Сияние цвета свежего мяса

Кукольщик

Вчера в новостях по телевизору показывали наш город. Спустя двадцать лет они поймали его. Я был прав. Все это время я был прав. В новостном сюжете его прозвали «Кукольщик», но я его помню под другим именем. Между собой мы называли его «Тем, кто роет ямы». Это прозвище ему дал Димон, за несколько месяцев до своего исчезновения.

Я вырос в небольшом промышленном городке, где кроме заводов и железной дороги ничего значительного больше и не было. Моя семья была среднего достатка, как и семьи моих друзей - Ромыча, Пахи и Димона судьба которого сложилась трагично. Всех нас в одно время объединила любовь к «страйкболу» и неспособность опробовать его в живую. Мы были буквально одержимы им, но что сами «стволы», что обмундирование стоило космических денег, которыми ни мы, ни наши семьи не располагали. Поэтому нам приходилось довольствоваться тем, что было, а именно дешевыми китайскими «воздушками». От этого наше увлечение для четырнадцати лет, когда все вокруг бегают за девушками и пробуют алкоголь, становилось до нельзя постыдным. Звучит, конечно, безумно, но в то время мне проще было представить, что меня кто-то застукает с сигаретой в зубах, чем за игрой в «войнушку». Думаю даже попытайся мы кому-то объяснить, что таким образом воссоздаем игру в «страйкбол», то понимания увы, но мы бы скорее всего не нашли. Вот нам и приходилось втайне от всех идти за ж\д путя, в лесополосу, в прямом смысле за черту города, чтоб играть в «страйкбол» которым мы были так одержимы в то время.

Там же за городом, мы нашли одно место, которое вскоре начали оборудовать под игровые «позиции». Тащили туда найденные за ж\д путями доски, шины и куски металлических листов. Паха принес из сарая лопаты, и мы стали рыть вокруг небольшие траншеи и окопы. С помощью раздобытого Ромычем инструмента, мы напили досок и прибили их к стволам деревьев ступеньки, которые вели к сделанным наверху «секреткам». Сами «воздушки» уходя мы прятали в небольшой сумке, которую заматывали от дождя в несколько пакетов, после чего все это погружалось в землю. У нас был по-настоящему огромный и сложный лагерь с выстроенными позициями, где мы могли часами играть «два на два». Принцип игры был до ужаса простой. Что-то выступало в качестве цели (шоколадный батончик, бутылка воды или банально палка). Цель была внутри условленного штаба. Двое обороняющихся, двое атакующих, и в среднем двадцать минут на подготовку, после чего начиналась игра. Если мы были атакующим, то шли как можно дальше от нашего «лагеря» и ждали там пока оговоренное время не истечет. Ну а если мы были обороняющимися, то тогда нам приходилось как можно лучше прятаться в черте «штаба» и ждать атакующих. В одну из таких игр, когда мы с Ромычем были в роли обороняющихся, все и случилось.

Помню мы только поделились по командам и начали занимать свои позиции. Когда мы с Ромычем были в одной команде, то редко прибегали к мобильной обороне и в основном где-то заседали в ожидании атакующих. В то раз в качестве позиции мы выбрали одно из десятка деревьев, на которых сверху были доски. Забравшись на дерево, мы стали ждать. Тишина в нашем лагере была особой. Порой даже шум проносящихся поездов, которые от нас были не так уж и далеко, там был каким-то тихим. Так что любой хруст ветки, листика и палочки – разносился эхом на десятки метров. Еще ничего не увидев я понял, что к нам приближается кто-то чужой. Пацаны так не ходили, они старались это делать бесшумно, а здесь же, этот «кто-то» стремительно топал, и судя по усиливающемуся звуку в нашу сторону. Мы и до этого сидели молча, а поняв, что это не пацаны, начали дышать через раз, а затем прямо под наше дерево вышел он. Тот, кого спустя двадцать лет в новостях прозовут «Кукольщиком». «Тот, кто роет ямы».

