!» – подумал Константин Николаевич.

– У нас в России почти все мужчины сами белокурые. Им нравятся черные, черноглазые женщины. Нравятся до безумия... Особенно хорошо сложенные, небольшого роста, даже маленькие, с горящими глазами и оливковым отливом кожи...

– Англичанка была с черными глазами? Шотландка?

– Нет, она, как и сами русские, с голубыми глазами... Как Путятин.

Кавадзи также заметил, что сегодня необыкновенный день в природе. Бывают такие жгущие душу предвесенние дни, когда свежей листвы еще мало. Каждому дню есть и здесь, в Симода, конечно, свое местное назначение. Саэмон – писатель и поэт, и он не знает, что должен житель Симода делать сегодня для государства и что для себя, хотя он это может узнать. Кавадзи полон возвышенного чувства долга, которое на войне заменяет воину любовь.

Кавадзи женат в четвертый раз, на бывшей придворной даме. Она освободилась от службы при дворе и вышла замуж за Кавадзи. Что может подумать, когда услышит это? Почему такое совпадение?

Это тайна. Кавадзи не огорчен, он очень счастлив. Он с благоговением принимает в подарок, как величайшую награду, парадный халат со знаками власти на груди с плеча сиогуна. Так же почтительно благоговел он и перед старым сиогуном, который скончался в те дни, когда Саэмон начал переговоры в Нагасаки с Путятиным. Разве переговоры оказались смертельной стрелой?

Сато, жена Кавадзи, роскошная красавица. В тридцать пять лет она уже устала от придворной службы. Она так хороша собой, что из-за привязанности старого сиогуна задержалась на придворной службе гораздо дольше, чем другие дамы. Но для Саэмона она всегда молода, даже юна.

Ее нервность, ее безукоризненные вкусы, жаркая привязанность к Саэмону, смена ее настроений... Из-за всего этого у него еще сильней развилось болезненное воображение.

– Путятин служил в Англии. Русский император был доволен им и разрешил ему жениться на англичанке, которую Путятин любил.

– О-о! С разрешения императора! Это совершенно по-японски! С разрешения родителей! Император – это отец!

– Она, кажется, приняла нашу веру...

Тут Кавадзи сник. Посьет понял, что сел в лужу, и стал скорее вывертываться:

– Она стала русской... Она могла бы не менять веру. Многие лютеране служат императору. И не только лютеране, но мусульмане и даже буддисты.

– И буддисты? – не скрыл Кавадзи неприятного удивления.

Еще раз сел!

– С начала войны она уехала в Россию.

– Как? Она жила не в России? А он служил в России?

– Да, она жила...

– Где же?

– Но не в Англии, а в Париже, в отеле.

– В гостинице? Это у нас считается... Женщине невозможно жить в гостинице...

Посьет пустился в объяснения, каковы отели в Европе, каковы правы и почтительность к знатной даме, что Мэри Путятина поселилась в Париже, когда адмирал ушел в кругосветное путешествие. К его возвращению она должна была приехать и встретить его там, куда он прибудет. Так они любят друг друга.

Кавадзи расстраивался все сильнее. Казалось, он испытывал физическую боль.

Тсутсуй и Кога давно ушли. На дворе душно и жарко. Наступала ночь, пахло цветами из предвесеннего леса.

Посьет, видя, что дело плохо, решил вышибать клин клином.

– Ничего особенного в этом нет, и у западных пародов это не запрещается и не преследуется. Любовь очень благородное чувство, о котором у нас не стыдятся писать книги... Гончаров пишет только о любви, хотя он написал и о вас, Кавадзи-сама. Я уже говорил вам, что очень скучаю по женщине, которую люблю... И я прошу, выпьем, Кавадзи-сама, за ее здоровье.

– Очень охотно! За здоровье вашей жены!..

Когда выпили, Посьет зорко посмотрел в сильные глаза Кавадзи.

– Она мне не жена. Я просто люблю ее и живу с ней. Это стоит мне огромных денег, такая жизнь... Она живет в Париже... Да, это дорогой город. Она француженка, блестящая, красивая, молодая, любит меня, но я не стыжусь признаться, что люблю се гораздо сильней, чем она меня. Вот теперь скажу вам, Ка-сама, что я воюю против Франции. Война разделила нас. Если Путятин-сама мог привезти свою западную супругу, то я не мог этого сделать. Я волосы рвал па себе, это ужасно... Она там... Я не могу написать ей, не могу получать от нее письма... Я всю жизнь теперь буду винить себя...

– Она не ваша жена?

– Нет, она ничья не жена. Она моя фактическая жена. Любовница!

– О-о! О! Вам мешает разница религий?

– Нет, Ка-сама, ничего не мешает. Не делайте этого разговора серьезным.

«Он циник, и это, наверное, ужасно, когда приходится к женщине относиться серьезно», – подумал Кавадзи.

– Вы стали очень прекрасно говорить по-японски.

– Спасибо, Саэмон-сама.

– Француженка? Вы любите? Она маленького роста и с оливковым цветом кожи? С черными глазами?

– Да! («Все запомнил!») Она танцует великолепно.

«Француженка! – У Кавадзи отлегло на душе. А он-то думал, что речь о японке... – А-а! Француженка! Но японки тоже черные с восхитительными горячими глазами, с горячим... льдом и тоже прекрасно танцуют и гнутся красиво в своих кимоно. Что грозит нам?»

Посьет почему-то заговорил про турок, ругал их, что они так ленивы, как никто. Только поэтому русский царь не хочет их завоевать.

Опять Кавадзи скребнуло по душе, как железом. «Япония и Россия тоже соседи! Очень опасно!» – подумал он.

На прощанье Посьет как бы между прочим сказал, что Путятин беспокоится за Америку. Адамс пожаловался, что на американском договоре еще нет подписи сиогуна, как было обещано японцами.

Кавадзи слушал молча, как бы делал вид, что это не очень важный разговор. Но он молчал и смотрел так глубоко, как человек, который не только знает все лучше собеседника, но и сам весьма этим озабочен, и понимает все, и как бы советует пока не касаться...

На другой день в храме Чёракуди, после всех бесконечных споров и проверок, в присутствии всех послов и японских губернаторов с переводчиками и адмирала с Посьетом, Гошкевичем и офицерами, был подписан первый в истории двух соседних стран русско-японский договор.

«А мы жаловались, что японское правительство занято не тем, чем надо!» – подумал Путятин за ужином. Угощение все же было скудным. Пили сакэ, ели рыбу, но деликатесов нет и рыба простая. Нельзя и стыдно претензии предъявлять после ужасной катастрофы.

Кога пил и опять закрывал рот рукавом после каждой рюмки в знак того, что закусывать и у японцев нечем. И смеялся при этом, показывая, что сейчас уж можно смеяться, он не в гостях!

А Путятиным овладевала горькая дума, хотя, как императорский слуга и посол, он достиг всего возможного для чести империи, всего, чего только могут и смеют пожелать высшие чиновники. Но когда он думал обо всем остальном, то на душе становилось нелегко.

Путятин так и ушел погруженный в свои заботы. На пути домой опять пересекли гряду гор, защищающих от ветров три храма – Чёракуди, Риосэнди и Ренгеди. Эти горы – щит и заслон города. За ними в лощинах и ложбинах гнездится город. Теперь горы стали черны и в черном городе зажигались огни. А наверху, на какой-то скале, на самой вершине, очень ясно видимый при розовом свете западного заката стоит разукрашенный во все цвета храм величиной с табуретку и при нем каменный столб для фонаря.

Сегодня, когда договор уже подписали, адмирал сам спросил об американском договоре, почему же нет подписи государя.

– Так ли это, Кавадзи-сама?

– Ваше превосходительство, посол Путятин, этим занимается другая делегация. – Кавадзи понял, что Адамс просит. Поэтому Адамс ездил к Путятину. Это и прежде всем было ясно. – Они требуют подписи шегуна. Шегун не может подписать.

– Почему сиогун не может подписать?

– Шегун не император. Не может решать за императора.

«Важное признание! – подумал Путятин. – Так я и знал».

– Есть особый пункт вашего договора с Америкой. Они оговорили заранее. Как же не исполнять? Они верили вам. Вы первые нарушаете договор. А это не по понятиям международного права.

Кавадзи понимал, что Путятин говорит теперь и для себя.

– Пять членов Высшего совета – это и есть император. Пять их подписей есть подпись императора. Тут нет никакого нарушения договора. Мы не можем отступиться от своих обычаев и законов... Но я хотя и не могу, но, возможно, постараюсь поговорить, как вы просите, с делегацией приема Америки. Без шегуна ничто не может быть решено членами горочью. Подпись пяти членов правительства – это и есть выражение решения шегуна. По обычаям и законам нашей страны ни единое важное решение не может и не будет принято шегуном без того, чтобы он не снесся и не попросил одобрения императора. Поэтому пять подписей есть также и подпись императора.

Кавадзи говорил с мрачной решимостью. Гошкевич не совсем точно переводил ого сложную речь, в которой упоминались шегуны, как по-своему называли японцы сиогунов, но смысл улавливал.

– Мы так понимаем договор и ради толкования пункта двенадцатого американцами не можем переменить законы страны.

Кавадзи полагал, что с русскими хуже может быть. Молодой шегун слабый, он не противится, лишь бы его доля радостей оставалась. Император по наущению князей, враждебных шегуну, может возмутиться договором с Россией.

– Американцы просто не понимают, что пять подписей членов Высшего совета – это и есть подпись императора, – снова возвратился к тому же Саэмон вежливо и почтительно.

Путятин подумал, что, значит, если при ратификации будет на американском договоре подпись сиогуна, то должна быть и на русском.

– Кавадзи-сама, все это надо объяснить. Вам это удастся скорей и лучше, чем кому-либо... И, может быть, поможете найти формулировку. Я советую вам взять дело в свои руки. – Адмирал снова вернулся к своему.

– Американцы намерены грозить?! – спросил Эйноскэ.

– Переведите Саэмону но джо. Я сказал еще в Нагасаки, в случае опасности Россия готова будет оказать помощь Японии. Но я надеюсь и уверен, что все обойдется мирно. В Америке большое влияние имеют богатые люди, адвокаты, ораторы и газеты... В Америке сильное общественное мнение. Если слух дойдет, что не выполнены обещания, обусловленные договором, и Адамс не примет договора, то от президента могут потребовать войны. Ваши ссылки на обычаи истолкуют по-своему. Америка заговорит о нанесении ей оскорбления. Рады будут крайние элементы. Адамс вами поставлен в затруднительное положение. Подумайте об этом, Саэмон-сама!

Путятину предстояло все объяснить и Адамсу. Но как ему объяснить? Тут нашла Америка на Японию – коса на камень! Они взяли себе в голову одно, а у японцев другое. И тоже крепко. В самом деле, может ли Нессельроде что-то подписать без ведома царя? Может быть, и нам надо на японский лад все упростить, а не просить при каждом важном деле государя приложить руку?

– Да пусть Мимасака, как сторонник дружбы с Америкой, все объясняет Адамсу и убедит его. Они ему поверят.

Кавадзи недобро усмехнулся и сказал, что соглашается. «Исава-чин!.. Может, ему все удастся?»

– Вам надо все взять в свои руки, не прямо, а косвенно. Без вас, Саэмон-сама, это не обойдется.

Кавадзи польщен. Он, конечно, влиятелен. Но только Путятин не знает, что Кавадзи и так зорко следит за всем, что делают послы из делегации приема Америки. Сам, и не по совету Путятина.

– Его превосходительство коммодор Генри Адамс желал бы пригласить вас на большой прием, который он намерен устроить на корабле «Поухатан» по случаю обмена ратификациями, – сказал Путятин.

«Пусть Адамс узнает, что у японцев, как и в Европе, другие обычаи!» – полагал Кавадзи.

– В России есть ли закон, что каждый договор должен при ратификации утвердить царь? – спросил Кавадзи.

– Да, – твердо и строго ответил Путятин. – Так принято.

Такой был разговор про Адамса и ратификацию. Тоже важно. Путятин исполнил, что обещал, и сказал, что сам нашел нужным в пользу Адамса. Но не это так сильно заботит его.

Евфимий Васильевич отпустил своих офицеров на «Поухатан», которые обязаны были ни единого слова не сообщать там никому о содержании переговоров, а сам сидел в темном храме над жаровней с мерцающими углями.


«Да, японцы сегодня посмеялись над Путятиным. Они, кажется, заселяли острова и сидят там крепко, и мне их невозможно сбить. Вот они про что мне сегодня заявили! Вот, пожалуй, и прав Невельской, когда говорит, что мало мы думаем про нашу Сибирь. Мы всегда готовы по дешевке уступать, где только можно. При этом англичане говорят про нас: русские продают все на самых дешевых рынках, а все покупают на самых дорогих».

Хотя Путятин и помянул про силу и могущество России, но все-таки пришлось уступить. Но каковы японцы! Правительство у них противится открытию страны, а народ лезет, куда только можно. Мы крестили айнов, описали острова, а больше ничего не сделали, не до того, столичные заботы, все украшаем сами себя. Но Гошкевич уверяет, что Курилы населены не простонародьем, а что это жестоким захватом и уничтожением айнов отличились князья, и все с ведома бакуфу. А народ, несмотря на изоляцию, добрался нынче и до Гаваев, и до Америки. Что там Курилы!

Величие амурского дела не должно заслонять в умах Путятина и его офицеров все значение маленьких и далеких Курил с проливами, ведущими в океан. Амур занят. Теперь, когда мы увидели, как это известие принято американцами, мы еще больше поняли значение Амура. «Если свой что-то сделает, даже такое важное, как Невельской, то все-таки сразу не оценишь. Но вот когда иностранцы восхитятся да признают, что действительно решена великая задача! Даже американцы как подпрыгнули, когда я сказал, что по Амуру мы вышли на берега океана!»

Еще никогда тяжкие думы и сомнения не овладевали Путятиным с такой силой. Жена священника и служанка приходили с чаем и с углями, подавали или убирали какие-то вещи. А ветер стучал и стучал содвинутыми рамами окон.

Путятин привыкал к этим жаровням и бумажному халату, надетому на не вытертое полотенцем тело после горячей ванны, к двум теплым халатам, надетым сверху. Он понимал прелесть японских привычек. Он любит вот так, в чистоте и тепле, при начинающемся холодном ветре с гор, посидеть, засунув ноги под кутацу с жаровней под столом. Он любил хибачи и горячий чай... Входя вечером домой, он шел в кадушку с горячей водой. Брал из рук Янциса особый, сшитый для него халат и короткий халат, который надевался наверх.

Город сжался и спрятался.

В деревне Какисаки бушует ветер. На море волны подымаются и уходят от берега. И вот слышно, как стучат рамы окон от ветра с гор, погружая еще глубже адмирала в спокойствие и глубокие раздумья.

Глава 24 МОРСКОЙ КОРОЛЬ

Алексей Николаевич заранее понял, к чему идет дело. Сегодня же для проверки взял у Гошкевича копию и прочитал с ним статьи заключенного договора. Он только удивлялся: чему же радоваться и как его товарищи не понимают? Даже Осипу Антоновичу не сказал ничего.

Можайский приехал на «Поухатан» очень довольный, а Сибирцев – темнее тучи. На пароходе сразу бросилась в глаза его озабоченность. По своему типу – живым, свежим лицом, подвижностью, манерой держаться – Сибирцев нравился американцам, он подходил под характерный тип морского офицера хорошей выучки. Ему доверяли охотней, чем Шиллингу, который держался как свой и говорил почти без акцента, или чем Можайскому, который огромным ростом и крайней практичностью, пристрастием к постоянному делу превосходил самих американцев. Этот молодой, но ловкий, старательный офицер-служба, лезший из кожи вон, как-то невольно всех настораживал: не нахал ли.

Судя по настроению искреннего Сибирцева, дела на переговорах у адмирала Путятина не двигались. Так и следовало ожидать! Но никто виду не подал и ничего не спросил. За ужином, когда рослый китаец, обернув бутылку крахмальной салфеткой, как когда-то и Витул на «Диане», налил вина, Пегрэйм, смотревший в лицо Алексея, поднял бокал и предложил тост: «Absent friends!»[38] Он, видимо, полагал, что, может быть, Сибирцев скучает и преисполнен воспоминаний. На «Поухатане», как и всюду на флоте, не поддавались настроениям, некогда, но настроения приятного гостя, который, видимо, нравился леди, объяснимы и вызывали сочувствие. Он красив, но не похож на Lady's man[39] или Lady-killer[40]. Его разлука трогала как своя.

Алеша поклонился, поднял бокал и подумал: «За вас, Оюки-сан!» Все остальное было так далеко и не сходилось ни по времени, ни по всему остальному. Надежды па возвращение, кажется, не было. «Не очень хорошо, что она сейчас в окружении юнкеров. Эти повесы далеко не мальчики».

На «Поухатане» отдельные каюты кроме офицеров занимают какие-то личности, которые ходят в штатском, – может быть, ученые, миссионеры пли члены каких-то благотворительных, а скорее коммерческих обществ. В кают-компании появляются редко, кажется, если не ошибается Алексей, у них есть где-то своя кают-компания. Среди них – Джексон: заметный молодой гигант с тучным лицом. Другие штатские, встречая его, почтительно здороваются и называют по имени: «Добрый день, мистер Джексон!» Еще один – коротконогий. Есть приличные и сдержанные джентльмены в черном.

Есть джентльмен, который днем в светлом или клетчатом, а вечером в строгом и темном. У него лицо с квадратным лбом и таким же подбородком, сильный, крупный нос. В кают-компании всегда с сочувствием приглядывается через стол к Сибирцеву, но молчит. Алексею казалось, что это типичный американский коммерсант. Загадочные личности из отдельных кают очень вежливы, здороваются приветливо, сколько бы раз ни встречались, но в разговоры не вступают. И о них никто не спрашивает. Сегодня коммерсант, переодевшийся к вечеру в черный костюм, в крахмальный воротничок и темный галстук в горошину, поздоровался в кают-компании с Лешей так, словно что-то о нем узнал и восхищался или хотел уверить, что не стоит расстраиваться.

Офицерские каюты расположены в средней части судна, по бортовым сторонам длинных коридоров, отделанных кожей и дорогим деревом, день и ночь освещенных голубыми газовыми рожками. Тут как бы плавучая гостиница весьма высокого класса.

Штатские личности занимают часть кают по правому борту. Они все время ходят друг к другу, о чем-то горячо говорят и щелкают за дверьми на счетах, словно на «Поухатане» прибыл в Японию банк или торговая корпорация. Некоторые имеют слуг, живущих в общей палубе. У других есть еще и собственные повара. У некоторых слуги, ленивые на вид ражие детины в чалмах, видимо бенгальцы, остаются на ночь в тех же просторных каютах, что и господа, охраняют их. Один сидит всю ночь в коридоре у каюты своего господина на полу, как около ювелирного магазина.

Иногда в будний день коммерсанты устраивают пиршества, тогда готовятся какие-то особые кушанья, пахнет пряностями, чем-то острым, как в Крыму в чебуречной или в духане.

Сибирцев сходился все более со своими товарищами по кают-компании. Он быстро вжился тут и, казалось, спокойно мог бы остаться. Уживчивость была его особенностью. Или, может быть, это свойство русского? Он ведь и с японцами сжился, и Оюки стала ему как своя, хотя они мало могли сказать друг другу словами. Японцы совсем не казались Леше лживыми, хитрыми, изворотливыми. Алексей и с ними мог бы жить. Так понятны все их приемы и хитрости. Любой в их современном положении стал бы таким же уклончивым.

Леше иногда хотелось перейти подальше за грань общепринятого и спросить своих новых товарищей: откуда они, где росли, что за дома у них, па плантациях или в городах, где и чему их учили? Нянчили их негритянки? Под кокосовыми пальмами? У них одноэтажные просторные дома среди могучих деревьев, дома с белой, как бы летней, мебелью? Книги? Ученые? Любимые романы? Развлечения – виолончель, скрипка, флейта? Военные учебные заведения вроде Гринвича или что-то свое? Танцы? Далеко ли от их дома индейская граница?

Хотелось бы и самому рассказать о том, чего знать они не могли. О заволжских кержаках, об Оренбургских степях, о Кавказе. Но изо дня в день по горло занят делами и заботами. Смотришь на американцев, словно на картинки.

Офицеры показывали дагерротипы невест и жен. Леша бывал на богослужениях. Да, он умел вживаться в чужую, казалось бы, жизнь. Но не потому, что не любил своего или не было в нем верности и преданности.

Не все офицеры «Поухатана» приветливы. Часто он замечал, что на него смотрят с неприязнью. Один из лейтенантов просил Лешу называть предметы на столе по-русски и тут же подымал звуки русской речи на смех. Лишь под неодобрительными взглядами товарищей скалившийся волчонок понемногу стихал.

Американцы очень удивились, услыхав, что Шиллинг – потомок рыцарей-крестоносцев.

Леше казалось, что некоторые американцы судят о русских так, как будто мы развиваемся, как и они. А мы пьем чай на террасах своих усадеб и еще только спорим целыми днями о будущем пашем развитии, спорим пылко, до слез и до ссор, говорим о высшем назначении искусства, о личности в обществе, о социальной философии, о чем, может быть, американцы даже и не знают, а если и знают, то за множеством дел лишнего значения не придают. Все это их не ранит, как нас, и они подобных рассуждений почти не ведут. Тем более что у них, верно, есть особые личности, занятые всеми современными теориями за плату и публикующие за большие деньги мысли, которыми мы с утра до вечера кидаемся задарма. Правда, и они горячатся, как заговорят про свободу для невольников. Что-то похожее есть все же!

А мука кукурузная, как у казаков, буйволиное жесткое мясо, ананасы и кокосы. Слуга у Леши китаец, бреет Лешу и стрижет, говорит на пиджин-инглиш и даже складывает на ломаном английском стихи. Стирает, крахмалит, чистит обувь, убирает вещи – без дела не сидит. Если нет дела, то точит бритвы, моет что-то и не ждет приказаний.

Шиллинг, сам хороший хозяин, каждое утро обращает внимание Леши на что-нибудь: какая щетина на щетках, какие удобные тюфяки.

Матросы вежливы и приветливы, всегда вытянется, как перед своим офицером, и улыбнется радушно и ободряюще, как желанному гостю.

Жизнь тут грубей и проще, но реальней и без иллюзий и самообмана. Делают то, на что есть силы, что могут себе позволить, что созрело. Приход в Японию не вывеска, не потемкинская деревня и не поза, как кажется, как и все, что они делают, и не потуга изо всех сил. На это у них свои виды и расчет.

Наш добрый, милый старый дом и сад, деревня и поля! Иван Сергеевич Тургенев и Иван Александрович Гончаров с их глубочайшими, превосходными сочинениями! В описаниях человека в нищете и бесправии они выражают необычайную высоту духа, совершенное развитие цивилизации, на примере, казалось бы, ничтожного создания умея разобрать всю сложность умственной жизни современности.

А Оюки? Прелесть, прелость! Что нее она воспримет от всего этого? Станет женой японского предпринимателя и политика? Явится на прием на русский крейсер, и я когда-нибудь снова увижу ее... Поедет в Америку и Петербург. Хэдские плотники станут инженерами-кораблестроителями...

У нас смелые мысли, но вытянем ли мы все то, что задумываем? А вот американцы считали, кажется, и Лешу, и Шиллинга, и Можайского весьма, даже излишне практичными и старательными.

В полдень следующего дня у берега снаряжалась целая экспедиция. Сзади Алексея раздался неприятный хриплый смех. Высокий человек в штатском, с веснушками, обнажив сжатые крупные зубы, цедил сквозь них нервный смех.

Леша узнал его. Это Джексон. «Над чем бы он?»

У борта столпились штатские личности. Джексон так неприятно смеется, что вряд ли желает добра. Пока судьба давала нам в друзья людей приятных.

Под ивой у храма Гёкусэнди снаряжалась шлюпка. Недавно японцы привезли в Хэда из деревни Миасима выброшенные в шторм на берег мачту «Дианы», несколько бочонков и командирский вельбот, разбитый при высадке и унесенный волнами. В Хэда плотник унтер-офицер Глухарев с мастеровыми исправил вельбот, и со смешанной командой из русских и японцев Мусин-Пушкин препроводил его в Симода для разъездов адмиралу. Этот вельбот был потерян в январский шторм, когда Евфимий Васильевич выпал из него в море. Теперь вельбот снаряжается сюда. На офицерах сияют пуговицы и эполеты. Русь по всем правилам готовилась к шествию в американцы.

Вельбот отвалил. Матросы гребли дружно. На корме флаг с орлом посла и адмирала.

На палубе «Поухатана» с оттенком приятной дисциплинированности охотно строились ряды матросов, морской пехоты и морских кадет.

Шиллинг и Сибирцев в белых перчатках и в русской военной форме встали в ряду американских офицеров, словно теперь служили здесь.

Пегрэйм, тонкий и элегантный, с золотыми кистями на плечах и с золотом на груди, картинно взмахивает палашом с золотой рукоятью. Могущественная леди из Колумбии ухает изо всей силы, приветствуя приближение посла и адмирала. Дрожит огромный «Поухатан». Оркестр гремит.

По реям и по вантам разбегаются матросы в белом. Теперь не из любопытства лезут так высоко, а подчиняются команде. Черный корабль стал бел от множества людей, как увешанный белыми хризантемами.

Солнце ярко сияет. Только где-то вдали виден снег на горе.

«Жаль, – думает Леша, видя, что на веслах сидят не лучшие наши гребцы, – Берзиня надо было сюда взять, да адмирал не согласился, а то корова, мол, отвыкнет от дойки и перестанет давать молоко». Сияют трубы оркестра.

Американцы просты-просты, а когда надо, могут оглушить, устроить не хуже царского парада перед Зимним, лицом в грязь не ударят перед нашим адмиралом. Японцы набирались и от нас. А еще больше от американцев. И мы набираемся от тех и от других. И американцы успели к нам приноровиться...

Со страшной силой грохотали, сотрясая Симода, тяжелые морские орудия.

Баркас у борта. Крики команды. Трап в ковровой дорожке. Звяк ружей и карабинов. «Хура! Хура!» Гремит оркестр.

Путятин смиренно-величественный, отец лицом, с отцовским добрым, твердым и тяжким взором вельможи, царедворца, флотоводца, но и русского, выкормленного грудью мужички, крепостной, приучившей его любить сенокос и верить в бога. Вчерашние тяжкие настроения Евфимия Васильевича минули вместе с непогодой с высоких гор, и сегодня он подымался на «Поухатан» в торжественном и праздничном сознании величья исполненного дела. Смотрел ли он на себя глазами американцев? Они ведь еще ничего не знали и жалеют его, а сами... Но как успех его в их глазах?

Адамс в форме, в американских и иностранных орденах. Мак-Клуни при золотом оружье.

– Какие же эти шотландцы добросовестные служаки! – говорит Можайский.

У Леши сжало горло, так горд он был сейчас скромностью и величьем адмирала. Он чувствовал, что и каждый американец – от потомков квакеров и крещеных индианок до шотландцев, ирландцев, поляков и немцев – видит, что этот суровый герой моря не зря и не из пустой надутости и тщеславия заставил в эти зимние дни так долго ждать себя. Конечно, такой адмирал мог спасти свое судно. Американцы знают, Евфимий Васильевич сошел последним, право, человек легенды! И еще в шторм ходил обратно на «Диану», так как недосчитался чего-то. Забыл ложку и бокал из зеленого хрусталя, даренный государем императором.

А японцы его подвели. Промахнулся! Разве в них дело? Вот что бывает, когда сживаешься. Но, право, все же он велик. Хотя расхлебывать придется нам или нашим детям! Как он сглупил! Хоть и велик! Право, перестарался!

Можайский молчит, волнуется за своего адмирала.

После грома музыки и маршировки па палубе почетного караула коммодор, капитан и офицеры перешли с гостями в салон.

Генри Адамс, как коллега, запросто спросил адмирала, как дела на переговорах.

Все стихли.

Теперь с важнейшего адмирала сойдет величье. Почести заканчивались наивным вопросом. Адмирал, как светский человек, конечно, отшутится. Проволочки и хитрости японцев известны, также и цена им... Что же адмирал? Устремленные к Путятину глаза как бы спрашивали: «Ну как вам тут, ваше превосходительство, между дьяволом и глубоким морем?»

– Вчера я подписал договор с японскими уполномоченными, – смиренно отвечал Путятин.

Все стали менять позы, выходя из напряжения, перекладывая руки, словно находили как бы новую позицию. Адмирал ударил в ответ из огромной пушки и все разбил, и общее напряженное предположение развалилось, и Путятин все увидел. Почти всеобщее неожиданное смущение было очевидным. «Значит, ждали иных известий и другого тона! Вот каковы вы, господа американцы!»

Дряблая шея Адамса слегка покраснела.

Путятин посмотрел твердо. Все поняли его и приободрились, как бы подчиняясь требованию адмирала. Путятин сразу занял положение, какое обязан признать за ним моряк любого флота в мире. И не потому, что посол и держит за спиной промышленность пли оружье сильно вооруженного флота. Грозность адмирала Путятина была в чем-то другом, но не признать ее нельзя.

– The man of ability![41]– заметил Пегрэйм.

– The sea-king[42]! – заявил Крэйг более решительно.

Адамс приподнялся и сказал, что поздравляет.

– Благодарю вас!

Все двинулись в кают-компанию, на прием и праздник в честь посла и адмирала из России.

За столом впервые Сибирцев видел – штатские коммерсанты из офицерской палубы нижнего субсалона быстро рассаживались, как спущенные с цепей породистые собаки, и смотрели на адмирала Путятина и его свиту. Теперь он явно вызывал в них несомненный и большой интерес.

Алексей понял, что вчерашние одобряющие взгляды симпатизирующего ему штатского корректного американца были, видимо, лишь разведкой, попыткой что-то угадать. Хотя как знать, ведь японцы-переводчики были у нас и у них, а переводчики между собой встречаются, они падки на подарки, а коммерсанты, конечно, явились не с пустыми руками.

Леша знал свой грех – что он, несмотря на молодые годы, понимал и знал больше, чем следует. Из-за этого трудно служить. Видишь промахи и оплошности, готов помочь, встать на защиту, но если заикнешься, будут недовольны, усмотрят неуважение к старшему. И капитан, и Путятин, и старший офицер, и даже светский Посьет бывают очень подозрительны, словно за поданным им хорошим и верным советом усматривают что-то опасное, словно Сибирцев подосланный к ним лазутчик от противника или от революционеров. Но я дворянин, мой род... К чему же судьба готовит меня в будущем?

И высокий американец Джексон с железными цепкими руками, стоявший сегодня наверху и так зло хохотавший при виде сборов Путятина на берегу, сейчас насторожен, лицо его – сплошное внимание и вопросительный знак.

Офицеры «Поухатана» скорее огорчены, чем внимательны. Их можно понять: вот и мы уже не единственные – написано на каждом лице. Чувствуется оттенок недовольства старым коммодором, словно он недосмотрел.

Да, так, видимо, бывает. Считают старого человека героем. Он перенес небывалое в истории мировых флотов кораблекрушение. Ему желают успеха, соболезнуют, его поддерживают, как бедствующего и пострадавшего, где-то в глубине души чувствуют, что он таким всегда и останется. В этом мире могут преуспевать лишь те, кто действует молниеносно, у кого есть хоть капля змеиной черной крови хищников, побуждающей быть цепким, колючим и беспощадным.

И вдруг моряк с разбитого корабля, русский старик Путятин, адмирал, которого все так охотно жалели и который располагал к себе, знаменитый лишь тем, что все время был мягкотел с азиатами, и еще более тем, что пережил оригинальнейшую катастрофу с экипажем из голодных и оборванных, кого не принимали всерьез как соперника, – и вдруг... Он подписал договор с Японией! Видимо, еще более выгодный, чем американский! Каковы японцы! Уступить без нажима! Какая хитрость, сила, ловкость! Грозный, хитрый зверь! Бывалый викинг? Чему они там учатся, потомки Петра, на балтийской луже без океанов? Подписал договор быстро, почти мгновенно, словно нанес удар. А что за условия? Все хотели бы знать.

Коренастый, сухой американец с длинным, оплывшим на самом конце носом, всегда вежливо здоровавшийся, не несущий вахт и часто переодевавшийся в костюмы, которые, как у очень занятого человека, не всегда свежи, сидел за столом напротив и приветливо смотрел на Сибирцева, часто отвлекаясь к нему от Путятина, от того, что говорил адмирал и что все слушали, тая дыхание. Американец при этом слегка улыбался Леше, как старому знакомому, словно он был приятней и важней для этого коммерсанта, чем сам величественный адмирал. И намекал, что Сибирцев без его помощи не обойдется.

У американца широкая, плоская грудь. Роста он небольшого, как бы короче других, волосы неопределенного цвета. Длинное серьезное лицо с большими ушами и выдающимися скулами. В выражении лица есть что-то тяжелое и хищное, но в то же время и плаксивое, какая-то скривленность, деформация, несимметричность.

Алексей впервые мог рассмотреть его так близко и пристально.

Улыбаясь и держа внимание на себе, американец как бы сам предлагал этим заняться. Глаза блеклые, видимо, зоркие, по почему-то мутные, как в начинающихся бельмах, и это лишь как маскировка – они становятся на солнце, падавшем из иллюминатора, большими, водянистыми и голубыми.

Но, судя по улыбке, он приветлив и бывает весел, у него многосторонний и энергичный нрав. Тип редкой характерности, запоминающийся, и сегодня он, кажется, желал наконец обратить на себя внимание. Иногда сильней впечатление, что характер его тверд, а может быть, и жесток, хотя улыбка сразу меняла лицо к лучшему. Короткие руки, очень волосатые, голова лысеющая, но есть еще обильная шевелюра в кокетливой завивке с волной волос в кудрях набок. Леша и прежде замечал, что он коротковат, у него плоская и очень прямая спина.

«В ожидании открытия Японии», – сказал как-то про него приятель Пегрэйма лейтенант Крэйг, офицер английского типа, не склонный к сплетням и комментариям. В свое время Леша пустил милю ушей, но сейчас вспомнил эту фразу.

У американцев сегодня появлялись новые фигуры. Коммерсанты и ученые слетелись, как чайки за кормой, едва кок вышел с ведром. Сколько же они народу с собой привезли! Многих Леша ни разу не видел. Этот «Поухатан» как город. Но все же самыми характерными из штатских были долговязый громогласный Джексон, похожий на дога, и тот коренастый и блеклый, что сидел напротив Леши.

Путятин на вопрос Адамса сказал, что договор подписан вчера, все сделано окончательно, спорных вопросов пет, осталось сверить тексты на четырех языках.

Офицеры воспринимали очень холодно. Так можно предположить по каменным лицам. Сейчас они больше похожи на англичан, чем на американцев.

Японцы на этот раз не тянули. И адмирал преуспел! Поэтому, кажется, не все американцы благожелательны. Удар для престижа их дипломатии! Их флота? Их исключительности?.. Но вряд ли! Настоящие интересы не таковы. Интересы чиновников не интересы родины, как и у нас!

Но когда Адамс, может быть взяв себя в руки, энергично сказал краткую, но прочувствованную речь и за огромным столом все встали массой чуть ли не в два ряда и стали громко поздравлять адмирала Путятина и раздались горячие крики приветствий, то все без исключения готовы были, захлестнутые общей волной восторга, принять достижение Путятина как жест дружбы, как новый; славный подвиг во имя цивилизации и всего человечества!

Все свершенное Путятиным и «Дианой» такой же праздник для Америки, как и подвиг Перри, и его договор, подписанный им в прошлом году. Такой оттенок придал всему Адамс.

Адамс умел великолепно держаться, как и подобает при торжествах дипломату, но все же мгновениями он тускнел, так как удары судьбы не могут забыться.

В иллюминаторы видно было, что погода переменилась и пошел дождь.

Но когда адмирала и гостей пригласили наверх, то оказалось, что над всей палубой протянут грандиозный тент. Он так высок, что чувствуешь себя почти как в кафедральном соборе св. Павла в Лондоне. Проведены газовые линии, горят голубые рожки, и при свете их гости и хозяева рассаживаются, как в театре. За леерами, по бортам, на пушках и на вантах сотни зрителей.

Старший офицер, обычно похожий на рыбака из Охты, сегодня свеж, наряден, в крахмале и золоте. Он извинился перед адмиралом, что большой дивертисмент нельзя составить, лишь несколько номеров будут исполнены матросами, надеемся, приятно будет посмотреть вашему превосходительству.

Утих духовой оркестр на капитанском мостике, и, казалось, стихли все.

Слабо и приятно заиграли две флейты или свирели. Что-то ритмическое, вроде марша, но нежное и очень мелодическое. Из-за громадного орудия вышли с дудками двое мальчиков лет по десять. Оба белокурые, в форме и эполетах, в коротких штанишках и в белоснежных чулках. Они промаршировали, стуча своими детскими туфельками на каблучках по палубе и встали. Под звуки их дудочек из-за громадного орудия на поворотном круге замаршировали ряд за рядом матросы гигантского роста. Они появлялись, видимо, из люка, – за пушкой негде было бы разместиться такому множеству людей. Все как на подбор, саженного роста, с кинжалами и карабинами, производили устрашающее впечатление грозной силы, но нежный и мелодический марш, артистически исполненный детьми, скрашивал эту свирепость, и вооруженные воины, казалось, вдохновлялись ангелами.

Алексей почувствовал, что у американцев есть люди со вкусом и тактом. Он почему-то вспомнил Оюки. Если бы ей показать что-то подобное...

Леша все же мало знал американцев. И он и они целыми днями заняты. Иногда откуда-то доносилось треньканье гитары, но Алексей старался не слушать. Офицеры «Поухатана» целыми днями чертят карты. Они заняты описями берегов Японии, уходят, кажется, далеко и надолго, может быть к каким-то островам, без всяких позволений японцев. Кажется, иногда на несколько дней. Однажды Крэйг с матросами вернулись мокрыми, в оборванной одежде. Видимо, выбрасывало их где-то на камни. Своим чередом шли парусные и гребные ученья, а на судне матросы шили, чистили, мыли, стирали, смолили, драили, офицеры за всем смотрели, кричали, а пети-офицеры кричали и дрались, шли занятия с оружьем. Но на все это приходилось смотреть редко и мало.

Вот мы в России мечтаем о будущем социалистическом устройстве общества, и даже барыни любят об этом поговорить в салонах. А наши матросы перед уходом с грузами в Хэда, вспоминая американцев, хвалили их, говорили, что крепкие и здоровые ребята. При этом Букреев добавил, что когда-нибудь, может, придется с ними схлестнуться. Уж как будто сдружились с американцами! А мы мечтаем о всемирной справедливости. И американцы также. Как тут быть будущим устроителям мира? Ведь не в городки и не в чехарду собираются играть.

Лейтенант Крэйг однажды спросил у Сибирцева, когда матросы плясали «Сени», а Букреев прошелся на руках колесом:

– Казак?

