Скитальцы. Пьесы 1918–1924

Я проскочил, он выстрелил… Огонь

вдогонку мне из дула звучно плюнул,

и эхо рассмешил, и шляпу сдунул;

нагнулся я, – и вынес добрый конь…

Вина, вина испуг мой томный просит…

Я чувствую, – разбойник мой сейчас

свой пистолет дымящийся поносит

словами окровавленными!

Спас

тебя Господь! Стрелок он беспромашный,

а вот поди ж – чуть дрогнула рука.

Мне кажется, злодей был пьян слегка:

когда он встал, лохматый, бледный, страшный,

мне, ездоку, дорогу преградив, —

поверишь ли, – как бражник он качался!

Да, страшен он, безбожен, нерадив…

Ох, Стречер, друг, я тоже с ним встречался!

Сам посуди; случилось это так:

я возвращался с ярмарки, и лесом

поехал я, – сопутствуемый бесом

невидимым. Доверчивый простак,

я песенку мурлыкал. Под узорной

листвой дубов луна лежала черной

и серебристой шашечницей. Вдруг

он выскочил из лиственного мрака

и – на меня!

Ой, грех, – мой бедный друг!

Не грех, а срам! Как битая собака,

я стал юлить (я, видишь ли, кошель

червонцев вез) и выюлил пощаду…

«Кабатчик, шут, – воскликнул он, – порадуй

побасенкой – веселою, как хмель,

бесстыдною, как тысяча и десять

нагих блудниц, да сочною, как гусь

рождественский! Потешь меня, не трусь,

ведь все равно потом тебя повесить

придется мне». Но худо я шутил…

«Слезай с коня», – мучитель мой промолвил.

Я плакать стал; сказал, что я, Джон Колвил, —

пес, раб его; над страхом распустил

атласный парус лести; побожился,

что в жизни я не видел жирных дней;

упомянул о Сильвии моей

беспомощной, – и вдруг злодей смягчился:

«Я, – говорит, – прощу тебя, прощу

за имя сладкозвучное, которым

ты назвал дочь; но, помни, – с договором!

Лишь верю я вот этому пращу

носатому, с комком сопли свинцовой

в ноздре стальной – всегда чихнуть готовой

и тьму прожечь мокротой роковой…

Но так и быть: поверю и горгоне,

уродливо застывшей предо мной.

Вот договор: в час бури иль погони

пускай найду в твоем трактире «Пса

Пурпурного» приют ненарушимый,

бесплатный кров: я часто крался мимо,

хохочущие слышал голоса,

завидовал… Ну что же, ты согласен?»

Он отдал мне червонцы, и бесстрастен

был вид его. Но странно: теплоту

и жажду теплоты – я, пес трусливый,

почуял в нем, как чуешь в день тоскливый

стон журавлей, в туманах на лету

рыдающих… С тех пор раз восемь в месяц

приходит он спокойно в мой кабак,

как лошадь пьет, грозит меня повесить

иль Сильвию, шутя, вгоняет в мак.

Вот и она. Ты побеседуй, Стречер,

а у меня есть дело…

(Уходит в боковую дверь.)

Добрый вечер,

медлительная Сильвия; я рад,

что здесь, опять, склоняюсь неумело

перед тобой; что ты похорошела;

что темные глаза твои горят,

лучистого исполнены привета,

прекрасные, как солнечная ночь, —

когда б Господь дозволил чудо это…

Смеетесь вы…

Смеяться я не прочь;

но, Сильвия, смеяться я не смею

перед святыней тихой чистоты…

Мы с мая вас не видели…

И ты

скучала?

Нет. Скучать я не умею:

все Божьи дни – души моей друзья,

и нынешний – один из них…

Мне мало…

Ах, Сильвия, ты все ли понимала,

когда вот здесь тебе молился я,

и вел с тобой глубокую беседу,

и объяснял, что на лето уеду,

чтоб ты могла обдумать в тишине

мои слова. Печально, при луне,

уехал я. С тех пор тружусь, готовлю

грядущее. В июне я торговлю

открыл в недальнем Гровсей. Я теперь

уж не бедняк… О Сильвия, поверь,

куплю тебе и кольца, и запястья,

и гребешки… Уже в мешках моих

немало тех яичек золотых,

в которых спят – до срока – птицы счастья…

Вы знаете, один мне человек

на днях сказал: нет счастия на свете;

им грезят только старики да дети;

нет счастия, а есть безумный бег

слепого, огневого исполина,

и есть дешевый розовый покой

двух карликов из воска. Середина

отсутствует…

Да, сказано… Какой

дурак изрек загадку эту?