С виду это был зачуханный человек, возрастом около сорока лет. Для конца лета он был как-то слишком тепло одет, от чего даже тот пеший темп шага, с которым он пришел, вызывал в нем одышку. Остановившись, он сбросил с плеч грязную спортивную сумку и отер рукавом пот со лба. Переведя дыхание, он осмотрелся по сторонам, затем достал из своей сумки складную саперную лопатку, и принялся быстро копать. Сидя на дереве, мы продолжали наблюдать за его действиями, в надежде что он нас не заметит. Копая, мужик то и дело останавливался и смотрел по сторонам. Иногда мне казалось, что он напуган, иногда что просто спешит. В процессе копания, из его рта вылетали неразборчивые фразы, на которые он будто гавкая отвечал. Выглядело это примерно так: «бр-бр-бр СКАЗАЛ!», снова взгляд по сторонам и вновь копает «бр-бр-бр КОГДА?!», снова пауза и взгляды по сторонам «бр-бр-бр НЕТ!». Так он и продолжал копать, озираться и борясь с собой выкрикивать отдельные фразы. Затем, когда вырытая им яма стала относительно глубока, из своей сумки он достал пластиковую руку от манекена и бросил ее туда. Все также ругаясь и крутя головой, он в несколько движений закопал яму, после чего засунул сложенную лопату обратно в сумку и стал быстро удаляться.

Мы были в полном шоке, нам даже сказать друг другу было нечего. Сидеть на дереве мы продолжали до тех пор, пока пластиковая пулька не попала сначала в Ромыча, затем в меня. Даже тогда, после того как ничего не подозревающие пацаны нас «подстрелили», мы все еще продолжали сидеть неподвижно и молча. Первым слез Ромыч. Подбежавшие к нам пацаны радовались своей победе, но довольно быстро по выражению лица Ромы, им стало ясно, что что-то не так. Затем слез я и указал им на бугорок перекопанной земли вдали. Наш совместный рассказ получился довольно скомканный, поэтому им захотелось все увидеть самим. Куском доски Димон начал рыть землю, пока кремового цвета пластик не показался под ней. Он же достал эту пластиковую руку оттуда. Почему-то ни мне, ни Ромычу, ни даже пришедшему с Димой Пахе не хотелось прикасаться к этой руке. Было в ней что-то отталкивающее, мерзкое и напоминающее о больнице. Димон всего на год, но был младший из всех нас. Это выражалось и в его комплекции, которая на фоне нашей была детской и в желании доказать свою взрослость. Видя нашу реакцию, он всеми силами пытался показать, что ему все нипочем. Он махал пластиковой рукой как мечом, подкидывал ее и пинал. Он же тогда нам и предложил начать следить за «тем, кто роет ямы».

Две последующие недели он не появлялся, а затем он вновь пришел с сумкой, в которой была пластиковая нога. Снова ругаясь и подозрительно смотря по сторонам, он копал яму. Через три дня он появился вновь, но уже с головой от манекена. После того как он ушел, мы вырыли ее. Лицо манекена была раскрашено косметикой. Следы помады, тени, наведенные брови и румянец. Все это делало лицо манекена запредельно жутким, особенно в тех больных крайностях в каких была нанесена косметика. Димон и тогда пытался показывать, что ему плевать.

Ближе к осени прятаться становилась все труднее, листва опадала, началась учеба, да и темнеть стало слишком рано. Тогда мы и решили проследить за тем, куда пойдет «тот, кто роет ямы», когда закончит свое дело. Сам день я помню не особо хорошо. Помню лишь что он закапывал пластиковое туловище, и как перебежками следовали за ним после того, как он закончил. Мы следили за ним до самого его дома, который был не так далеко от ж\д путей. Тогда же Димон предложил еще более безумную идею, проследить за ним в обычный день и узнать, откуда он берет куски этих манекенов.

В течении последующих недель мы после школы приходил в район того мужика и садились где-то поодаль на лавочке или за столик. Попутно мы либо играли в карты, либо бездумно щелкали семечки. Всего раз в выходной день нам удалось проследить за ним до рынка, где тот в течении дня в стороне от всех людей, торговал разложенными на клеенке затертыми детскими игрушками. Весь его ассортимент состоял из кукол. Это прозвучит странно и возможно предсказуемо, но у продаваемых им кукол отсутствовали конечности, глаза либо волосы. Все имели какой-то дефект и были грязными. Дырки, царапины, оплавленные потеки пластика – на каждой был какой-то след. Даже в том возрасте я был понял если бы он как сумасшедший сидел с ними весь день, а потом ничего не продав уходил домой, но у него постоянно были покупатели. Всегда это были похожие на него грязные и странные люди. Они насыпали в его ладони что-то небольшое, мутное, не похожее на деньги, и «валюту» эту он жадно прятал внутрь одежды своей. Всего за несколько часов он распродал все, после чего свернул свою клеенку и ушел.