В солдаты и матросы многие, как не раз от них же слыхал Леша, шли служить охотно. Еще охотней – на войну. Прочь от крепостной деревни, от помещиков и приказчиков, от скуки и бедности на хорошие харчи, походишь в сукне и в красивом кивере. Повидаешь мир, покормишься на казенном, обучишься драться. Все выход из дурости. Или – смерть! Янка Берзинь говорил, что у них девицы не гуляют с теми, кого не взяли из назначенных в рекруты. «Царю не годен – девушкам не годен!» – говорилось девицами-латышками на Даугаве.

– Казак ездит на коне, – ответил тогда Алексей. Потом объяснил про джигитовку донцов, черкесов и терцев.

Пегрэйм сказал, что можно сравнить с ковбоями.

Под детские мелодии матросы проделали упражнения с оружьем, маршировали, потом составили карабины в козлы, пропели несколько песен. Ушли под духовой оркестр.

Под флейту в оркестре появились двадцать шотландцев в юбках, с голыми коленями, в костюмах горцев – дань славному народу севера, множество сынов которого служило на американских кораблях.

Потом три старика негра пели под гитары грустные и шутливые песни на ломаном испанском. Двое из лих одеты с иголочки, в жилетах и галстуках, в белых воротничках, а огромные ноги в клетчатых брюках и в длинных лакированных туфлях. Все трое худы и высоки, кажутся тощими. Они пританцовывали, их руки и плечи ходили ходуном, жил каждый нерв лица и каждый мускул. Откуда эти негры? Что делали? Кажется, все трое с камбуза, но, может быть, и не все, есть слуги коммерсантов и чиновников. Жаль, что не понимаешь их пения.

Четыре завитые девицы, очень высокого роста, выскочили из-за пушки под общий вой и хохот зрителей. Экие кобылы! Право, походят на девок-переростков. Каких ни замуж, ни в прислуги в хороший дом не отдашь. И вот они с голода и бедности неумело прыгают и неумело радуются, никому не нужные английские могучие громадины, в этом ловком, суетливом мире дельцов. Судя по тому, как бушевала публика, матросы не стеснялись адмирала и коммодора, считая их кем-то вроде своих товарищей.

Раздался взрыв хохота; убегая, один из матросов, переодетых девицами, вильнул бедрами, и сразу вся палуба огласилась сплошным свистом.

Сибирцев замечал, что японкам очень нравится пенье цыганских романсов под гитару. Чувствуешь, как их души зажигаются. Алексей пел отлично и на гитаре играл, но на «Поухатане» ни разу не брал гитару в руки, хотя, кажется, гитар тут много разных. Помнился рассказ Невельского про Плимут, как па приеме на «Авроре» с англичанами вместе веселились, а потом в газетах написали, что русские радушны, щедры, гостеприимны, поют и угощают, но корабль у них wrong[43]... Никакого намерения выказывать себя артистом у Леши не было. Только Пещуров, бывало, играл вечерами подолгу па рояле, задумываясь о чем-то.

Мы изучаем немецкую философию и знаем идеи, идущие с Запада. А старик Ябадоо ведь старался свести дочь с Колокольцовым. А Ота-сан? А его странные вопросы про Сюрюкети? Бедная Оюки! Что за свирепый патриотизм отцов!

Леше казалось, что старьте японцы и в этих случаях исходят от необычайно горячей любви к своей семье, к роду, к Японии, к своему народу. У них все по-своему, но на этот раз без предрассудков. И этот реализм и практичность ужасны, если все именно так, как Леша предполагает. Это и наивно, и, может быть, смешно. И походит на разврат, по далеко не разврат. Нет, что-то более серьезное и глубокое. Это их боль за свою слабость. Или за свое единообразие, всеобщая одинаковость им надоела. Не признак ли гения в самом пароде, умения вдруг без страха перейти от традиционного к новому, глядя опасности в глаза?

Вышли четверо американцев в белых рубахах. У двоих в руках балалайки. Это преотличная самодельщина, даренная нашими матросами. Каких только мастеров нет в экипаже!

Хохот, свист за леерами бушует. «Сэни, сэни, эу мой сэни...» – запели четыре глотки.

Потом балалаечники сложили инструменты, на мостике оркестр заиграл «Сени». Один из плясунов прошелся по палубе колесом на руках.

– ...Сиогун не может подписать, так как он не император, – уверял Путятин.

Говорили у Адамса в салоне. Путятин сказал, что переговорил с Кавадзи, тот ответил, что невозможно...

– Но обещание дано!

– Обещание дано, он признает. Но ссылается на подписи пяти членов Высшего совета...

– Да они и мне это твердят.

– Надо понять всю сложность положения в Японии. Их уполномоченные не желают обнаруживать противоречия в своей стране и выдавать несовершенство ведения дол. Вообще не смеют объяснять все иностранцам, но делают это деликатно и далеко не категорически. Поэтому надежда, мне кажется, есть...

– Так пусть дайри[44]...

– Дайри не подписывает.

– Где же выход? Кто же ратифицирует? Один – святой. Другой – узурпатор! Надо им посоветовать одного лишнего свергнуть. Пусть выберут, который им по душе. Это им любой здравый человек скажет, они и себя путают, и нас тоже.

Путятин уже ходил в Осака, как бы намекал, чтобы император вмешался, задал бы таску чиновникам. И Россия рада бы его признать. Да он на светский титул не согласен.

«Что же, мы будем тут, у него в каюте, государственный строй у японцев менять? Этак американцам понравится... – подумал Путятин. – А в газетах напишут, как принято: народ восстал».

Евфимий Васильевич никаких намерений не имел менять правительство ни у себя, ни у других. Но все же он желал бы оживить японского дайри. Экий медведь спит в берлоге! В этих делах британцы мастаки! Вот они появятся и сразу навяжут перемены. Их любимое занятие – менять правительства, подкупать, сталкивать, из дерьма сулить сделать золото...

– Я не уверен, что они будут настаивать. Пригласите Кавадзи, окажите ему должное внимание и посоветуйтесь.

Таков был ответ Путятина.

«Мы, американцы, первые поздравляем вас! За вашу славу здесь, на Тихом океане! За нашу дружбу! За славу наших знамен! В честь императора России и президента Америки! Вечная дружба!»

Так провозглашал сегодня Адамс, разбивая последний лед в сердцах своих офицеров, как бы советуя не быть слепыми монополистами, отказаться от предрассудков, развязать себе руки, смотреть выше случая и дальше минуты.

«А что же сам Путятин? Как он теперь? Хотя ему еще можно ждать год и больше. Но я пришел за ратифицированным договором и не смею ждать», – так полагал Адамс.

– Ну, пусть будет подпись сиогуна, а не императора. В Америке уже выпущена книга с объяснением, что сиогун – светский император. Да и голландцы не раз об этом писали.

«Путятин должен, как благородный человек, со всей ясностью потребовать от японцев, чтобы обещание, данное Перри, они выполнили. Какое дело до их церемоний? В конце концов, Америка требует. Я не отступлюсь».

Путятин сказал, что доверил бы подписям пяти членов Высшего совета.

– Так как решили? Идете ли с нами в Шанхай? – спросил Мак-Клуни.

– Нет... Только в Де-Кастрп...

– Мы зависим от англичан.

Это было равно отказу.

– Ваши офицеры могут пойти с нами, и мы переправим их в Россию.

– Я вызову желающих.

Это тоже похоже на «нет» со стороны Путятина.

– Копию договора я отправлю с вами. Еще предстоит мне вести переговоры о порядке ратификации.

– Вполне вам сочувствую! – юмористически сказал Адамс.

Путятин советовал не упускать из вида Кавадзи.

– Он в некоторой степени независим в своих суждениях, и ему верят, он пользуется влиянием на правительство.

– Сегодня приезжал чиновник и передал мне извещение от губернатора, что якобы из Эдо для переговоров со мной выезжает делегация, составленная из вельмож, которые подписывали договор с коммодором Перри. Ее возглавляет наш старый знакомый – князь Тода. Но что толку от переговоров, когда мне нужна ратификация!

– Неужели Евфимий Васильевич уступил? – спрашивал в это время па палубе мичман Михайлов.

– Проляпал наш Евфимий Васильевич.

– Какие же условия?

– Юг Сахалина в совместном владении русских и японцев. Большая уступка против наших целей.

Леша разочарован. Он знает, как провели границу. По сути дела, подарили юг Сахалина – самое ценное. Дорогой подарок наш Евфимий Васильевич сделал. Все офицеры «Дианы» побывали летом на Сахалине. Там стояло наше укрепление, поселок, строились причалы. Айны считали себя русскими. Очень жаль Сахалина. Дело запутано очень глупо, и будут предлоги для конфликтов в будущем. Не ждал Леша такой оплошности от адмирала. Все произошло очень неожиданно! Но почему? Кавадзи воспользовался нашим затруднением? Надо будет спросить у Гошкевича. Да что им, чиновникам... Им бы только доложить царю! Леша очень хорошо помнил дни, проведенные на Сахалине. Как раз в тех местах, которые с бухты-барахты, лишь бы выслужиться перед Петербургом, отвалил наш дипломатический адмирал японцам, не думая о будущем флота.

– Как же крепость русская там могла быть поставлена, если бы там была Япония? Ни единый японец никому не заикнулся об этом, когда Невельской и Орлов ставили там пост.

Помнились печальные и величественные дали Сахалина. Пески, обрывы, луга, и холмы, и гряды далеких гор. Мольбы айнов: «Не уходите!» А Кавадзи доказывал, что айны – это те же японцы.

«Нет, господа, айны совершенно не японцы. В этом уверял при мне Евфимий Васильевич уполномоченных. – Леша до сих пор твердо верил Путятину. – Над ним, видимо, висел дамоклов меч».

– Нет, господа, – вмешался в разговор Можайский, нагибаясь, чтобы говорить потише, – Евфимий Васильевич очень искусно действовал. Он очень тонко повел политику.

– В чем же эта политика?

– Он всегда считается с реальными обстоятельствами. Все обстоятельства были против него: война, катастрофа, голод, интриги американцев, угрозы союзников... Он вынужден был...

Подошли американские офицеры. Они слегка пьяны и опять говорят комплименты, поздравляют с заключением договора. Стали говорить, что все в восхищении от Путятина.

– ...Но если они так говорят про своего сиогуна, – горячился в салоне Адамс, – тогда и будем требовать по букве договора! Тогда пусть подписывает император! Как обещано! Или вся Америка подымется, как один человек.

Ну что ему скажешь! Он как бык на красное с этим сиогуном! Путятин видел, что опять Адамс в сильном раздражении и с собой не совладает и что не надо трогать места, ставшего у него таким больным, и что лучше об этом поговорить позже и поспокойней. Но и Кавадзи надо еще сказать, чтобы они не упрямствовали.

Сверкало оружие, и гремела музыка. По команде матросы снова разбежались по реям.

– Величественный человек, – повторил лейтенант Коль про отходившего па вельботе Путятина.

– Как по-русски викинг? – спросил Адамс.

– Ушкуйпик! – ответил Николай Шиллинг.

– Не смогу выговорить, – сказал Адамс.

Салюты стихли. Все стали расходиться.

«Все же они мешают нам, – подумал Адамс, – не будь их тут, мы могли бы действовать решительней».

Глава 25 НАЧИНАЮЩИЕ МИЛЛИАРДЕРЫ И СЕНАТОРЫ

Вечером за общим разговором вся кают-компания насела на Шиллинга. Из офицеров «Дианы» он лучше всех говорил по-английски. Американцы стали расспрашивать, как себя чувствуют русские в глубине Японии, пользуются ли хотя бы относительной свободой, следят ли за ними полицейские, видят ли они женщин, бедны ли японские крестьяне, есть ли у них скот, какая там жизнь в деревне, разрешается ли ходить по улицам и в поля, в каких помещениях приходится жить и что там русские строят, какого водоизмещения судно.

Заметно, что после визита старца Евфимия на «Поухатан» интерес ко всему, что делали русские в Японии, необычайно возрос.

Шиллинг мельком помянул про тоннаж строившейся шхуны, оговорился, что при закладке не был и точно не знает, но, кажется, будет водоизмещением до двух тысяч тонн. Он стал рассказывать о пустяках, высмеивал средневековые обычаи японцев и сам, как ему казалось, вошел в роль американца. Кают-компанию в этот вечер потрясал дружный хохот. Смеялись громко, не только тому, что в самом деле смешно, по выказывая сочувствие и одобрение смелым действиям.

Николай избегал всего, что американцам не следовало знать. При желании про постройку шхуны, он полагал, мог рассказать Адамсу сам Евфимий Васильевич. Шиллинг помнил наставление адмирала: все, что станет известно американцам, будет известно и англичанам. А на шхуне предстояло идти в Камчатку! Конечно, шила в мешке но утаишь!

Желая еще сильней удивить американцев, Шиллинг сказал, что в каждой деревне множество храмов и все они превращены в квартиры и что каждому русскому офицеру японцы прислали по три жены.

– Но, конечно, мы не могли принять этой любезности... И единодушно отвергли.

Американцы желали рыть, копать дальше. Николай Александрович чувствовал, чем это пахнет. К тому же среди американцев непременно есть люди Стерлинга и Боуринга. Да и американцы сами почувствовали сегодня в нас соперников. Постараются со временем прихлопнуть все наши добрые начинания в Японии, а о нас умолчать. Припишут себе все, что мы сделали и еще сделаем, наймут людей, чтобы распубликовали об этом по всему свету. На этот счет у всегда хорошо осведомленного Шиллинга сомнений не было. Он сам интересовался коммерческими видами на будущее. Никаких сантиментов к японцам он не испытывал, как не обольщался и благородством коммерческих американских республиканцев. В каждом из них он видел противника, с которым надобно обойтись полюбезней.

Путятин, Лесовский и все товарищи не предвидят опасностей, не думают, как американцы постараются замарать и замазать все наши добрые дела в Японии, а себя выставить первыми зачинателями и учителями Японии во всяком начинании. Нашим, кажется, это все равно, живут каждый своими интересами, вперед не смотрят. Даже не подозревают, как их обчистят ловкие янки, которые свое пройдошество открыто возводят в добродетель. Янки расспрашивают и все мотают на ус. Они влезут потом в каждую щель, открытую Путятиным.

Шиллинг старался сделать все, что мог, чтобы сбить янки со следа, чтобы они потом сами для себя старались тут, а не хватали чужое. Он не желал уступать ни пяди своим респектабельным хозяевам из того, что сделано русскими здесь с таким интересом и с такой доброжелательностью к Японии.

Как всегда, ложь произвела на слушателей самое сильное действие, и при известии о трех женах для каждого русского офицера американцы повесили носы, но жадно слушали Николая.

Алеше, видевшему, как барон их огорошил, самому не хотелось слушать вранье, и оп решил поискать Александра Можайского, узнать, как движется изучение новых паровых машин. Алексей сам очень интересовался современными машинами, которые вошли в жизнь общества всюду, как самостоятельные, живые существа. Устройство машин куда интереснее всех кляуз и сплетен, именуемых важной политикой и дипломатией! Но за службой не до машин.

Сибирцев зашел к Можайскому – каюта пуста. Поднялся на палубу.

Наверху к Сибирцеву подошел блеклый, невысокий американец, с асимметричным лицом и короткой атлетической фигурой, всегда приветливо смотревший на него за столом.

– На каком языке говорите?

– Немного по-английски.

– Немного! – с оттенком сожаления и насмешки воскликнул американец, как бы упрекая Сибирцева. Он подал визитную карточку:

«Сайлес и Берроуз. Экспорт. Импорт. Пароходство. Банкирская контора: Куин Роуд. Гонконг».

– Очень рад сделать знакомство! – подавая сильную руку, широко улыбнулся Сайлес.

Кажется, длительный экзамен, который Алексей держал под взглядами этой личности, заканчивался на сегодня знакомством. Надо полагать, что выдержал испытание при помощи адмирала!

Сибирцев жил па пароходе в отдельной каюте, в удобствах, не зная забот, по, видимо, все время находился под перекрестным наблюдением.

После нескольких фраз о переменчивой погоде Сайлес определил, что собеседник говорит довольно свободно. В таких колониях, как Гонконг, множество живущих там личностей говорили хуже его, плели как попало по-английски, но считались подданными королевы. Сами англичане в поисках выгод меньше всего обращали па это внимание, все более привыкали к своему же ломаному языку, выучиваясь ему, как чужому. Да и в Англию все более вторгались все новые и новые произношения и уродства языка вместе с новыми подвластными короне владениями. Так же было и в Америке, где на акценты внимания не обращали.

Можайского на палубе не было. Видимо, опять в машине. Все свободное время проводит внизу. Впервые показывая свои машины и гордясь ими, американцы не думали, что потом все это покажется им подозрительным. Саша сделал много рисунков. Каждый раз он почтительно просил позволения у старшего офицера и главного инженера разрешить ему рисовать. И неизменно получал разрешение.

– Он опять там! – случайно услыхал вчера Леша очень недовольным топом сказанную фразу одним из двух американцев, встретившихся ему на трапе, при свете газового рожка. Отойдя, догадался, что говорят про Сашу.

Уже нельзя запретить Можайскому спускаться в машинное отделение. Это нарушило бы хорошие отношения с адмиралом Путятиным. И Саша все рисовал и рисовал. Он делал это тем уверенней и увлеченней, что старался набраться опыта. Он полагал, что его интерес лишь радует американцев.

Можайский сам как мощная паровая машина. За эти дни он напрочь опроверг представления об отсталости и неспособности русских, но, кажется, лишь возбудил еще более ужасные сомнения, которые так охотно являются в уме людей на службе, когда замечается, что новый человек знает дело, не дурак и увлечен. Однако нелепо подозревать, что этого молодца русское правительство подослало на «Поухатан», заранее зная, что будет цунами и кораблекрушение и что офицерам «Дианы» будут предложены каюты на «Поухатане» – и все это с тем, чтобы Можайский проник в машинное отделение. Довольно с американцев, что у них Зибольд ходит в русских шпионах.

...Лицо банкира и коммерсанта из Гонконга ожило, светлые глаза немного выкатились, лицо стало исполненным интереса и ласкового раздумья.

Молодой офицер еще с первого взгляда ему понравился, у Сайлеса, как он сам про себя знал, верный и зоркий глаз опытного, потомственного рабовладельца. Он умел разбираться в людях и, нанимая их, действовал безошибочно.

Честность и энергия написаны были на чистом лицо Сибирцева. Знание языка обнаруживало воспитание и практицизм, и это особенно приятно.

На лице Сайлеса такая искренняя радость, как будто разговор с Сибирцевым представлялся ему подобным освобождению из душной клетки.

Сказали несколько фраз. Час был поздний, и разошлись, не уговорившись встретиться.

В каюте Леша не успел еще расстегнуть мундир, как в дверь раздался стук. Вошел Сайлес. Лицо его улыбалось так же приветливо и немного смущенно.

– Идемте ко мне!

Леша не хотел бы сразу обнаруживать симпатию, это не в его натуре. Все же должно пройти время. Но Сайлес привык, видно, действовать немедленно. Может быть, имел какие-то виды. Он и так долго выжидал, поглядывая на гостей как мышь на крупу.

Его каюта загромождена мебелью и вещами, разбросанными в беспорядке. Часть ее отгорожена тяжелым бархатным занавесом зеленого цвета, за которым кто-то сидел, там слышался скрёб, словно ножом чистили рыбу.

На столе среди пепельниц и серебряных коробочек горела линейная фитильная лампа, изобретенная в Америке, и кто-то в японском халате, сидя боком к двери, считал расставленные столбиками золотые пятидолларовые монеты. Приподнимая всю стопку пальцами, он быстро опускал одну на другую. К удивлению своему, Сибирцев разглядел, что этим занимается его знакомец, переводчик Тори Тацуноске. Японец и глазом не повел, когда вошел Сибирцев, лишь коротко кивнул ему; не отрываясь от дела и прищелкивая на маленьких японских счетах, казавшихся наборами нанизанных разноцветных пуговичек, что-то записывал. По каюте разбросаны пиджаки, подтяжки, на столе серебряные тарелки и стаканы. Занавес приоткрылся, и оттуда с любопытством выглянул широколицый, лобастый негр с кудрями во всю голову, сам огромного роста. У него в руках нож, а на коленях, на фартуке, большая рыбина, чешую которой он так звонко соскребал, сидя прямо на полу. Встретившись взглядом с Сибирцевым, негр ухмыльнулся и скорей опустил бархат, и снова стал раздаваться старательный скрёб.

Видимо, Сайлес банкир начинающий, стремящийся в зенит, «striver» – старающийся. Как известно, существует три вида американских дельцов: striver, driver и thriver, то есть стремящийся, управляющий и процветающий.

Конечно, в залив Симода страйвер прибыл не для светских разговоров, а с одной из тех целей, о которых стойко умалчивают.

Тацуноске-то каков! Гребет золото не стесняясь. Видимо, японец решил, что если Сибирцев вошел в эту каюту, то и он того же поля ягода, тоже причастен к общезападному великому жульничеству. Впрочем, трудно судить по первому впечатлению. Ведь первые уроки его коллега Хори Татноскэ получал у Николая Александровича, и первым вознаграждением были часы с бриллиантами.

Леша прошел в каюту. Она попросторней, чем у офицеров. Сайлес просил садиться.

– Вино? Виски? – предложил он. – Эль? Джин?

Леша поблагодарил довольно твердо, и лицо американца выдало двойственное чувство – серьезную настороженность и шутливую похвалу. Офицер не пил вина. Или пил, но вовремя и в меру? Или боялся опьянеть? Характер или воспитание? Недоверчивость?

Человека из неизвестной страны начинаешь узнавать на мелочах. Или это трусливость провинциала, гражданина второстепенного государства, который па каждом шагу видит обманщиков и всего боится, как деревенщина в Лондоне? Но у него знание языка и свободный выбор выражений для определения мыслей. Но нескольким фразам уже можно судить о его самостоятельности, которая не могла основываться лишь на чем-то природном.

Разговорились про воспитание детей в России, про школы, а потом про помещиков и крестьянские хозяйства. Вскоре Сайлес довольно ясно, как ему казалось, представил русскую фермерскую среду, землепашцев, их образованных помещиков, которые привозят английские плуги и держат в крепостной зависимости свой народ, как негров на Юге несвободных штатов. Торговля белыми невольниками – что-то непонятное. Но это важно, стоит запомнить. Может быть, и нам можно будет со временем скупать в России белых рабов? Сайлес был плохо образован, но он много видел и все представлял по-своему, и не так, как было, и не таким, каким изображал, рассказывая, Алексей. По-своему Сайлес схватывал общую картину жизни и экономического состояния и мысленно проводил линию от русской жизни к характеру, уму и возможностям своего собеседника.

Леша чувствовал, что встретил среди американцев пока единственного, кто желал бы познакомиться с сутью русской жизни.

Сайлес сказал, что Америка просторна для безграничной деятельности – и предпринимай в ней: думай что хочешь, говори, молись как хочешь.

– В День Благодарения я молился, чтобы открылась Япония. Это всегда была моя мечта, совершенно как у адмирала Путятина.

Леша спросил про Гонконг и с интересом выслушал похвалы новому городу, которые у Сайлеса невольно превращались в похвалы своей фирме «Сайлес и Берроуз».

Было уже поздно, негр еще возился за занавеской, переводчик, оставив записки на столе, давно ушел, когда Сайлес вдруг сказал, что должен сообщить и просит пока не говорить никому, особенно никому из американцев, что он может гораздо скорей Адамса поставить в известность русское правительство о бедственном положении моряков «Дианы» в Японии.

Перегородки были тонкие, и в соседней каюте жили трое офицеров, они спали на диванах, уступив свои каюты русским.

Сайлес уловил настороженность Сибирцева и понял его мысли.

– А-а! Они спят. И если не спят, ничего не понимают! У них другое в голове... Это пьяницы и бездельники. – И он с отвращением скривился. – Мы сделаем это быстрей, чем нейтральные дипломаты и коммодоры. Поговорите с адмиралом и дайте мне адрес, кому послать сообщение. С прибытием в Шанхай, по пути в Гонконг, я немедленно пошлю письмо в Россию... А эти офицеры ничего не понимают! – махнул он рукой, заслышав храп за стеной. – Вы хотите сказать, что война? Да, англичане строго следят за почтой. Но я шлю коммерческую корреспонденцию своими средствами в Гамбург. Там учится моя дочь. Она будет знать, как срочно переслать письмо в Россию о вашей участи и для вашего немедленного спасения... Более того – я могу зафрахтовать любое судно и вывезти отсюда. Как вам это нравится?

Он зашел за стол, и тут Леша заметил, что только один столбик на столе из золотых долларов, а другие – из монет иной формы и большого размера. Это были стопки золотых японских монет, кажется, называются «бу», и золото в них очень дорогое, почему-то ценится гораздо дороже долларового.

Утром Сайлес встретил Сибирцева после завтрака и прогулялся с ним по баку. Шлюпок еще не подавали, оставалось еще полчаса до отъезда в Гёкусэнди.

Американские офицеры, проходя, приветливо здоровались с коммерсантом. Он фамильярно похлопал по плечу подошедшего на миг Мак-Клуни и потом сказал, что так принято в Южной Америке, где он долго жил. Механик позвал Сайлеса, сказал, что хочет ему показать, как удалось переменить кривошип в большой машине. Сайлес позвал с собой туда Алексея. По трапу он спускался, схватившись за плечи механика. Он всех хватал за плечи, опирался и как бы сильно что-то тянул с рук, здороваясь. Сайлес мало понимал в машинах, но он опять насторожился, заметив, что Сибирцев тут не новичок и кое в чем разбирается.

Сайлес попросил механика показать действие рычагов, которыми сила пара переключалась на работу подъемного шкафа, доставлявшего из артиллерийского погреба заряды и бомбы к большим орудиям на палубе.

– По возвращении в Гонконг и еще до того, в Шанхае, – а там ведь тоже выходят у нас газеты – я сам напишу и опубликую в наших английских газетах статьи о бедствии корабля «Диана».

Сайлес продолжил прерванный разговор, возвратившись на палубу, к жарким лучам зимнего солнца и к пейзажу из малых гор в скалах, в вечной зелени и во множестве венчиков деревьев, и к Симода с ее строениями под гибкими соломенными крышами с козырьками из соломы же. Всюду грациозная масса пятен и гибких, изломанных линий.

– Вас не должно огорчать. Ваши болтуны все разнесут во всех портах, во всех домах Шанхая и сделают это неумело, с дурным намерением. Я опишу героев «Дианы» во всем их величье, как вы этого заслуживаете, поставлю все па свое место. Я заставлю англичан призадуматься. Вы ничего не знаете об их поражении на Камчатке. Но я докажу, что вы – пострадавшие от кораблекрушения.

«Но что Камчатка! – полагал Алексей. – Сотни тысяч людей не па жизнь, а на смерть сражаются в Крыму и на Черном море, там горнило битвы. Мы не смеем преувеличивать значения Камчатки в безлюдной, отдаленной и пока еще малоизвестной бухте этого полуострова. Никто не хотел знать и не думал никогда о Камчатке, да и о Русской Америке тоже. Но вдруг эти земли в войну пригодились. Но что же, и это хорошо, означает, что вся огромная Россия в крайнем напряжении». Леша чуть было не заикнулся, но русская натура его взяла верх, и он не стал ничего рассказывать.

– Сегодня при встрече с адмиралом я поставлю его в известность, – сказал Сибирцев. – Я полагаю, что он рекомендует адрес, это наше министерство иностранных дел... граф Нессельроде. Он же канцлер России.

– Поговорите с адмиралом... Идемте и выкурим по сигаре.

– Благодарю вас.

– Да, вы не курите! Так в чем же вы тогда! Женщины? Японки, может быть? Как вам они нравятся? Такие все кривоногие, рабочие лошадки... По три японки на русского офицера! Ха-ха-ха!

И тут краска кинулась в лицо Алексея и густо залила щеки.

«Неужели японка? – поразился Сайлес. – Какие, однако, смелые казаки с Волги!»

– Так я вам скажу о себе... Нет, не о женщинах. Я смотрю с палубы на Японию и вижу ее будущее. Оно – грандиозно. Но надо, чтобы Япония попала в хорошие руки и честным людям. Есть у них такие силы, найдутся ли деятели нового общества?

Алексей не знал, есть ли у японцев сторонники прогресса, которые могли бы быстро перенять, усвоить всю сложность современной экономической и политической организации. Но он не хотел дурно говорить о японцах, как это принято у американцев, и лишь согласился, что, безусловно, такие люди есть.

– Америка великая страна, и американцы великая нация, без предрассудков. Не судите по их командам, военные наемники всюду одинаковы. У Америки будущее. Америка затмит старый мир... кроме России... Мне кажется, в России я не ошибаюсь. Но ваш путь очень трудный... – Он хотел сказать: «Кажется мне, как коммерсанту и немолодому банкиру, что вы еще очень долго не вылезете из своего крепостничества и дворянских предрассудков. Вся надежда на ваш здравый смысл... Взять пример с Америки...»

Сайлес прибыл посмотреть Японию и определить, чего она стоит и чем и как действовать. Неожиданно испеклось, кажется, два пирога! Он увидел очень большие горизонты, иные, о которых даже не предполагал, через этого скромного на вид офицера он узнал много нового, Новые возможности надо оценить. А дальнейшие перспективы надо видеть.

– Да, у меня дочь в Гамбурге. А наша фирма? Да и во Фриско, и в Род-Айленде...

Шлюпку подали. Русские пошли в Гёкусэнди. Американцы на трех баркасах свозили часть команды на берег – упражняться за городом в стрельбе. Старались все время занимать команду, стрелять и ежедневно маршировать по улицам Симода, чтобы держать японцев в напряжении.

Посьет считается человеком «легким» при всем своем дипломатическом опыте и такте. Он легко схватывает суть всякого дела, с ним легко говорить, он прост и отзывчив, он не закатывает «распеканций», никогда не требует наказывать матросов, не придирается к офицерам, не устраивает истерик, не подличает, не уклоняется и со своими не хитрит, а на переговорах с японцами его неизбежные хитрости облекаются в весьма благородную форму. Он человек дела в самом лучшем, столичном смысле слова.

Константин Николаевич встретился с Алексеем Николаевичем, который на него производит впечатление исключительного, уравновешенного и всегда одинакового – тип, редко встречающийся в России и более свойственный Европе.

– И у меня такое же впечатление, – говорил Посьет, идя с Сибирцевым по самому берегу, по широчайшему, розовому от солнца пляжу, на который, как бы шутя и дразня, прибегали воздушно-легковые волны, оставляя на песке ярко-зеленый пух и изломанные, причудливые рисунки, которые каждой волной чертились наново. Жаль топтать сапогами! – Адамс не скрывает, что не согласен с Перри, недоволен им, раздражен против него, но при этом исполняет все его планы лучше, чем сам Перри. Пишет ему и получает от него письма, дисциплинирован до мозга костей и при этом терпеть его не может. Его в свою очередь не любит Мак-Клуни. Адамс ему платит тем же. Едва терпит его. У всех вместе – вид могучего единства, как вообще у хороших военных. И все они, когда познакомишься с ними поближе, оказывается, терпеть не могут друг друга.

Посьет знал Адамса, Мак-Клуни и многих офицеров «Поухатана» не первый год.

– Сайлес мне так и сказал, что они все время грызутся, уверяет, что нет ни единого, кто не был бы алкоголиком. Каждый норовит дать другому подножку.

«Так вот он от кого набрался!» – подумал Посьет.

Сибирцев добавил, что его поразило всеобщее дружеское расположение офицеров к Сайлесу, они даже заискивают перед ним. А Сайлес их разносит на все корки, как и англичан в Гонконге. Но между собой американцы не дружат, кажется.

– И вы это заметили? – удивился Посьет.

– Да, мне кажется, что они редко дружат. Их сближают дело и практические цели еще в большей степени, чем англичан. Сам коммодор холоден со всеми.

– Так Сайлес не щадит и американцев?

– Хоть и сам американец, но хвалит только Берроуза, уверяя, что это честный, преумнейшая голова, добрый, простой, отзывчивый, благородное сердце, что его знают и ценят во всем мире и что на таких стоит Америка. По мнению Сайлеса, Адамс не поможет русским, он будет колебаться, чтобы заслужить похвалу за нейтралитет от англичан, от их Боуринга, от которого в Гонконге и вообще в Китае американцы зависят совершенно. Мол, не ждите от них ничего, кроме похвал и сочувствия за бутылкой виски. Берроуз, как американец, независим, и только он высоко держит честь Америки. Даже Перри и тот стоял перед англичанами на задних лапках.

Посьет поразился: кто бы мог подумать, что именно скрытный Сибирцев мог оказаться осведомленным?

Много сведений впитал он в себя за эти дни.

«Вы далеко пойдете, Алексей Николаевич!» – подумал Посьет, глядя на совершенно юное, свежее лицо Сибирцева. Ясно, что иностранцы давали Сибирцеву высокую оценку. А мы ценим людей по их оценкам.

– Вы сами изложите Евфимию Васильевичу свой взгляд, что вы полагали бы действовать одновременно официально, через Вашингтон, и частно, через фирму «Берроуз». Нам придется платить коммерсантам. Если даже пользы будет мало, придется платить. В противном случае они сделают нам вред, живя среди англичан. А они могут быть полезны. Но в том, что он говорит, есть оттенок шантажа.

Шагов сто до храма прошли молча.

Вдали шли американские шлюпки, ощетинившиеся ружьями.

Алексей часто вспоминал Невельского. Лесовский хорош с Геннадием Ивановичем. Посьет типичный петербургский чиновник, но со светлой, золотой головой. При всех своих петербургских особенностях оп легко схватывает суть всякого дела и все видит и знает.

Сибирцев мало знает Невельского. Но полагает, что он не в проливах обнаружил свой гений. Проливы мог найти любой мичман, как нашел их еще прежде японец. Для Мамио промеры глубин не нужны были, у японцев не было судов с большой осадкой. Посьет сказал, что теперь надо строить через Сибирь железную дорогу.


В Гёкусэнди Леша рассказал адмиралу про Сайлеса.

Посьет сказал:

– Сайлес предлагает услуги, чтобы известить наше правительство о нашей участи. Обещает, что исполнит это быстрей, чем Адамс, и что он снесется с Нессельроде, несмотря на войну и все строгости... Адамс сам по себе... Дипломатия остается дипломатией, и честная коммерция остается коммерцией.

– Но, что мне кажется важней всего, – сказал Леша, – Сайлес намекнул, что его услуги нам могут понадобиться в будущем.

– Что он имел в виду?

– Снабжение Амурского края и Сибири.

– Куда он хватил! Мы и сами-то еще об этом не думали!

– Да, он предвидит снабжение новых наших портов и постройку железной дороги с Амура в Петербург, через Сибирь. Но есть более близкие цели. Он уверяет, что наш статус потерпевших кораблекрушение будет отвергнут и в среде американцев уже говорят об этом. Они все передадут англичанам.

Путятин это знал. С американцами нельзя дружить и доверять им нельзя!

– А кто этот Сайлес?

– Он нужный им человек. Они там делают вид, что не слышат, когда он их бранит.

«Как же может он не быть с англичанами свой, когда живет среди них в Гонконге!» – Евфимий Васильевич мог бы так сказать, но знал, что подозрительность не сделает ему чести.

– Да, они вполне зависят в китайских водах от англичан. Так что вы полагаете?

Путятин за все плаванье впервые говорил с Алексеем Николаевичем так серьезно и спросил у него совета.

– Они зондировали почву в Макао. Но говорят, что португальцы там бессильны, порядка нет. Китайцы там недавно убили португальского губернатора... Англичане держат китайцев в железной узде, и при всех разногласиях с ними американцам приходится принять их покровительство, пока у них нет своих островов поближе.

Путятин все это знал сам. Все знали, что Америка объявила, что берет остров Окинава и намерена энергично действовать в Японии.

Сайлес, видимо, считает, что как только в газетах появятся сообщения о катастрофе «Дианы» и спасении экипажа, англичане получат все подробности от моряков «Поухатана». Те примут энергичные меры, и тут он сам нам пригодится.

– Сайлес ищет выгод и готов к услугам, – сказал Посьет.

Путятин полагал, что если порядочный человек, то надо ему пообещать заплатить и он мог бы зафрахтовать для нас судно.

Путятин предложил Константину Николаевичу поехать на «Поухатан», познакомиться поближе с Сайлесом.

Посьет долго был на пароходе. Возвратившись, он сказал, что это не Сайлес, а сам Берроуз сюда пожаловал, поэтому и говорит с таким апломбом. Он Сайлес Берроуз. Но есть еще один Берроуз. Сам Сайлес из Германии, отлично говорит по-немецки и по-голландски, давно принял американское подданство и, как американец, торгует в Гонконге и Кантоне, а какое-то сырье закупает в Индии. Намерен прислать за нами американское торговое судно для доставки нас на родину.

– Свое судно?

– Вот об этом он никак не хотел мне сказать. Значит, как я понял, он осторожен и не скрывает от нас опасностей, своим судном рисковать не хочет. Но готов дать обещание прислать судно. Сам не будет фрахтовать. Судно зайдет попутно, зафрахтовать должны мы сами.

– Значит, свои не пришлет?

– Да, он не рискует. Но, если разрешите, я с ним договорюсь, и судно будет... Это спекулянт большой руки. Может быть, боится, чтобы гонконгские хозяева не сочли бы его за шпиона.

– Надо, господа, идти в Хэда и ни на кого но надеяться! – вдруг воскликнул Путятин. – Платить ему не будем до тех пор, пока не будет толку!

– Он говорит, что нельзя в английском порту фрахтовать судно, которое пойдет за нами. Это станет известным, когда напишут в газетах. Говорит, что и звездный флаг тут не поможет.

– В Хэда, господа! В Хэда! За дело! А оп знает, что мы строим корабль? От кого он узнал?

– Никто не знает! – сказал Сибирцев. – Никто толком никому не говорил, и никто нас про это не спрашивал.

– Я не говорил ему про «Хэду», – сказал Посьет, – но он, видимо, знает.

– Кто же сказал?

– Могли японцы-переводчики. Те, возможно, шпионят для всех сразу.

– В Хэда, господа! И будем строить себе судно сами! Я знаю этих кассиров и маклеров. Не теряйте Берроуза из виду, он может быть полезен. Что он говорил про Аляску?

– Они все стремятся на Аляску, – ответил Посьет.

– Там золото открыто, – с горячностью вмешался в разговор обычно молчаливый Пещуров и покраснел. – А у нас этому не верят. Их офицеры спрашивают Сибирцева про Аляску.

– Сайлес сказал, что его друг банкир Джексон метит в сенат и хочет пропагандировать идею завоевания Аляски. Штаты должны отнять ее у России силой. Но Сайлес уверяет, что он и его единомышленники предпочли бы купить.

– Что только в голову не лезет! – сказал Путятин и подумал: «Когда видят, что хозяин больной и в семье народу мало». – Кому только голову в петлю не сунешь, когда посулят спасение. Строить, господа! А откуда у вас эта гитара? – спросил адмирал у Сибирцева.

– Американцы подарили!

«Ох, сынку, не доведут тебя до добра ляхи!» – хотелось бы сказать словами Тараса Бульбы. Но ведь он сам послал офицеров на «Поухатан».

...У штатских спутников Адамса отдельная от офицеров, как бы своя кают-компания, или экс-салон, как называл Шиллинг, помещение из двух разгороженных кают в жилой палубе. Там на столе день и ночь стоят салаты в блюдах, фрукты, холодное мясо и куры, можно зайти в любое время, есть и пить, как только коммерсанта одолеет жажда или голод.

Из горы на любом блюде каждый выгребает серебряной лопаткой или огромной вилкой, что и сколько хочет, и ест тут же, стоя или сидя на табуретке у стола с салфеткой на груди, или сидя прямо на полу, как в портовой харчевне, ставя миску или тарелку на колени. Тут жрут и ночью, приходя после темпераментных обсуждений коммерческих видов на Японию.

...Часть переборки, отделяющей закусочную дельцов от соседней каюты, убрана, и получилась как бы дверь, закрытая красными шерстяными портьерами. Из-за них зычно доносился чей-то густой голос, говорящий сквозь смех. Ему отвечал совершенно хриплый, чуть слышимый собеседник. Не зная как следует языка, Алексей не понимал, что говорят. Когда хрипатый умолкал, густой бас опять начинал, выталкивая слова со смехом. Этот приглушенный, но назойливый хохот был фоном всего обеда, который Сайлес устроил для нового знакомца. Смех нарочитый, как бы заказной, и Алексею хотелось посмотреть, что там за резонер из Александринки, но он не поддавался искушению, привыкая ко всяким чудачествам людей, с которыми встречался, и не обнаруживая любопытства и как бы вводя в борьбу свои запасные воловьи нервы.

Но вот хриплый собеседник тоже засмеялся. Все моряки «Поухатана» скромны, терпеливы, как сам Алексей, и почти молчаливы, а если и бывают разговорчивы или кричат, а иногда и дерутся, то только с матросами, о которых заботятся. За стенкой, конечно, разговаривали не военные. Сайлес вопросительно взглянул на Сибирцева, желая знать, действует ли все это на него, обращает ли он внимание, не твердолоб ли. Алексей не обнаружил чувствительности. Сайлес не выдержал и спросил:

– Знаете, кто там смеется и разговаривает?

– Нет.

– А хотите посмотреть? Это мой друг Джексон. Так он сам с собой разговаривает.

Сайлес проворно вскочил из-за стола, отдернул занавес и пригласил в соседнюю каюту.

Верхом на стуле в одной жилетке сидел Джексон, подняв свою лошадиную голову, и тихо хрипел, словно изображал припадочного.

– Действительно, он сам с собой разговаривает на два голоса! – воскликнул Сайлес – Ах, мой лучший друг и приятель!

Джексон встал, подал руку, почтительно и глубоко поклонился, становясь безукоризненным джентльменом и выказывая полное уважение лично к Сибирцеву. Ничего, кроме дружественной симпатии, Джексон к этому офицеру не питал, как к партийному противнику, которому пакостишь лишь в политике и лишь из лучших идейных побуждений, а при встречах действительно всей душой отдыхаешь от своих, которые надоели, опротивели и которых приходится держать в узде.

Джексон достал какой-то напиток, и все выпили.

Сайлес увел Сибирцева из каюты, задернул занавес и, притворив дверь, приложил палец к губам в знак того, что не надо мешать человеку заниматься серьезным делом. Тут Сайлес комически вскинул обе руки над головой.

– После путешествия в Японию мой друг Джексон выдвигает свою кандидатуру на выборах в конгресс. Он уже готовится стать сенатором. Джексон упражняется в ораторском искусстве, он сам говорит речи, а когда хрипит, изображает оппозицию. Он идиот! – махнув рукой, заключил Сайлес.

Сказано было громко, за переборкой нельзя было не услышать.

– Он будет сенатором. Его выберут. Он подкупает голоса, у нас это просто, и вам, как монархисту, я говорю об этом прямо. До вас это тоже докатится. Джексон будет избран обязательно. Это он сейчас готовит речь против русской экспансии на Тихом океане, в защиту демократии, за изоляцию русских и за торговлю. Он возмущен вашим присутствием в глубине Японии и уверяет, что, как будут убеждены все адвокаты и знатоки законов, это преждевременно и не оправдано никакими договорами. Все это дает ему повод выдвинуть себя с речами на тихоокеанскую тему, и за это он лично вам очень благодарен. У нас в Америке ценятся контрасты. Он подкупит разный сброд. Пока он плавает и набирается доводов для своих выступлений, тем временем дело идет и там за него работают. У него уже есть свои людишки, которые в Америке обо всем позаботятся. Ведь он вернется из Японии как ее политический открыватель и совсем затмит Перри. Уже теперь Перри сидит у него в кармане. Великая страна! У нас все можно! Подкуп – двигатель культуры и цивилизации. Подкуп и шантаж. Тут очень трудно приходится честному коммерсанту и банкиру, среди таких волков... Подкуп! Вы поближе познакомьте меня с капитаном Посьетом. Очень знакомый нам благородный тип европейца. Очень понравился всем. Какое знание Парижа...

Желание знакомиться с Посьетом и упоминание о подкупе? Золотые бу, доставленные Тацуноске. Разговоры о всеобщей продажности. В Посьете видят знакомый образец обедневшего европейца? Но Алеша знал Посьета хорошо. Сибирцев слегка улыбнулся.

Сайлес понял и сделал вид, что испугался, не хотел сказать ничего подобного, неправильно поняли.

Еще прежде Сайлес как-то сказал, что при виде аристократического европеизма надо побренчать в кармане, но добавил, что это касается дам...

– Такой полезет к вам в Россию, если начнете с ними торговать, – сказал Сайлес, показывая большим пальцем через плечо на вход в соседнюю комнату. – Много не надейтесь на них. Это живодеры. Они вам пообещают все, но вымотают из вас все жилы.

Поднялись наверх и прошлись по палубе.

Сайлес остановился как вкопанный и уставился на берег Японии, перебирая пальцами в сжатых кулаках, словно на клавишах гармони. Он казался сейчас очень напряженным. С прямой длинной спиной, па коротких ногах, с чуть вытянутой толстой шеей и приподнятым лицом, он почуял что-то, доносившееся с берега, и походил на собаку, сидящую па задних лапах, тянущуюся за запахом и терпеливо ожидающую своего куска.

Пришел Джексон и встал на шканцах. Он посмотрел на горы и город. Колени его поочередно подымались, словно он хотел разбежаться и кинуться через борт прямо на всю Японию, как солдат морской пехоты. Он, видимо, проминал ноги, чтобы не затекали и не застаивались. Потом быстро прошел несколько шагов и, обернувшись кругом, как на разводе караулов, прошел обратно, опять стал подымать коленки и затопал, как королевский гвардеец у Букингемского дворца.

Из-за тучи взошло японское солнце и опалило красное лицо Джексона, как огнем. Большие глаза американца закатились и в бессилии зажмурились.

Сайлес отвернулся, пренебрежительно махнул рукой и на солнце, и на всю Японию.

– Пойдет крахом и развалится! При первом подлинном соприкосновении с большой коммерцией и с банковским делом! Японцы забегают по своим городам в котелках и с тросточками, всюду покатят модные кабриолеты и поезда, заиграет банд, затанцуют женщины в кабаре, откроются христианские церкви, религиозные и социалистические общества, рабочие сбегутся к машинам с рисовых полей, солдаты начнут маршировку, и явятся новые пешки в большой игре. Стоит только появиться тут деньгам и товарам. А все эти халаты, важность, светские церемонии полетят ко всем чертям! Но до того чтобы ловить за жабры, надо будет очень добросовестно изучить привычки – церемонии, обычаи, взгляды, праздники и нелепости – и всегда тщательно познавать язык, а через язык постигать остальное. А подступать приходится осторожно, с видом почтительности и благоговения. Но и эффекты будут при орудийных залпах прямо по берегу! А мои клерки и ученые будут гуманно изучать страну при помощи «Sleeping dictionary»[45].

Лейтенант Пегрэйм, подойдя, послушал Сайлеса и, кивнув на него, сказал Леше:

– Большой бизнесмен! Ждет больших выгод с открытием Японии. Но от его разговоров у осла отнимаются задние ноги.

Сайлес приподнял шляпу, слегка поклонился.

Пегрэйм всегда бывал любезный и сдержанный...

«Энергичный и славный малый, – подумал про него Сибирцев. – Он и Сайлеса оборвал, соблюдая такт и достоинство».

Сайлес не отставал от Алексея. На другой день пригласил Сибирцева и Джексона в «кают-компанию будущих миллионеров», на какой-то свой семейный праздник.

Американцы уселись прямо на полу, держали хлеб в перевернутых соломенных шляпах и хлебали матросскую селянку, принесенную негром с камбуза, из общего котла.

– Вы, наверное, слушая меня, думаете, что вот нахальный болтун, – говорил Сайлес, – но я очень несчастный человек.

Сегодня по многим причинам оба американца старались быть демократичными и показать свою близость народу в жилой палубе. Сегодня был как бы праздник коммерческого благодарения и широких возможностей.

– Я буду торговать с Россией. Я полюбил русских. Россия – это моя мечта, – говорил Сайлес. – Дружба и торговля!

– Я не буду торговать с Россией, – говорил Джексон. – Я не люблю монархизма. Я не буду дружить с вами, – говорил он, подымая на Алексея свои глаза цвета большого чистого стекла. – Я буду всюду ограничивать вашу торговлю и ставить вам препятствия. Но вас лично глубоко уважаю, как и ваших товарищей. За адмирала Путятина! За вас! – Он выпил. – У нас свобода слова и полная демократия, совсем не как у вас.

– И мы оба пьем за ваше будущее, – сказал Сайлес. как бы показывая Леше, что все сказанное Джексоном чепуха, не стоит обращать внимания.

– Охотно поддержу ваш тост! – сказал Сибирцев. Вино ударило ему в голову. – Дном вверх! – сказал он, ставя кружку на пол.

Общение с японцами оказывалось полезным: невольно перенял сдержанность, умение слушать, как бы ни были обидны разговоры. Прежде от таких речей вспыхнул бы и наговорил черт знает что со всей нашей горячностью. Теперь он все же знал Японию и японцев лучше этих коммерсантов, лишь начинавших изучать страну.

– У него бизнес консервативный, – сказал Сайлес, показывая пальцем на Джексона. – Это отсталый бизнес. А мой бизнес прогрессивный. Это – связи, контакты и прибыли в будущем. Бизнес дружбы и наилучших выгод!

Оба американца, кажется, праздновали день рождения Сайлеса, и оба выпили довольно много.

– Его бизнес еще более ужасный для вас, чем мой, – сказал Джексон. – Я действую традиционно, а он все соки из вас высосет, если вы с ним подружитесь.

Джексон показал пальцем на Сайлеса.

– Прозит! – провозгласил, подымая зелье, Сайлес как бы за полный успех выкачивания всех соков из всех будущих друзей во всех народах.

– Зачем вам так много? – спросил Алексей.

– О-о! – Сайлес как бы хотел сказать: мол, вы еще нас не знаете!

– При всем гостеприимстве, мистер Сайлес... и вашем, мистер Джексон... мне приятно узнавать, что ждет нас в будущем с такими надежными друзьями.

Все захохотали.

Они потому и на полу сидели, как нищие грузчики-мексиканцы, как «смазчики», чтобы показать сегодня, что их передовые идеи как бы исходят снизу, из глубины низов демократического и трудового американского народа. Лешу сидением на полу не удивишь. Он и палочками ел, когда подали рис по-японски, и на полу сидел по-японски, научился у Ота-сан, да и ноги молодые гнулись. Американцы видели, как он тут освоился.

Так они дружески беседовали, ели и пили, Леша и эти будущие миллионеры, предки государственных секретарей и миллиардеров, сенаторов, адмиралов и газетных владельцев, создателей океанского торгового флота, монополий, производящих металл и машины, торгующих со всем миром и распродающих в Америке японский фарфор, лак, шелк, продающих рабов-китайцев и внедряющих в Японии виски, а во всем мире хариката и японскую порнографию, как музыку и часы для облегчения тяжкой доли трудящихся в ожидании будущего.

Алексей Николаевич чувствовал, какая тяжелая судьба ждет в современном мире его крестьянский народ, и через что предстояло пройти нам, и как нужно закалиться. «Наша матушка-Россия всему свету голова!» – с горечью вспомнил Сибирцев хвастливую солдатскую песню.

Джексон хлопнул Лешу по плечу, по самому эполету, едва не сорвав его с петель.

– Добрый парень!

Алексей покраснел от злости, как задетый китайцем англичанин, и посмотрел на свой эполет. «Однако честь мундира!» – подумал он и, протянув руку, дружески похлопал Джексона по щеке, как по лошадиной морде.

– Хорошая порода? – спросил Сайлес – Можно узнать по зубам?

Джексон поднял глаза, выражение которых сразу подобрело.

– На лице? – спросил он, показывая на себя пальцем.

– На лице, – ответил Алексей.

– Если не станет благородных дворян, то сохранится ли в вашей стране личное достоинство? – спросил Сайлес.

– Да, – ответил Леша.

– Я вас выручу и надеюсь, что царь и Нессельроде не оставят меня! – воскликнул Сайлес. – Я слыхал, что адмирал Путятин любимец графа Нессельроде? Если ваши люди попадут в плен, я дам дело и заработок. Такие рабочие руки! Любой умный хозяин не оставит их без дела.

– Без дела можно выморить любой народ, – сказал Джексон. Он вынул платок, но не стал вытирать лицо, а сунул за пазуху.

– Но вы не думайте плохо о Джексоне. Он прекрасный, ортодоксальный человек. Его держат для трудового народа, для домовладельцев, лавочников, мастеров, извозчиков, для богомолок и сектантов.

– Как же думать, если он недолюбливает нас?

– Что вы! Он сам к вам относится очень хорошо, и даже ко всем русским. Даже сказал, как приятно было познакомиться с первым русским – за всю его жизнь. Но ненависть у нас бизнес. Каждый ненавидит и учит ненавидеть других. Это вы еще не понимаете. Бизнес Джексона – ненавидеть Россию, недоверие, благородная защита Америки и ее демократии. За это ему платим. Он ненавидит – мы завязываем дружбу, но это все одно и то же!.. В Америке общество милосердия и полицейское управление – одно и то же. И как может Джексон что-то знать про русских, когда вы первый, кого он в глаза увидел? Он так же, как и все мы, знает про вас только хорошее. Но в каюте повторяет то, чему учил Перри. А теперь Перри говорит речи за Джексона, как за кандидата в сенат, агитирует за его избрание. Перри куплен. Сразу после вояжа. Он уходит в отставку. А Джексон, поехав в Гонконг, в Китай и в Японию, будет незаменимым специалистом и засядет в сенате надолго.

На другой день опять был Посьет. Дельцы приняли его в большой кают-компании. Сайлес и Джексон в черных костюмах с иголочки, в бриллиантовых запонках, в белоснежном белье. Китайцы и негры подавали все на серебре. Стояли вазы с цветами, свежие салаты, лед, фрукты. Прохлада, горел газ в голубых рожках. Дважды во время обеда менялись скатерти, как в колониальном клубе.

– Брат моей жены типичный эльзасец, любит пиво, живет в Шанхае, – рассказывал Сайлес. – Он член Королевского Азиатского научного общества... Читает торговцам лекции по буддийской мифологии.

– Каким торговцам? Британским или китайским?

– Главным образом английским и американским торговцам опиумом. Он изучил буддизм и конфуцианство в совершенстве по системе «спящий словарь». Как вы полагаете, сможет ли он читать о буддизме в японских академиях?

– Я слышал о подобных лекциях, – ответил Посьет.

– А другой ее брат издает газету, но не в своем городе. Я тоже даю субсидии газетам. Иначе будешь жить без интересов.

Посьет, явившись к адмиралу, рассказывал:

– Вошел – чопорная Англия! Все в черных фраках и жилетках, строгие английские джентльмены. Пока не посмотришь на их рожи. А заговорили – святых вон выноси...

Ему даже пообещали перевести вознаграждение через банк.

«Какие пустяки!» – небрежно отвечал им Посьет, как бы соглашаясь, что уж это само собой. Но ни банка, ни счета американцам не назвал.

– Я познакомился сегодня с Джексоном. Прекрасный джентльмен. Вид скандинавского богатыря. Говорил со мной и все время открывал глаза пошире, чтобы я видел, какие они ясные, чистые, голубые и что он совершенно европейского типа, что ничего не имеет общего с Сайлесом, кроме банковских, коммерческих и политических махинаций. Мне кажется, Евфимий Васильевич, что он намекает, что Сайлес хочет пас шантажировать, грозя нам пленом у англичан. Типичный делец и рабовладелец. По-моему, с ними не надо иметь дела, но не надо их отталкивать. Как вы полагаете, Алексей Николаевич?

– Мне кажется, что Сайлес коммерчески честен.

– Мне приходилось в жизни много видеть таких людей, – сказал Посьет, вспоминая Париж. – Они могут послать за вами флот. У них банки. Адамс зря их не взял бы. Но...

Разговор пошел о присылке судна.

Устраивая свои отношения с артисткой кабаре, Посьет не раз вынужден был обращаться к подобным личностям и пользоваться их услугами. Из него выкачивали все средства, а он, молодой и влюбленный по уши, денег не считал.

– Желаем мы или нет, но с ними и нам надо считаться, – сказал Сибирцев.

– О чем мы еще говорили? Я спросил Джексона, почему, живя на корабле, где все вооружены до зубов и где такие сильные пушки, он сажает на ночь к двери каюты бенгальца в чалме и с ружьем. Неужели он ждет нападения?! И что тут сможет поделать индус с кремневкой? Он ответил, что это трудно объяснить. Это привычка. Сайлес пояснил мне, что это психологическая необходимость. И реклама! Джексон не может расклеить на судне объявления своих страховых обществ и сведения о ссудах, о найме уволившихся из военного флота или цены сортов опиума. Коммерсанты прибудут в Шанхай, Гонконг, и все, господа, будет рассказано, выдано и продано! В том числе – сколько русских, где, кто, когда пойдут, куда, как хотят уйти.

– Как занятия у Можайского? – спросил адмирал.

– А что они? «Плиз!» А сами, верно, думают: зачем, мол, ему, все равно у них неприменимо.

– Он хочет завести с нами дела, – стоял на своем Сибирцев, – и надеется на это, помогая нам в беде. Он ждет лучшего времени и ждет, что обратит внимание нашего правительства.

«Вы в Японии находитесь сейчас в более выгодном положении, чем американцы. Я бы советовал вам не потерять его. – Так Сайлес говорил Алеше. – Если бы я был на вашем месте! Могли бы воспользоваться кораблекрушением... Перед вами безграничные выгоды, политические и экономические возможности и, главное, доверие! Но в будущем японцам надо дать все, что они захотят. От вас они охотно и с доверием примут».

Подразумевалось: «А что вы можете им дать?» На этот вопрос Алексей не собирался отвечать.

– Он боится, что с такой мордой ему доверия не будет, – сказал Джексон про своего приятеля.

– Что там морда! – отвечал Сайлес. – Японцам не все ли равно!

Глава 26 ФУМИ

«Переводчику всегда даются поручения, которые никто другой не может и не согласится выполнять, хотя эти поручения не имеют никакого отношения к познанию западных языков. Чего только не приходится делать переводчику! Все! Все, что захотят эбису, переводчик должен, найти. Все козни против эбису он же подстраивает. И ему же еще и отвечать. Как будто Мориама Эйноскэ специалист по таким делам! А Мориама любящий отец, семьянин и образцовый супруг!» – так думал переводчик Эйноскэ, пройдя двор и раздвигая двери дома, в котором жил губернатор.

Появился слуга и какие-то ухмылявшиеся лоботрясы, кажется, племянники губернатора, приехавшие из Эдо погостить. «С чего бы потешаться, глядя на переводчика?» Слуга провел Эйноскэ во внутренние покои. В комнате его ждала мать губернатора. Вышла Фуми. Эйноскэ сказал, чтобы она собиралась.

У Фуми готов небольшой узелок, но платок, в который все сложено, простой и некрасивый. Жена старого лорда велела подать шелковые фуросики. В новый платок все переложили, Фуми завязала четыре конца, стягивая вещи потуже.

Мориама пошел вперед, за ним покорно поплелась Фуми. Вышли на улицу, шел дождь, и было очень холодно, раскрыли зонтики и поспешили. В потемках подошли к двухэтажному дому в переулке.

Эйноскэ отодвинул дверь в крепком решетнике, как у тюремной клетки. Вошли в теплое, чистое помещение. По ступенькам спустилась пожилая женщина. Одного глаза у нее не было. Эйноскэ знал, почему так: грехи молодости. Эйноскэ шепнул Фуми, что это хозяйка. Фуми пала на колени.

Эйноскэ с большой важностью объявил, что, по распоряжению губернатора, он привел в дом на службу эту девушку.

Хозяйка встала на колени и униженно кланялась. Переводчик ушел, тихо притворив дверь с бумагой в решетнике.

Пожилая дама устроила Фуми маленький экзамен. Она удивилась, что Фуми умеет играть на шэмизене[46].

– Откуда ты?

– Я из деревни.

– Там живы твои родители?

– Да.

– Они тебя продали в город?

– Нет, так велело правительство.

– Ты быстро отвечаешь на вопросы. Ты могла бы стать гейшей.

– Как это сделать?

– Кто твои родители?

– Бедные, очень бедные рыбаки. Они ничего не могут заплатить за обучение.

Вечером зажглись стоячие фонари у входа. Служанки разостлали новые, тонкие циновки поверх татами, развесили на стенах украшения и расставили бумажные цветы. По приказанию хозяйки Фуми нарумянилась, как старая губернаторша. За лестницей и за ширмами уже слышен хохот, пахнет чем-то вкусным, что и мать готовила... Там сидели два американца. Вот опять дверь открылась, послышались низкие мужские голоса. Еще пришли западные люди. Новых посетителей провели по лестнице вверх.

Вскоре все моряки собрались внизу, в большом зале, где начинался торжественный пир. Вносились богатые кувшины и блюда, курились благовония. Играл шэмизен. Пела низким голосом полная, важная, на вид молодая дама с черепаховыми гребнями в высокой прическе и большими шпильками, похожими на кинжалы, скрестившиеся в глубине высокой постройки из ее волос. У нее большое и тяжелое белое лицо без единой морщинки. Может быть, под такой маской белил и украшений она лучше чувствует себя!

Фуми приходилось подавать и выносить. Она все делала умело и неслышно исчезала, как бы ничего не видя, но на все обращала внимание и все запоминала.

Судьба как интересная и страшная книга. Но если быть в силах и все перетерпеть, то судьба не страшна, как и книга. Ведь у нее же есть конец. А конец принесет успокоение и воздаяние за терпение, если жил и честно, без ропота подчинялся судьбе. Фуми с раннего детства приучена верить в свою судьбу, в ее неизбежность. Ее отец рыбак. Он не боялся моря, хотя и знал, что не следует зря испытывать судьбу.

Увидя Петруху с его отвратительным, но добрым лицом, которое, как она потом поняла, считается у эбису красивым, с его огромным красным телом, когда он переодевался у костра в принесенный ею ватный халат, она почувствовала его огромным ребенком – так слаб был этот несчастный человек, совершенно бессильный, только что потерявший свой корабль и все сокровища, так он нуждался в заботе, так обижен был и такое сильное сострадание вызывал. Поэтому Фуми совершенно не противилась тому, что было, несомненно, ее судьбой. Он был ее. Она знала, что после этого жизнь ее резко переменится.

Поэтому нее она, сжав зубы, шла в этот неприятный дом. У входа она заметила фонарь с иероглифами, и на тряпочной вывеске, мокрой от косого снега, раскачивались, как сказал Эйноскэ, написанные иероглифами словечки из какой-то символической здешней песенки, сочиненной когда-то бродившим здесь поэтом.

Конечно, этот дом не страшная лачужка и не напоминает палатки на ярмарках. Какой-нибудь нищий предприниматель покупал в деревне на тракте девочку и уводил ее за собой. На базаре он платил государственный налог, разбивал палатку и зазывал посетителей. К такой жертве, предназначенной на убийство, шли все: пьяный монах, фокусник, загулявший старик носильщик, всю жизнь проходивший нагишом и зашибивший вдруг деньгу, карманный вор, крестьянин, выгодно продавший рис... А хозяин сидел у входа, отпускал шуточки, угощал сакэ и иногда бренчал мешочком, наполнявшимся медными монетами.

Смерть не пугала Фуми. Она знала, как умеют убивать людей те, кто ведает судьбой. Опа слыхала рассказы про пытки и казни крестьян, подымавших восстания.

Жизнь всегда требует покорства и терпения. Внутри этого дома все оказывалось красивым и уютным, нравилась зала с разноцветными стенами в новенькой бумаге, с яркими кекейдзику[47], с хорошей фарфоровой и медной посудой, помещения за прихожей с прекрасной ванной, скорее похожей на бассейн с горячей водой, чем на почерневшую кадушку из бани небогатого крестьянина.

Утром вторая служанка мыла Фуми под наблюдением одноглазой хозяйки. Хозяйка, конечно, очень умная, одновременно как академик и хирург. Она не только вела денежные и хозяйственные дела. Она делала аборты, лечила все болезни, знала все моды, была осведомлена о всех делах торговых и чиновничьих и могла при случае заменить для умных людей государственную газету или адвоката. Ее посетители получали тут сведения, как идет платеж налогов рисом.

Она обрядила Фуми в белое белье, показала, как надо в него завертываться плотно. Потом надела кимоно, помогла завязать пояс поверх подушечки на спине. Проведя ее через двор в свой собственный домик, дала ей еще три халата.

– Особенно аккуратно ухаживай за ногами, надо всегда мыть и душить все, что дурно пахнет... Дается тебе в долг. Ты должна будешь ведь стать богатой светской дамой. Так мы называем наших красавиц. Поэтому у тебя должны быть наряды очень красивые. Потом я тебе заведу еще черепаховые шпильки и гребни. Это все очень, очень дорогое... Ох, трудно, трудно! Но я все для тебя сделаю...

Фуми покорно поклонилась. Это судьба, и она опускается в ее пучину. Пора ли? С саблей на врага! Куда идти? – спрашивал ее черный онемевший взор.

– Пока еще ты не должна надолго выходить! – ответила хозяйка. – Мы еще должны тебя сначала обучить... Очень трудно! Мы не сразу тебя выпустим. Очень дорого все! Тебе, конечно, придется потом за все заплатить, за обучение. Ты у меня как доченька. Ты должна научиться манерам и светскому женскому языку. Не должна беременеть никогда, иначе будет штраф...

Хозяйка достала из ящика маленькую подушечку, вроде тех, в которые матрос-портной из эбису втыкает свои иголки. Фуми знает, что это подушечки с душистой травой. Мама и Фуми сами собирали такие травы в лесу и в поле и делали духи-подушечки. В доме всегда приятно пахло. И Фуми носила за пазухой или в рукаве такую подушечку. Или держала в ящике с бедной одежонкой.

– Это очень драгоценный и дорогой запах! – отдавая духи, сказала хозяйка со сжавшимся пустым глазом.

«Моя судьба – плакать сегодня ночью», – подумала Фуми.

Хозяйка дала ей одеяльце и велела ложиться сегодня на ночь в своей комнате. Пришел хозяин и сказал, что завтра в полдень придет цуси – это значит переводчик.


Солнце вышло из-за туч. Мориама пил чай с хозяйкой в ее комнате с цветами на подоконниках открытых окон.

– Кто мне будет покрывать убытки? – спрашивала хозяйка.

– Не только вы в таком положении, – отвечал важный переводчик. – Все купцы. Ростовщики. Хозяева судов, рыбаки, торговцы. Все население Симода, Хэда и всего полуострова Идзу исполняет повеление. Единый патриотический порыв! Если же вы не в силах исполнить, то придется вам продать свой дом. Мы слыхали, что Ота-сан хочет поставить в порту приема иностранцев это дело на широкую ногу... Может быть, вы с мужем хотели бы продать? Довольно выгодно!

Муж занимался торговлей и делал вид, что к публичному дому не имеет никакого касательства. Он почти целый год в разъездах, часто бывает в Эдо.

– Правительство строит здесь порт для приема иностранцев. Поэтому дома должны быть наилучшими. Может быть, придется открыть филиалы домов Иошивара, если местные силы не справятся с возложенной задачей.

– В Иошивара нет таких девиц, как у меня! Нет такой школы. Школа Симода – это не надутое чванство столичных холодных и расчетливых грабителей полусвета. Сама Америка в восторге от меня...

– Пожалуйста, тише! – завертелся Мориама.

– Мне нечего страшиться... – Хозяйка разъярилась. Она поносила фальшь холодных женщин столичного пригорода Иошивара и превозносила честных, трудовых девиц Симода. – Культ Симода – это очищение душ через тело. Спросите бонз в храмах Ренгеди, в Фукусенди и в Чёракуди. Наш культ раньше распространялся по соседним деревням. Но теперь, с открытием порта, он известен в Америке! Когда ветер загонит тысячи фунэ в бухту, то все гостиницы полны моряков!

– Это по-американски!.. – воскликнул Мориама, который впервые слышал такую огромную речь про этическую основу жизни в Симода, да еще из уст одноглазой женщины; если послушать, то она лишилась глаза из преданности родине. Попробуй отбери у такой заведение! Но господин Ота не потерпит и тут поражения. Ота почти американский гений! Это пароход и наука, это пушка и виски в одном человеке.

– Массы девиц двинутся сюда, в Симода, за самопожертвенной любовью с иностранными моряками по случаю открытия страны. Мой дом – это монастырь преданных высшей силе, мы в согласье с храмом Чёракуди.

И посыпалось на голову переводчика: древний культ, все это не разврат Иошивара, не грязь, это труд, потом все горные девицы хорошие жены, матери.

Мориама взопрел и вытирал бритую голову и шею целыми пучками бумажных платков – такой град с него катил.

– Все это ради семьи! Вот какова любовь в Симода, где девицы и женщины чтят отцов и мужей, где самая преданная семья в мире. Как и во всей Японии, за измену мужу сразу казнят. Все верят и глубоко преданы самой древней народной вере и религии предков... В любви зарождается семья. Потом растут здоровые дети. А теперь скажите: что главное потребуется правительству от нас для судостроительства и торговли? Вы как представитель бакуфу сейчас говорите?

– Необходимо создать еще более богатые и приличные дома для приема иностранцев, – уклончиво повторил Мориама. – Когда я привел вчера девушку, то действовал как представитель-переводчик от губернатора...

– Что же мне с ней делать? Одеть ее, обуть, научить? И держать без дела?

– Чем занималась она в деревне? – спросил Эйноскэ.

– Отец ее рыбак, но он еще работал у соседа на заводе по выработке бобового масла. Дочь помогала отцу и давила пареные бобы в подвешенном мешке палками.

– Это очень драгоценная девица. По сведениям, была близка с очень большим матросом, за которым установлена слежка повсюду. Это значит, что она одна из тех редких, ценных женщин, которая может быть использована для больших государственных задач в связи с открытием страны и отменой закона о запрещении постройки больших кораблей. Но вы же лучше меня знаете, что при случайных, перепутанных обстоятельствах можно заболеть.

– У меня болезней не бывает. Я буду следить за ней... Я все поняла, спасибо большое.

– Правительство покроет по судостроению и питанию эбису все расходы. Ваши убытки в Симода, возможно, также будут учтены.

– Спасибо, спасибо!

Недавно Мориама бросил свою старую жену и детей в Нагасаки. Он молод, крепок, плечист, спортивен. Он много ценных похвал и советов получил от американцев и даже от русских. Он сам чувствует себя первым японским американцем с банкирскими купонами. Со старой жизнью в изолированной Японии, со старой семьей, изуверствами и домостроем покончено навсегда. Теперь Мориама держится новых, передовых взглядов. Он переехал в Эдо, женился на молодой и все время имеет дела только с иностранцами. Он новый, модный, светский японец будущего.

Хозяйка попросила Эйноскэ перевести на американский язык новое название, которое она хотела бы дать своему заведению после цунами. Мориама сделал временную надпись по-английски на куске материи величиной с американское полотенце и протянул ее над входом. Завтра будет готова вывеска, он еще добавил от себя: «Welcome!»


Несмотря на тревожные ожидания, Фуми была счастлива в глубине души. Все наставления хозяйки и знахарки ее не касались. Она уже беременна. Поэтому и при свидании у губернатора так холодно внешне и душевно так строго, спокойно сидела Фуми рядом с Петрухой. Поэтому угас девичий румянец на ее сухих скулах. Исчезла пылкость взора. Поэтому за последнее время лицо ее стало матовым, бледным, чуть округлилось. Взор обращен был внутрь себя, а не на молодого матроса. Она пожалела его, что-то очень милое еще было в нем. Но своя внутренняя жизнь, к которой она была обращена, занимала ее теперь. И ей никто, кроме нее самой, не мог помочь.

Вечером в зале раздались низкие западные голоса. Ввалилась толпа вежливых, веселых американцев. Они видели новый плакат с новым названием заведения над входом. Два полотнища с названиями – по-американски и по-японски. Теперь этот двухэтажный дом называется «Знатный салон «Свободная Америка». Очень двусмысленно. Как будто вежливо. И как будто оскорбительно. Если узнает американец, то обязательно зайдет. А каждый японец отлично поймет, что значит отвратительная «свободная Америка». Америка и публичный дом – одно и то же.

Играл шэмизен. Пел красивый низкий голос толстой дамы. Блюда, деревянные и серебряные, расставлены на столах. Кувшины с сакэ, большие и малые, так красиво расписаны, что кажутся сделанными из драгоценных камней.

В зале на татами расположилась целая компания моряков в ярких рубашках. Все с рыжими и светлыми бородами.

Фуми, по указанию хозяйки, сидела в сторонке от пирующих. Она принимала все как должное. Она все же не виновата. Отношения с Петрухой переменились и стали серьезными, как у мужа с женой, когда ожидают ребенка. В это никто не будет посвящен. Это не дело посторонних. Надо подольше скрывать. Могут в доме губернатора думать что хотят. Пусть делают что хотят, пусть только не убьют. Теперь она знает, что Петруха любит ее очень и все понимает. Он ее не обидел. Поэтому она счастлива и будет думать о нем. Он любил на свободе, в соснах у моря. Не в ловушке. Поэтому она очень благодарит его. Он благородный морской воин.

Американцы выли и прыгали в воздухе, по всему залу носились их бороды, и казалось, что под мирные звуки сельской дудки в Японии летают дьяволы.

Глава 27 ПОТЕРЯННЫЙ ИЕРОГЛИФ

– Где иероглиф? Как мог в официальном, уже подписанном договоре с Россией пропасть иероглиф? – спрашивал Кавадзи, и угрожающе-спокойно смотрели на академика Кога его выпученные глаза.

Вот когда Кога посрамлен. Кавадзи, проверяя японскую и китайскую копии, нашел ошибку. Вот и венец в долголетней борьбе Кавадзи и Кога. Ученый всегда подчеркивал тоном и важностью и прямо говорил, что он не простой чиновник, не умеет составлять официальные бумаги, что он – существо, способное писать философские трактаты, исторические сочинения, художественную прозу на современную тему, а также стихи о рыцарстве, об основном кодексе чести, о верности и даже ничтожные, любовные, а деловые, чиновничьи бумаги не его дело. Но ему была не простая бумага поручена, а важнейший государственный договор. И вот он со своим пренебрежением к чиновничеству позорно сел в лужу. Кавадзи проверял и нашел, что в китайском тексте пропущен иероглиф. Так и сидишь всю жизнь как на циновке с шипами.

Кога не сдавался. Он как бы шествовал дальше по пути отрицания чиновничьей бюрократии, желая доказать, что бюрократический формализм въелся во все поры жизни и быта Японии. Правительство обращает внимание на мелочи. Главное сейчас не китайская ученость, не пустячные формальности, а дух прогресса! И наука! Догматик Кавадзи!

– Это очень мелкий иероглиф, который ничего не значит, – говорил Кога, – и договор имеет полную силу и значение и без этого иероглифа. Тем более что главный и самый точный текст – голландский. В крайнем случае можно вписать один иероглиф.

Кавадзи сказал, что это преступление – вписывать иероглиф в подписанный договор. Надо переписать весь текст и подписать заново.

Среди послов начался спор, перешедший в ссору.

– Но иероглиф в договоре – это не пустая формальность, – возражал всесильный Каку, – это дело чести, преданности, аккуратности. Упущение ужасное!

Да, он сам нашел, поймал Кога, как вора, за руку. Но Кога совершенно не чувствует себя виноватым.

– Это мелочь! Это иероглиф без смысла! – упрямо твердил Кога.

– Как без смысла? Этот иероглиф придает государственной важности оттенок...

– Оттенок! – усмехнулся Кога.

Кавадзи взорвался.

Начался такой жаркий спор, что, несмотря на холодную, погоду, уже невозможно было сидеть на циновках, поджав ноги. Новые мысли подымали послов вверх, как на крыльях. Все встали, словно делегация хотела взлететь, как стая осенних птиц.

В своих богатых блестящих халатах, с гербами и парадными поясами, Кавадзи и Кога походили на вступающих в драку индейских петухов с растопыренными крыльями. Тсутсуй при его небольшом росте лишь улыбался. Его улыбка, которая за долгие годы жизни умела принимать тринадцать совершенно различных оттенков, сейчас была очень испуганной и трагической. Тсутсуй обращался с открытыми руками то к одному, то к другому, казалось не разнимая, а стравливая петухов.

Остальные члены делегации, а также советники, инспекторы и мецке, а затем охрана образовали блестящую светскую публику. Все с болью и ужасом наблюдали за поединком. Все старались сделать вид, что ничего не слышат, и не пропускали ни единого слова.

Богатая чиновничья одежда при очень важных переговорах должна быть так же безукоризненна, как и текст договоров без упущений. Костюмы придавали этой перепалке торжественную значительность.

Вспыхнул спор о сиогунате, Может быть, изоляция Японии была ошибкой? Тут подданные и чиновники совсем струхнули. Известно до сих нор, что изоляция сплотила Японию. Строгие казни всегда способствуют единодушию. Японцы были как дети, они очень глупые, ничего не знали. Их долго и много казнили. Их страну закрыли и всех сплотили воедино до тех пор, пока не вырастут. Отец рода Токугава даже самого бога запер в Киото, как в ящик, чтобы не мешал росту единодушия в японском народе. И не мешался бы сам. Но сейчас японский народ становится взрослым... Примерно так высказался Тсутсуй.

Кавадзи чувствовал себя победителем, вполне владел собой. Он вернулся к делу.

– Но надо помнить: сделано государственное упущение. Должно быть исправлено.

Кога тоже рыцарь, самурай, японец, прошел отеческую школу сиогуната. Нет ничего проще для натренированного японца, как взять себя в руки. Это первое и главное условие воспитания, когда всю жизнь готовишься к подвигу взрезывания себе живота и поэтому становишься смердящим бюрократом, боишься за шкуру и должность.