Примерно тогда же мы выяснили на каком этаже он живет. Этот человек мог появится в окне, и часами неподвижно стоять там, от чего каждый из нас чувствовал его взгляд на себе. Наверное, тогда всем кроме Димона это начало надоедать, и возможно тогда же, втайне от всех, Димон начал следить за ним один.

С приходом осени «страйкбол» прекратился полностью, а наши долгие прогулки случались только по выходным. После школы я, Паха и Ромыч шли на «компы», а затем домой. Димон уже тогда отбился от нашей компании, и продолжал следить за «тем, кто роет ямы». Пересекаясь с нами в школе, он регулярно рассказывал о своих наблюдениях, которые он считал, его вот-вот приведут к чему-то важному. Он искренне верил, что «тот, кто роет ямы» маньяк и он сможет его разоблачить. В отдельной тетради у него были детальные записи о местах, которые тот посещает. Димон рисовал одному ему понятные карты. Там было все, от мест с закопанными кусками манекенов, до маршрутов, которые тот выбирал. Примерно тогда же Димон начал рассказывать нам про бесконечный подвал, куда уходит «тот, кто роет ямы». С его рассказав могло сложиться впечатление, будто он спускался за ним в саму преисподнюю, где тот отрывал куски торчащей из стен плоти и по кускам лепил похожих на людей существ.

Всего через несколько дней я видел Димона в последний раз. За пару недель до его дня рождения. Он так и не дожил до четырнадцати лет. В моей памяти он навсегда останется ребенком. Таким я его видел в последний раз. Одетым в самую обычную черную куртку и джинсы. В тот же день вечером, нам домой позвонила его мама и поинтересовалась не у нас ли Дима. Домой он так и не вернулся.

Своим родителям я сразу рассказал про того мужика, который закапывал куски манекенов и про слежку, которую впоследствии Дима вел один. Вместе с родителями на следующий день я повторял все тоже самое пришедшем к нам домой милиционерам. Им же я показывал место, где жил «тот, кто роет ямы». Его задержали. Спустя пару дней вместе с Ромычем и Пахой мы показывали милиционерам места, где он зарывал куски манекенов. Они перекопали каждое указанное нами место и все они были пусты. Ошибиться мы не могли, так как безошибочно ориентировались в местности, где еще летом проводили дни на пролет. Задержанным оказался сорокапятилетний местный сумасшедший который жил с пожилой матерью и сестрой алкоголичкой. У него было железное алиби. За день до того Дима пропал, милицейский патруль забрал его в отделение для выяснения личности. Документов у него при себе не было, а сестра алкоголичка, напившись спала и не брала трубку стационарного телефона. Так что все сутки и последующую ночь в день исчезновения Димы, он пробыл в отделении милиции. По иронии судьбы вечером того же дня, когда его отпустили он был задержан вновь.

Месяц следователи пытались из него что-то выжать и найти хоть какие-то зацепки. Все наши показания, включая его странную деятельность милиция не брала в счет. Они не смогли найти никаких кусков манекенов ни в указанных нами местах, ни у него дома. Он был полностью чист. В конечном итоге его отпустили, а Димон продолжал числится пропавшим. С того периода в моей памяти остался лишь милицейский бобик, который забрав приезжавших к Диминой маме следователей, медленно ехал по длинному двору. Как он оставлял за собой пушистые комочки выхлопных газов и тепла, что в окружении январских морозов вмиг угасало.

Через год у Димы на подоконнике появилась его фотография, стоящая в рамке, а блике к нашему выпускному его родители переехали. Эти события годами не укладывались у меня в голове. Вот он был и его просто нет. Мы никогда с пацанами не обсуждали произошедшее, но, наверное, каждый, как и я гадал, что же с ним все-таки случилось. Куда он исчез? Жив он или нет, и если он умер, то как закончилась его жизнь? Ведь как не была бы страшна смерть, она хотя бы пусть и в страшной форме, но отвечает на вопрос: где и как закончилась жизнь. В случае Димы этого ответа не было, а на его место приходила не одна жуткая мысль и десяток кошмаров. Если мысли удавалось прогонять, то от кошмаров было никуда не деться. К своим двадцати годам я не особо помнил, как он выглядел, но в моих снах он всегда приходил в том виде, каким он был, когда я видел его в последний раз. Самая обычная черная куртка и джинсы. Там у него тоже детский голос, и голос этот мне что-то рассказывает. Он дает понять, как найти его, объясняет, как спуститься в бесконечный подвал, но вместо того, чтоб запоминать это, я стараюсь сначала намекнуть, а затем прямо говорю Диме о том, что он умер. Он мне не верит и уходит. Во сне я остаюсь совершенно один, а затем просыпаюсь.