Кога поклонился низко и вежливо, чувствуя себя победителем гораздо в большей степени, чем Кавадзи. Кавадзи побеждал очень пошло, полицейски и чиновничьи. Но в это время Кога побеждал его силой небывалого нового мышления. Он, как дипломат будущего, отрицал значение формальной ошибки и не огорчался пропуском ничтожного иероглифа. Он показывает, что важен дух новых договоров, что Япония стоит у начала нового, великого пути, она войдет в мир великих держав не тем, что будет проводить вот такие государственные и правительственные конференции о пропущенной запятой. Это все дикарство, а не цивилизация, татарская и китайская важность, азиатчина в роскошных паланкинах, то, что вредит Японии, что скрывает от нас мир идей, наук, образования. Очень позорно выглядит чиновничий победитель Кавадзи. Да, он победил, но его победа величиной в одну запятую. Но он себя дураком и консерватором выставил, еще большим дураком, чем сам считает И-чина!

Так ломались старинные традиции. Кога чувствовал, что в споре об иероглифе разгромил сегодня реакцию беспощадно. Так Кавадзи и Кога действовали сегодня очень бесстрашно, ломая традиции. Кога чувствовал, как он открыл что-то новое. Жаль, что доказывал десятку чиновничьих бюрократов, а не тысячам студентов и не миллионам японцев. Вся эта буря вокруг иероглифа в маленькой комнате храма, откуда ни единая мысль не выйдет па свежий воздух.

...Что такое? Кавадзи помнил небывалый гром орудий «Поухатана», салютовавших Путятину, отлично понимая, что это значит. Не зря звероподобный, отвратительный Адамс несколько раз до того ездил в Гёкусэнди. Американскому кораблю пора уходить, Адамс не спешит, хочет добиться своего. Так же «Диана» долго стояла осенью, пока не утонула!

Нет сведений, о чем говорил Адамс в Гёкусэнди, но точно известно, где он сидел, на чем, в каком углу, что ел и пил, сколько раз курил сигару и закидывал ногу на ногу. Вот какие сведения собирает Исава-чип! Конечно, Посьет прав – Исава-чин дурак! А Кога говорит: разве только И-чин дурак? О ком это он?

Пальба происходила в японском порту! Адамс укрепляет позицию ро-сё, русского посла, выстрелами из американской пушки. Значение Путятина возрастает. Россия одержала победу на Камчатке, где у нее такая же крепость, как Севастополь, и это теперь напечатали в газетах в Гонконге и в Америке. Адамс показывает нам пример, каким почетом пользуется посол царя! Значит, Америка хочет возвысить Путятина в глазах Японии. Если бы Америка была враждебна России, как Стирлинг, то Адамс избежал бы такой стрельбы. Адамс ищет поддержки Путятина. В будущем, объединясь, они будут давить на нас? Это мы их сами объединили, обидев Америку, не дав подписи сиогуна. Путятин тоже требовал подписи. Кавадзи ответил, что Америке подпись сиогуна не дана и нечего просить... Очень рассердился Путятин и гордо и достойно заявил, что ему нет никакого дела до Америки, Америка остается Америкой, а он высокий чиновник царя и требует достойного уважения к империи и подписи сиогуна. И если теперь стрельба и они там вместе, то это наша оплошность...

Кавадзи сидел, поджав ноги, среди храмовой мебели и утвари, под картиной на шелку, на которой выставлен черный иероглиф, исполненный кистью и тушью поэтом и святым, жившим тут триста лет назад. Когда-нибудь подпись Кавадзи, как самая великолепная картина, будет также вывешиваться в храмах и замках, всюду, где он оставлял ее на память. Подданные Кавадзи не носят за ним множества привычных дорогих мелочей, чтобы любое помещение, где он остановится, выглядело бы как собственная квартира. Кавадзи скромен. Только оружие, смену официальных халатов и обязательные для высокого чиновника предметы и ящики несут повсюду его самураи и крестьяне под наблюдением самураев.

Кавадзи укутан, в тепле и пьет сакэ, а чувствует себя бедняком под травяной накидкой или укрывшимся от ветра и снега одиноким монахом под дырявым зонтиком.

Кавадзи, как и Путятин, любит посидеть вот так, в одиночестве, в храме, прислушиваясь к великой природе. Так же как в Гёкусэнди, под ветер ранней весны дребезжали двойные ряды рам. Горячая жаровня грела воздух слабо, но около нее чувствовался жар, как близ женщины. Халат, сакэ, угли, кутацу, закрывающая ноги, и жаровня с таящимся огнем, поставленная в квадратном вырезе пола. Стихи. Мечты.

Кавадзи знал все это гораздо лучше Путятина, он умел извлекать из настроений под весенний ветер больше прелести. Он чувствовал острей и тоньше, чем ро-сё. Но это ведь все свое. Это надоело! Для Путятина удивительно, а не для Кавадзи.

Да, японский посол утонченней и больше знает, владеет умением пробуждать наслаждение чувствами. Но ведь это тоже традиции, все давно изучено, предписано, известно. Посол бакуфу устал, и он тоже, как ро-сё, ищет нового. Посьет циничен, но он всегда прав. Он обещает познакомить Кавадзи с первой же хорошенькой американкой, которая ступит на японскую землю. Он говорит, что американки доступны. Не как француженки, – те целомудренны, хотя кокетки. Кавадзи, категорически возражавший на переговорах против консулов, против права эбису жить в портах Японии на земле, втайне встревожен и польщен. Неужели он как женщина, этот бесстрашный воин с могучим умом и опытом государственного чиновника? Как женщина, отвергает, отталкивает, но втайне ждет: куда же дальше потянется эта властная западная рука? Но нет!

Американка! Кавадзи стряхнул пепел с сигары и стряхнул с себя соблазны Посьета. Он снова мысленно застегнут как смертник, и о двух мечах!

Сейчас они там говорят о ратификации и жалуются друг другу на японцев! Это можно знать, не посылая шпионов. По классической пословице «Мудрец знает все, не выглядывая в окно!». Очень часто лживые шпионы сбивают с толку. В шпионы идут люди озлобленные и виноватые. Они охотно сводят счеты с невинными и фабрикуют обвинения. А мудрец знает мир не выглядывая...

Но почему ему так горько, зачем он делает себе эту передышку, погружаясь в мир отвлеченных ощущений? Ведь договор подписан и дело закончено. Можно ехать домой, к семье, к прекрасной жене, и не заглядываться на симодские горки. Ведь не ради передышки между двух государственных дел происходили все эти годы заседания и говорилось о заключении договора.

Да, можно бы ехать! Но самые оскорбительные и тяжкие события и дела начались именно теперь, когда договор заключили. На сильные плечи чиновника-дипломата легла тяжкая ноша по пословице «Груз любит привычную спину!». И это в то время, когда ему казалось, что он уже все силы отдал государственному долгу и готов только к торжеству и наградам.

Есть неприятности большие и есть малые. У дипломата всегда есть враги. Наверху очень опасные. А рядом – очень отвратительные. Много вреда приносят шпионы, которые больше следят за самим дипломатом, чем помогают ему.

Что же наверху? Сиогун не ошибается. Сиогун бездеятелен. Он молод. Но сиогун – это уже идея. Идея владычествует, ей служат, она управляет. Все ради нее. Еще более великая и сложная идея – дайри. Вред происходит от догматиков. Очень глупые, тупые люди. Мы, дипломаты, сами догматики или, как опытные чиновники, стараемся такими догматиками казаться. Но это очень оскорбительно, от всей души исполняешь все по идее правительства, проникаешься ею. И вдруг договор подписан, и вот, как сегодня, приходит письмо от твоего покровителя, от главы правительств канцлера Абэ, где требуется пересмотреть все и настоять, чтобы весь Сахалин признан был японским. Это уже оплошность! Это, конечно, не сам Абэ! Это его догматики перепугались. Правительство готово было отдать весь Сахалин, отказаться от претензий. Но когда Путятин уступил сам, они решили требовать все, весь остров!

Поэтому дипломаты такого государства, как Япония, где все служат одной идее, одинаково умны, тверды, готовы к смерти, благородны, но... трусы. Это заметил Путятин в Нагасаки, сказал: «...У вас же нет полномочий! Какие же вы уполномоченные правительства, когда вы всего боитесь, сами, без спроса, ничего решить не смеете?» И еще русские потешались сначала, пока не привыкли, что с нами всегда сидит шпион.

Письмо – главная и ужасная неприятность. Но сегодня, как заметил Кавадзи, письмо всех возмутило. Тсутсуй добрый и то обозлился. Чуробэ озадачен и не сразу сообразит, на чьей стороне идея. Все разошлись обозленные. И все, конечно, будут протестовать. Не обменивались пока мнениями о причинах. Но ясно. Влияние Мито Нариаки из семьи Токугава. Это старый, сухой догматик. Как Посьет говорит, вредным старикам бог смерти не дает... Мито все учит преданности идее старой, которая хороша была прежде.

Чем силен Мито? Даже самым глупым и неспособным людям консерватизм удобен, если покажешь верность старому. За это прокормишься даром, не стараясь. Но движет Мито не выгода, а великая честь. Он из клана Мито семьи Токугава, которая делится на три ветви. Он олицетворяет собой старую Японию и хочет, чтобы сын его стал сиогуном для проведения реформ, против которых пока сам старый Мито возражает. Почему Абэ, молодой и умный, терпит Мито Нариаки? Мито компрометирует консерватизм. Все это опасная игра!

Но есть другая, еще более важная причина. Мито имеет тайный ход ко двору Киото, к дайри. Но дипломат не может разрывать подписанный договор! Спорят о верности идее, чтобы крепче и лучше служить. А дипломат?

Адамс и Мак-Клуни сейчас обвиняют японцев во лжи и уверяют ро-сё, что мы и его обманем! И тут приходит письмо Абэ. Совсем по американским предположениям. Как же ответить в Эдо? Ведь мы даже и того не ждали получить, что по договору получили. И это все из-за ума Путятина! Как же его обманывать теперь? Да и права нет!

Кавадзи внимательно перечитал классический «Трактат о войне». Не начинай войны, если у тебя нет шпионов в лагере врага. Заплатить шпиону, как бы дорого он ни стоил, отдать ему мешки серебра и золота выгодней, чем проиграть битву. По трактату нужны шпионы жизни, шпионы смерти, шпионы местные и шпионы государственные. Да, китайцы – мудрейшие, они создали науку о шпионах. А их метод «горелого мяса»? А «красивой женщины»? Что ждет нас в новом огромном мире?

Американцы твердят Путятину об обмане при ратификации. Но они оказывают ему почести, хотят поссорить Россию с Японией. Они узнали, что Путятин строит корабль. Но не знают, где это происходит. Напрасно адмирал разрешил молодым офицерам, знающим английский язык, жить на «Поухатане». Это опасно. Неужели Путятин так верит им? Он говорит, что русский дворянин никогда не продаст и не обманет, когда идет война или грозит опасность отечеству.

По требованию правительства японцы хотели запутать Путятина и заявили, чтобы Эссо принадлежало Японии, как будто говорили только об острове Эссо, а подразумевали, что Эссо – это все земли северней Японии. Если бы Путятин согласился, то тогда в будущем, на основании японской географии и литературы и согласно с обычаями страны, можно было бы предъявить права на все Охотское море, на Сахалин, на Камчатку, на Охотское побережье, а потом, может быть, и на Канаду. При начале переговоров в Симода японские уполномоченные уверяли при этом, что народ Эссо – это и есть айны. Доказывал Мурагаки как специалист-этнограф, побывавший летом прошлого года на южном побережье Сахалина.

– Шито белыми нитками! – терпеливо выслушав, сказал Путятин по-русски.

Японцы поняли его слова. Дальше адмирал велел переводить. Эссо, по-нашему, по-русски, – это остров Эссо. То есть Матсмай. И все. Все земли дальше имеют у нас свои названия, и нельзя их все называть в договоре «Эссо». К тому же земли паши. Там уже сотни лет наши селения и живут крещеные. Как и все Курилы наши издревле. Разве вы в будущем не хотите жить в мире? Принять Эссо для названия айнов тоже ошибочно, так как у вас останется для потомков традиционное толкование, что Эссо – это все народы безгранично на безграничных территориях Эссо. Принять не можем. У нас для каждого народа есть свое название. Отвергаем как ненаучные все эти рассуждения. Так что дело не в людях о трех глазах! Японская делегация была смущена, и Кавадзи согласился, что доводы ее ненаучны. Кога торжествовал. Чиновники теперь видели все ошибки, происшедшие от недооценки науки.

На другой день все послы обсуждали письмо канцлера Абэ. Каждый доказывал свое, но все были согласны. Единогласно решили ответить, что невозможно требовать Сахалин для Японии. На Сахалин нет и не было никаких прав. Мурагаки Авадзи но ками доказывал русским, что ездил на Сахалин с главным шпионом Чуробэ прошлой весной. Русский посол вдруг, узнав об этом, смутился. Это ободрило японскую делегацию. Но при рассмотрении подробностей Мурагаки и Чуробэ представили такие доказательства, что русские послы, услыхав перевод, начали смеяться. Путятин строго сказал, что данные у Мурагаки ненаучные. И опять начался смех. И сами японцы стали смеяться. Все это, к позору Японии, будет опубликовано в газетах Европы. Это не были сообщения о народах с тремя глазами, нет. Но кое-что вроде этого. Комиссия по исследованию Сахалина лучше бы туда не ездила. Мурагаки и наш главный шпион обнаружили полное отсутствие знаний в географии, геологии, этнографии и мореплаванье. Это и оказалось лучшим доказательством, что Сахалин не принадлежит Японии. Все знали и раньше, японцы ловят там рыбу и скупают, складывают в сараи. И есть там магазины. Но там не зимуют. Построили кумирню, а зимой ее заносит снег.

Россия посылала ученых и моряков на Сахалин и в прошлом, и в этом веках, написаны книги, составлены карты, у русского посольства с собой как бы целая сахалинская энциклопедия, и само посольство как академия. И тут приходилось уступить и признать Сахалин за русскими, хотя все писатели, пишущие по-английски, это опровергают и Стирлинг требовал у японцев не отобрать остров у русских, а уступить Сахалин англичанам.

Сейчас в столице не до спора про Эссо. Эдо не до Эссо, там идет борьба чиновников между собой. Их тьма, расплодили, чтобы власть укрепилась. А они жадничают и ссорятся и не знают, где теперь прогресс, где будущее, а где можно получить распоряжение о вспарывании живота. Все тихо кланяются, ощупывают сабли и с ужасом опасаются, что вдруг все может развалиться из-за стремления к лучшему.

Посольство составило ясный, деловой документ. Затея Мито Нариаки очевидна, и она не удалась. Обо всем этом, конечно, ни слова не написано.

В Эдо сообщено общее, единодушное мнение дипломатов. Невозможно доказать, что Сахалин должен принадлежать японцам. Сказано кратко, представлены почтительные, приличные, но веские доказательства. Полученные права на совладение Сахалином – уступка Путятина. На это невозможно было рассчитывать, никто не ждал. Сейчас даже эта уступка большая победа. Отказать послу Путятину после заключения договора невозможно. Также нельзя отменить пункт заключенного договора о консулах. Обещание предоставить право держать консулов есть в американском договоре. Этот договор скрывали от Путятина до крайней возможности. Но случились плохие обстоятельства, пришел американский корабль, и русским уже невозможно было не предоставить право держать консулов. А мы дали в Нагасаки письменное обещание... Суть его известна...

Договор отправлен в Эдо три дня тому назад.

Кавадзи пришел к себе пешком, с больной головой. Дома, в одиночестве, он понял, что, побеждая в споре об иероглифе, он жестоко проиграл. На душе тяжко. Действительно, скоро уже два года, как он старался для открытия страны. И вот договор заключен, он сделал это. И что же? Он согласился, что китайскую копию не надо переписывать. Он тоже передовой человек, не бюрократ. Иероглиф прямо вписали в подписанный договор. Решили, что китайская копия не главная, а дополнительная. Но хорошее настроение покинуло Саэмона но джо.

Вечером прибыли самураи с почтой из Эдо. Новое распоряжение канцлера Абэ. Кога Кинидзиро награждается и переводится в состав делегации по приему американцев. Это счастье! Так завершились дела с Россией, и делегация расформировывалась. Мецке Матсумото Чуробэ также переводится в состав делегации приема американцев. Можно ехать домой?

Но в другом правительственном распоряжении сообщается, что Кавадзи Саэмону но джо поручена тщательная проверка всех копий американо-японского договора, а также наблюдение за ходом переговоров и обменом ратификациями.

Еще одно распоряжение. Все участники переговоров с Россией награждаются очень высокой наградой. Это их обязывает стараться... Награды высшие, как всегда символические – опять просто халаты. Столько наград! Столько халатов! Эбису смеются! Цилиндр, тросточку, галстук, виски хотелось бы получить в подарок от Америки. Золотые часы. Все это можно купить за пустяки. Экипаж с рысаками, виллу, яхту, пароход. Надо что-то новое, а не халаты!

Наутро документы читались сообща, в торжественной обстановке, и все награжденные глубоко благодарили правительство. Воцарился мир, согласие, единодушие среди делегатов обоих посольств для приема и переговоров с Россией и с Америкой.

В тот же день копии договоров отданы были Путятину, а Кога и Чуробэ переведены в делегацию приема американцев.

Американскому кораблю пора уходить, а он не уходит. В Америке с нетерпением ожидают ратифицированного договора. Все газеты у них в столице надут, когда можно будет написать об окончательной победе над отсталой Японией. Но еще нет признаков, что Адамс скоро уйдет. Американцы ждали ратификации договора сиогуном и заключения договора с Россией, чтобы взять его с собой. Путятин на «Диане» тоже долго ждал, пока не случилось с ним несчастья. Конечно, Кавадзи должен помочь во всем разобраться с ратификацией. Но не отступать. Да пока и кет еще на самом деле второй делегации, есть только дурак И-чин и Кога с Чуробэ.

Глава 28 МЕТОД «КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА»

Приехал подрядчик Ота, заведующий судостроением в деревне Хэда. Уже не раз докладывали о нем, но Кавадзи все еще не принимал решения.

Ота довольно состоятельный торговец. Но высший чиновник бакуфу не должен сам беседовать с мелкими самураями. Однако Япония открывается для иностранцев, разрешено строить корабль для дальних плаваний, меняются времена и законы. Можно понять, что разрешается иногда не следовать некоторым правилам и обычаям, которые были введены ради спокойствия, но теперь довели страну до унижения. Можно взять пример с Путятина, который очень гордо держался при первой встрече с послом Америки, показывая американцу, что он слуга императора, и очень прямо при этом сидел, в то время как американский посол не мог гордиться и очень просто держался. Но, встречаясь с простым народом, Путятин совсем просто разговаривает, и не только со своими морскими солдатами, но даже с японскими плотниками, с самыми бедными носильщиками, с лодочниками, с женщинами и детьми, так, словно он не великий человек, а монах с дырявым зонтиком или бродячий рыцарь и всегда хочет сам что-то спросить у встречного.

Целых два дня прошло с тех пор, как Ота приехал в город Симода. Когда об этом докладывалось, то Кавадзи улавливал оттенки, похожие на советы принять этого делового человека, который строит и открывает Японии будущее. Очень большая гордость сознавать, что передовые идеи, выдвинутые сверху, правильно поняты внизу простым народом и с воодушевлением претворяются. Но, может быть, Ота, как каждый оборотистый торгаш, на самом деле живодер и прохвост при этом. Но это ничего. Ведь недаром торговцы считаются самым ничтожным и низшим классом. Ота-сан теперь самурай. Два дня принять его не было никакой возможности, очень важные дела решались с Россией. Ота велено являться и ждать. Кавадзи никогда не принимал подарков. Мурагаки принимал. Он, как хозяйственник при посольстве, этими делами заведует и интересуется.

Деничиро, на которого возложено наблюдение за судостроением и за почтовой связью и курьерами между Симода и Хэда, тоже недавно упомянул с похвалой в одном из писем Ота.

Ота с порога опустился на колени и пал ниц. Разговаривали при чиновниках и подданных на большом расстоянии.

– Как происходит в Хэда судостроение? – спросил Кавадзи.

– Ро-эбису работают очень хорошо. Очень старательно. Они работают божественно, как ками[48]. Они выбрали место у воды в ущелье Быка, срезали там часть горы, совершенно и очень умело выровняли, вытрамбовали, при этом иногда громко пели песни. Теперь они поставили деревянное основание в размер судна, но соответственно больше...

В донесениях из Хэда почти все это описывается, но рассказ очевидца всегда интересен.

– В первый день работы ро-эбису очень умело, недолго и потихоньку поговорили, и старшие сказали, куда кто пойдет, что будет делать. Они сразу пошли к делу, все тихо и в большом порядке, и стали тяжело, но очень охотно работать.

Ота хотел как бы доверчиво рассказать Кавадзи о размахе своих замыслов и дел. Но ведь это не его замысел. Задумал Ябадоо. Но Ота узнал об его планах и скорей поехал сообщить о них как о своих. Так всегда бывает. Ябадоо придумывает, но не может выполнить. Ота не мог придумать, он не мыслил так горячо и искренне, как Ябадоо, поэтому занимал у него ума. Но опережал его на деле.

– Кто более всего показывает умение и мастерство судостроителя и распоряжается?

– Морской лейтенант Александр Колокольцов.

– Он был в Симода на днях!

– Да, он приезжал на шлюпке нападать на французского рыболова.

Очень плохо. Значит, русские могли уйти, не доведя дела до конца. Это необязательность. И плохо, что Ота знает, что хотели напасть на китобоя.

– Где сейчас Колокольцов?

– Он поехал с хлебом и бочками обратно. И уже работает на площадке. С ним Елкин в американской форме.

Один из чиновников наклонился к Ота и сказал, что надо приблизиться, а то плохо слышно.

Ота стал подползать через главное помещение храма, пока его не остановили. Ответы его записывались.

– Я прошу... позволить мне... обратиться с просьбой... – залепетал Ота, когда Кавадзи спросил наконец о деле.

...Кавадзи знал за собой недостаток – чувственность, любовь не только к Сато, но и к женщинам вообще. Но он не считал мужскую чувственность пороком. Это небольшой порок, который является в то же время большим достоинством мужчины и его тайной гордостью. Чувственность – свойство мужчин, особенно богатых, сильных, знатных, имеющих возможность разрешить себе все. Что-то другое нельзя разрешить, например дурно рассуждать о начальстве, а с женщинами все можно. Правительство разрешает. Энергия находит направление, подсказанное обществом, но упирается и не развивает скорость там, где имеется крепкая плотина.

В Европе, пожалуй, все то же самое, хотя внешне многое скрыто. Но там пороки задевают семейную жизнь и губят семью. В службе идеям европейские мыслители забывают семью, детей, внуков, правнуков, то, о чем так заботятся буддизм и шинтоизм. «У цзы», как говорят китайцы. Пятое поколение своего рода увидеть еще при жизни! Высшее счастье! И весь строй жизни японцев – ради забот о корне каждого рода и каждой семьи. И эти корни, сплетаясь, создают непобедимую и неистребимую нацию. Когда в Азии и Европе гибнут целые народы, множество семей исчезает, но никто из известных людей не имеет прямого потомства.

– Имеются плотники, которые очень хорошо обучаются у эбису. Имеется много запасного леса. Чертеж имеется. Он сохраняется бережно. Плотники заходят в чертежную с угольниками и все изучают. При чертеже есть математик, который перевел меры японские в меры эбису и наоборот. Можно сразу же проверить, как осваивается мастерство западного судостроения.

– Все ли подготовительные работы изучены достаточно? – спросил Кавадзи, догадавшийся, чего хочет Ота.

– Нет, имеются пробелы, хотя все тщательно записывалось. Но иногда чувство изумления являлось и некоторые действия эбису бывали не сразу понятны.

– Приведите пример.

– Непонятно было, с какой точностью высчитывается наклон стапеля. Но впоследствии эбису сами ответили на этот вопрос и все объяснили. Стапель смазывается свиным салом.

Ота, конечно, понимал, что ответа ему дано не может быть. Известно еще, что он был у Путятина и о чем-то говорил. Ота хотел закончить нижайшим поклоном и выйти, падая на колени, но Кавадзи не отпустил.

Кавадзи был страшно зол на американцев. Сегодня правительство бакуфу опять прислало письмо, что Кавадзи и Тсутсуй должны очень строго проверить американский договор. Очень почетно и важно. Но теперь не попадешь домой на Новый год, как нам желал Путятин! Все плохо. Награды из халатов и звания уже не радуют. Видно, что все это не очень искренне, правительство по дешевке отделаться хочет, русский договор никому не нужен, еды нет и настоящего уважения мало. И еще приходится расхлебывать спор и ссору с американцами! Их посол страшный и очень злой. Путятин тоже за него просит и боится за свой договор.

Кавадзи сам собирался в Хэда. Теперь в водах Японии появлялись все новые корабли. Доложено, что Адамс согласен взять Путятина и его людей в Шанхай. Но Путятин отказался. Адамс обещал прислать за русскими американское судно. При таких обстоятельствах очень опасно положение с судостроительством. Кавадзи еще задал разные вопросы, спросил, в каких семьях в Хэда родители могли дать детям хорошее воспитание. Ота-сан назвал семью заведующего судостроительством Сугуро, он же Ябадоо – самурай и глава рыбаков от князя Кисю... Еще семья Матсусиро. И моя семья.

Кавадзи спросил, как воспитываются мальчики и как воспитываются девочки. Много ли в этих семьях дочерей? Какого возраста? Сказал, что очень важно приучать девушек разговаривать женским языком и давать им культурные навыки. Но если перестараться, то будет заметно, что не аристократического воспитания, а только хочет казаться благородной.

Ота-сан, было уже насторожившийся, успокоился, Кавадзи требовал девушек обучать женскому языку, значит, не может быть того, что Ота-сан подумал. Эбису не понимают ни женского, ни мужского языка. Эти советы Кавадзи очень важны. Они воспринимаются как утверждение в звании новых временных самураев деревни Хэда. Правительство заботится об их сыновьях и дочерях. Кавадзи указывает, как важно для детей самураев настоящее светское воспитание. Ота, как и каждый, склонен был преувеличивать свое значение для бакуфу. Фантазия хитрого дельца вдруг сорвалась с цепи... Ота испугался и вернул ее поскорей на место. Обещание не дано. Он и так задержался. Надо ехать домой и продолжать дело.

Ота сказал, что западные люди очень слабы в отношении женщин. У них есть много очень сильных сторон. Но женщины – их слабость.

Кавадзи знал, что Ота, услыхав, что юнкер Сюрюкети родственник императора России, возмечтал о невероятном, предполагая, что у него будет внук, который будет также родственником русского императора! Но дочь выказывает страшный нрав и не подчиняется! Это ужасно! Это небывало! Это уже влияние западных наук, нравов, а не влияние рангаку[49].

Когда Ота приехал в Симода, он пришел к адмиралу и благодарил его – русские очень хорошо работают. Потом спросил о князе Урусове:

– Он родня Юсуповых?

– Да, да.

– А Юсуповы родня Романовых?

– Да...

– О-о-о! – глубокомысленно ответил Ота, морща лоб, и глубоко выразил свои чувства, замерев с выкаченными глазами.

Кавадзи все понимал: деревенские богачи в Хэда малообразованные люди, а хотят воспользоваться тем, что в китайской классической стратегии называется методом мэй жень ти (методом красивой женщины). Красивая женщина обещает быть женой наследника, но становится любовницей короля. Отец и сын становятся врагами. Или красивая женщина засылается в другую семью, в другую страну, в нацию, становится любовницей, женой и продолжает служить единомышленникам, но с ней сам император врагов, их полководец или начальник. Он ее защищает, и не смейте подумать о ней плохо. А шпионы пущены по ложному следу...

Кавадзи рыцарски честен и не позволял унизить себя хитростями на дипломатических переговорах. Он действовал твердо, прямо.

Кавадзи полагал, что и русские при всей их христианской морали – люди, как и мы. И они с величайшим трудом переносят честное воздержание. У них не распространено и совершенно не замечено мужеложество, как в войсках у некоторых азиатских властелинов.

Но Кавадзи уже проникся западными понятиями чести, ему стыдно было за хитрости, на которые для достижения цели могло пуститься правительство. Но он не мог бы и не воспользоваться тем, что укрепит страну в ее тяжелый, переломный период истории. Отказаться от подобных методов именно тогда, когда они могут оказать влияние сильнейшее на тоскующих друзей Японии... Кавадзи могуществен и смело смотрит правде в лицо.

Ота – гениальный коммерсант. И он чувствует грядущую революцию, наш столп нашего «третьего» сословия, которое еще захочет быть первым. Но князья долго им не уступят... Кому из нас придется вскоре вспарывать живот? Почему придется? Сиогун молод, тщедушен, слабоумен. Но, говорят, наш живой бог в Киото вдруг заинтересовался политическими делами и все возмущается иностранцами, их проникновением в Японию, а сам все расспрашивает потихоньку про этих иностранцев, уже кое-что знает, какая между ними разница... Кажется, он все знает, наш живой бог, и не прочь кинуться в свалку?

Глава 29 ПРОЩАНИЕ С АМЕРИКАНЦАМИ

Евфимий Васильевич приехал на «Поухатан» проститься и привез копию договора, свиток в круглой коробке в окованном деревянном ящичке и пакеты для посольства в Вашингтоне и для пересылки в Петербург. Сам договор во всех копиях будет тайно отнесен в сумке с бумагами в деревню Хэда и замкнут в стальной несгораемый ящик, где хранятся все дела посольства и экспедиции, карты, векселя и золото, которого еще довольно много у адмирала, он бы мог расплатиться с американцами за куртки и солонину. Подлинник договора Евфимий Васильевич доставит в Петербург сам вместе со своим собственным докладом на высочайшее имя. Приходится делать все самому. Гончаров писал в Нагасаки все бумаги и целые страницы из официальных записей переговоров помещает теперь в свои очерки путешествия. Слово в слово документы сходятся с художественным произведением. Писала одна рука!

Второй раз в Японию Гончаров не поехал, уклонился, не захотел, заявил: «Я не хроникер». Написал очерки свободного созерцателя, наброски карандашом впечатлительной натуры, да и был таков! После нашей экспедиции пишет про Обломова. Замыслы Гончарова не были секретом для Евфимия Васильевича. Совсем не то сделал Хаук, взятый Перри. Вот где старательность! Составил и напечатал привлекательнейший документ, целый том о подвигах Перри, в виде отчета конгрессу. Со всей добросовестностью и трудолюбием нанятого за деньги американца! Кто же Обломов после этого!

Путятин сказал Адамсу, что уходит к себе в деревню Хэда, и на коммодора пахнуло давно забытой патриархальностью и добродушием; казалось, в Хэда у русского адмирала свое ранчо или гасиенда и он чувствует там себя как у Христа за пазухой, по русскому выражению, или, по-нашему, как на пуховой постели. Много сказано выражением адмиральского лица! Путятин добавил про встречу с Кавадзи и что с ним надо говорить: он, видимо, единственный, кто может на что-то осмелиться и разобраться.

– Нет гарантии, что они не обманут, – повторил Адамс. Он хотел сказать, что и к этому готов.

Путятин отвечал осторожно, с уклончивостью. Но не мог же он не понимать, что если выгоды и преимущества, обещанные по договору с Перри, включены и в его договор, то и все обманы также ему будут обязательно гарантированы.

Путятин опять помянул, что если на договоре поставят подпись сиогуна, то в Японии подымется волна протеста. Сиогуна назовут узурпатором... Евфимий Васильевич повторил все, что говорил ему Кавадзи о пяти членах Высшего совета и о значении их подписей на документах, и добавил, что, может быть, надо потребовать от японцев соответствующего приложения, где бы они все оговорили про пять подписей и что они означают.

– Их вельможи, с которыми мы ведем переговоры, конечно, являются сторонниками сиогуна, поэтому они, как и все чиновники государства, подчиненные сиогуну, делают вид перед иностранцами, что сиогун – правитель Японии, ее светский император, как они уверили голландцев, то есть фактический властелин, да, может быть, им и желательно, чтобы так было на самом деле. Но если сиогун подпишет, то ложь его сторонников будет очевидна. Япония – страна чести, и тут подымутся князья с саблями и с войском и начнут резать и себя и других, ничего не боясь.

Адамс внимательно слушал. Потом он засмеялся и сказал, что не может согласиться с мнением, что Япония – страна чести. Япония – страна обмана! Путятин пока не стал возражать.

– Если сиогун подпишет, – продолжал он, – то очевидным будет, что... что... что это... сиогун... и...

– Гражданская война могла бы все спасти, – ответил Адамс. – Вот я потребую, чтобы и сиогун, и сам император у меня на договоре оба подписались.

Перешли в салон, где накрыт стол на четыре персоны и Мак-Клуни с Посьетом ожидали послов. Четверо рослых матросов в белом стояли у четырех тяжелых кресел, и едва послы сели, как кресла их придвинуты к столу, а матросы-китайцы стали услуживать и подавать.

Путятин благодарил за помощь и гостеприимство, сказал, что его офицеры очень довольны, у них навсегда останутся наилучшие впечатления об американских товарищах. Признательны за приглашение идти на «Поухатане» в Америку и в Петербург, но что когда он вызвал добровольцев, то все заявили, что в таком положении не смеют оставить своих товарищей, экипаж и экспедицию на произвол судьбы.

Адамс предоставлял великолепный случай. Офицер на «Поухатане» прошел бы через все английские порты цел и невредим, явился бы в столицу с драгоценными сведениями об англичанах. Какое значение имеют для Путятина один-два офицера там, где с послом остается тридцать офицеров и юнкеров и шестьсот матросов! Зачем столько офицеров в Японии? Адамс судил как практик. Очень может быть, что адмирал не хотел появления в Петербурге кого-то из своих офицеров прежде себя самого. Такого офицера приласкал бы государь, карьера его была бы обеспечена. Он, а не Путятин, рассказал бы все о невероятных приключениях и событиях и о жизни в закрытой Японии, где все они приняты как свои и, видно, по-своему довольны. Такую победу надо объяснять самому. Понимает ли это сам Путятин? Конечно, его люди довольны, и моих матросов – дай им только волю и права – не уберешь из Японии. Неужели у Путятина нет подлинных любимцев, кому бы он желал случая выдвинуться и милостей государя? Не потускнел бы сам Путятин после рассказов молодого офицера своему государю и свету, а лишь возвысился бы. Но чужая душа и чужая жизнь неясны. Он все же тяжел! Мрачная Россия. Ограниченный, опасливый чиновничий практицизм... Такова Европа с ее императорскими и королевскими дворами и с царедворцами. Неужели генерал-адъютант русского государя смеет надеяться, что его самого со временем не замолчат так же, как он замалчивает других? Каждый должен ждать своего омертвления заживо там, где нет гласности. И в этом будут виноваты не американцы и не Сайлес из Гонконга! И даже не сам царь. Адамс помнил притчу о евангельском рабе, закопавшем свой талант.

Путятин еще пытался извинять японцев и все поминал их изолированность. Доказательств было так же много, как и хороших пожеланий.

«Но теперь мне все равно!» – полагал Адамс. Он сказал, что постарается все сделать, как советует адмирал.

Тосты продолжались.

– Но все же на прощанье я должен сказать, что напрасно так беспокоиться! Японцы не обманут вас. Их обычаи не совсем понятны нам, им трудно отступать от своих понятий, но это не обман.

– Не беспокоиться! Сам Перри места не находит в ожидании моего письма, которое его должно успокоить. А что я могу сделать? Японцы тянут, и я не знаю, что будет дальше. И я знать не хочу их обычаев! Нам дано обещание, и оно должно быть неукоснительно исполнено. Америка не простит им обмана Перри.

«Да, не он главное действующее лицо, а Перри!» – полагал в душе Посьет. Иногда Константин Николаевич думал о пошлости жизни, о смертной скуке. Теперь, побывав здесь, он на всю жизнь приобретал новые интересы.

Он сидел, как бы проглотив аршин, и глаза его посоловели. Он терпеливо слушал, как послы все толкли воду в ступе...

– Сэр Алекс! – говорил в кают-компании Пегрэйм, где заканчивался прощальный обед офицеров и где атмосфера стала печальной и потеплела, как еще ни разу за все эти дни. Пещуров играл на рояле романсы Алябьева, Шиллинг пел, и пел недурно, а американцы, уже выучившие эти ясные и легко запоминавшиеся звуки, подпевали иногда с удалью и молодецки, и много опустошенных бутылок было вынесено. Пегрэйм и Сибирцев сидели рядом. – У моих родителей поместье в Колумбии. Я хочу пригласить вас к себе после войны, когда вы сможете. Я буду рад познакомить вас с моими сестрами. – Пегрэйм поджал ноги и слегка склонился, подавая конверты. Из одного он достал снимок родного дома и подарил с дружеской надписью на обороте на прощанье.

Сайлес появился тут же, сказал, что везет в Гонконг письмо от городских властей Симода с выражением благодарности за доставку японского рыбака на родину и что Эйноскэ написал в Гонконг письмо от себя.

Сайлес опять дал Сибирцеву визитную карточку и сказал, что на ней опечатка, что не должно быть союза «и». Сайлез и Берроуз – одно и то же лицо. И он добавил с улыбкой:

– Как вы уже знаете!

На визитной карточке было написано:

«Я всегда жду вас, господин Алексей Сибирцев. Ваш сердечно

Берроуз».

– Прошу вас помнить, что я всегда готов для вас лично сделать все, что в моих силах. Всюду, где я могу, – в Америке, в Китае и в Гонконге! И в Гамбурге! Для вас и для ваших товарищей я постараюсь сделать все, что могу...

Молодой офицер из русской семьи был полной противоположностью ему, заматеревшему коммерсанту. Сибирцев молод, стоит на ногах крепко, ясно судит и чисто смотрит вперед. Все это вызывает симпатию старого пройдохи, который тоже крепко стоит на своих кривых ногах... Хотелось втянуть новых людей и новую страну в круг новых, сложных, коммерческих мировых отношений и дать этим чистым и энергичным молодым людям деловой, широкий кругозор, реальный взгляд на жизнь и даже спасти их от гибели.

– Едет ли кто-нибудь с нами курьером? – спросил Мак-Клуни. – Вы, господин Сибирцев? – Это была лишь вежливость.

– Долг требует остаться с товарищами, – любезно ответил Алексей Николаевич.

Все знали, Путятин уступил просьбам американцев и разрешил своим офицерам тянуть жребий и что Сибирцев вытянул. И отказался.

Все стали жать руки и прощаться, теперь уже всерьез, и никто больше не предлагал оставаться.

Леша почувствовал – все прошлое отходит. Последние нити обрываются. Он остается в Японии. Петербург... Верочка... Неужели все станет ему чуждым, его любимый былой мир отойдет навсегда? Вернемся ли мы? Рвались последние связи.

Все офицеры и матросы оставили письма, а некоторые и маленькие посылочки домой. Посьет отдал письмо в Париж, к немалому удивлению поухатанских. Леша написал Вере и отцу с матерью. Но что-то очень-очень грустно, и казалось, что родное исчезнет навсегда. Страшная неизвестность приблизилась – новые плаванья, война. Что ждало?

– Тяжко, господа.

– Американцы сами печальные, – говорили на баркасе.

Путятин велел не задерживаться, и отвалили сразу.

– Я бы на вашем месте не рисковал оставаться в этой стране, – говорил Коль, сидя на банке среди русских офицеров, – как можно им верить?

– Пока мы не знали о вашей судьбе, они могли на что-то отважиться, – заговорил сидевший напротив Пегрэйм, – но теперь они не посмеют. Мы всегда будем на страже. Мы не забудем вас. Уходя, мы предупредим, что если хоть один волос упадет с вашей головы, будут отвечать Америке как за несоблюдение договора. Лейтенант Крэйг хочет сам прийти за вами...

«Вам можно только завидовать. Вы живете в Японки как свои. Вы первые добились их дружбы и доверия. Зачем вам консулы? И так живете в самом сердце Японии. Вы строите им корабль. Это начало новой эры в их истории. По сути, вы уже сделали для них больше, чем все другие нации» – так говорил сегодня утром Пегрэйм. «Наш патруль ходит семь ри за город. У нас там стрельбы... Нам – семь ри по договору, а вы идете сотни миль... Ваши офицеры рассказывали много интересного. Они успели тут многое изучить и записать», – говорил капитан.

«Заставлю сжечь все эти записки! Мало ли чего напишут!» – подумал Путятин. Он побаивался всяких записок и даже Гончарова контролировал, тот и не выдержал...

– Сайлес пришлет за нами корабль? – вдруг спросил Можайский.

Никто не ответил.

– Монетная нянька! – ухмыльнулся матрос-американец, налегая на весла.

– Да, денежный мешок! – отозвался Александр Федорович.

– Приезжайте из Нью-Йорка ко мне в Филадельфию, – сказал Крэйг, обращаясь к Алексею, – в мой Квайкерсити, посмотрите, каковы наши дородные квайкерессы.


На прощанье Крэйг еще раз повторил, что он сам постарается зайти в Симода на торговом корабле и всех забрать в Россию.

...Путятин смотрел с баркаса на «Поухатан», казавшийся ему праздничным и далеким. Корабль отступал во мглу моря.

Несмотря на свою славу англомана, на дубовый вид, за который так ценил его Нессельроде, знавший, что этот из инструкции не выйдет, Путятин теперь возвращался к состоянию свойственной ему от природы задумчивости, и взор его обретал загадочную глубину, так пособлявшую ему при переговорах с японцами. Видно становилось, что адмирал добрый и счастливый, скуластый человек, уже стареющий, а у него совсем маленькие дети. Тсутсуй ему очень приятен теперь и симпатичен, и, говоря про рождение дочери у восьмидесятилетнего князя, адмирал, может быть, имел в виду себя и свои сомнения, и ему было о чем подумать. О жене Мэри теперь очень скучал и сожалел, что разлука так надолго. Договор до сих пор владел им. Он так и подписал договор, как хотел. Путятин готов был ради дела высидеть сиднем хоть тридцать три года, но добиться своего и чтобы все было так, как ему надо, как он задумал. С подписанием договора душа его прояснилась, как у наверняка угодившего чиновника.

Подписан договор! Почувствовал себя в своей сфере, в Петербурге! И еще как подписал! Со всем громом и треском, с включением пунктов, свидетельствующих о его верности идеалам монархии. О консулах, о русской торговле. Какая там продажа земель в Америке! Теперь-то Компания в Америке и развернет дела. Как рад будет Нессельроде! Милый немец, умница, ничего не скажешь! Голова! Путятин, подписав все документы, почувствовал, как он любит своего сурового государя, как он умело исполнил все для пего. И как государь любит его. Теперь Путятин смел вспомнить, как дорог ему министерский Петербург, общество, свое и родное. Право, и сам Нессельроде ближе и дороже ему сейчас, чем многие другие. Он чувствовал, что сейчас начинается уже путь обратно. Государь, двор, правительство ждут его. Ему есть что сказать, рапортовать. Торжественный, молодеющий войдет он в общество свое, о котором и думать не смел, пока договор не был подписан. И пока не о чем было рапортовать.

Теперь – достраивать корабль, да и живо в обратное плавание. Как легко и хорошо стало на душе и как жалок и прост сам себе минутами казался от счастья, как в телячьей радости.

Поди, Перри так не радовался, был всегда уверен в себе, почему и слывет тупым и свирепым, как медведь. А разве я не уверен был? Но ведь Путятин не только уверен, но и суеверен, старался не думать об успехе и почестях заранее, как Перри. А вот он и слег, не выдержал коммодор. А Путятин и жив, здоров и счастлив. И консулы! И торговля! И государь счастлив! Вот и приехали. Вот наша ива. Пора теперь собираться в Хэда...

...Идешь, и дыханья словно не хватает от чувства счастья, что подписан документ...

– Господа офицеры, – сказал Путятин в храме, где убраны со стола бумаги и стоит начищенный и нагретый медный самовар, – мы с вами наслушались за эти дни любезностей от наших добрых американских друзей. Мы искренне благодарны за доброту и свойство! Однако прошу помнить, что американцы отказались доставить нас па Амур на своем корабле, на что имели право и к чему обязывал их долг. Прошу всех вас помнить на будущее и теперь.

Они и мысли не допускают, что мы, устанавливая дружественные отношения, не сможем их закрепить на будущее. Видимо, они, господа, надеются, что будущее останется за ними и за их коммерцией. Они известят наше правительство по дипломатическим каналам, копия договора будет переслана в Петербург. И это все!

– Все их предложения туманны, и у нас с вами единственная надежда: строить корабль самим себе и своими силами, на что японцы согласны. О чем вас имею честь уведомить, господа офицеры! Завтра утром отправляемся пешком в Хэда строить шхуну с чувством благодарности к дружественной державе.

Он привстал, поблагодарил и отпустил офицеров, пожелав им хорошенько проститься с Симода, и заявил, что разрешает всем прогуляться в этот вечер по городу. Чаю никому не было предложено.

Но ни у кого не было охоты идти в город. Все озабочены и словно расстроены. Все остались дома, попросили самовар к себе, а потом укладывали вещи, чистились и собирались к завтрашнему пути.

«Эта Симода никуда не уйдет от нас!» – полагал Сибирцев.


За стенкой не могли решить, брать ли с собой самовар или оставить для будущих переговоров с иностранцами в Гёкусэнди. Где-то что-то пиликало. Видно, опять японский праздник начинается.

В полуверсте от храма, в деревенском переулке за горным храмом, Синичкин играл на балалайке, Стэнли – на дудке, Палкин лежал пьяный, вокруг валялись пустые кувшины из-под сакэ, и еще двое матросов, американец Дик и Степан Шкаев, прыгали как заводные.

– «Ай, янки, янки, дудыль ду!..» – на мотив «Барыни» орал Шкаев и размахивал руками и ногами в воздухе.

Около амбара сидели на бревне две маленькие девочки, нанятые за кусок сахара. Они, как взрослые, делали вид, что не обращают никакого внимания на пляшущих. Обе следили за дорогой. Должны сразу сообщить, если пойдет иностранный патруль, чтобы западные матросы могли убежать.

– Хопи-хопи, хопи-хоп! – выкрикнул красный как рак Стэнли.

– «Бари-на, ба-ри-на!..» – кричал Дик. У него широкий, тучный подбородок торчит из бороды-жабо, как коленка.

– «Янки, янки, дудыль ду!» – Синичкин раскидал ногой пустые бутылки.

Но сейчас надо возвращаться – одним в храм, другим на судно... Дыхание одинаково выдаст и тех, и других. Тогда старший офицер «Поухатана», тертый калач, со злыми глазами, старая морская собака, попадавшая в плен к японцам еще пятнадцать лет назад и ненавидящая их, как своих матросов, и все же не выслужившаяся за эти годы, псина, настоящая американская морская швабра... принюхается... И закрутится, и понесется, как черт среди портных! Сегодня будут одинаково пороть и в Гёкусэнди, и на «Поухатане».

– «Эх, ба-ри-на, ба-ри-на!» – подымая острые коленки, пели и плясали американцы.

– «Янки, янки, дудыль ду!» – шлепая себя по голяшкам сапог, выкрикивает Синичкин.

Маленькие ребятишки старательно и зорко, как японские воины, поглядывают за дорогами и за морем, удивляясь, что западные люди совершенно неосторожны и не видят грозящих опасностей, которые так понятны даже детям.

Глава 30 ВЕЧЕР В ГЁКУСЭНДИ

Путятин, в японском халате, пил горячий чай без сахара из японской чашки, сидя ссутулившись за длинным низким столом. Да, теперь чиновничество не съест его в Питере. Все замыслы прежде не осуществлялись так, как он этого хотел. Хотя на Каспии была у него очень успешная экспедиция. И в Дарданеллах!

Впоследствии, возвращаясь из плавания в Японию, надо будет произвести Сизова и Букреева в офицеры, согласно праву, данному командующему отдельной экспедицией по новому уставу. Оба они порядочно грамотны, молитвы и службу знают отлично, устав знают, зубрят учебники, знают навигацию, главное – понравились иностранцам! Чем не офицеры! Невельской новым, константиновским уставом воспользовался без церемоний и чуть ли не всех казаков и матросов произвел в унтер-офицеры. Жаль, Берзиня не взял с собой в Симода. Вот кого надо бы показать американцам! Но нельзя было, чтобы перестала доиться корова и лишиться молока к буддийскому Новому году. Но и Берзинь еще будет у меня офицером!

Путятин подумал, как хорошо, что офицеры благодарны, он разрешил им жить на «Поухатане», это к пользе; он так всем и сказал, чтобы разговаривали о чем угодно и с кем угодно и не стесняли себя выбором знакомств, соблюдая при этом должную бдительность. И все очень хорошо получилось. Однако теперь придется им напомнить, чтобы не смели рассказывать, как они жили на американском корабле, что там видели и о чем говорили. Опыт приобрели, теперь надо молчать. А все их дневники, записки, что вели на «Поухатане», надо уничтожить. Тем паче, если кто-то получил какие-то адреса от американцев.

Теперь над адмиралом и над всей его делегацией и командой нависла новая грозная опасность.

Путятин более, чем кто-либо, знал обыденность английской жизни, отношения англичан к американцам представлялись ему не по книгам и журналам, а по жизненным примерам.

Позолота на имперском фасаде, ореол величайшего и непобедимого флота и славы не застили ему глаза. Он смел учить своих офицеров и матросов осторожности, недоверию и непримиримой вражде к англичанам, хотя в родных детях его была английская кровь, с англичанами он жил и уживался, к родне был расположен и знал, как тяжек островитянину гнет обязательного величья. Евфимий Васильевич представлял, как жена его могла страдать в эту пору в разлуке со своей родней и с ним. Она всегда все трения политические, приносившие семье огорчения, относила за счет недаровитых политиков в Лондоне.

Путятин в молодые годы плавал в Средиземном и Черном морях. За храбрость в Наваринской битве, когда союзные флоты сражались за независимость и освобождение Греции от турецкого ига, молодой офицер получил русский орден Владимира и Коммодорский крест от греческого короля. С товарищем своим, лейтенантом Корниловым, теперь адмиралом, описал Дарданелльские проливы, а потом, командуя отрядом судов, уничтожал пиратов в Каспийском море, за что получил от персидского шаха орден Льва и Солнца.

После этого Путятин был послан в Англию.

Путятин впоследствии привез из Англии высокую белокурую англичанку, дочь английского военного моряка Ноулса.

Полюбив Евфимия, она полюбила его родину и его императора, казавшегося англичанам таким же великим и опасным, как Петр.

Как сегодня американцы приставали: «Так, может быть, еще не поздно и вы, адмирал, пошлете ваших людей в Шанхай и в Америку...»

«Нет. На Амур – пожалуйста!»

«Нет, это запрещено, как нейтральной стороне...»

«Какое преувеличенное понятие о нейтралитете! Так и нечего воду в ступе толочь!»

«Я бы охотно выручил вас и вашу храбрую команду».

«Что толку! Благодарю за сочувствие!»

Русские нам, мол, друзья, но и с англичанами нельзя не считаться.

– Дайте последний вечер спокойно посидеть, – полушутливо сказал Посьет, вызванный к адмиралу.

– Разве последний, Константин Николаевич? Вам эта Симода еще осточертеет, как начнут за нами приходить американские суда.

– Вы полагаете?

– Обязательно придут... Садитесь и пишите, Константин Николаевич...

Путятин стал диктовать письмо Кавадзи. Сообщал, что теперь, когда договор подписан, он обязуется строго соблюдать нейтралитет Японии. Если придут вражеские суда, то он с командой выйдет навстречу им в открытое море на баркасах и шлюпках и будет сражаться так, чтобы ни единое ядро и ни одна пуля не попали на японскую землю. Теперь между нами заключен договор, и мы свято соблюдаем нейтралитет Японии.

– Хорошо так?

– Да, это уместно.

Утром больше не надо прощаться. Можно мысленно уйти в себя, в сознании свершенного дела, суть которого еще неведома никому. Поручение исполнено совершенно. Но государь доволен будет...

Теперь дожить до весны, построить корабль, обучить японцев способам европейского судостроения и распроститься. Люди мои надежны и крепки. Путятин уверен, что они оставят о себе память здесь. Народ есть народ.

Сибирцева вызвали в большое помещение с алтарем. Путятин все еще сидел насупившись. Предложил садиться.

Жена Бимо живо подала горячий чайник и чашки. Она все время наблюдала, стараясь угодить великому послу.

Говорили, прихлебывая чай. Путятин не придирался, только спросил, послал ли Алексей Николаевич письма родителям. И дальше опять не мог говорить ни о чем. Все секретно.

– А вы никогда не бывали в китайских морях? – вдруг спросил адмирал.

– Нет, я не был, Евфимий Васильевич! Да и как бы я мог быть? Это мое первое кругосветное плавание. Из Южной Америки мы спешили, шли прямо к устью Амура.

– На юге Тихого океана, в китайских морях... – сказал Путятин и задумался. – Оранжевые паруса у китайских рыбаков утром, как веера... стоят в море. Погоды там летом ясные... Берега с небольшими возвышениями.

Они поговорили, и Путятин отпустил Алексея нехотя, словно недоговорил.

Глава 31 ПОЧЕМУ ПУТЯТИН УСТУПИЛ

Выходили из Симода ранним утром, пешком. Матросы и японские рабочие несли тяжести на плечах. Пятеро матросов с унтер-офицером оставлены, с разрешения губернатора, в храме Гёкусэнди, чтобы следить за морем и дать знак в Хэда в случае прибытия иностранного судна. На днях, в подмогу японцам, чтобы убрать пушки, прислано будет восемьдесят человек с офицерами из числа тех, что работают сейчас в Хэда. Тогда караул в Гёкусэнди будет сменен и во главе его останется офицер.

Тори Тацуноске и Мориама Эйноскэ сопровождали отряд. После заключения договора переводчики и мецке не спускают с адмирала глаз. Делают вид, что Путятин подвел их! Переводчиков-то! Будто бы!

Дошли до речки. По сгорбленному бамбуковому мостику грациозной формы пошли на другой городской берег.

Впереди по пустырю до моря, как бревна на плотбище, разбросаны тяжелые черные орудия «Дианы». Когда-то эти пушки были главным козырем и гордостью предполагаемой экспедиции и посольства. Теперь они валяются на тине в камнях, как старый хлам. Все сделано без их помощи. Но пушки сильно заботят Путятина и офицеров. Как люди военные, они знают, что это главный предмет их забот, они были ответственны и будут, и беда, если до этих пушек доберутся враги.

«Но куда мне теперь эти орудия?» – полагал Путятин. Однако сохранить их непременно надо. Взято обещание с Исава-чина, что он уберет эти пушки в надежное место. Все это так. Вот видны кучки японских рабочих, собравшихся сюда чуть свет, чтобы перетаскивать орудия подальше от берега, чтобы с кораблей не было их видно. Японцы там кричат, видно не зная, как приступиться к делу, с чего начать, неумело пытаются волочить тяжелые стволы.

Вчера несколько артелей японских рабочих пробовали перетаскивать орудия. Артельные старосты кричали, рабочие так и не могли ничего поделать, и шестьдесят орудий лежат, как лежали, но лишь в еще большем беспорядке.

Адмирал пошел к ним большими шагами. Переводчики побежали следом. Путятин велел собрать десятников и вызвать чиновника, который заведовал работами. Когда все собрались, Путятин накинулся на них:

– Что это за безобразие! Почему такой крик у вас? Если вы так кричите, то у вас ничего не получится. Я пришлю своих матросов. Но я говорю вам это ради вас самих. У вас до тех пор ничего не будет делаться как следует, пока не научитесь работать молча и слушаться, соблюдать дисциплину и порядок! Крику много, а толку нет. Это безобразие! Где у вас порядок? Силы надрываются, – завизжал он, – я несу за вас ответственность перед своим и вашим правительством! Мне проще своих людей прислать...

Тацуноске пытался объяснить, что все испугались, и он тоже, и не может вспомнить нужных слов, и просит помочь Эйноскэ, но тот стоял как столб.

Путятин полагал, люди не дураки и так все поняли, не зря же он сердился.

– Что он так раскричался, как на своих? Ведь он не японский генерал! – сказал Пещуров про дядю.

– Нет, господа, он именно японский адмирал, – ответил Можайский, которому как в пейзажах, так и в ситуациях нравилось все экзотическое или оригинальное до парадокса.

Изругав чиновников и рабочих, Путятин утих. Все рабочие поклонились и поблагодарили.

Вошли в город. Матросы вели двух вьючных лошадей. Мрачный борт «Поухатана» вскоре скрылся за камнями мыса. Казалось, все глубже и глубже погружались теперь с каждым шагом в жизнь Японии.

Алексей думал, что для японцев работа тяжелая, они мяса и хлеба не едят.

– Сколько орудий будет у нас на шхуне? Шесть? – заговорил Путятин, обращаясь к нему.

– Так точно, ваше...

– Я пришлю сюда баркасы с людьми забрать пушки для шхуны, и пусть уберут все остающиеся орудия в надежное место. Только когда уйдут американцы! Все сами перетащим еще раз. А пока пусть они возятся. Мы увезем пушки вот сюда, к горе Симода-Фудзи. Вам, Алексей Николаевич, придется прийти сюда еще раз – за орудиями для «Хэды». Я пошлю полковника Лосева, он отберет артиллерию.

«Опять мне тяжелая работа!» – подумал Сибирцев. Не успели выйти из города, как давалось новое поручение, чтобы в этот же город сразу вернуться.

Путятин шел пораньше, не желая обращать на себя внимания и пройти город поскорей. Но, несмотря на ранний час, многие жители выходили на улицу и, стоя у своих домов, кланялись уходившему послу, его офицерам и матросам и своим сопровождающим их воинам и чиновникам.

На доме местного врача Асаока Коан висела зеленая вывеска с красной надписью по-английски: «Drugs»[50] – и ниже, на двери, по-русски: «Доктор».

Шиллинг сказал, что, по словам переводчиков, у здешних врачей и знахарей нет отбоя от американцев. Наши верят в японские лекарства больше, чем в свои. А на публичном доме надпись по-английски «Welcome» – и еще висела капитальная вывеска: «America Beach Hotel»[51], но ее убрали по просьбе американцев.

– Тацуноске! Это было ваше изобретение?

Тацуноске обиженно молчал. Гонорар за перевод текстов для вывески получил Эйноскэ, но доктор додумался сам и сам составил английский и русский тексты своей вывески.

Всюду кланялись люди.

«Добрые люди!» – думал Путятин.

Да, из Симода следовало перевезти орудия! Сибирцев согласен. Артиллерийский офицер Лосев приедет сюда. В декабре пушки сгрузили перед уходом «Дианы» в Хэда. Адамс испугался, увидев столько пушек, разбросанных в беспорядке на берегу, и город в руинах. Но Адамсу эти пушки не нужны. Адмирал хочет убрать их теперь в потаенное место. А то ведь американцы узнают, куда их перетаскают японцы...

В глубине долины рос густой лес, между обрывов шла речка. А над лесом возвышалась краса и гордость жителей города, самая большая гора Симода-Фудзи. Названа в подражание великой Фудзи. На Симода-Фудзи нет снегов, на ней пышные, уже пробуждающиеся к Новому году леса, но гора коническая. Она, когда зацветет сакура, станет как величайший букет из обступивших бухту Симода гор. Ее коническая верхушка в деревьях, каждая вершина которых видна отчетливо.

– Нет ли кощунства в таком названии местной горы? – спросил Посьет по-японски у переводчика.

– Нет, не имеется, – ответил Тацуноске.

Последний раз взглянули назад, на бухту Симода. Странно – тут так тихо, воздух мягкий и нежный. А на море волны – значит, ветер.

У заставы самураи склонились перед послом.

Все прощались с Эйноскэ. Путятин обнял его, и старый переводчик прослезился. С мокрыми глазами, он гордо и воинственно пошагал с частью самураев обратно в город.

Путятин и его спутники вошли в дремучий лес. Лишь на немногих деревьях лопнули почки, весь лес еще гол, но что-то свежее слышалось, – начиналось едва уловимое пробуждение природы.

Позавчера на прощанье Путятин намекнул Тсутсую про оставшиеся пушки.

– Если с ратификацией все будет благополучно и согласно с понятиями дружбы, то я покорнейше попрошу нашего государя решить дальнейшую судьбу этих шестидесяти пушек, самой судьбой оказавшихся на японской земле.

Довольно туманно, а все же ясно. Хотя ничего как бы и не сказано, обязательства не взяты, но, видно, так и будет. Дарить, помогать, оказывать милость – на это мы горазды!

Сибирцев шел подле Евфимия Васильевича, думал, что, может быть, разговор про китайские моря продолжится, но адмирал молчал. Лицо его было и угрюмым, и счастливым. Такие контрасты враз бывают только у него на физиономии. Постепенно и Алексей вернулся к своим думам.

Сильное впечатление произвело на него все, что он видел за дни, прожитые на «Поухатане». Казалось бы, особенного ничего. Но о многом задумаешься. Мы пьем чай с вареньем в своих усадьбах или пляшем на балах в Москве и Петербурге, маршируем на парадах, учим солдат в казармах. За столом целыми вечерами, изо дня в день, из года в год, ваши молодые люди говорят о целях и смысле жизни, о бедных и богатых, о равенстве и справедливости, о социальном устройстве и социализме. И увядают, не находя себя, не умея отыскать дела, места в жизни, применения своим мыслям, практическим способностям и силам. Вот о чем, верно, и хочет писать Гончаров, до чего доходят люди... Американцы слушали нас, если мы в кают-компании давали волю своим мечтаниям, как в родовой усадьбе... Но они предполагают и даже убеждены вполне, что за этими словами мы дома оставили дела. Они меньше нас знают европейскую музыку, театр, литературу, а своих пока у них нет. Сайлес говорит: «Не ждите перемены строя, умейте жить в любых условиях, а то вся жизнь пройдет зря!» Каково!

Леша однажды сказал Пегрэйму, что наше молодое общество еще не нашло себя, много говорится, но мало делается. Как офицер не должен был так говорить. Американец выслушал и с оттенком доброжелательности сказал, что это естественно, что и он в России, может быть, не знал бы, как и за что взяться, но что те, кто так думает и говорит, со временем, понимая это, осуществят свои намерения. Он и мысли не допускал, что все это может оказаться впустую.

Американцы не осуждали нас в непрактицизме. Видели нас в деле, как мы работаем, на что мы способны, как судят о нас японцы.

Почему мы, такие практичные в Японии, оказываемся в тупике у себя дома? Не правы ли американцы, которые никакого тупика не видят? Леше хотелось бы в Россию и сравнить теперь, что он видел здесь, с тем, что там. Но если перед нами в будущем нет тупика, то тем более нам нужен Тихий океан...

Путятин опять помрачнел и про красные веера так и не поминал.

Перед заключением договора, на переговорах в храме Чёракуди, или, как он говорил, замке Чёракуди, когда вокруг собирались пробуждаться сады и почки набухали на кустах «мученье служанок», он видел перед собой только главное – Петербург.

Как посол императора, он твердо и упорно добивался того, что он считал самым главным: открытия портов, права торговли в Японии с правом жить купцам на берегу, а не на кораблях и – особенно – права иметь консулов в открываемых по трактату портах. И, конечно, проведения справедливых границ, которые до сих пор еще не были установлены.

Есть и другая, не менее важная причина, тем более для империи. Это – престиж! Конечно, ничто не должно быть уступлено или опущено по сравнению с полученными от Японии правами других держав. Путятин наистрожайше приказывал себе всю жизнь помнить и неукоснительно исполнять все, к чему обязывала его верность монарху и вере.


Путятин помнил и мелочи, скандальное дело матроса Сизова, как японцы умело все подстроили. Теперь городу Симода известно, что морской солдат, считавшийся героем, встречался с девушкой-японкой, которую он соблазнил, когда войска Путятина проходили через ее родную деревню. Имя адмирала припутано, может быть! Матросу дали возможность увидеть эту девушку в городе, в доме губернатора. Все обвинения теперь доказаны, но в суд никто не подает и не подаст и протестов Путятину никто не предъявляет. Да и дело, конечно, не подсудное, но осуждаемое.

– В торговле с Японией будет участвовать вся великая и необъятная Россия, – пояснил на переговорах Путятин.

– О-о! Да, да! – Японские послы поражены, показывали, как высоко ценят они такой ответ.

– Действительно! Ясно, ясно!

Но если как дипломат он не добьется включения в договор пунктов о русских коммерсантах в Японии и о консулах, то все будет провалено. В Петербурге почтут такой трактат унизительным для России. «Что у них? Что им дают? Дайте и нам! Обязательно!» – вот так банально можно представить себе наши требования. Тогда и все освоение Сибири, и наши мечты о будущем, о портах и городах в Приморье и о незамерзающих гаванях пойдут прахом, будут отметены прочь и все задержится надолго. А японцы без уступки не признают договор дружеским. А если мы оставим весь Сахалин за собой, то англичане высадятся на нем. А после войны предъявят нам требование: «Уступить остров!» Что сделает против них Муравьев с двумя тысячами солдат и с одной паровой шхуной, которую он отобрал от моей эскадры? Нет, по одежке протягивай ножки! Пока своих сил нет, приходится заслоняться соседями. Как будто я сам не знаю, что весь Сахалин наш! В будущем докажем! На это у Путятина тоже был и свой взгляд, и свой план. Но пока выхода иного нет. И японцы видят мою слабость и даже бессилие. Поэтому лучше самому уступить, чем быть вынужденным уступить. В войну мы защитим Сахалин от англичан японскими претензиями.

Путятин за словом в карман не полез. Он обещал привозить товары из Иркутска, из Казани, где давно уже вырабатываются превосходные шапки из меха и бархатные, и сафьяновые сапожки, и шали в угоду восточным вкусам. Казанское ханство давно повержено, а казанские вкусы господствуют на громадных территориях Азии. Будут привозиться изделия московских и ярославских мануфактур, товары с Нижегородской ярмарки и с Аляски – компанейские.

Пайщиками компании были государь и Нессельроде, сменивший весь ее штат управления на своих людей. Консерватизм лютеран, управляющих Аляской, освящен монархом, без которого и Путятин был бы как без рук. Только тут, в Японии, он без монарха осмеливается и строит судно. Приятно вспоминать об этом, дело славно идет! Когда начался разговор о границах и Путятин, по просьбе японских послов, прервал заседание, офицерам хотелось знать, что же решит адмирал, но они дисциплинированно молчали, словно желая сказать:

«Евфимий Васильевич, не уступайте им Сахалина!»

Офицеры, когда вернулись в Гёкусэнди, толковали, что без Сахалина у России нет будущего, морские выходы в океан будут закрыты.

– Итак – назавтра бой! – сказал Алеша и уехал к американцам.

Его-то и выбрал адмирал идти назавтра на окончательные переговоры.

Переводчик Тори Тацуноске сообщил Шиллингу, что Кавадзи очень мрачный. Он перебрал множество архивных материалов, доставленных из тайников замка Эдо. Но прямых прав Японии на Сахалин нигде нет, нигде об этом прямо не объявлено. Нигде не подтверждено. Все спорно. Японцы приходили. Но японцы права не предъявляли. Действовал закон изоляции и запрета дальних плаваний. Окружающие острова долго были запретной землей. Теперь приходилось расплачиваться за самоизоляцию.

Но как бы ни дулись лейтенанты и какие бы сведения ни доставлял барон, а Путятин будет действовать, как он находит нужным.

Началось обсуждение.

Кавадзи потребовал, чтобы весь Сахалин был признан за Японией. На юге его живут айны, которые являются предками японцев.

– Вы их морите и уничтожаете! – ответил Путятин.

Дела не решили. Но на другой день Путятин уступил. Решено признать остров Сахалин в совместном владении Японии и России впредь до будущего пересмотра.


Невельской, как и Евфимий Васильевич, твердил всем, что Сахалин уже русский, может быть открыт для рыбной ловли японцев и для торговли. Но принадлежит России.

Сблизить народы Японии и России! Не поддаться на соблазн американской поддержки! Вот что главное! – думал Путятин. Пушки наведены на Симода, а я добросердечно и милостиво оставляю остров в совместном владении, когда Кавадзи уже готов уступить по всем статьям! Невельской уверяет, что Сахалин и материк единое целое, что перешеек, видно, когда-то существовал. И я понимаю, что без Сахалина на этом океане флоту нашему негде ходить, все закрыто! Но война идет и давит на меня, японцы хитрят, и давят, и шантажируют, американцы хотят показать, что их пушки за меня. Я без средств и без судов. Да, я могу упереться! Но ведь я японцам в личную собственность пяди земли не отдал! Совместное владение! А что это такое?

Посьет прав. «Поухатан» придет в Америку, и меня весь мир подымет на смех. Договор-то, мол, Путятин не заключил! А столько было разговоров и статей во всем мире, что Путятин, а не Перри, открыл Японию! И после этого, после всех письменных обязательств, данных японцами, договор не подписан или подписан, а консулов не разрешают иметь. Государю и так тяжело! Почему же не подписан? Да из-за Сахалина! Да кому до этого дело в Петербурге? А консулов разрешено иметь в Японии? Торговля разрешена? Да, ваше величество! Так что позорить Россию? Мало что торговать нечем и нечем пока консулам заниматься в Японии, но честь соблюдена! Раб божий Евфимий сын Васильев не посрамил Руси в тяжкую годину!

Осрамил! Два года толкли воду в ступе, в бумажки сморкались, а дела не сделали. Кавадзи обвел вокруг пальца. Американцы давят и торопят... Сути дела никто не знает. Ни одна живая душа...

А тут японки! Да, они зовут ее мисс Ота. Чудо и прелесть. Невельской говорит, что важно ближайшее развитие, в будущем основой жизни человечества станет социалистическая Сибирь...

Корабль мой погиб, а мы обрели силу и стойкость. С верой в сердце Евфимий Васильевич и заключил договор.

Посьет еще говорил, что в помощь американцев и он не верит. В будущем надо занимать гавань Посьета в Приморье. Я им построю корабль и этим открою вечный мир с Японией... Только бы они не обманывали нас, как меня хотели обмануть! Да не удалось!

Но вот я выбил у Кавадзи козырь из рук, заявив, что вот так я предлагаю! И все решено! А он руки и опустил!

Путятин так решил. Это не уступка, а подвиг: чтобы не отдавать Сахалин англичанам, он заслонил его правами «совместного владения».

Но у всех сердце болело не за Сахалин, а за Севастополь. Сохранить бы Крым. Каждый, кто начитался газет на «Поухатане», ясно представлял, какая страшная опасность нависла над Россией.

Тацуноске уже спрашивал капитана, можно ли ему будет поселиться в новом русском городе, который будет построен в Приморье, чтобы там открыть фирму по торговле японскими товарами для всех жителей, и приходящих иностранцев, и особенно для женщин.

Можайский отстал с Сибирцевым от адмирала и доказывал свое.

– Путятин дал права японцам па Сахалин потому, что идет война. Я это не считаю уступкой. Это очень искусная политика дипломата. Сталкивая английские интересы с японскими, он сохраняет Сахалин. Еще Крузенштерн писал: кто владеет гаванью Анива, владеет всем океаном. Он спасает наше будущее, отдает, как Кутузов Москву. Искусная политика! – заключил Можайский.

Спускались с горы вниз. Проводник вел по дороге, но иногда укорачивал расстояние, сворачивал на тропу. Никто не кричал встречным: «На колени!» Попадались навстречу крестьяне с дровами на спине или с корзинами.

Под низкими пальмами с тяжелыми пожелтевшими листьями и под деревьями с развесистой хвоей было темно, как ночью.

Вышли к морю. Тени от близких гребней волн переплясывали на красной от солнца отмели.

– Евфимий Васильевич, – обратился матрос Шкаев к адмиралу, – разрешите пойти, тут рыбак живет, он мне рыбы обещал дать, когда пойдем обратно...

Матрос ушел в зеленую чащу.

– С кем это ты говоришь? – спросил Сибирцев у Соловьева.

– Да вот приятель плетется с нами. Говорит, ездил к родным в Симода, обратно скучно одному идти.

– Иосида? Откуда ты взялся? – спросил Сибирцев щуплого смеющегося японца.

– Этот хороший шпион, свой... Правда? – спросил матрос у японца.

Иосида показал вперед, где шли самураи. Сибирцев вспомнил про хэдского мецке. Киселев, наверно, все ходит за ним.

– Это какая-то совсем другая дорога.

– Говорят, тут ближе...

– А вот я... А это ты, чертова перешница?

– Здорово, – сказал японец Шкаеву. – Где рыбы взял? У рыбака?

– Вот хорошо, что ты с нами. А я уж совсем соскучился по тебе.

Иосида не обижался. Он даже гордился, что получил такое красивое и почетное западное звание или чин. Шпион-чин! Шпион-сан! Это звучит красиво и означает важного и зоркого человека. Не то что мецке!

Японца все узнавали, его расспрашивали, угощали табаком. Иосида улыбался ласково и приветливо.

– У кого ты рыбы взял? У которого? – спрашивал Иосида.

Адмирал и Посьет между тем говорили все про свое.

– Что же будет с американским договором? – спрашивал Путятин.

– У японцев подобраны разные титулы: кубо, микадо, дайри – великий господин... Также и для сиогуна. Чтобы не ясно было, что означает, и чтобы император, узнав о подписи сиогуна, не был бы в претензии, что тот претендует... Так, чтобы казалось, что подписано императором, а для императора не казалось. Таков они и подберут титул!

– За века японской истории были у них и об этом споры, – заговорил Гошкевич, – и все неожиданные требования американцев решались уже когда-то. Прецеденты были. Недаром Адамс напомнил, что уже при приеме письма президента Фильмора в пятьдесят третьем году печать сиогуна была поставлена на удостоверении, данном от высшей власти князю Тода в том, что он является уполномоченным императора. Американцы рассуждают: тогда можно, а сейчас нельзя? Дать! И все! Иначе война! Все!

«Но в прошлом году, до заключения Перри договора с Японией, я не мог этого сделать, так как меня известили, что эскадра Рингольда шла на Сахалин и Перри требовал от Японии уступить юг Сахалина для американской базы торгового и военного флота. Японцы ответили: «Сахалин не наш, там русские».

Путятин шел на величайший риск из величайшей осторожности, он оставлял в договоре пункт о совместном владении. Выхода иного не было. Будь он настойчивей, японцы уступили бы весь остров. Они рады, что мы признали за ними Матсмай, который они сами еще до сих пор неуверенно считали своим. Они понимают, что главный их враг и причина всех причин неуспехов – собственная самоизоляция. Но мы могли бы потерять Сахалин, полагает Путятин. Невельской не согласен с доводами адмирала. Путятин всегда считал англичан главным противником и самой большой силой в миро, больше всего опасался их, а не японцев и американцев, и полагал, что нельзя прежде всего англичанам утвердиться на Сахалине. А с японцев англичане теперь и потребовать ничего не могут, тут уж вмешалась бы Америка, которая сама хотела занять юг Сахалина.


Алексей знал, чего хотят сторонники так называемого прогрессивного развития. Некоторые личности в Петербурге рассуждали так: нам не нужны ледяные пустыни. Никакое умное правительство и разумный государь не будут убивать деньги на пробуждение диких пустынь Севера. Надо идти в населенные страны. Ставить там гарнизоны, строить порты и эксплуатировать людей там, где они живут массами, занимать деньги у западных банкиров и вкладывать их в предприятия, железные дороги, строить...

Петербург жаждет дивидендов, капиталистического развития.

На «Палладе» в свое время поговаривали, что надо бы запять порт Нагасаки и острова в проливе между Японией и Кореей, контролировать воду китайских морей и угрожать торговым путям... Но дианские офицеры не сочувствовали таким взглядам. Что же думает Евфимий Васильевич! Неужели все наши добрые дела в Японии послужат лишь банкирам?


На днях матрос вырвал у японца кувшин с сакэ и унес. Японцы пожаловались, и матроса призвали к ответу.

– А что же, раз мы их завоевали! – ответил матрос.

– Вы слышали, господа? – обратился Сибирцев после разбора дела к офицерам. – Чье это воспитание?

– Да ничье. Никто дурака этому не учил, – сказал Можайский.

Но про самую главную причину, из-за которой Путятин уступил, он написал в письме только великому князю Константину.

Тсутсуй и Кавадзи хотя и обещали подписать договор в Нагасаки и были любезны и приветливы с Путятиным в Симода, сочувствовали ему и помогали его людям, претерпевшим бедствие, но они дали понять, что они ни за что не подпишут трактата, если он не уступит. Кавадзи держался па переговорах очень жестко и твердо требовал своего, хотя на уме у него, может быть, и были какие-то иные намерения. Если же мы не заключили бы трактата, то в эту тяжкую пору войны мы отдали бы Японию под безраздельное влияние наших сильных врагов, с которыми американцы нашли бы общий язык, а мы не смогли бы уравновесить враждебного влияния. Саму Японию стали бы превращать в нашего врага, ее жизнь осталась бы для нас закрытой, а ее порты были бы нам недоступны. Так что все это сделано не только ради престижа и бюрократии!

Но он не мог объяснить это своим молодым офицерам. Пусть поймут, сами не маленькие!

Глава 32 БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ

Мне нравилось, как Кавадзи, опершись на богатый веер, смотрел и слушал, когда речь обращена была к нему. На лбу, в меняющихся узорах легких морщин, заметно отражалось, как собирались в голову у него, одни за другими, понятия...

И. Гончаров, «Фрегат „Паллада“

Адамс объяснил губернатору Исава, что не признает ратификацию, если не будет подписи главы Японии.

– Поняли меня?

Разговор происходил в старом храме, который разгорожен на узкие комнаты, где временно, после цунами, разместились чиновники Управления Западных Приемов.

С Исава скатилось семь потов. Не зря он видел во сне, что его покусали собаки. Сон в руку. Исава кусали его же друзья – американцы. Это их он видел во сне под видом собак. Нос губернатора совсем повис над толстыми губами.

Комната так узка, что лица Исава и Адамса близки, как у сидящих за одним столом. Адамс сидит на длинной, узкой скамье западного, высокого образца, и на такой же скамье напротив, у другой стены, сидит Исава.

– Подписи сиогуна невозможно поставить, – отвечал Исава вежливо. Разговор опростился до крайности. Сиогун так и называется сиогун, как будто рядовая чиновничья должность. Вот до чего мы доходим с западными людьми!