Годами меня преследовало странное, невысказанное чувство. Мне хотелось обратиться к чему-то связанному с мирозданием и судьбами людей с единственными словами: «Это неправильно. Так быть не должно». Родители Димы имеют право знать, что с ним случилось. Должно же хоть от человека остаться место куда можно поставить свечку или принести венок, раз хоронить нечего. Но ни такого места, ни намека на его существование не было. Была просто пустота, а с годами и ее не осталось. Ушли даже наполненные тревогой кошмары. Все прошло и это тоже.

В течении десяти лет с момента его исчезновения была полная тишина, а затем в разных частях нашего города начали находить куски тел. Руки, ноги, головы. Каждые несколько месяцев громкий заголовок. К тому времени милицию заменила полиция, которая по найденным конечностям и собирала тела. Мне буквально сразу показалось это странным, и я вышел на связь с Пахой и Ромычем, в надежде что они придут к похожим выводам. Оба к тому времени обзавелись семьей, детьми и хорошим заработком. На мои догадки они отреагировали примерно одинаково – попросили перезвонить попозже.

Месяц за месяцем я просматривал сайты новостей в поисках очередной статьи про это дело. Практически каждый день я строил все более и более безумные теории насчет найденных конечностей, вспоминая закопанные части манекенов. Тогда же я решил наведаться в район, где жил «тот, кто роет ямы».

Хоть на тот момент прошло всего десять лет с момента, когда его задерживала милиция и мы видели его в последний раз, выглядел он как глубокий старик. Ему должно было быть пятьдесят лет с копейкой, а видом своим он походил на все девяносто. Еле передвигал ногами и хватался руками за любую поверхность, когда шел. Беззубый, впавший во внутрь рот, без перерыва плямкал и издавал свистящие звуки. Он ни то разговаривал сам с собой, ни то задыхался. Смотря на этого старика, я осознал, что в своем нынешнем виде он одной ногой на том свете и убивать явно не способен.

Проходили годы, за которые по найденным конечностям собирались целые люди. Мои мысли в то время прыгали из одной крайности в другую. То я искал во всем связь и мистический смысл, то также рьяно убеждал себя, что занимаюсь чем-то не тем. Строить догадки было куда проще чем их объяснять. Так незаметно прошли еще десять лет, а вчера по новостям показали «того, кто роет ямы» и в сюжете своем они назвали его «Кукольщик».

Маньяк, орудующий в нашем городе последние тридцать лет. Тот, кто по самым скромным подсчетам убил более сорока человек и оставил после себя еще столько же конечностей, чьих владельцев идентифицировать пока не удалось. Глубокий и немощный старик, с покрытыми пленкой слепоты глазами, не способный без помощи сделать и шага. По телевизору показывали момент задержания и квартиру, в которой он жил. Полицейские протискивались между гор хлама, от пола до потолка им были забиты все комнаты. Я не сразу понял, что весь этот «хлам» сплошь состоит из сваленных в кучу частей манекенов и кукол. Тогда будто тошнота на меня нахлынули десятки смешанных чувств и не найдя себе место дома, я отправился на улицу.

Медленно шагая, я думал о том, что наконец-то все закончилось, что теперь мне будет проще относиться к миру, ведь маньяком оказался обычный старик и все мои безумные догадки не подтвердились. Погруженный в эти мысли и воспоминания о нашем детстве, я перешел ж\д пути и опомнился лишь когда был уже на просторах «лагеря», где мы когда-то играли в «страйкбол». Где-то местами уже начала опадать листва – близилась осень. От окопов и траншей, вырытых нами, через двадцать лет остались лишь совсем незаметные вмятины на земле. Железные листы давно проржавели, а вкопанные шины куда-то исчезли. Даже досок и тех найти у меня не вышло. Были лишь совсем незначительные следы на деревьях, по которым удавалось понять, где я. Не будь их там, я так бы, наверное, и искал наше место, углубляясь в одинаковую лесополосу.

Так и не добравшись до места, где мне хотелось перевернуть всю эту страницу жизни, я с тревогой начал замечать нечто странное на земле. Десятки следов что вели к свежим, будто только закопанным ямам. Одна, две, пять – трогать их я бы и не рискнул, вместо этого одержимый тревожным чувством, пошел по следам. И по мере того, как я следовал ими, страх и предчувствие худшего умоляли меня повернуть. Эти следы сначала вели вглубь лесополосы, а затем возвращались к путям. Там, не в сторону города, они поворачивали в сплошные кусты, где уже была кем-то протоптанная тропинка. Следуя ей, я продолжал идти неизвестно куда. Когда кусты перешли в камыши, а земля под ногами неприятно зачавкала, я и вышел к покосившемуся, врытому в землю входу. Не знаю, как его правильно описать. Толстое бетонное кольцо с отломанной, ржавой решеткой, внутри которой была железная лестница.