– Я согласен. Но вы поняли меня?

– Да.

– Что вы поняли?

– Да. Спасибо.

– Но я категорически объявляю: подобная ратификация недействительна. Я вам этого так не оставлю. От Америки подписал президент. Кто от вас?

– Члены Высшего совета выразили волю высшего...

– Подписей членов совета за высшего недостаточно.

– Что же хочет коммодор?

– Кто у вас глава государства? Дайри, живущий в Киото? Так я требую подписи самого высшего – дайри!

– О-о! – По щекам губернатора покатились новые капли пота. – Это невозможно...

Какие бы мы друзья ни были, но тут никакие подарки делу не помогут. Хотя без подарков во всем мире при деспотиях, при чиновничьих режимах и при демократиях никто ничего не сделает. Во всех странах одинаково! В Азии и на Западе делу сильно помогают подарки, двигая вперед прогресс.

– Почему?

– Дайри – это как бог... и на документах не подписывается. Он так хорош и мы так в него верим, что он людей не касается и ни за что ответственность не несет.

– Что значит как бог? Давайте разберемся.

– Да, пожалуйста.

– Он на земле живет или на небе?

– На земле... – отвечал японец обиженно. При всей вежливости и расположении к американцам Исава едва терпел. Следовало выходить и распороть себе живот.

– Я требую подписи дайри! – сказал Адамс с грубой властностью, превращавшей его отечное, расплывшееся лицо в злое и грозное. – Грамотен ли дайри? Учат ли дайри в детстве?

– Да.

– Тогда пусть подписывает.

– Нет, это нельзя сделать. Не позволяется. Нельзя обратиться с такой просьбой. И, знаете, я не имею права даже говорить... Тогда вам будет прислан другой чиновник... – Исава всхлипнул, не сдержавшись.

– Было нельзя – будет можно. Для Америки все можно. И говорить можно. Неужели вы не понимаете? Мы чтим вашего императора и нижайше просим его подписи.

– Он – бог.

– Пусть и подписывает как бог. В конце концов, должен же когда-то ваш император участвовать в управлении страной! Мне кажется, что это не он не хочет подписывать, а это вы, чиновники... Это не я, а Путятин так думает... Они, по-моему, прикрываются высшим существом, – обратился Адамс к своим офицерам. – Это все их хитрости.

– Ваш бог может поставить подпись на американском договоре? – вдруг с интересом и как бы дружески спросил американцев Мориама Эйноскэ, показывая, что он мог бы быть в будущем министром при новом правительстве.

Адамс сказал Исава, что питает лучшие чувства и глубокое уважение к японскому государю, но что несоблюдение обязательств, взятых на себя уполномоченными японского правительства, вызовет возмущение во всей Америке, что у Америки могущественный флот и что гнев американцев станет безграничным.

Адамс показал Исава, каков может быть в гневе.

Накануне он подарил переводчику журналы для Исава «Мэгэзин Ревью», где помещено в разворот страниц изображение парада американского военного флота, и все японцы теперь, конечно, эту картинку видели.

– Ущерб Японии может быть велик, но унижение еще более ужасное, потеря престижа перед своим же народом и более всего в глазах князей.

Исава опять стал возражать, повторяя старые доводы и чуть ли не отказываясь от самой сути заключенного договора. Он сказал, что Япония не хочет принять американских консулов, вся страна против.

– Как? – бешено вскричал Адамс.

«Не хотят ли они все расторгнуть?» – мелькнуло в его голове. Отвислая кожа на дрябнущих жирных щеках покрылась красными пятнами, мешки ее запрыгали. Адамс сжал кулаки.

Теперь, когда Путятина нет, следовало действовать единственным способом, который оставался в распоряжении и который японцы понимали.

– Дайри! – закричал он на Исава. – Все, что в договоре! Или... Или...

– Нельзя... совершенно...

– Тогда сиогуна!

– Как это можно – так менять? – в тон ему закричал Исава, нашедший удобный миг и повод для подражания Адамсу. – То так, то этак... Так и так. Так и так! – переворачивал он в воздухе ладонь.

Его чиновники-японцы засмеялись. Переводчик Эйноскэ сказал Адамсу, что решено послать срочное письмо в Эдо.

– Америка вас выучит! – кричал Адамс и наконец в изнеможении спросил: – Где Кавадзи-сама?

...Кавадзи тем временем в своем храме занимался изучением копий американского договора. Он ждал прибытия делегации для приема Адамса, а также подлинников договора, чтобы проверить их в свою очередь.

Адамс возвратился на корабль с головной болью. Проходя по палубе, он сделал вид, что ударил кулаком по огромному жерлу пушки, и сказал сопровождающему его Эйноскэ:

– Вот вам что надо! Тогда будут все обещания исполнены. И мы вас не будем щадить. Мы вам всю Японию сожжем дотла, если нам понадобится.

Эйноскэ улыбался. Он приехал будто бы за обещанными американскими газетами, чтобы вечером читать их содержание Кавадзи и Тсутсую и постараться их уговорить. Очень хорошо описываются иногда события в Европе и происходящая война. Очень приятны также отношения западных держав между собой! Приятно знать. Подобные сведения в Японии держатся в секрете.

Коммодор вызвал к себе врача, а потом капитана Мак-Клуни и артиллерийского офицера.

Артиллерист, пожилой блондин среднего роста, с прямыми волосами, был заикой. Но команды выкрикивал всегда ясно и четко. Он никогда не заикался на ученьях и в бою.

– Наведите дальнобойную пушку на город как бы во время занятий, но оставьте ее наведенной на Симода.

Офицер ушел наверх, и вскоре раздался свисток, слышно было, как лязгнули, прогибаясь, рельсы, заскрипела палуба и орудие легко заскользило. Корабль вздрогнул...

С берега сразу увидели, что огромная пушка поехала по кругу и нацелилась на город, прямо на скопище храмов. Шпионы и полицейские сразу побежали извещать об этом.

Ниже храмов, у воды, стояла общая баня. Из нее, прикрываясь, стали выбегать испуганные японки и смотрели на повернутое жерло чудища.

Американские матросы облепили борта «Поухатана» и стали махать голым японкам шляпами.

Из бани появилась одетая старуха и, подняв кимоно, присела за баней напротив «Поухатана» оправиться – спиной к Америке.

Толпа матросов на палубе, как по команде, отпрянула и разошлась. А Сайлес, наблюдавший в подзорную трубу с жадным интересом, вскрикнул, как от сердечного приступа, и скатился вниз по трапу.

Утром к пароходу подошла лодка. Чиновник Хирояма и переводчик Хори Такеноске поднялись. Хирояма Кендзиро прибыл из Эдо. Он явился с визитом на борт «Поухатана».

Кендзиро сказал, что очень представительная делегация едет из столицы в Симода для обмена ратификациями с послом Адамсом, очень спешит и скоро прибудет. Хирояма всех поздравил и благодарил. Он был так восторжен, что добиться от него больше ничего не удалось.

– Делегация очень хорошая, – сказал он на прощанье. – Из важнейших вельмож. Состав ее выражает степень уважения японского правительства к Америке.

На следующий день явился второй губернатор, или, как называли американцы, «лейтенант-губернатор», и сказал, что уполномоченные прибыли.

Адамс ответил, что ждать больше некогда, немедленно надо все обсудить, что он отдал все продукты русским и не может задерживаться.

Японцы сказали, что все будет очень скоро сделано и что, не понимая английского текста, просят еще раз перевести ратифицированный в Америке договор на голландский.

Адамс напомнил, что одна копия на голландском получена японцами прежде, при заключении договора в Канагава в прошлом году.

Адамсу было заявлено, что в прошлый раз американцы оставили в Симода связки религиозных книг и теперь тоже могут так поступить. Японцы просят взять все книги обратно, все сразу, и что в противном случае возникнут очень серьезные недоразумения, и это только помешает делу, и все затянется. В Японии очень сильное общественное мнение, как и в Америке, и все возмутятся. Это затруднит дальнейшие переговоры, и хорошие отношения будут нарушены.

– Везите книги ко мне, – сказал Адамс.

– Это очень трудно...

– Тогда поступите с ними, как сочтете нужным.

Этого-то и надо было, чтобы был прецедент уничтожения миссионерских книг по распоряжению посла Америки.

– Мы часть привезем сюда.

Эйноскэ, приезжавший с вице-губернатором, сказал от себя Адамсу, что уполномоченные будут очень внимательны и прибыли так скоро, хотя и опоздали не по своей вине. И тут же, как это он умел, ввернул как будто свое неодобрительное замечание, что в этом году особенные условия и что больше послов не могли прислать, но что благоприятным обстоятельством оказалось окончание переговоров с Россией.

Что это значит? Опять какая-то казуистика... О чем я должен догадываться? Но Адамсу было не до ребусов. Комплименты и оскорбления у них всегда перемешаны. Адамс догадывался, что сказано в ответ на его ссылки на общественное мнение свободной Америки и на упоминание о могуществе флота. Переводчик Лобшейд, сообразительный и чуткий на обиды, подтвердил, что японцы мелочно мстят.

...В Управлении Западных Приемов состоялось заседание «с самыми высшими уполномоченными», как рекомендовал прибывших из Эдо чиновников губернатор-лейтенант.

Перед Адамсом целый ансамбль великолепных фигур, знатная картинная делегация, на вид гораздо эффектней и представительней той, что вела переговоры с Перри.

Возглавлял ее знакомый Адамса – невзрачный и, как мумия сухой Тода, князь Идзу, с запавшими настороженными глазами и темными большими глазницами, похож лицом на беглого каторжника. Но известно по прошлым встречам, что это остроумный и светский человек, друг Америки. От имени Японии Тода первым подписывал в Канагава договор с Перри. Теперь с ним еще четверо японцев, из которых кроме Исава одно лицо, может быть, знакомое.

Все были представлены друг другу, названы имена и звания.

Адамс готов был поверить, что честь оказана и почетный обычай соблюден. Но после заседания Такеноске сделал темный намек, и тут же всплыл Эйноскэ. Адамс уехал и просил Лобшейда все у них разузнать.

К вечеру все выяснилось. Из Эдо прибыл князь Тода. Но ученый Кога Кенидзиро включен в делегацию для приема Адамса из делегации приема русских. Он тут и жил, ниоткуда не приезжал.

– А главный цензор Чжу Робэни?

– Это Чуробэ. Мецке. Мецке – это совершенно не шпион и не полицейский, как ошибочно полагают иностранцы. Мецке – это только наблюдающий. Чуробэ из делегации, также принимавшей Путятина.

Так все вранье! Не захотели назначить особой делегации, заставили ожидать окончания переговоров с Россией и поручили прием Адамса тем же чиновникам. Не делегация прибыла, а единственный Тода!

Пока Адамс тянул японцев из лужи, он сам в нее погряз, незаметно для себя втянулся в те условности и церемонии, которых сам до сих пор не признавал, презирая их, как и все американцы, полагая ненужными и нелепыми. «Но разве в этом дело!»

На следующем заседании Тода сказал, что договор прибыл для сравнения с тем договором, который привезли американцы, но что английского никто не знает и сверять надо китайские и голландские копии, а не английскую и японскую, подписанную Америкой и Японией. Но потом их, конечно, надо сверить с английской и японской. А что за японскую японцы сами несут ответственность.

Копии сверяли, но главные подлинники не показывали.

Адамс сказал:

– Если ратификация договора, доставленного вами из Эдо, произведена без подписи августейшего суверена Японии, как требует статья двенадцатая договора, заключенного в Канагава, по которому вы взяли на себя обязательства, то невозможно мне принять документ в обмен на договор, привезенный мной из Соединенных Штатов. Договор подписан президентом и скреплен его печатью и одобрен конгрессом. Я подготовлю письмо на имя канцлера Абэ Исе но ками и пошлю его губернатору со своим офицером, и я прошу любезности незамедлительно переслать письмо в Эдо. В случае, столь для меня неожиданном, я обязан также поставить в известность президента сколь возможно скорее, с тем чтобы он мог сразу предпринять меры, которые он найдет соответствующими чести и достоинству страны.

Адамс добавил, что он требует подписи светского императора с наименованием его титула как «Кубо», так советовал мистер Лобшейд.

Спорили долго, и наконец Тода как бы испугался или притворился испуганным и сказал:

– Мы согласны, что имя императора должно быть... упомянуто... при заключении договора.

Не давая разгореться гневу Адамса, японцы заявили, что удаляются всей делегацией, чтобы обсудить подробности, и тогда поговорят в большом согласии и с уважением.

Возвратившись, Тода заявил, что делегация еще будет все обсуждать.

– Хотя бы так, – сказал Адамс, – чтобы сказано было, что император поручил ратификацию этим лицам, этим пяти лицам высшего правительства. Поняли? Надо объяснить, что эти пять подписей и их печать – это и есть подпись императора. Да чтобы сиогун заверил и сам подписался.

Все происходило 13 февраля в храме Чёракуди, где сад уже начинал цвести. С Адамсом был переводчик Лобшейд, также черноглазый и яростный на вид лейтенант Коль, которого японцы почему-то стеснялись, лейтенанты Пегрэйм, Елдридж и Крэйг и корабельный клерк – целая свита молодых и строгих личностей, похожих на сыщиков перед допросом. Все в устрашающих усах и бородах и в узких полосатых брюках, от которых ноги американцев делались еще длиннее и казались невиданными. Все при оружье и с мощными кулаками. Такие личности ходят подле каждого адмирала цивилизованной страны при переговорах и даже толкают плечами как бы нечаянно.

Тода заявил, что слово «Кубо» совершенно неприемлемо, не может быть употреблено. Это ошибочное, вульгарное слово. Наименование очень вульгарное, употребляемое только очень простым народом.

Уловка? Или щелчок по носу Лобшейду с его претензиями на знание Японии?

– Лучше, – продолжал Тода, – употребить слово «Тайкун», что означает Гранд Лорд или Август Суверен. И это слово уже шестьдесят лет употребляется в международной переписке с иностранными государствами.

– С какими? Разве у вас...

– Да... С великими империями – соседями... С Кореей.

– С Кореей?

– Да. Из Кореи пишут «Тайкун». И мы в Корею. А слово «Кубо», как очень вульгарное, совершенно неприемлемо для официального правительственного документа, и это было бы неприличным.

Адамс долго еще слушал эти упреки.

– Так что же решим окончательно? – спросил он.

Японец Тода был совершенно брит и лыс, у него нет даже косички на темени. Он, право, похож на беглого каторжника из нью-йоркской тюрьмы. Он окончательно выматывал нервы американского посла. А прошлый раз Тода был таким покладистым, и на все соглашался при переговорах с Перри, и сидел с ним рядом. Американцы поначалу принимали за чистую монету его титул принца и были польщены, но теперь оказывается, что этих принцев в Японии тысячи.

– Слово «Тайкун» так уже употреблялось нами при переписке с Россией и Голландией, – сказал «беглый каторжник» с таким видом, словно окончательно успокаивал Адамса. Тем более что и он, и Исава, и его лейтенант-губернатор, и все члены делегации, кроме молчаливого представителя безопасности, уже не раз клялись, что никогда еще не было, чтобы император подписывал... И что сиогун никогда не подписывал. Но сейчас уверяли, что все будет, как он просит. И при этом будет так, как много раз было при переписке с Кореей, Голландией и Россией.

А почему не с Китаем? Про Китай не помянули. Да потому, что китайцы дозволяли всем писать к своему двору только как от низших к высшему. Народу в Пекине внушается, что Китаю принадлежит весь мир, что все земли управляются из Китая, из Китая все изделия, книги, бумага и все, что на ней напечатано, все короли мира и даже английская королева Виктория могут обращаться к китайскому императору как вассалы и по сути дела таковыми являются. Кроме посла Боуринга в Гонконге, который готовится бомбардировать китайские порты.

Япония, без сомнения, считается низшей и зависимой от Китая. Монарх Японии упоминается в переписке с Китаем только как подчиненный, зависимый от китайского богдыхана, почти как его должник. Хотя японцы читают не так, и смысл получается другой. Рассказывают, что один китайский император своему любимцу сыну подарил все территории на север от Китая, без ограничения и конца, как бы и Канаду, и Сибирь, и все, что там дальше за ними, и все неоткрытые земли, еще тогда неизвестные.

С китайцами еще будут дела похуже, чем тут. Они еще докажут, что и Америку всю император давно уже подарил своему сыну вместе с индейцами и что настанет пора воспоминаний...

Так думал на официальном заседании с японскими дипломатами посол Адамс, не слушая японцев, которые надоели ему переливанием из пустого в порожнее.

Вдруг Адамс встал и грубо пригрозил войной.

Японцы поняли, что он не уступит. Теперь опасно, и следовало поступить, как он, Адамс, говорил, требуя очень укоряюще. За ним почувствовались сила и ум Америки. Перри проще, он очень властный, всегда показывает силу и пугает. Это очень приятно вспомнить. Силу власти показывал не очень умный человек, и было заметно, что он просто хочет напугать.

Адамс другой человек, обычно приветливый, спокойный; не стараясь пугать, он приводит те же доводы, что война может начаться.

– Пора вам самим понимать, господа!

Японские уполномоченные упирались и сопротивлялись, но в глубине души каждому было приятно, что американский посол так старается и в общем-то понемногу вытягивает всех их из надоевших старых обычаев, как из лужи, и каждому хотелось знать, что дальше, хотя любопытства не обнаруживалось.

На «Поухатане» был назначен прием и, как советовал Путятин, приглашены Кавадзи и Тсутсуй.

– У дайри есть ли печать? – спросил Адамс у Кавадзи, принимая его и Тсутсуя в своей библиотеке.

Кавадзи в белоснежной манишке. Некоторое время подумал, должен ли он отвечать; важный и модный, собрав в складки лоб, он слушал, слегка опершись на тяжелый веер, как на скипетр.

– Да, есть, – ответил он.

Ответ возвысил необычайно его значение в глазах американцев.

Гончаров когда-то сказал Кавадзи: «Буду всегда ждать, что ваше имя, Саэмон, окажется в числе творцов новой Японии».

– Япония очень древняя страна, – сказал старичок Тсутсуй, – и у нас созданы сложные и многочисленные... традиции... которых японцы любят придерживаться... Это очень трудно понять западным людям и требует много сил и времени...

– Я достаточно стар, – ответил Адамс, – и все понимаю.

– Вы знаете, я очень рад этому. Я тоже стар, – ответил Тсутсуй. – Я согласен с вами вполне. И чем старше человек, тем опытней. Должен заметить, что я старше по возрасту, чем Соединенные Штаты Америки...

При виде ошеломленного посла Америки, не ожидавшего такой похвалы, старик ласково и нежно улыбнулся, и глаза его потонули в морщинках.

Тсутсуй добавил, что совсем недавно он читал о реке Волге и что Волга настоящая русская река, как Миссисипи – настоящая американская река, и воды этих рек привычны народам России и Америки. И он похвалил русский широкий и великодушный народ на Волге и пожелал, чтобы он там плавал счастливо у себя на родине.

– Это уже очень чудесно! – добавил он.

Адамс заговорил. Он стал терпеливо и подробно излагать суть дела и всю его историю.

– Мы всенижайше обращаемся к вам, – продолжал Адамс.

Он излагал свое дело и все доводы. Он говорил долго, твердо и горячо, и в тоне его слышалось полное уважение к Кавадзи, последняя надежда, и это было очень трогательно. Но Кавадзи понимал, что лук у них натянут до предела и что если сейчас все окажется напрасным, тщетным, то больше у них уже не будет надежды, не останется также терпения. Теперь очевидно, сколько запасов сил у Америки.

Кавадзи долго слушал и не вступал в разговор, даже когда Адамс умолкал и как бы оставлял ему возможность ответить.

Адамс, конечно, сильный человек. Он не раздражался в ответ на это молчание, а твердо говорил опять и опять, находя новые доводы. Наконец он окончательно стих, и все подавленно молчали, как бы чувствуя, что вся затея напрасна, что и этот благородный японец бессилен переступить варварские предрассудки, что рекомендации Путятина бессмысленны.

– Вы хотите, чтобы на договоре была подпись и печать шегуна? – вдруг резко спросил Кавадзи, кладя руку с выдвинутым локтем на колено и наклоняясь быстро всем телом к Адамсу, как бы делая выпад в сабельном бою.

– Да, мы этого просим нижайше... Это... – И Адамс опять заговорил. – Пожалуйста, гавану! – между прочим предложил он японцу коробку сигар.

– Или вы хотите, чтобы была подпись и печать дайри? – спросил Кавадзи, беря сигару, держа ее уверенно в пальцах и делая еще один энергичный выпад.

– Да, но если это нельзя... то... получить подпись шегуна... – Адамс энергично повторил о возможных пояснениях.

Снова наступило тягостное молчание.

– Но договор Японии и Америки уже ратифицирован, – сказал Кавадзи.

– Да! Но...

Кавадзи опять все выслушал.

– И на договоре имеются подписи, а также печати. Печать дайри, императора Японии... также подпись шегуна.

Все стихли.

– Все же нижайше осмелюсь спросить: являются ли в этом случае подписи личными?

– Да, поставлены личные подписи.

– Завтра состоится ли ратификация?

– Да, если все так, то мы благодарны вам и привезем ратификацию.

Кавадзи обвел послов Америки холодным, но благожелательным взглядом, как бы говоря: «Слушаем вас со всем вниманием и вежливостью. Теперь я видел, как вы беспокоились. Вы беспокоились сегодня совершенно так же, как беспокоилась Япония, когда в залив Эдо два года семь месяцев и три дня тому назад вошла эскадра Перри. Спасибо вам. Но нет оснований для ваших беспокойств, как не было оснований у японцев, когда они еще не поняли, что миссия Перри дружеская».

– Но почему же так отказывались послы и губернатор?

– Это ошибка и недоразумение. Они боялись взять на себя ответственность и что-то утверждать. Подписи на договоре не зависят от объяснений и мнений уполномоченных, и это является очевидным само собой, когда это видно на документе. Уполномоченные не смели рассуждать ни о чем подобном заранее.

Дальнейший разговор был бессмысленным. Это чудо или удивительный обман! В состоянии шока все американцы.

«И такими они пока еще останутся!» – подумал Кавадзи.

В честь Кавадзи и послов дан был американцами праздник. Но печать полного недоумения, так не свойственного уверенным западным людям, не сходила с их лиц. Адамс, Мак-Клуни и все, кто знал о сути дела, отличались от тех, кто ничего не знал.

На другой день в храме состоялся обмен ратификациями.

Тщательно были рассмотрены все подписи и печати. Японцы задали богатый обед. Но потом на корабле у Адамса собрались миссионеры, японец, ставший американцем, знатоки китайского, Лобшейд и все дипломаты и до утра изучали все и спорили. Это подозрительно! Действительно, как объяснили японцы, кроме печатей членов горочью были поставлены еще две какие-то? Почему же они упорствовали? Зачем?

Как их проверишь? В Японии пока еще нет купленных Америкой журналистов, нет и парламента. Они могли и обмануть... Что это за закорючки? Господи, в чем же дело?

Тревога была написана на каждом лице.

Вызвать свидетелей? Обязать дать особые расписки от имени власти, что эти подписи действительны? Но тогда действительны ли будут подписи властей? Законны ли их подписи? Не подпишут ля они ложного свидетельства? Какое ужасное сомнение! Можно сойти с ума. Или же? Или этот Кавадзи – гений! Тогда и совет Путятина ценен. Викинг. Могучий человек!

– Господа! – заявил Адамс. – Довольно сомнений! Все произведено должным образом. Наши требований удовлетворены. Я поздравляю всех вас, господа. Все вы представлены мной к награде. Благодарю наш доблестный экипаж.

Посол назначил день и час ухода. Назначен ответный прощальный прием послов, концерт, бал, пир... Приготовлены подарки.

– И довольно! Довольно! Никто у нас более не выдержит этой пытки. Никаких больше сомнений и проверок! Если верим мы, то почему не поверят американское общественное мнение, президент и секретарь флота? Довольно! Пока мы все не стали сумасшедшими от этой мнительности! В плаванье! В Америку! Довольно!

В канун прощального приема Кавадзи сидел у себя в храме подавленный и мрачный.

«Японцы не так умны и хитры, как это кажется европейцам. Они тугодумы, плохо понимают, если речь идет о чем-то новом. Их мысли узки, отрывисты и малы, как острова. Но еще замечено, что они совсем не такие патриоты, как принято думать. Они свои слабости, хитрости, жадность, пороки – все умеют объяснить службой дайри, патриотизмом, но на самом деле это не так.

В битве они с бешеным воодушевлением кидаются в ярости на врага. Да, это так. Но это тоже не просто. Если так страшно не закричать, если смело не кинешься вперед, если грозно не устрашишь врага готовностью к смерти, то все равно тебя убьют. Но убьют свои и с позором. Поэтому нужна сильная и строжайшая власть.

Но так ли? И только ли устрашающая сила? Ведь устрашающая сила, все подчиняя себе, довела Японию до позора...

Но самое большое препятствие – это наша цивилизация, вся в предрассудках и условностях, обросшая ими, как ракушками. Они губят людей и связывают их. Тут Перри прав».

Правительство состоит из образованных и ученых. А умный человек не может быть ученым, как ученый человек не может быть умным! Это сказал мудрец. И это так. Если бы Кавадзи спросили высшие силы: чем недоволен? – Я недоволен пунктом договора с Россией о совместном владении Сахалином. – Ты хотел бы, как и правительство, взять остров целиком? – Нет, я хотел бы поступить мудро и целиком оставить его России. Я этого хотел, но Путятин почти навязал мне остров. Я знаю, что пока живы русские и пока Россия великая и непобедимая, ей нужен выход в море. У русских много земли, даже слишком много. Им земля не нужна, им нужен выход в море. Теперь между нами и Россией начнется вражда из-за этого совместного владения. В русских больше силы, чем во всех других народах, хотя у них нет машин, пароходов. Я мог им отдать Сахалин, хотя и требовал весь остров, как мне было приказано. Но я не смел отдать остров. А Путятин не подумал о будущем, и мы вместе совершили ошибку, которая будет нам дорого стоить...

...– Эй, что ты смотришь! – кричал Сенцов с путятинского вельбота, оставленного адмиралом.

Сенцов жил в Гёкусэнди и шел на вельботе с Дьячковым, жившим прежде в Анива и считавшимся японским переводчиком. С ними Авдюха Тряпичкин. Шли мимо парохода. Сенцов завидел знакомых, хлопнул себя по коленке и сделал такое движение, словно дернул шнур от американской пушки.

– Поворачивай орудие на баню! Японка туда мыться пошла!

– Разве Путятин здесь? – спросил пети-офицер.

– Ноу, гоу эвей[52], – ответил Авдюха. – А нас пятеро... Файв[53]. Остались здесь. Фор сервиллиэнс[54].

– For surveillance? – спросил пети-офицер удивленно.

– Ноу офицер[55], – ответил Авдюха.

– Гут! – крикнул рябой, которого американцы звали Кружевным и с которым дианские не раз пили сакэ.

Глава 33 ВОЗВРАЩЕНИЕ В ХЭДА

Последняя походная ночь застала путников, или странников, как говорил Сибирцев, в деревне Матсузаки, где все жители знали и ждали посла Путятина.

Только теперь, когда Алексей добровольно отказался, от возвращения в свой мир, его с силой потянуло туда, и тут, кажется, ни на что смотреть не хотелось. Все казалось легким и чуждым, на что можно любоваться лишь недолго. Что казалось ярким, чудесным и заманчивым, тускнело и переставало существовать.

– Возьмите гитару и сыграйте романс Алябьева! – попросил Путятин после умывания теплой водой, задержавшись на крылечке с полотенцем на плече и обращаясь к стоявшему у каменного фонаря Сибирцеву. – Эта гитара мексиканская, у нее звук сочней, чем у нашей.

Гитару подарили американцы, но Алексей так ни разу не спел на «Поухатане» и струны не тронул. Но за гитару благодарил Пегрэйма и Крэйга.

– Я еще приду за вами на торговом судне, – сказал ему на прощанье Крэйг.

Во тьме, в той стороне, где море, засветилось пятно, словно среди воды тлели гигантские пни. Что-то теплое чувствовалось в ночном воздухе, несмотря что день минул сырой и прохладный.

После ужина Сибирцев взял гитару, вышел и присел на скамейку.

Теперь, простившись снова, а может быть, и навсегда, Алексей почувствовал, как все далекое и свое прекрасно. Зимой в маскараде Верочка явилась в тунике, а на голове тонкий золотой обруч в изумрудах, волосы распущены до пояса. Какой был восторг, как ее все обступили... Когда поет Алябьева, выводит трели соловья, как артистка.

Появился из тьмы Можайский и уселся рядом на скамейке у фонаря, как мальчишка коснувшись плечом товарища.

– Ведь вы это алябьевского «Соловья» играете? Спойте, пожалуйста!

– Спой, Алексей! – сказал из тьмы Шиллинг.

– Это не для меня... Нужен женский голос.

– Не все ли вам равно? Кто тут вас осудит, кто здесь упрекнет!..

Может быть, у всех, как и у него, за последние дни звучали какие-то любимые мотивы, словно голодны были по пению и музыке.

– Смотри, такая ночь прекрасная, и тепло...

Он что-то тихо напевал, кажется, тоже всем знакомое и забытое, напоминавшее о далеком и покинутом... Такие сантименты морских пиратов!

– Тихи, брат, деревья, и море стихло... – шепнул Можайский, словно боясь нарушить тишину. – Вон самураи стоят с фонарями и не шевельнутся.

Сибирцев взял несколько аккордов посильней. Ему стало легче от этих давно не тронутых струн, зазвучавших вдруг в полную силу. Он был сейчас, во тьме, как бы свободен в своем чувстве, хотя знал, что его все слушают, притаился весь усталый, избитый ходьбой бивак.

За вершинами сосен на холме покраснело небо.

Плотина, сдерживавшая чувства, не выдержала, и Алексей, не стыдясь уже более себя, запел любимый всеми романс, теперь уже смиряя свою тоску и постепенно начиная любоваться собственными чувствами.

А над близкими лапами сосен занималось красное зарево, и стали видны все их черные кисти длинных игл, как у пиний или кедров. Собиралась всходить ущербная лупа, она скоро совсем исчезнет и народится вновь, и с ее рождением в виде слабой серебряной травинки начнется буддийский Новый год, и весь народ запирует и загуляет, остановятся работы, наступит самый большой праздник... Оюки, верно, наденет новые, еще более прекрасные наряды. Кажется, время самых ранних цветов. И леса понемногу начнут просыпаться, и вся страна превратится в сплошной ухоженный сад, украшенный храмами и пагодами. А у нас уже минули крещенские морозы, купанья в прорубях, водосвятия, святки, прошли гаданья, крещенские вечера и уже близится заговенье...

Пронеслись в ночи фразы, произнесенные со всей силой пробудившегося чувства. Жесткая земля и голоствольный лес вокруг оставались молчаливы и немы.

Перед скорым возвращением в Хэда все собирались со смехом и шутками поутру, а потом зашагали по хорошей, утрамбованной дороге, почувствовалось, что скоро наступит труд, скудная рабочая жизнь, нешуточные испытания.

Тацуноске шел с Посьетом.

Их было трое, переводчиков, похожих друг на друга лицами и именами: Такеноске, Татноскэ и Тацуноске.

– Население и все японцы сегодня не спали, – сказал переводчик.

– Что-нибудь случилось? Кто-то нас опасался? Кто же опасался?

– Нет... Знаете, кто-то пел прекрасно, и все слушали...

– Это Сибирцев пел.

– Это вы! – Японец взглянул на Алексея, сделал вид, что смутился, как меломанка при виде знаменитости. – Это было чудесно. Мы очень тронуты... Япония никогда не слыхала ничего подобного. Япония, это-о... покорена... совершенно...

– Но у меня голос неподходящий для этих романсов. Нужен другой голос... выше.

– Это очень чудесно! И лучше, и выше уже невозможно!

Чем ближе Хэда, тем чаще вспоминается жизнь там и Оюки. Как она сожалела, когда Алексей уезжал... Оюки приближалась, как сама судьба. Он сам от Верочки отказался надолго. Когда он заявил, что не пойдет на «Поухатане», сердце его печально екнуло, словно закрылся замок в нем. Ведь он вытянул жребий идти в Америку и в Петербург через Германию. Он мог бы повидать ее. Отказывался из рыцарства, из гордости перед американцами, из верности товарищам. Иного, выхода не было. Это мой долг! Нечего сожалеть, как бы страшно ни было. Смотрел я в лицо смерти и ждал ее. Но смерть меня миновала, однако судьба подготовила другой удар, не менее тяжелый, может быть, чем смерть. Надо уметь и уступать! – вдруг вспомнил он слова Путятина.

Больше уступать и терпеть, чем Алексей, вряд ли возможно. Оюки приятна ему, может быть, и ждет. Хотя вряд ли. Около нее – общество! Она ему чужда. Забавна она, мила, конечно. И все! Никаких нечистых поползновений он не позволит. Никаких развлечений. Признавался, что-то фанатическое было в его характере... Он мог служить идее или своему решению с истовостью. «Я и так всегда уступаю!» – сказал себе Сибирцев.

– У нас много земли, – говорил мичман Зеленой.

Сразу разговор утек совсем в другую сторону по ряду офицеров, шедших гуськом за адмиралом.

– Мы им строим судно – вот наша уступка!

– Уйти немедленно и прервать переговоры!

Мысли и фразы тем отрывистей, чем сильней устаешь. Жарко, горы – то вверх, то вниз.

– Они очень умело шантажируют китайцев, – говорили сзади. – Провокация, а затем наказание и насильственный ввоз опиума как штраф... Сделал тот, кто выиграл.

Другой голос говорил о Пьющих Воду, как один матрос принес рис в такую семью.

– И в Англии это есть, – сказал Путятин. – Но не Пьющие Воду, там и воды такой нет, как здесь... «Дышащие Воздухом»! Так называются батраки, изъезженные старые кони, костистые и обычно рослые, изношенные люди, с волосами, как пакля, харкающие кровью или угольной пылью. Кроме права дышать воздухом, у них нет никаких прав. Их дети, подрастая, пополняют собой лондонские тюрьмы и трущобы. «Дышащие Воздухом», господа!

Все смутились и умолкли. Адмирал перебил весь разговор про Японию.

«...Морозные окна в иглистых льдах, за ними в голубизне зимнего вечера льды Невы. Сильные девичьи руки пробегают по клавишам, и жадно ждешь музыки, угадывая ее за первыми таинственными аккордами».

Путятин молчал. Память о переговорах еще была свежа. Голова высвободилась на время, и можно запросто поговорить на пешем переходе в лесу со своими офицерами, которых как бы впервые видишь, – так отчуждало все эти годы Евфимия Васильевича заботившее дело.

Он сам полагал, что в Императорской гавани надо строить порт и город. Но центр нового края должен быть южней, где-то близ гавани Посьета, где бухты не замерзают либо замерзают ненадолго. Но для этого надо выговорить себе права, вернуть те земли. Только там!

Но нельзя мечтать, а тем более говорить про это офицерам. Их рассуждения на эту тему – распущенность, маниловщина! Почему? На этот вопрос Путятин в мыслях не желал бы отвечать. Он знал, почему...

– Когда два десятка артисток танцуют и подхватывают все свои арсеналы шелков и кружев до подвязок и их общее форте до крика, что-то ошеломляющее, а все вместе грациозно и пикантно...

– Да, какое зрелище! Скажите!

– А вы знаете, что у японцев гейши исполняют сцены раздевания догола...

– Вы видели?

– Нет. Но Кавадзи обещал показать.

– Это, может быть, в Европу надо перевезти, и там открыть кабаре с гейшами.

– Как будто европейских артисток нельзя научить! Им же не много осталось снять...

Туники и диадемы, верховая езда, балы и опера, рождественские вечера – все это трогательно и интересно. Верочка выросла в деревне. В детстве она бегала без надзора с детьми крепостных, даже ездила верхом поить крестьянских лошадей. Она развилась в деревне. Любила читать рассказы Тургенева и даже сказала однажды Алексею, что вот, мол, во многих книгах изображается светская жизнь или битвы, воинственные подвига, великие преобразования, а как бедны мыслью многие такие книги по сравнению с рассказами Тургенева о ничтожных, казалось бы, рабах. Какой высоты современной мысли достигает Тургенев в изображении бедных крестьян! И у него в рассказах, как это ни странно, простор уму.

Да, это был их милый мир, может быть, бедней, чем мир «света», но в котором, как в рассказах Тургенева, был простор для мысли и чувства.

На повороте дороги встретились лейтенант Энквист, матросы Маточкин и Рудаков и мецке Танака. Матросы и японцы встали в ряд и вытянулись. Энквист рапортовал.

Путятин спросил про Лесовского.

– Степан Степанович был болен. Сегодня первый день как встал. Дорогу дальше размыло, надо идти вниз и по берегу под обрывом. Александр Сергеевич там ждет, приготовлены баркасы.

Японцы уже известили Лесовского и Мусина-Пушкина, что посол приближается и что он с успехом заключил договор. Они придавали большое значение прибытию посла и намекали офицерам, что надо устроить торжественную встречу.

– Хотели сами устроить церемонию, но мы взяли на себя...

– А где Степан Степанович?

– Он упал на стапеле, чуть спину не сломал и отлеживался эти дни.

Адмирал велел задержаться матросу Маточкину. Энквист пошел вниз с Посьетом.

– Что у вас нового? – спросил Путятин.

– А вот пойдете на шлюпке, ваше превосходительство, так все увидите. Климат тут плохой. Онемеют голени, все болеют.

– А в лагере?

– Все пока слава богу... Все живы.

– А корова дает молоко?

– Корова доится. Только Пушкин арестовал Берзиня и отставил от дойки.

– Как? – остолбенел Путятин. – За что же?

– Не могу знать.

– Кто же за ней ходит?

– Да все!

– Что же с капитаном?

– Был в жару, да сегодня уже поправился, но доктор не велел выходить из дому, а он уж кричал... Я слышал...

– А Колокольцов работает?

– Они также на квартире у старосты и вместе работают хорошо.

– У старосты? – переспросил Путятин.

Оставалось каких-нибудь полверсты, и пока их идешь, еще можно чувствовать себя простым человеком.

– Алексей Николаевич, и почему вы все стараетесь знакомиться с японками, а нет у вас дружбы с самими японцами?

«Вы сами ведь тоже не с англичанами дружны, а англичанку выбрали!» – хотелось ответить Леше.

– Вот я... японцам посоветовал лучших и самых разумных плотников отправить в Европу или Америку учиться. Это будущие инженеры и строители новой Японии. Так?

– Да, так точно, Евфимий Васильевич!

– Почему же ни у кого из вас нет дружбы с ними? Посмотрите в будущее. Уйдем и будем хвастаться победами над дамами!

– А вы подружились с кем-нибудь из японцев, Евфимий Васильевич? Они ведь народ уклончивый...

– А японки не уклончивы? Я когда-то дал вам приказание и совет, еще на корабле, обучаться японскому языку у Гошкевича. Тогда вы на меня посмотрели, как американцы говорят, с синим видом, а теперь благодарны мне. Японский язык еще как вам пригодится! Хотя и не всегда для дела! Вот теперь я даю вам совет: подружитесь с молодым энергичным японцем, у которого есть будущее. Это нужно и вам, и России! Ведь вам придется жить с соседями. Вот отец Махов подружился с бонзами, Гошкевич – с докторами и учеными. Азию надо изучать. Из-за невнимания к азиатским странам, из-за нашей провропейской устремленности, из-за неумения отличать великие страны Азии и великие цивилизованные народы от племен, обитающих в лесах, мы можем быть ввергнуты в ужасные несчастья. Какая-то, мол, отсталая цивилизация... Подумаешь, столько-то ей тысяч лет! А мы Европа, с пушками и с театрами. Конечно, хорошо, певицы хорошие, и балет есть. Но знать, изучать, увидеть, найти в каждом народе то, что заслуживает уважения... И тогда не будет неожиданной резни, не прорвется веками накопленная обида. Дружите. Изучайте. Знайте. И жандармы для вас не помеха. Им надо объяснить, у них тоже есть головы на плечах.

– Есть ли? – сказал все тот же Зеленой. – Как я рад!

– Степан Степанович хороший! – говорил Маточкин. – Вернулись и все о нас заботятся. И все подавал пример, купался в холодном море и нас уговаривал. Выйдет из воды и стоит на ветру, не торопится, пока денщик вытрет его полотенцем. А придет в казарму и чихнет. Глухарев говорит: «Вы нездоровы, ваше высокородие, не заболейте от купанья. Сейчас не время». – «Много ты, старый дурак, понимаешь! Это полезно для здоровья. Идя на войну, моряку надо закалиться». Пока холодно было, и ему обходилось. А стало теплей, он упал на стапеле и сразу слег. Горел, говорят, как в огне, бредил и все призывал плотников, кричал: «Спасите меня!..»

«Упал, анафема, с доски, – думал про себя матрос – Может, кто-то подстроил живодеру!»

«Да уж известно, что могло присниться, если не знал, выживет ли! – подумал Путятин. – Возможно, теперь стихнет».

За деревьями открылась бухта. Все вышли на берег.

Около двух шлюпок стояли матросы в киверах и с ружьями. Четырехугольником построился духовой оркестр и сияет медными начищенными трубами. Гребцы сидят в баркасах и держат весла вверх.

«Вот и конец отдохновения души!» – подумал Путятин. Предстояло снова стать грозным адмиралом, морским королем и всех забрать в свои руки, в жесткие рукавицы.

Воздуха много, горы расступились, солнце сияет в голубом воздухе, Фудзи растаяла, в небе висит лишь одна ее шляпа.

В шлюпке Путятин встал от удивления. В ущелье Быка площадь застроена, по ущелью сделана лесотаска со спуском бревен на веревках, край которых намотан на блоки внизу, и вверху, на горе, что-то вроде подъемного шкафа на американском пароходе, но без паровой силы. Стоит стук, грохот, звенят молоты, свистят пилы.

Лесовский болел, Колокольцов долго был в отлучке, а дело тут, как видно, ни на час не останавливалось.

Не разрешив офицерам разойтись по квартирам, Путятин приказал немедленно собраться всем в храме Хосенди.

Капитан Лесовский сидел за столом в старом, выцветшем сюртуке. Он похудел и был бледен; надо ожидать, что стал еще злее.

– Ежедневно после молитвы и завтрака приказываю назначать строевые ученья, – заговорил адмирал. Он говорил о том, что людей надо воодушевить... пересмотреть оружье, обувь, одежду... инструменты... Парусные ученья, занятия, молитвы...

Про постройку пока не говорили, надо сначала все посмотреть.

«А вот вы говорили, что у Сайлеса и Джексона рожи как у обезьян. А мы сами? Вот все офицеры в сборе. Что за рожи! У Пушкина так лицо сморщилось, что торчит лишь нос картофелиной и усы. У второго штурмана и у артиллериста появились бороды. Еще один, – Путятин на миг позабыл фамилию этого офицера, – щупл, мал, а каким козырем держится! Лыс, а виски фабрит, усы как у таракана, у другого – моржовые. Еще видна лысеющая голова, как из седых гвоздей, – стрижка «ежом». А каковы физиономии, таковы и интересы: сплетни, обиды грошовые, размышления о наградах и выгодах. Барон Шиллинг блондин, белый совершенно, поминутно меняется выражение узкого лица, все время выражает оттенки важности, собственного превосходства. У этого усы нежно выхолены. А вот Зеленой – как пивная бочка!»

– Господа! – заговорил капитан тускло, своими как бы мертвеющими глазами зорко приглядываясь ко всем. У него лик вечного придиры, нудного служаки. – Напоминаю вам, что в новом уставе нашего флота, который составлен его высочеством генерал-адмиралом великим князем Константином, отменены шпицрутены. Устав гуманен. Но это не значит, что мы можем распускать людей.

Прошу всех запомнить и действовать согласно уставу! – сказал капитан тягучим, противным голосом. – Офицер не только командует. Офицер подает пример соблюдения высокой нравственности нижним чинам и несет как за себя, так и за них полную ответственность. Действуя личным примером. Личный пример, господа офицеры... Это все, что я хотел сказать. Займитесь с людьми уставом, господа, и заново выучите этот параграф: пусть знают, что офицер помнит свой нравственный долг, несет полную ответственность и служит примером.

Леша вышел со всеми вместе. Вот он и дома. Вот родник у дома Нода, каменные ворота.

Офицеры веселой гурьбой вошли в тихий, теплый от солнца двор своего храма, спеша к восьмикомнатной пристройке. Дверь ее распахнулась, и навстречу выбежала Оюки. Лицо ее сияло, волосы из-под светлой наколки торжественно лились агатовым ливнем по оранжевому кимоно. Большая, со стройными ногами, распахнув сильные руки и сияя, как наскучившийся ребенок, она кинулась с разбега к Сибирцеву прямо на грудь и крепко обняла его за шею и поцеловала.

– А-ре-са! А-ре-са! – в восторге восклицала девушка. – Говорю по-русски! Говорю по-русски! – Она держала его за рукав и вела в дом...

– Молока почему нет? – спросил Путятин, садясь с капитаном обедать. Он после заключения договора всю дорогу шел и думал, что придет в Хэда и попьет молока. Это была мечта и отрада.

– Молока нет больше, Евфимий Васильевич, – безразлично ответил Лесовский, – тут не до молока.

«Он в своем уме? – подумал Путятин. – Как? Зная, что это так важно для меня. Весь мой труд зависит от здоровья... Такая неделикатность... Скотство какое-то! Он и со мной не должен быть черствым, живодером, как его матросы зовут... Впрочем, он болел...»

– Почему же нет молока? – Путятин сильно обиделся в душе, как давно с ним не бывало. Много ли ему надо самому! И даже этого не могли! Он и так скромен до крайности!

Тем временем Лесовский, кажется, опомнился и с большим вниманием сказал:

– Александр Сергеевич Мусин-Пушкин посадил матроса Берзиня, доившего корову, под арест, и корову некому стало доить... Я был болен все это время и только сегодня узнал...

Суть дела не менялась. Евфимий Васильевич обратился к адъютанту:

– Ко мне лейтенанта Мусина-Пушкипа!

Старший офицер вошел с сознанием полной правоты и готовности головой отвечать за все, что тут им сделано во время болезни капитана.

– Почему у вас Берзинь под арестом? Зачем лучших матросов наказываете?

– Какой же он лучший? Он лгал. Он уличен в преступлении, Евфимий Васильевич.

– Пожалуйста, подайте рапорт. И я вам сейчас не Евфимий Васильевич. Почему Берзинь под арестом? А? Я вас спрашиваю! Отвечайте! Где молоко? Молчать! Корова не доится?

– Какая там корова! Честь России, ваше превосходительство... Берзинь уличен в сношениях с экономкой хозяина, которому принадлежит корова. Он предстанет перед военным судом, как в военное время.

– Вы в уме? Да вы спятили?

– Я в уме, ваше превосходительство! Я знаю, что делаю. Я этого матроса боготворил! Теперь он для меня никто! Он опозорил экипаж!

– Чем он опозорил?

Пришел Берзинь с часовым.

– Почему корова не доится? – спросил адмирал. – Ведь если вымя запущено, все пропало... Как тут быть? Я ни жить, ни работать тут не смогу без молока. На корабле у меня лекарства были, да все потонуло. Теперь одна надежда...

– Евфимий Васильевич, – заговорил похудевший, изможденный матрос, – корова-то ничего...

– Как ничего? – Путятин, казалось, рехнулся. – Как? Молчать! – завизжал он. – Как ничего? Как ничего? Как же! – Он вскочил и ударил матроса по уху. – Я тебя! Я тебя... Я тебе... Ах ты...

– Евфимий... Евфимий Вас... корова-то доится... корова доится... Клянусь вам! – приговаривал Берзинь под оплеухами. – Вай-вай-вай! – заорал матрос.

– Доится? – Адмирал опустил руки. Отчаянный крик привел его в себя.

– Да теленок ведь у нее, он сосет. Я справлялся.

– Видите, каков подлец? Он под арестом, а справлялся! – сказал Мусин-Пушкин.

«Сволочь, какая рука крепкая!» – подумал Берзинь.

– За корову не беспокойтесь, Евфимий Васильевич. Дозвольте мне взять с собой часового и сходить. Мы живо доставим вам молоко!

Адмирал схватился за голову: «Какой позор!»

Берзинь не мог сказать, как он старался, помнил, из-под ареста по ночам лупил через городьбу и ходил к японке, никто, кроме часовых, не знал об этом, и все старались ради адмирала и советовали Янке стараться и ублаготворить экономку самурая, и он по ночам отдаивал корову, чтобы не заболело вымя. Но сказать всего этого нельзя адмиралу, приходилось съедать оплеухи.

– Я не забыл интересы вашего превосходительства, – оправдывался Мусин-Пушкин. – Я посылал доить унтер-офицера... Матросы отказывались, говорили, что не казацкое дело...

– Я вам этого не прощу, – сказал Путятин в то время, как Берзинь и часовой внесли два кувшина из-под сакэ, наполненные молоком. – А ты ступай под арест и там сиди, пока не будет суда, – сказал адмирал. – Спасибо тебе, братец, но закон есть закон...

– Разрешите освободить его в таком случае! – закричал Мусин-Пушкин. – Зачем так издеваться надо мной?

– Ах, это вы за себя так беспокоитесь?

– Я служу верой и правдой... У меня были дисциплина и порядок! Экономку, как подданную иностранного государства, я не смел привлечь в свидетельницы.

– Это всегда так. Все иностранки отступаются от своих кавалеров, если дело грозит судом. Значит, и в Японии как в Европе! Это верно. Не знаю, откуда берутся сюжеты для «Кавказских пленников»? Неужели на Кавказе женщина преданней и благородней, чем всюду? Я ничего подобного в жизни не видел. Жаль! Я думал, что японки не таковы!

– Точно так, ваше превосходительство, они бессердечны.

– Я сегодня больше не могу продолжать наш разговор. Идите в лагерь и наведите там дисциплину.

«Больше никогда не буду так стараться и заботиться о нравственном самосознании!» – подумал Пушкин, идя из храма по пустырю к лагерным воротам.

За храмом Хонзенди раздавался оглушительный дружный хохот молодых голосов. Все офицеры и юнкера там.

Шел бой петухов. Юнкера, стравливая своих любимцев, с криками хватали петухов, кидали их на противников.

– Где вы петухов раздобыли? – спрашивал Сибирцев.

– Пока вы не были в Хэда, тут много воды утекло! – отвечал Зеленой.

– Капитан может задать вам распеканцию, – заметил Шиллинг.

– Что вы! Наш капитан уже другой!

Тут раздался всеобщий восторженный крик. Большой петух был сбит маленьким рыжим соперником.

Юнкера велели японцам забирать петухов, и сборище стало расходиться. Обсуждались выигрыши. Четверо юнкеров бойко и бодро шагали в ногу одной шеренгой.

Хэда, Эдо и Синода...

Тру-ля-ля-ля-ля...-

запел Лазарев.

Нет девицам перевода,

Тру-ля-ля-ля-ля... –

подхватили его товарищи.

Во саду ли, в огороде,

Тру-ля-ля-ля-ля...

В Хэда, Эдо и Синода...

В отдалении четверо японских парней, держа в руках петухов, так же дружно шагали в ногу следом за юнкерами.

Ва шу ду ри ва го ро ре

Ка ки ку кэ ко, –

лихо запел фальцетом маленький паренек с шустреньким личиком.

Его товарищи, совершенно как юнкера, подхватили:

Хэда, Эдо и Ши мода

Па пи пу пэ по.

...– Получено радостное письмо из Симода, – рассказывал дома Гошкевич. – Почти поздравительное...

...– «Я ру бу ру», что это? – спрашивала Оюки у Алеши. Она еще украшала его комнату.

– А как же юнкер Урусов?

– Это ни-ше-во. Сюрюкети-сан не рубуру.

– Завтра вечером, Оюки, приходите опять на урок, – сказал Алеша, провожая ее до дома.

– Спасибо! – отозвалась Оюки и присела, как светская барышня, подхватив кимоно, как платье, и исчезла в воротах своего дома.

«Надо сшить ей европейское, с декольте, платье и бальные туфли», – подумал Алексей. Он умел шить сапоги, научил отец, требовавший, чтобы сыновья, помимо всего прочего, знали какое-нибудь ремесло.

Мело снег. В офицерском флигеле трещит печь. Явился капитан и прошелся по «каютам».

– Ваша Оюки мне вчера заявила, – сказал он Сибирцеву: – «Не рубуру Японию!»... Что она говорит! Это она купила петухов юнкерам и пробудила во всех азарт.

Сибирцев уже знал, что, вопреки уставу, все ставят на петухов, играют на деньги. Он смолчал.

– Все женские хитрости вашей влюбленной! – с оттенком легкого упрека заявил Степан Степанович и пошел дальше.

Пришел унтер-офицер Аввакумов.

– Послезавтра у японцев Новый год... Друг приглашает нас с Глухаревым... Дозволите ли, ваше благородие?

– Пожалуйста. Можно. Адмирал уже предупреждал... А как балки шестого размера?

...– Как она вас встретила, Алексей Николаевич! – воскликнул за ужином Зеленой. – Какой пассаж! Как иллюстрация угроз Степана Степановича...

Все засмеялись.

– Как говорят на флоте, поцелуй – это легкий бриз, – произнес мичман Михайлов, – признак, что скоро начнется качка...

– Сибирцев не терпит вульгарности, господа!

Леша смотрел серьезно, словно в мыслях занят другим.

– Она вас ждала, моя служанка, и надоела мне, все расспрашивая; едва появлялась в море лодка, а она сразу: «Ареса?» – рассказывал Урусов. – Мне это надоело. Я ей пригрозил: «Вот я пожалуюсь твоему отцу, он тебя посадит на хлеб и на воду...» Но ей хоть бы что... Какой-то выродок из японок...

Глава 34 ЯПОНЦЫ – БОЛЬШИЕ ПРОСМЕШНИКИ

– Да, это так! Они подсмеиваются давно, – ответил адмиралу Гошкевич. – Как бы это перевести... ну, я для них как белая ворона... среди офицеров. У них много есть обидных и насмешливых сравнений, я не хочу приводить.

– Да, я свидетель, хотя они не видели, что я на них смотрю и все понимаю. Я понял, они вас передразнивали... Поэтому, Осип Антонович, надевайте на себя мундир и эполеты, и я произвожу вас в чин капитан-лейтенанта, и тогда они будут держать язык за зубами. Чего не бывает с дипломатами. Ради дела богобоязненных и чадолюбивых священнослужителей и бывших семинаристов приходится переделывать в морских штаб-офицеров...

Осип Антонович надел перешитый для него мундир из американского. Высокий, светлый, в золотых эполетах и с оружием, отлично выглядел. После этого японцы окрестили его «человеком из породы хромоногих в мундире цвета хурмы».

На переходе из Симода Осип Антонович сильно подвернул ногу, оступившись на гнилой колодине, спрыгнул на камни в воду и теперь прихрамывал.

– Мундир дан Гошкевичу, чтобы с ним считались японцы, – говорил адмирал, сидя на красном храмовом кресле за красным столом и обращаясь к Константину Николаевичу. – Они лиц без должностей и без военного мундира не признают и не принимают, а в наших гражданских чинах разбираются как свинья в апельсинах, поэтому я дал ему военный чин, а с этим уж они будут считаться и даже проникнутся почтением и страхом к нашему милейшему Осипу Антоновичу.

«Да, это не американцы! Для тех человек в штатском бывает еще милей военных. Как, например, Сайлес...» – подумал Посьет.

Вечером в кают-компании, как называли офицеры большую общую комнату, разговорились про превращение Гошкевича в капитан-лейтенанта.

– Японцы считают его не самураем, а простым переводчиком, а это звание у них неуважаемое, – объяснял Посьет. – Вот такие соображения их могут давать повод просмешникам, что приносит вред делу!.. Они знают, например, уверены, что адмирал даже о пустяках говорит с важностью, и высмеивают нас за это. Так и говорят: «Ну, Путятин опять свои особенности показывает» или: «Путятин опять в своем духе! Очень надоедает слушать! Как, мол, только я выдержал!» Они за глаза не церемонятся. «Строптивый варвар», «Навязчивая личность» – так называли адмирала в Нагасаки, пока разобрались, привыкли и полюбили нашего Евфимия Васильевича... «Тип»... «Варвар»... И так далее, до бесконечности едко. Такие названия приклеивают всем нам! Но в наблюдательности им никак не откажешь, очень остры и приметливы.

– И остроумны, конечно! – молвил юнкер Корнилов.

– Ну, нет, – ответил Шиллинг. – Они, например, анекдотов совсем не понимают.

– А вы им рассказывали, барон?

– Да. Расскажешь, а он уставится на тебя, как баран на новые ворота, и глаз с тебя не сводит, но молчит. Потом начнет морщить лоб и все равно ничего не поймет и ни о чем не догадается.

– А вы им по-голландски рассказывали? – спросил юнкер князь Урусов.

– И по-голландски, и по-английски. Теперь они и по-английски понимают.

– Вы попробуйте им по-японски, барон, – закручивая ус, мрачно молвил Мусин-Пушкин.

Все засмеялись.

– Им Алексей Николаевич лучше меня рассказывает по-японски.

Сибирцев часто задерживался в чертежной с изучением японского языка.

Все опять засмеялись. А уж пора было подыматься и расходиться по каютам. Матрос подал Посьету фуражку с кокардой, плащ и галоши, и Константин Николаевич отправился к себе в храм.

Утром шел дождь. Флаг на мачте около храма Хосенди не подымали. Это означало, что командам отправляться на работу, как обычно. Офицеры, после завтрака вышедшие на улицу, отправились в чертежную и увидели, что в воротах храма Хосенди, в котором живет адмирал, теснятся японцы. Весь двор заполнен самураями с пиками и со значками на древках. Тут и наши часовые. Кухня дымит за храмом, и чем-то вкусным пахнет.

– Что случилось, господа?

– Кто-то очень важный прибыл... Видите, цветные значки. Их несут впереди высшего правительственного чиновника.

– Господа, Кавадзи приехал! – сообщил вышедший из ворот Пещуров.

Самураи стояли и сидели по всему двору в картинных позах, все под зонтиками.

– Вот так фунт с изюмом! – сказал Сибирцев. «Что же он пожаловал, с чем?»

– Только расстались, а он следом за нами! – воскликнул Елкин. – Мололи языком два года и еще что-то не договорили...

– Дошлый они народ! Все хотят знать, во все входят, за всем наблюдают и надсматривают.

– А где же Можайский, господа? – спросил Пещуров.

– Он с раннего утра ушел в чертежную.

– Так я с вами туда же!

– Зачем же Кавадзи пожаловал?

– Кажется, еще есть какие-то разногласия!

– А почему вы решили?

– Да уж я видел. Кавадзи с очень озабоченным лицом, усталый. Какие-то недоразумения приехал выяснить.

Пещуров, видимо, знал, в чем дело, но не смел рассказать подробности.

– Как же не устать! Верно, спешил и спал ночь в пути в своем паланкине, если явился так рано.

– Видимо, уже успел встретиться со здешними чиновниками.

Пещуров, входя в чертежную, обратился к лежавшему на полу над чертежом Александру Федоровичу:

– Адмирал просит вас быть к обеду в салоне. Там Кавадзи.

Пахнуло озабоченностью и делами государственной важности, которые исполняешь мгновенно и беспрекословно. Можайский проворно вскочил во весь свой огромный рост и стал отряхиваться.

– Адмирал просит вас сделать дагерротип с японского посла.

– Не верю! – воскликнул Можайский. – Полгода уговариваем его сняться – и все без толку...

Можайский заторопился к себе домой.

...Кавадзи сказал адмиралу, что по случаю наступающего японского Нового года привез ему подарки – один мешок апельсинов и один мешок хурмы.

«Что же это за подарки! – подумал Посьет. – У здешнего самурая во дворе полно апельсинов, и он поставляет их вместе с молоком к адмиральскому столу».

Догадки и предположения офицеров о цели приезда Кавадзи были почти безошибочны. Саэмон заявил Евфимию Васильевичу, что получил письмо правительства, в котором сказано, что одна из статей договора, заключенного с Россией и подписанного с послом Путятиным, ошибочна, не может быть утверждена и ее требуется отменить.

– Ну что же. Дело есть дело. Но придется обсудить, – ответил Путятин. И сказал себе: «Но я не уступлю!» – Какая же статья?

– Статья о консулах...

– А-а! Так вот что! Чем же недовольно правительство бакуфу? И разве мы не посылали в Эдо проекта? Они ведь утвердили все. Что же поздно спохватились? Ведь я уже написал своему императору. Да в чем же дело? Давайте разберемся... – «Сами же вы не уважаете подписанные договоры! Ну что за народ, так преданы пустым церемониям! А истинную честь свою, и слово данное, и поставленные подписи свои нарушают! А ну как начнут заключенные с вами договоры тоже нарушать и исправлять другие правительства?»

– В статье о договорах сказано, что России будет разрешено иметь консулов, если возникнут для этого непреодолимые причины.

– В чем же возражение? Это, кстати, у вас из японского текста смысл такой можно вывести. У нас, в русском тексте, все ясней... Но, впрочем, давайте толковать, как у вас в бакуфу понято.

– Вот это примечание: «Если возникнут непреодолимые причины», – наше правительство не может принять и отвергает.

– Ну, тут мы опять все запутаем и ввек не распутаем, если будем так все отвергать. Пункт ясный. Чем же князь Исэ недоволен? Видно, дело не в примечании. Примечание только повод, придирка.

Начался спор, сначала сдержанный и холодный. Но постепенно выяснилось, что японцы вообще не хотят иметь на своей земле никаких постоянно живущих иностранцев, хотя бы и под названием консулов. Надо такому иностранцу дать землю. Значит, какие-то куски японской земли не будут принадлежать Японии. Это был их старый знакомый довод, но не об этом сказал сейчас Кавадзи, хотя смысл его заявления сводился все к тому же.

– Вы дали обещание предоставить нам все права, которые даете Америке.

Кавадзи знал, что правительство советовалось с князьями и объявило, что статья договора с Америкой о консулах ошибочная. Эта ошибка не может быть повторена при заключении договора с Россией.

«Ну, пошла писать губерния!» – подумал Путятин. Он заявил, что уже послал договор императору в Петербург и написал ему. После этого договор не может быть пересмотрен.

Сильное и жесткое лицо Кавадзи дрогнуло, и он, слабо щурясь, тихо сказал Путятину, что просит его... изменить статью договора.

Что-то оборвалось в сердце у Евфимия Васильевича. Он видел, что Кавадзи приходится нелегко. Может быть, он терпит крах в своей смелой и благородной политике. Но он, Путятин, ничего уже не может сделать, даже если бы хотел помочь Кавадзи. Отвергнуть подписанный договор?

Они молчали, глядя друг другу в лицо. Евфимий Васильевич снова пробормотал как бы в оправдание, что договор пошел в Петербург и все кончено.

– Тогда... – резко сказал Кавадзи, встав с кресла и отступая на шаг, – я обязан буду вспороть себе живот... – И он поднял над животом согнутую руку, как бы занося над собой кинжал.

Поднялся и Путятин.

– Консулы неизбежно будут допущены в Японию, хочет этого бакуфу или нет. – И он стал горячо уверять, как это неизбежно. Абэ умен, и пока Кавадзи едет в Эдо, канцлер уже все поймет и отступит от своего требования. Путятин сказал, что готов взять всю ответственность на себя. Готов ехать в Эдо, просить аудиенции у шегуна и все доказать, что Кавадзи гениально предвидит будущее, заслуживает награды. Если хоть волос упадет с головы Кавадзи, это будет означать мировой скандал, разрыв России и Америки с Японией.

Адмирал сводил Кавадзи в чертежную и сам объяснял устройство будущего корабля. Потом побывали на стапеле, в кузницах и у плотников, смотрели лекала и мелкие чертежи. Путятин просил прислать после Нового года из столицы мастеров-медников, чтобы готовить листы для обшивки судна.

Кавадзи вернулся к обеду уставший, но довольный. Он, кажется, отошел от своих мрачных намерений.

После обеда Путятин сказал, что его дружеские чувства и уважение к Саэмону неизменны. И он хочет, чтобы перед Новым годом Саэмон ками снялся бы на серебряную пластинку прибора, отражающего натуру. Тут адмирал повторил все свои прежние доводы, уверяя, что доставит снимок в Петербург и представит русскому императору.

Саэмон слушал и печально кивал головой, слегка обмахиваясь маленьким веером. Все русские, сидевшие за столом, предполагали, что эти кивки означают отказ, как и прежде. Никогда не знаешь заранее, что японец ответит. Кавадзи сказал, что он теперь согласен сняться. – Перед Новым годом! – сказал он шутливо. Перешли в просторную и светлую комнату, – в распоряжении адмирала теперь была целая заново отделанная квартира при храме.

Можайский посадил Саэмона в кресло, позади которого офицеры растянули белое полотно.

Кавадзи полагал, что теперь нечего опасаться. Вдруг придется погибнуть, и тогда уже не стыдно, если адмирал Путятин покажет портрет некрасивого старого человека своему императору и скажет, что таковы японцы.

До сих пор Кавадзи полагал, что стыдно такое лицо показывать. Так он объяснял до сих пор Путятину свое нежелание сниматься. Но была и другая причина. Кавадзи побаивался ответственности перед бакуфу. Его могли обвинить в отступлении от традиций и в своеволье. Всегда найдутся люди, для которых символом верности чиновника является показная преданность и старательное исполнение всех глупостей и предрассудков, принятых в обществе. Ну, теперь уж нечего больше бояться. Если помилуют за трактат, то за снимок не осудят. А если осудят за трактат, то пусть хоть у Путятина останется портрет на западной пластинке.

Так он думал, пока его голову приложили к какой-то скобе, спрятанной под его затылком, и так продержали несколько минут. Потом Можайский сказал, что все отлично, что сегодня портрет будет готов, а к утру он перерисует с пластинки большой портрет и подарит к Новому году Саэмону но джо на память от русского посольства и благодарного экипажа «Диана».

Возвратившись в салон, Кавадзи получил от адмирала новогодние подарки. Потом он отправился отдыхать к себе за реку, в Храм Цветка Лотоса, и сам побеседовал о делах с Уэкава.

Деничиро похвалил работу русских. Их обращение с японцами простое и товарищеское. В них совсем не заметно китайской важности. Матросы очень сильные и хорошие. Но не все русские с красными лицами. Когда работают много и старательно, то, по личному наблюдению Уэкава, лица у большинства становятся такими ярко-красными, что на них страшно смотреть.

– Встречаются ли матросы с японскими женщинами?

– Русские матросы... очень нравятся японкам...

Оказалось, что ответ Уэкава подготовил со всеми подробностями. Кавадзи внимательно выслушал об отношениях русских моряков с женщинами в Хэда.

– Это недопустимо! – сказал Кавадзи. Он задал еще несколько вопросов и дал указания Уэкава, как действовать дальше. – Не пытаются ли русские распространять христианскую религию?

– Пока не замечено. Они исполняют свой обряд в лагере. Только там молятся.

– Может ли быть опасность? Кто, по-вашему, может быть распространителем религии?

– Отец Ва си ре...

Но Кавадзи не опасался отца Василия Махова.

– Гошкевич гораздо опасней. Он учился на священника. Он тайный священник, поэтому ходит в простой одежде.

– Теперь у Гошкевича есть чин, – отвечал Уэкава. – Два дня назад адмирал дал ему чин офицера и нарядил в мундир... цвета хурмы... Поэтому иногда Гошкевич ходит в военной одежде, а иногда, как сегодня, был одет, как раньше, с галстуком и в клетчатых брюках.

После разговора о делах Кавадзи показал своим спутникам новогодние подарки Путятина.

– Просто смех! Какие-то детские игрушки! – сказал он.

В этот вечерний час все сидели в большом помещении храма и пили теплое сакэ.

– Копеечные стекляшки от имени правительства и посольства России! От имени императора ро-эбису! – Уэкава залился смехом.

Смеялся и Кавадзи, разглядывая четыре хрустальных рюмки, полученных сегодня.

– Вот эту – мне! Хи-хи! А вот эту – моей супруге... О! Эту, маленькую, – наследнику от моего старшего сына... А вот эту, очень маленькую, – моему самому маленькому внуку от второго сына... Просто смех!

– Да, да! – короткими поклонами подтверждал Уэкава, разглядывая рюмочки.

– При этом так важно говорил Путятин со своей западной манерой серьезно излагать что-нибудь о пустяках... Всегда так!

Тут засмеялись все чиновники и секретари. Это очень смешно. В самом деле, Путятин набирается духу, сильно воодушевляется и говорит в западной манере очень важно, а оказывается – о пустяках. Это все не раз слыхали. Кавадзи хорошо подметил, язвит посла варваров.

Кавадзи видел, что его подчиненные всегда охотно смеются над Путятиным. Поначалу, когда познакомились, Путятин и ему не нравился. Как только не называл его про себя Кавадзи!

– Ха-ха-ха! Что подарили! – переговаривались подвыпившие чиновники, издали поглядывая на маленькие хрустальные рюмки. – О-о! Драгоценные подарки! Такие маленькие стекляшки! От имени могучей страны!

«Это было похоже на детскую забаву, – записывал Кавадзи перед сном в дневник. – Чтобы поздравить меня с Новым годом, Путятин достал какие-то мелкие игрушки. И опять начались невыносимые путятинские манеры. Не зря мы звали его когда-то Трудный Варвар. Он уверяет, что это диамант. Я посмотрел по голландскому словарю, и диамант означает просто стекло, а Путятин важничал, как будто дарил часы с бриллиантами. Но, впрочем, сознаюсь, что у него ведь ничего нет. Он разорен и всего лишился... Путятин желал сделать мне приятное, и я должен благодарить его».

Кавадзи улегся под футон, край которого был прикреплен к чугунной жаровне с горячей золой. Голова у Саэмона, как жаровня с горячими углями, полна догадок.

Утром Кавадзи уезжал в Эдо. Вид его бодр и лицо свежо.

Четыреста моряков с оружьем выстроены колоннами от лагеря русских через весь пустырь, до храма Хосенди, из ворот которого вышли Кавадзи и Путятин со свитами.

Утро чистое, прохладное. Солнце еще не всходило из-за гор. Раздалась торжественная команда. Молодые офицеры в черных мундирах и киверах, стоявшие с палашами наголо впереди шеренг своих матросов, повторили ее, как эхо, и эхо в горах повторило их голоса. Четыреста матросов подняли враз свое оружие. Заиграл оркестр, и все невольно обратили внимание на его начищенную медь. Начался торжественный марш почетного караула.

«Зачем? Зачем все эти путятинские манеры?! – думал Кавадзи. – Зачем эта западная картинность? Они все стараются сделать очень картинно и обратить внимание на свое превосходство. Кому нужна такая пышность!»

Так думая, Кавадзи шел с холодным лицом наиважнейшего вельможи, которого ничем нельзя удивить и сбить с толку. Казалось, он не в первый раз принимает церемониальный марш западных морских войск.

После отъезда Кавадзи в столицу в тот же день, под вечер, в храм Хосенди явился Уэкава и просил дежурного офицера доложить, что покорнейше просит адмирала принять его на другой день утром.

Назавтра Уэкава явился и был принят. Путятин полагал, что пора наконец с головой погрузиться в дела. Он ждал Уэкава.

– Милости прошу садиться, Деничиро-сан. Уэкава Деничиро – восходящая звезда! Человек новой Японии будущего!

Уэкава щуплый, ловкий, верткий и юркий, с маленькими глазами. Прибыв в Хэда, он быстро стал менять деревенский стиль работы японцев на самый передовой и современный. Очень жизнерадостный, шутливый и приветливый японец, всегда отзывчивый и деловой до мозга костей. Но чувствуется, что опасный человек. Что будет, если все японцы усвоят его деловые манеры и хватку! Не один ли он из тех, которые найдут средства со временем гордо противостоять иностранцам?

Деничиро давно терся около русских, но до сих пор на него никто не обращал особенного внимания рядом с послами из Эдо, с губернаторами и важными чиновниками. А сами японцы, кажется, давно оценили этого невидного молодого человека. Ведь он привозил теплые халаты и продукты еще в Миасима, когда после гибели «Дианы» команда мерзла и голодала. Эти халаты теперь служат как одеяла и в казармах, и у офицеров, живущих при двух соседних храмах.

Уэкава стал деловым человеком в пору интриг иностранцев, приходивших в Японию с разными требованиями. И как знать, что кроется за его улыбкой? Впрочем, Путятин не раз слыхал от своих офицеров и сам видел, что Уэкава старательно учится всему, что видит, и много полезного находит для себя у русских.

Разговор о делах закончился, Уэкава поднялся и поклонился несколько раз, пятясь спиной к двери, но замешкался и приостановился.

– Что-нибудь еще, Уэкава-сан? – спросил его адмирал из-за стола.

Уэкава подошел поближе:

– Ваши матросы, адмирал, получили ваше строгое приказание не приближаться к жителям Хэда.

– Особенно к женщинам я запретил строго подходить, – ответил адмирал.

Уэкава поблагодарил и поклонился.

– Японские женщины, – продолжал он, – очень целомудренны и даже никогда не смотрели на иностранцев, но... табу, кажется, не действует... Это табу нарушается...

– Что? – вздрогнул Путятин. До сих пор, как ему казалось, он делал все возможное, чтобы пресекать всякие попытки сближения своих людей с местным населением, а особенно с женщинами. Но ему иногда казалось, что японцы сами ему в этом втайне противодействуют. Или скорее всего смотрят на это сквозь пальцы, и не по недостатку приверженности своей нравственному долгу или не по какой-либо низости понятий, а просто сознавая, что взяться за такое дело невозможно, не нарушая отношений с русскими, знания и умение которых так нужны при постройке шхуны. Тем более что случаи такие, как казалось адмиралу, очень редки. Сам он уверен, что его матросы дисциплинированные и богобоязненные. Похоже было, что японцы прощают им отдельные проступки, чтобы не затевать пустых пререканий, но, конечно, за всем следят внимательно. И вот Уэкава до всего добрался! Изложил все просто и прямо, по-джентльменски.

– У нас замужняя женщина никогда не сближается с посторонними мужчинами. За такое преступление, по закону, женщина карается смертной казнью.

– Да, это мне известно.

– И здесь, в деревне Хэда, этот закон также действует, но... русские очень нравятся японкам.

– Благодарю вас, Уэкава-сан, я все расследую. Случаи такие на самом деле были, если вам стало об этом известно. Но больше этого не будет. Я вернулся и теперь все расследую и твердо буду действовать. У нас, в России, женщины также никогда не изменяют мужьям. Это запрещено законом и религией. Всем известно у нас, что в семьях, где муж или жена верны друг другу, родятся умные, здоровые дети.

– Ваше твердое мнение, ваше превосходительство, очень приятно слышать. Я принимаю все, что вы сказали, с благодарностью.

Уэкава сказал, что все понимает и сочувствует.

– Русские матросы очень сильные и хорошо работают, но им очень трудно, долгая жизнь вдали от родины и семьи переносится ими очень тяжело, и это понятно.

– Да, это так! – согласился ободренный Путятин, чувствуя такт и гибкость суждения молодого японца.

Уэкава выслушал адмирала с видом снисходительности и сожаления.

– У нас существует особый вид молодых и сильных женщин, которых мы готовы доставить в Хэда для ваших матросов. Это совершенно не семейные женщины. Такой дом можно построить около вашего лагеря в два дня.

Вся кровь бросилась Путятину в лицо. Но он терпеливо выслушал японца.

– То, что вы мне сейчас сказали, не может быть нами принято. Это против наших понятий о чести и нравственности. Ни в коем случае! И когда вы об этом заговорили! Скоро у нас наступит пост, и все время будем молиться. Категорически отвергаю ваше предложение.

Татноскэ перевел, что сейчас пост и адмирал поэтому не согласен. Никаких связей моряков с женщинами Хэда вообще не может быть и не будет.

– Никто из наших людей никогда не нарушит воздержания, и вы можете быть спокойны, – продолжал Путятин. – Никто не посягнет на священные основы семей.

«Ну, голубчики юнкера... это, наверно, все вы... Стыдно вам будет потом перед вашими отцами!»

– Вы можете также убрать женскую прислугу из дома, где живут мои офицеры, хотя девушки там все приличные и ни в чем дурном не замечены.

– Нет, это дочери самураев, они хорошо воспитаны и могут там оставаться, – отвечал Уэкава, – как и сейчас.

– У нас наступает время воздержания и строгой молитвы.

– Мне приятно видеть труд русских матросов, но мы не знали, что предстоит пост, и... и мы не смеем идти против ваших законов, поэтому приносим извинения... Теперь мы будем спокойны за судьбы семей крестьян деревни Хэда.

«Японцы защищают свои семьи, а мы обязаны защитить честь своего мундира и знамени, честь нравственности христиан, – полагал адмирал, оставшись в одиночестве, – а то и нас, и их можно обвинить в попустительстве дурным наклонностям распущенных личностей, в беззаконье, в развале дисциплины и еще бог знает в чем. Но ведь я еще вчера, как только пришел в Хэда, почуял все это. Я был занят договором, но душа моя все время болела. Поэтому я вчера сразу же собрал офицеров и потребовал от них личной нравственности и чтобы прервали свои амурные делишки, если таковые завелись, и подавали людям пример. Я знал, с кого начать – с офицеров, разумеется, – и я объяснил им все!»

Глава 35 ВОСХОЖДЕНИЕ НА ХАКОНЕ

Кавадзи... всем нам понравился... Он был очень умен, а этого не уважать мудрено... каждое слово его, взгляд, даже манеры – все обличало здравый ум, остроумие, проницательность и опытность. Ум везде одинаков: у умных людей есть одни общие признаки, как и у всех дураков, несмотря на различие наций...

И. Гончаров, «Фрегат „Паллада“

Кавадзи ехал через горы на север. Он увозил домой тяжкий груз забот, впечатлений и мыслей, которые следует претворять в дела. На это не хватит жизни.