Всю жизнь я боялся и жил в страхе, обвиняя себя в бездействии по отношению к Диме. И чтоб разобраться в первую очередь с собой и своим страхом, я полез туда. Зная, что, наверное, кроме бомжей там ничего не найду. Склизкие ступеньки оставляли на руках илистую грязь и ржавчину, на голову капало что-то тяжелое и густое, а затем ноги наконец коснулись земли. Это прозвучит странно, но в том подземном строении, словно аварийные ориентиры, был совсем тусклый свет. Десяток мутных ламп под потолком и столько же светящихся грязных знаков на стенах. Вынув из кармана телефон, я начал светить по сторонам и углублять вглубь длинного коридора. По бокам его были одинаковые входы в небольшие комнаты. В каждой из них присутствовали следы быта. Какие-то сумки, бутылки, вещи. Последняя из подобных комнат имела огромную, сделанную из мусора кровать и аналогичную мусорную мебель. Осматривая эту комнату, я чуть было вскрикнул от увиденного. Вещи Димы. Его черная куртка и джинсы. Они были там. Висели на торчащей из стены арматуре. Вещи Димы, такие же, в каких он был в день пропажи. Это были его вещи, только их размер был словно для человека трех метров. Куртка напоминала одеяло, а длинные джинсы как шторы от потолка шли до самого пола, а затем я увидел кое-что еще. Там была его тетрадь, та самая в которой он, будучи ребенком делал заметки и рисовал карты. За чередой одинаковых бессвязных заметок шли записи. Редко они были осмыслены и в большинстве своем на рассуждения подростка не походили. Возле них всегда было нарисовано что-то жуткое, либо не имеющее рук, либо состоящее только из них. Листая тетрадь в надежде найти хоть что-то конкретное, я наткнулся на это кусок текста:

«Среди миллиона кукол с судьбой человеческой, есть одна, непохожая на других. Избранная – человек достойный куклы судьбы. Подобный пророк мироздание, как кукол конечности по кускам отрывает, и силой своей пьяненный, создает от Бога неотличимое зло. Пировать станут злые Боги, научившись себя рожать, а пока они не явились, подобных себе создавать будут куклы, из кусков человеческих тел».

Откуда-то из глубин, в которые упирался коридор, раздались десятки звуков. Мне казалось, я знал, что там будет. Спустившись на несколько этажей вниз, я попал в еще один коридор. Он словно к обрыву, вел в главное помещение, где от расположенного в центре костра был свет. Свет этот создавал тени, и как узник пещеры Платона за ними я наблюдал. Там сгорбленное существо в центре над горой из тел склонялось, и резко, подобно сорнякам оттуда выдергивало конечности. Они же на стене в качестве тени ненадолго мне представали. Руки, ноги, туловища и круглые головы. А затем, это же сгорбленное существо их в единое целое соединяло, облачало в одежды и толкало прочь. На нетвердых ногах через шаг падая, его творения удалялись во тьму. И в сюжетах теней на стенах, было только это сгорбленное, погруженное в работу существо. А затем еще ничего не успев понял, я увидел, как тень существа поднялась и начала просто стоять. На десятки метров, до самого потолка шаг за шагом уменьшаясь, тень куда-то направилась, и тогда я понял куда. Он почувствовал меня. Тот, кем стал Дима. Он не спешил, не кричал и, наверное, даже не гнался за мной. До выхода, а затем и до самого дома я, задыхаясь не переставая бежал.

Неделю без снов сменили кошмары, и тогда впервые за множество лет я все понял. Через пару дней, в субботу я пошел на рынок. Там вдали от всех, был грязный, похожий на «Кукольщика» человек. На пропаленной сигаретами тряпке его, лежали десятки покалеченных кукол. Я выбрал ту, что была без глаза и в саже. Торговец беззубым ртом усмехаясь, замер, с протянутой грязной рукой. В нее я отправил откусанные утром ногти, и он, довольно кивнув, спрятал их внутрь одежды своей.

Вернувшись домой, я поставил купленный оберег в спальне, в надежде на то, что в грядущем конце, он хоть немного облегчит мою участь .