Странно, что с древних времен Симода считается местом необыкновенным, таинственным, сильно влияет на судьбу того, кто побывает в этом городе хотя бы недолго[56]. Говорят, что Перри болен, что его карьера окончена. Путятин пришел в Симода с пушками, но высшие силы разоружили его, потопили его корабль и превратили посла в нищего. Тогда он получил права и уважение Японии.

Симодские проститутки знают жизнь и владеют многими тайнами, полученными от высших сил, благословивших город еще в незапамятной древности. Они довольны американцами и все в один голос утверждают, что западные матросы добрые и хорошо обходились с женщинами. Это говорят низкие, продающие любовь, видавшие разных посетителей. Но их мнение надо помнить политику.

В Европе происходит сильное движение за эмансипацию женщин. Когда Япония откроется, это придет и сюда; японцы любят все перенимать, а точнее – обезьянничать, так как не каждый понимает, что и зачем он перенимает.

Но что это значит? Любая японка узнает из книг, что американцы не так грубы и жестоки, как ее японский муж? Сатэ – сатэ![57]

Перед отъездом из Симода в Хэда Кавадзи еще раз побывал, по приглашению Адамса, на приеме у американцев на «Поухатане». Его глубоко благодарили. Все эти годы он тщательно изучал книги о Европе и Америке.

Он зорко следил за переговорами американцев в Японии и за всеми их действиями, Но на американском корабле он впервые побывал в Симода. И впервые видел пароход. Впервые видел поворотное орудие на рельсах. Конечно, у американцев много замечательного, они богаты и практичны. Они знают, чего хотят и к чему стремятся. Американцы были очень благодарны. Они дважды, пригласив Кавадзи, выказали ему честь и уважение. Подразумевалось, что во всех разногласиях может разобраться только он. Американцы благодарили его заранее. Кавадзи понимал, что партия ученых – его противников – права во многом. Без изучения американской науки и машин Японии трудно будет сохранить независимость и противостоять державам Запада. Поэтому судьба обязывает временно покориться и дружить. Но, заимствуя способы практической жизни и стремление к богатству, нельзя забыть гуманизма в действиях Путятина и его подданных.

Путятин пришел в Японию не только с конфетами и пирожными, но и с артиллерией. У него не хватило сил настоять на том, чего он желал. Это понятно, и Кавадзи не обманывался и не обольщался. Корабли, и вооружение у Путятина были хуже, чем у американцев. Но сам он и его офицеры оказались умней. В несчастье Путятин и его люди выказали большую человечность, они бросили артиллерию как ненужную и не проявили трусости. Напротив, они словно обрадовались своему несчастью, что смогли войти в Японию не как сила, диктующая свои условия, а как «сто тысяч новых граждан», то есть сто тысяч врагов, которые становятся, по китайской пословице, новыми гражданами, когда слезают с коней. Может быть, их просить остаться в Японии? Как это сделать? Они были бы полезны, но это невозможно. Они не изменники. У них идет война, и они хотят исполнить свой долг и сражаться.

Такое неожиданное проявление лучших человеческих качеств ставило многих японцев в тупик. Требовалось считать иностранцев врагами, а тут были порядочные и честные люди. Оказалось, что очень хорошие матросы у Путятина, все умеют, много работают, не жалуются и терпят. Кавадзи теперь сам видел все, что сделано русскими в Хэда.

Кажется, у русских народ, привыкший к бедности и тяжелому труду. На кораблях Путятина все делается мускулами. У Перри и Адамса пароходы ходят без ветра. Есть паровые шлюпки, паровые лебедки, подача грузов паровой силой. Опыт общения с русскими более подготовил Кавадзи ко всем этим сложным американским устройствам. При этом Путятин дипломат. Хитер и силен. Иногда он прикрывает свою слабость добротой и человечностью, у него нет иного выхода, и мы не должны обольщаться его чувствами, как и американскими машинами и богатствами. Но консулов мы обязаны принять. В этом он прав. Путятин спросил:

– Получили американцы подпись дайри, как хотели?

– Нет, все сделано так, как с самого начала решили сделать японцы, – ответил Кавадзи.

Но, не имея силы, Путятин сам уступил в вопросе о границах.

Говорят, что однажды Путятин объяснял Посьету и переводчики поняли. Посол будто бы так сказал: «Все дела с Дальним Востоком для Петербурга неясны, столица и правительство не знают. Когда делаются приобретения, им понятно. Но когда уступки – тоже ничего особенного. С этим можно смириться, это мирные соседи, это не Турция!»

Не осквернять священной японской земли предков, ни в коем случае не позволять России иметь консулов, для них нужно отдать куски земли, это страшно, позорно, оскорбительно, чистота идеи нарушается. Вот мнение Мито Нариаки. Абэ не отказывается от его советов.

А до Сахалина бакуфу никакого дела нет. Им не Сахалин надо, им надо повод, чтобы обелить себя за ошибки в американском договоре чистотой идей, и лезут при этом из кожи вон, и готовы друг друга рубить саблями, но пока кланяются и улыбаются. Им в Эдо свои чиновничьи мелочи дороже всего. Они все хватают себя за нос и за уши, а о стране думают меньше, чем в Петербурге.

– Японцы, – говорил в минуты откровения Накамура Тамея, – очень слабый и впечатлительный народ. В нашей стране много людей, которые хотят от кого-нибудь кормиться. Это наша историческая привычка, – добавлял он с виноватой улыбкой. – Это от привычки служить князьям. Такие любят присосаться и добывать средства из любой благородной идеи. Так было с христианскими проповедниками. И так снова будет, когда страна откроется. К любому обществу и к любому иностранцу прикрепятся нахлебники, сочувствующие чему угодно, лишь бы их кормили.

– И будут помогать ему познавать особые тайны японской души... Души Востока... – отвечал Кавадзи.

Поэтому в Японии всегда должна быть строжайшая власть с многочисленной полицией, и народ будет продолжать выказывать чудеса терпения и трудолюбия.

Началось восхождение на высокий и грозный перевал горы Хаконе. В сосновом лесу дорога круто поднимается вверх. Дорога утрамбована. Вот показалась аллея кипарисов и хиноки. Кавадзи идет пешком. Носильщики несут на руках его каго, ящики, портфели, оружие и вещи, которые всегда могут потребоваться вдруг, – палатки, части платья. Каждую вещь несет особый подданный. Армия вооруженных, целая старинная японская армия, сопровождая вельможу, подымается на Хаконе, минуя огромные ряды деревьев лавра, сосен и кипарисов. В лесу глухо, темно и тихо.

Путятин по прибытии в Симода для переговоров заявил послам, что желал бы закончить переговоры к Новому году, чтобы Тсутсуй и Кавадзи встретили праздник в кругу своих семейств. Очень трогательно! В словах посла большая любезность и маленькая хитрость, как и полагается. Воин и рыцарь всегда помнит долг и цель. Теперь пожелание Путятина выполнено стараниями японских послов под руководством правительства. Кавадзи едет в Эдо! И он везет свой портрет, нарисованный Можайским. И отказ Путятина...

Где-то в этом лесу, как в море, плавали лесные киты[58], прыгали и бегали лисицы и ходил благородный олень...

Молодой самурай по просьбе господина прокричал лисицей. И горы, крутыми склонами остроголового черно-зеленого леса, столпившиеся со всех сторон, отозвались. Это знаменитое эхо Хаконе. Эта чуткая земля – душа Японии.

Близка вершина.

Кипарисники расступились, и открылось чистое, тихое озеро, в котором во всем блеске и во весь рост и мощь отражалась божественная Фудзи.

Сначала он увидел Фудзи в озере. Вся от подножий в ледяных покрывалах, с мятежной, озабоченной головой, в рассеянных мучительных туманах. Такой она и отражалась в тихом озере. Потом поднял глаза, и, как голубое пламя в снегах, вспыхнуло до зенита небо.

Захотелось преклониться, встать на колени.

После молитвы начали подъем. В узком проходе между скал стояли вооруженные воины. Высокий и худой полицейский офицер, переведенный сюда из Эдо как на самый ответственный участок, встречал посланцев бакуфу низким и почтительным поклоном. Еще недавно Кавадзи командовал пограничной охраной всей Японии. Свирепая и беспощадная стража Хаконе склонилась перед Кавадзи. Здесь обыскивали и проверяли каждого, кто шел в Эдо и обратно. Тут неподкупная стража.

Начальник заставы – ставленник Мито Нариаки, и он понимает охрану Японии старомодно и очень примитивно, как все реакционеры. Ночуя здесь в прошлый раз, Кавадзи сказал высокому стражу, что чуждые и вредные влияния врываются в Эдо, минуя стражу на Хаконе. Япония теперь будет почти бессильна, если не заведет пароходов.

Моя застава бессильна? Пограничная стража не на должной высоте? Кавадзи не верит мне? Он, сам бывший начальник береговой охраны Японии? Так это он, наверно, сам первый предатель. Он хочет разрушить нашу веру и пашу стойкость. Конечно, если ослабятся сердца стражей на Хаконе, то в столицу могут проникнуть враги. Но этого не будет. Пока Кавадзи вел переговоры в Симода, страж написал донос на Кавадзи, надеясь, что тому пошлют приказ совершить сеппуку[59]. И вот Кавадзи снова тут.

Но Кавадзи, поднявшийся на Хаконе во главе сильного и важного военного шествия старинного образца, помышлял о том, что пора поставить новые, более искусные заставы. Ота из Хэда купил гору у князя Мидзуно, еще одну гору, оставаясь крестьянином князя. У Ота корабли и ломбарды, у него огромная торговля, его капитал вложен в разные общества и в самые разнообразные предприятия в нескольких городах. Невозможно уследить за ним! Ота богаче, чем вельможи. Кавадзи все дано, но все зависит от его положения на службе, от покровительства более высокого вельможи. Такие, как Ота, ворочают делами в Эдо, они богаче самураев, а самураи, угрожая им саблями, зависят от них и берут взаймы деньги для нарядов жен и дочерей.

Кавадзи из гордости сказал стражу на Хаконе за чаем, что сила варварских машин и образованность западных людей прорывают все преграды, невозможно удержать. И если он, страж границы, не будет изучать машины и западные науки, то Японии грозит опасность. Найдены варварами другие перевалы, не через Хаконе, но еще более опасные.

– Где?

Японец, полицейский офицер с границы, не понимал совершенно. Он даже забыл в этот миг о своих намерениях доносить на Кавадзи.

– Где? Кто прорыл? Около города Огосавара? – испуганно вскричал он.

Кавадзи надменно ответил, что правительство знает, оно мудро, уже приняты меры и все пути уже закрыты втрое большей силой, чем прежде, и старый князь Мито тут очень помог. Он построил корабль европейского типа. Очень хороший, красивый, стоящий на месте.

Кавадзи спешил к Новому году. Он простился с отражением Фудзи в голубом зеркале горного озера Хаконе и, ссутулившись, весь погруженный в думы, побрел пешком по битой дороге среди хвойных стен леса.

Из новогодних обычаев некоторые очень нравились ему. Например, чтение законов. На четвертый день праздника крестьян собирали в домах, и старосты читали законы государства. Это чудесно! Так народ приучается мыслить государственно. Никто не смеет отговориться незнанием законов. В этот праздник будет читаться новый закон об отмене запрета строить корабли для дальних плаваний. Какое возбуждение охватит весь японский народ! Каждый захочет построить. Тут же каждому будет сказано: «Тебе нельзя!» Но этот новый закон окажется таким контрастом многим старым и ветхим законам шегуната, которые прячутся в этот же день. Эти законы как старая застава на Хаконе. Кому надо лезть через Хаконе, когда идут пароходы прямо в Эдо, пойдут товары, пойдут купцы, появятся консулы? В сердце каждого японца родится то новое, чего не может увидеть застава на Хаконе, какой бы чиновничьей и самурайской честностью и опытом ни владел ее начальник. Глупый и честный солдат! Он ловит своих и на своих пишет доносы!

Чудесный случай послали боги, разбив «Диану» в море Суруга. Путятин и его люди в Японии! Вот где маленькая точка, на которую можно опереться. О такой точке опоры мечтал западный Архимед! И-чин дурак! Но не он один дурак.

Даже на самых южных Курилах русские крестили айнов! Этого Кавадзи не ожидал. Собственные японские документы свидетельствуют против него! Русские крестили и на Итурупе, и на Кунашире! Японцы, считая себя в своей стране как в крепости, плавали вокруг Кунашира на сэнконуфунэ или на лодках и только впоследствии поставили укрепления. Крещение оскверняет людей и земли, по старым японским понятиям! Если бы японцам в старину принадлежал Кунашир, то крещение там было бы совершенно невозможно! Ужасный довод! И на Сахалине жили крещеные! Вот результат полной изоляции! Лучше не заглядывать в древние документы, а обратиться к политическим теориям ученых рангаку! Еще в эру Бунко и даже прежде были умы, провозглашавшие, что японцам необходимо захватить Камчатку и Сахалин. Сахалин на одной параллели с Францией, и там построить южную столицу Японии, японский Париж. Камчатка на параллели Англии, и там поставить северную и главную столицу, японский Лондон. Страну на островах Ниппон превратить в рай и заповедник, а всю военную и экономическую мощь развивать на новых территориях, называя их Эссо.

Путятин, конечно, полагал, что на территории Сахалина, при совместном владении, японцы будут втянуты в общение с их крещеными инородцами. Если японцы захотят продолжать политику изоляции, они сами уйдут с Сахалина. Если же не уйдут, то втянутся и переменятся. Там никакое бакуфу не удержит их от крещения! Вот чего хочет посол!

Важнейшее – это флот. Вот в чем новая жизнь!

...Можайский говорит, что винт в воздухе будет двигать летающие корабли, как сейчас на море. Это чудесно.

Путятин говорит, что японцы народ самый старательный на свете и потому гениальный и великий. Это изящная похвала! На самом деле японцы тупой народ, но очень упрямый и при этом глупый. Пример тому начальник на заставе. Мы очень туго что-нибудь понимаем и не сразу. В городе, который был разрушен, среди руин и нищеты, принимаем иностранцев и показываем им Японию с самой плохой стороны. Правительственные чиновники сидели голодом. Это позорно для Японии. Во всякой другой стране сразу после разрушительного цунами просто переменили бы порт для приема иностранцев, туда бы перешли черные корабли Адамса и переехали бы наши посольства для приема иностранцев. А у нас?

Ночью, когда мы возвращались из Гёкусэнди, то увидели при свете лупы разрушенный порт. Очень страшно. Кога тоже так думал, как это плохо! Все объясняется преданностью и традицией, когда это уже не нужно. Даже договор русские отправляют в Петербург не в ящике, который не могло сделать правительство, а в личной шкатулке моего чиновника!

Когда в аристократической семье дочь обучают женскому языку, то стараются, чтобы она ласково и мягко говорила. Но мещанки, не имеющие воспитания, слишком стараются подражать и ласково говорить, не зная меры, – получается безобразие, сразу видна невоспитанность. Так же бывает и с дипломатами, которые хотят казаться вежливыми. Так и мы очень смешно выглядим, неумело подражая западным людям.

На другой день Кавадзи явился к канцлеру Абэ. Болен умный Абэ. Обязательная неподвижность губит его. Важность ужасна, от нее ожирение. Он готов закрыть лицо руками от ужасов и мучений, которые ждут его, тридцативосьмилетнего молодого человека. Он не может, как европеец, ходить во дворец пешком, купаться и плавать, заняться спортом, ехать лечиться в Баден-Баден.

Многие японцы за Америку. И, конечно, японцам надо учиться у Америки, а не у России. Но изучение России тоже необходимо. В Киото говорят об американских машинах, но в простом народе большое значение придают мешку риса, который бедный матрос принес семье умирающих с голоду. Путятин также старался делать добрые дела.

Абэ полагал: надо замалчивать все, что сделали морские солдаты для японских голодных семей и что делает Путятин для Японии.

Князья подают совет: не выпускать Путятина из Японии, пока он не уступит в вопросе о консулах.

За бумажными перегородками павильона в замке Эдо Кавадзи докладывал. Он сказал, что в вопросе о консулах надо уступить. Абэ не дал окончательного решения.

Вечером влиятельные вельможи съехались в загородную резиденцию Саэмона. Беседа шла на короткой ноге, совершенно по-западному.

– Мы хотели бы более подробно знать о западном мышлении, – сказал молодой канцлер Абэ, закуривая сигару и закидывая ноги на стол.

– Господа, – начал Кавадзи, – Путятин и его офицеры обижаются на то, что по следу их ходят и каждое их слово записывают мецке. Я согласен с адмиралом Путятиным. До каких пор мы будем поступать так варварски и примитивно, более играя в наблюдение, чем наблюдая? Что надо нам в современном положении? Изучение иностранцев в их странах, изучение их народа, машин, умственной и общественной жизни, способом выработки их оружья, также банковского дела, экономики, транспорта, всех их многообразных достижений. А не слежка по пятам! Теперь они быстро перенимают у нас подозрительность. Но мы не должны обольщаться. Мы должны быть бдительны. Это глупая чиновничья игра в разведывание чужих намерений при полном бессилье. Это мертвые догмы реакционеров. Так сказал бы адмирал и посол Путятин на моем месте. В такой форме западных речей изложены могли бы быть наши мысли...

На столах таяли коробки сигар, бутылки виски и западный шоколад.

Все согласились, что западный человек мог бы так сказать. Кавадзи гениально копирует западных людей и дает ясное и отчетливое представление о западных людях, как они мыслят. Кавадзи – мецке высшего класса, он проник в душу Путятина и Адамса. Втайне каждый хотел бы того, чего, по словам Кавадзи, потребовал бы Путятин, если бы он был японцем и если бы все это говорил не Кавадзи, а он. Как же это сделать? Кто первый осмелится сказать, что это не Путятин так сказал бы, а он сам?.. Кажется, Кавадзи первый осмеливается.

В японской истории для детей теперь будет написано, что японский князь из рода Токугава сам построил «Хоо-мару» – первое судно западного типа. Но каков корабль на самом деле? Дети об этом не узнают. Полное уважение к князю Мито в правительстве и в народе! И в истории.

«Наш таинственный прекрасный город скоро откроется миру!» – проводив гостей, думал Кавадзи, идя в павильон Сато.

От ветра с моря гудели вершины вековых кусуноки, среди стволов которых за городом построены летние резиденции вельмож.

Когда-нибудь совершится то, ради чего трудится Кавадзи. Япония откроется миру, откроются университеты. Наука и образование будут доступны всем. Армия станет на западный образец. Построится флот... Но вельможа, служивший шегуну, должен уйти вместе с ним. Уйти с той властью, которой он служил. Только это благородно. Уйти в леса и жить, как монах под дырявым зонтиком, или уйти из жизни... Что же?

Когда он осуществит свои мечты, он будет не нужен бушующей толпе молодых капиталистов, карьеристов, важных чиновников, а тем более – для социалистов! Он открывает ворота Японии к будущему. И народ пройдет через новые, еще более жестокие страдания. Он верит в свой народ. Но разве достойно объяснять, зачем он всю жизнь трудился? Нет, ниже его достоинства! Он не будет вспарывать себе живот. Он возьмет в свои руки барабанный револьвер, и, показывая, что, верный традициям, он был новым человеком, он приложит револьвер к своему виску. Он останется верен Японии будущего![60]

– Милая Сато!

Она тонкая, в темном кимоно, с тонкой шеей, с огромными глазами, которые кажутся больными или слегка пьяными. Их зрачки страшно расширены, как у курильщицы опиума. Глаза слегка испуганны, но прекрасны.

Сато ждала, стоя среди комнаты, где почти пусто, но благородно, душисто и прекрасно и где во всем утонченный вкус и высокое искусство.

Сато мягко, как западная балерина, поклонилась и присела, опустилась, чуть не коснувшись коленями пола.


Столичные никогда не признают заслуги деревенских. Ведь в Эдо есть тысячи чиновников и воинов, которые любой подвиг припишут себе. Столичные обязательно все присвоят и обманут. Они полагают, что никогда нельзя допустить, чтобы сиогун и правительство узнали, что великое дело совершалось не ими, столичными чиновниками, а провинциалами. Тогда ведь всюду раздадутся голоса, зачем держим столько ртов, это паразиты, что рыцарское и преданное чиновничество совсем не нужно, это лишь дармоеды и воры при казне.

Так очень настойчиво говорил и говорил Алеше по-японски Ябадоо, сопровождавший его и все время заглядывавший ему в глаза при поклонах. Ябадоо знал, конечно, что офицер почти ничего не понимает, но удержаться не мог. Конечно, высокие мысли кто-то опять украдет и выдаст за свои, поэтому лучше говорить иностранцу, который не понимает. Это наша система, очень важная и правильная.

Алеша очень нравился старому самураю еще и потому, что ведь он перепутал все карты Ота. Это просто смешно и потеха. Все знают. Совершенно делается все по-своему. Говорят, Оюки от родственника императора отстраняется, не подчиняется старику. Это небывало! Но сам Ареса с ней не спит. Только учит и учит ее, хочет из девки сделать вторую Мурасаки Сикибу, или рыцаря-девку, как во Франции. Это очень ученый и честный человек и настоящий мужчина, очень сильный. Он не развратничает совершенно. У таких терпеливых русских богатырей вся сила идет только на служение идее императора и на сражения с врагами.

Настоящая сила познается в битве и во время подготовки к ней. Богатырь познается в ученье и терпенье. Это главное. Кто умеет терпеть и не безобразничает, тот обязательно победит. Теперь иностранные матросы скоро обучат всю Японию необыкновенным безобразиям. Очень удивительно, как в грязной западной жизни может сохраниться такой благородный, девственный рыцарь! Конечно, у Ареса будут сильные и здоровые дети.

Конечно, Оюки красивая и демоническая. Она несравнимая. Это женщина будущей Японии. Пока еще ребенок, но гениально постигла женским чувством законы Запада и купила для Сюрюкети и принцев-лодырей несколько петухов. Такой ум, очень веселый, и насмешки ее, очень женские, и есть коварство.

Деревня Хэда – это не Симода. Деревня Хэда очень дружная, патриархальная. Русские моряки дружат с плотниками, но об этом вся речь еще впереди. Пока все лица японцев им кажутся одинаковыми. Развращенности не имеется, безнравственность совершенно отсутствовала. Только самого Ябадоо можно упрекнуть за прошлое. При этом, как всегда, он смотрит за рыбаками. Ябадоо знает свои грехи, но это происходит только от его знакомства с литературой и живописью, вообще от интереса к искусству, который у пего с ранних лет, с поездок на базары и ярмарки. Хотя он живет в деревне, по, как дворянин и хозяин ломбарда и магазина старых вещей, считает себя эстетом.

Ябадоо всю жизнь любил сакэ и немного женщин. Это правда! От себя не должно скрывать. Поэтому теперь, под старость, приходится, глядя на своих слабых детей, самую крепкую из дочерей отдать самому умному и сильному иностранцу с надеждой на будущее. Известно, говорят, что во всех странах без исключения, даже в тех, где женщин прячут или где занавешивают им лица черной тряпкой, самыми сильными мужчинами считаются приезжие иностранцы. В этом нет ничего обидного. Поэтому свои женщины прячутся и лица их закрываются, как и ноги.

Но судьба Сайо так складывается не потому, что ее отец дурен в своих помыслах и втягивает ее в такие дела ради выгод. Нет, пороки Ябадоо были лишь его слабостью. Выгод он не искал. Временный брак Сайо – это лишь служба стране. Народ, у которого нет сильных детей, погибнет. Каждая семья это должна знать, ни одна семья не должна погибать.

Ареса, конечно, мало понял из этой исповеди. Но иностранца надо изучить, также и его товарищей, как и его народ. А то может с иностранцем быть еще хуже, чем со своим. Ведь женщины неразборчивы и глупы, и тогда лишь увеличится количество преступников в Японии, и для государства и нации это будет несчастье, из-за которого страна погибнет. Поэтому Ябадоо старался изучать Алешу и Александра и всех их товарищей и морских воинов, чтобы не ошибиться, и поэтому он охотно оказывал гостеприимство западным людям в своем доме. Но при этом строго запрещал что-то подобное поднадзорным рыбакам. Его же дом был как бы опытным, лабораторией, созданной по частной инициативе старого патриота, виноватого в расточительстве собственных сил и здоровья как в годы своей молодости, так и в старости.


Путятин зяб сегодня на жестоком ветру и ежился, как старик. В Хэда холодней, чем в Симода. Но тут же вынул руку, которую держал в широких рукавах, как в муфте, и поднялся по ступенькам на стапель.

– Молебен при закладке отслужили?

– Да. Отец Василий... – отвечал Колокольцов. – Японцы не протестовали.

Путятин нагнулся и погладил дерево.

– Столярные работы, – сказал Евфимий Васильевич и глянул на пожилого плотника Кикути.

Тот подумал, что адмирал заметил неровность, за которой он, Кикути, недосмотрел. Кикути поклонился, показывая, что готов отвечать мужественно и все исправить, надо только указать.

– Не хуже, Евфимий Васильевич, чем в Архангельске, – сказал Аввакумов.

За последние дни Колокольцов, по мнению матросов и плотников, появлялся редко, – видно, возился с японкой, – а за всем смотрел самурай Ябадоо. Ничего не знает и только делает вид, что распоряжается. Его хлебом не корми – дай поважничать. Спросит через переводчика: «Вы что сейчас делаете?» – «А мы вот ставим столбы, будет кнехт, за него закрепим шхуну». – «А-а! Хорошо! Приказываю крепко поставить эти столбы и закрепить за них кость-дракона, при этом смотреть без упущений!» – «Да не за столбы, а за перекладину». Но ему и нечего говорить, он все равно ничего не понимает.

– А, вот и ты тут, старая образина! – сказал Глухарев и похлопал самурая по выпяченному тощему брюху.

– Я очень вам благодарен, – сказал Евфимий Васильевич, – всегда считал вас дельным офицером. Но вы превзошли мои ожидания.

– Рад стараться, Евфимий Васильевич! – ответил Колокольцов сурово, как бы еще более озабоченный предстоящим дальнейшим делом.

– Завтра праздничный день. Японский Новый год. Работы остановите. Объявите людям.

Адмирал ушел на баркас. Колокольцов собрал рабочих.

– Ну, братцы, теперь за дело!

– Как же, тесть, поди, утром и вина подаст, и угощений, – ворчал Глухарев.


Америка еще недавно была сельской, «гужевой» страной. В тридцатых годах флот ее военный стоял на восьмом месте, был хуже и слабей, даже чем у Турции и Египта. Вот это «литературно-историческое» сообщение в одном из американских справочников поразило Сибирцева. Так было еще двадцать лет назад.

Оказывается, Перри был одним из тех, кто все это понял и со всей энергией, наверно и со свирепостью, осуществлял обновление американского флота. За двадцать лет совершены чудеса.

Теперь новейшие корабли военного флота строятся из железа. Давно уже построен «Принстон» со стальным корпусом, который Перри включал в свою эскадру. На «Поухатане» всюду клепаная сталь.

Все, о чем читал еще прежде, ожило на «Поухатане». Близким стал молодой гений изобретатель Джон Эриксон, творец новейших устройств, применяемых на «Поухатане». «Снаряд, заменяющий бомбу, на принятых бомбических орудиях, – скажет Пегрэйм, – это изобретение Джона Эриксона».

Да где же теперь сам Эриксон? Американцы улыбнутся невесело. Изобретатель уволен. Почему? Ведь он совсем еще молодой человек? Во время испытания новейшей пушки «Миротворец» в присутствии президента и правительства лопнул ствол, убило семь человек, в том числе двух министров.

Мало ли чего бывает при испытаниях! Грех да беда на кого не живут! Министров много, а Эриксон один. Но у Эриксона дела много и без американского флота. А вот наш Александр Федорович рисует машины с чужого позволения. Вот судьба своего изобретателя! А он немало дельного советует адмиралу... Но разве у него все так, как ему полагается? Если ему дать заказы от ведомства или определить его к миллионеру на завод...

На «Диане» и «Палладе» старые чугунные пушки... На фрегате под каждым орудием висели в полнейшем порядке банник, прибойник и пыжевник, и много старания требовалось от матроса, чтобы вся эта старинная мощь содержалась как следует.

Может быть, поэтому и Евфимий Васильевич угрюм, ведь он тоже знает много нового! Однако и из старой чугунной пушки придется поразить врага, коли нет другой. Таких судов, как «Поухатан», и цельноклепанных из стали мониторов нет, кажется, и в английском флоте под Севастополем. Союзники бомбардируют там из старых пушек ядрами и бомбами.

Поначалу американцы не желали назначать Перри командующим экспедицией в Японию. Не за то, как мы думаем, что он отстал. Напротив, он много крови всем испортил, всю свою жизнь требуя обновлений и улучшений. Перри представляется теперь совсем в другом свете.

...Подошел Аввакумов:

– Завтра праздник у японцев, Новый год, ваше благородие, вот артельный приглашает нас с Глухаревым. Дозвольте пойти.

Кикути тут же, держа шляпу в руках, переминался с ноги на ногу.

Адмирал уже предупреждал офицеров, чтобы по приглашению благонадежных японцев и под их ответственность людей отпускать на праздник с унтер-офицерами или под наблюдением более солидных матросов и пожилых. А молодых крепко держать в лагере и не выпускать, а заниматься с ними священнику.

Алексей пришел в дом при храме, быстро прошел через коридор и, открыв дверь, увидел, что Оюки сидит у него в комнате и плачет.

– Что с вами, Оюки? Оюки...

Она хотела показать, как ей тяжело, но когда Ареса-сан вошел, на самом деле горько расплакалась.

– Оюки! Оюки! – нагнулся он.

Она, блестя слезами на широко раскрытых глазах, заговорила с обидой, что у всех праздник, а у нее нет праздника, у нее очень болит сердце.

– Ну, знаете, Оюки, зачем капризы? Зачем напрасно?

– Нету напрасно! – с жаром воскликнула она. У нее такой вид, словно готова кинуться на шею. – Разве я хуже других? Зачем это западное уважение? Зачем и для чего мне учиться западным паукам? Зачем мне эта почтительность? Я знаю, вы скажете, это не западный обычай! Ничего подобного! Я не маленькая! Это вы меня, Ареса-сан, не считаете красивой... – И воскликнула по-русски: – Нету напрасно!

Алексей готов был уступить. Лицо ее в слезах, столько чувства, такая живость, выразительность глаз. Ему льстило в душе ее признание. И это умница Оюки, которая всем казалась недоступной простушкой и вдруг сочинила целый сюжет с петухами... Только Сюрюкети-сан возмущен: мол, какая недотрога, подумаешь!

Оюки много думала. Она уверена, что у Ареса-сан, конечно, есть на родине любовь. И не одна. И все его любят горячо. Все картинки, которые он показывал, изображали молодых и прекрасных женщин: наездница в цирке, девушка с ружьем на баррикадах, танцовщица в кабаре, леди на балу, светская барышня танцует вальс с молодым кавалером. Это, конечно, все он. И все они – влюбленные в него. Они открывают грудь и показывают ему плечи. Это за него они, как европейские женщины, сражаются с ружьем на баррикадах, и спешат к нему на копях, и танцуют только перед ним. Вот какая память у него о западных женщинах! Это мучительно! А ей нет места среди них. Уничтожаешь себя, когда так горячо думаешь и так ярко все воображаешь...

– Это все ты? – спрашивала она, плача и показывая картинки.

– Нет, это не я! Оюки, я уже говорил вам, что это не я.

– Ах, Ареса-сан... любой японец не стал бы разводить такие сантименты. Зачем переживания, когда я готова быть с тобой и я не хочу слушаться отца и не хочу идти к Сюрюкети-сан – потомку русского императора. И отец уехал по торговым делам!

Алеша хотел обнять ее.

– Но я ни за что тебе не отдамся, если ты меня не любишь! – воскликнула Оюки-сан. Огромные глаза ее от гнева были еще больше и блестели, как у дьявола, а волосы на вид стали еще гуще и пышнее. – Это еще хуже! Выпросить себе ласку? Нет!

Оюки понимала прекрасно, что Сибирцев красив среди всех народов одинаково. А это значит – его любят женщины и он их вспоминает и скучает. Она ревновала и приходила в ярость.

– Погоди, я тебе сыграю на гитаре и спою цыганский романс, – сказал Алексей.

«Я тоже буду искусно играть, как западные женщины...» Оюки взяла себя в руки.

– Я только учиться, Ареса...

– Учиться – пожалуй. Но завтра Новый год. Син нэн... Анота ни.

– Нету Син нэн... Оюки нету Син нэн... Оюки читать...

– Хорошо...

Очень жаль ее. А как хороша, когда встала в полный рост. Как гибко перегнулась, кланяясь и грациозно отступая, припала в дверях, чуть не касаясь пыльного пола в глубоком поклоне, и исчезла...

Это чудо красоты... Алексей почувствовал, что и она ему далеко не безразлична.

– Вы ее не щадите, Алексей Николаевич, – раздался за перегородкой голос этого глупца Зеленого, – что вы с ней церемонитесь! Будьте с ней беспощадны.

Зашли Урусов и Лазарев и за ними Зеленой.

– Она без вас часто в вашей комнате сидела. Знаете, Алеша, дайте Сюрюкети-сан сто золотых бу, и она ваша...

– Да я вам и так ее отдам, тем более что она в вас влюблена! – сказал Урусов. – Но знайте, Алексей Николаевич, что это прехитрейшая девчонка и с большим характером, недотрога ужасная... Какого бы мужчину на рисунке она ни увидела, говорит: «Это Ареса-сан».

– Они не умеют различать европейских лиц друг от друга. Мы кажемся ей на одно лицо. Как и мы путаем всех китайцев и японцев, вот и ей это кажется...

– Ничего, прекрасно умеет. Как же она Сибирцева отличает от других... – сказал Лазарев.

На другой день Оюки-сан явилась к Сибирцеву с поздравлением и цветами. Она также принесла тетрадь. Очень старательно писала буквы и слова. Казалось, она отбросила прочь все свои личные переживания и Новый год теперь не имеет для нее значения.

– Не «орин», а «один», Оюки-сан.

– Один! – повторяла девушка. – О-чен ту-руду-но, Ареса-сан!

Потом она сказала, нельзя уже заниматься, что Ареса-сан уже надо идти в дом Ябадоо-сан. Принесла ему горячий чай, помогла собраться, открыла дверь и показала, что двое японцев ждут, чтобы проводить его.

Вышли и юнкера.

– А вот, Оюки-сан, разве вам не нравится Сюрюкети-сан? – спросил Алексей.

– Нет... она рюбит петуха.

– Как любит петуха?

– Погодите, Оюки-сан, я расскажу... – смеялся Зеленой. – Оюки-сан подарила Урусову петуха. Является однажды, и за ней идет японец с петухом. Она показала на Урусова и просила принять... А потом оказалось, что она всем юнкерам подарила по петуху. И как раз кассир выдал деньги. И петухи оказались тренированными бойцами, и начались у нас петушиные бои. Все увлеклись. Офицеры стали покупать петухов и делать ставки. Это все ее хитрость. Решила от себя внимание отвлечь и занять молодежь спортом и преуспела, кажется, сверх ожидания. И наш Сюрюкети-сан стал заядлым любителем боя петухов.

Оюки зло, с недоверием и обидой смотрела на мичмана.

На пир к Ябадоо явились Путятин, Лесовский, все офицеры. У двора собралось полсотни рыбаков, все в новых кушаках и обуты.

Гуськом, танцуя, они пошли в дом, каждый падал ниц перед Ябадоо, подымаясь, кланялся и танцевал, все пели и прославляли императора.

Ябадоо сидел рядом с Путятиным. Японские кушанья русские ели охотно, но не вовремя и не по заведенному местному порядку, а рыбаки все шли и танцевали, и даже битый рыбак Сабуро из дома У Горы уже выздоровел, и он тоже танцевал и пел песню, в которой сказано, как счастливо ему жить при императоре, а сам поглядывал то на Путятина-сама, то на своего врага Ябадоо, полагая, что очень высокая цивилизация обнаруживается, когда два смертельных врага так дружески сидят, пьют и веселятся вместе, а истерзали ни за что, только для того, чтобы все рыбаки знали, что Путятин враг и его люди тоже враги Японии, их надо презирать!

...Оюки начинала понимать, что Алексей отступает, что она ему нравится, он нежен, ласков с ней, но вся эта казарменная обстановка со свидетелями ему, наверно, не подходит. Он, конечно, не подаст виду! Но напрасно он думает, что в другой обстановке она уступит. Да, кругом чужие глаза! Тем лучше! Это очень удобная обстановка, чтобы дразнить вас, Ареса-сан. Вас я буду дразнить не так, как Сюрюкети-сан... Его я боялась и не любила. Если вам не нравится обстановка, найдите другую, но ведь вы рыцарь и мужчина! А пока не догадаетесь, будете страдать. Достаточно было заметить его нежность, как Оюки-сан переменилась. Оюки решила тоже быть нежной, как он или как та девушка, которая с ним на балу.

Мимо храма, куда возвратился с праздника адмирал, двигалось множество японцев, молодых и старых, с женами, детьми и внуками, все с украшениями в руках, в яркой одежде, останавливаясь, низко кланялись на ворота храма, многие входили во двор и в храм, кланялись изображениям и все спрашивали, где Путятин.

Дежуривший офицер Пещуров показывал на дверь сбоку от алтаря. Японцы кланялись двери Путятина.

Вечером зажглось множество разноцветных фонарей. Люди шли и шли. Во тьме плыли оранжевые шары, голубые рыбы, огненные карпы, зелено-желтые драконы... Бедная, нищая Хэда засияла, как волшебный мир.

Маршировали в ногу молодые рыбаки и в несколько голосов что-то пели по-японски, а потом все подхватывали припев:

Ефи фу фэ фо.

Запевалы опять начинали по-своему, а хор подхватывал:

Па пи пу иэ по.

– Это они про Евфимия Путятина, – сказал Гошкевич, стоявший у ворот с офицерами и наблюдавший с интересом за движением.

Иосида появился, сказал, что ему очень нужен адмирал, срочно, есть государственная измена.

Двое стариков матросов и двое японских судостроительных стариков напились, по его словам, сакэ, не стоят на ногах, они двигаются с большим трудом, обняв друг друга, вчетвером по улице, и надо послать патруль их арестовать.

Гошкевич велел часовому гнать доносчика, а сам ушел.


Дни шли быстро.

В воскресенье, во время занятий, Оюки вдруг едва коснулась руки Алексея, потом повела головой, чуть тронула пышными волосами его щеку и настороженно вздрогнула.

– Что такое? – спросил он, чувствуя ее тревогу.

Оюки быстро встала и откатила широкую раму, заклеенную прозрачной бумагой в решетнике.

Вечерело. В доме, где жил Алексей, всегда свежесть, но сейчас почувствовался чистейший и душистый воздух весеннего леса.

– А на нэ... Коо ке те... – значительно прошептала Оюки и подняла свои огненные большие глаза. – Это со-ро-вей!

– Соловей? Коокетё? – спросил Алексей.

Коо ке те... коо ке те... – торжественно защелкал первый соловей. Коо ке те... коо ке те... коо ке те...

Загрузка...