Вовсе

он не дурак!

А! Знаю я его!

Не царствует ли это божество

в глухих лесах от Глумиглэн до Гровсей

и по дороге в Старфильд?

Может быть…

Так этот волк, так этот вор кровавый

тебе, тебе приятен? Боже правый!

Отец твой – трус: он должен был убить,

убить его, ты слышишь? Что ж, прекрасно

устроился молодчик: пьет и жрет

да невзначай красотку подщипнет…

У, гадина!..

Он – человек несчастный…

Несчастного сегодня встретил я…

Конь шагом шел, в седле дремал я сладко;

вдруг из кустов он выполз, как змея;

прищурился, прицелился украдкой;

тогда, вздохнув, – мне было как‐то лень, —

я спешился и так его шарахнул,

так кулаком его по брылам трахнул,

что крикнул он и тихо сел на пень,

кровавые выплевывая зубы…

«Несчастный» – ты сказала? Да ему бы

давно пора украсить крепкий сук

осиновый! «Несчастный…» – скажет тоже!

Он подошел, а я его по роже

как звездану…

Э, полно, полно, друг!

Хоть ты у нас боец небезызвестный, —

но мнится мне, что воду правды пресной

ты подцветил вином невинной лжи.

Ничуть… Ничуть!

Твой подвиг беспримерен,

и ты – герой; но, друг мой, расскажи,

как это так, что в мыле смирный мерин,

а сам герой без шапки прискакал?

Оставь, отец: меня он развлекал

лишь вымыслом приятным и искусным.

Он говорил…

Я говорил одно:

я говорил, что Сильвии смешно

умильничать с бродягой этим гнусным,

я говорил, что кровью все леса

измызгал он, что я его, как пса…

Довольно, друг! Задуй свой гнев трескучий,

не прекословь девическим мечтам;

ведь сто очей у юности, и там,

где видим мы безóбразные тучи,

она увидит рыцарей, щиты,

струящиеся перья и кресты

лучистые на сумрачных кольчугах.

Расслышит юность в бухающих вьюгах

напевы дивья. Юность любит тьму

лесную, тьму высоких волн, туманы,

туманы и туманы, – потому,

что там, за ними, радужные страны

угадывает юность… Подожди,

о, подожди, – умолкнут птицы-грезы,

о сказочном сверкающие слезы

иссякнут, верь, как теплые дожди

весенние, и выцветут виденья…

Давно я жду, и в этом наслажденья

не чувствую; давно я, как медведь,

вокруг дупла душистого шатаюсь,

не смея тронуть мед… Я допытаюсь,

я доберусь… Я требую, ответь,

насмешливая Сильвия: пойдешь ли

ты за меня?..

Слыхали?.. Этот стук…

Он,может быть…

О нет; наш вольный друг

стучит совсем иначе.

Отопрешь ли,

телохранитель Вакха?

Это он, —

хоть стук и необычен. Стречер, милый,

куда же ты?

Я очень утомлен,

пойду я спать…

Открой! Промокли силы…

Ох, жизнь мою слезами гасит ночь.

Я, право, утомлен…

Ступай же, дочь,

впусти его; а нашему герою

тем временем я норку покажу.

Да это гроб, а не кабак!..

(идет к двери)

Открою,

открою…

Ах!..

Однако – не скажу,

красавица, чтоб ты спешить любила,

хоть ты любить, пожалуй, и спешишь…

Да что с тобой? Ты на меня глядишь

растерянно… Ведь я же не грабила…

Простите, путник строгий…

Позови

хозяина. Прости и мне: брюзгливо

я пошутил; усталость неучтива.

Мне нравятся печальные твои

ресницы.

Плащ снимите да садитесь

сюда, к огню.

Ладони, насладитесь

живым теплом алеющих углей!

Подошвы, задымитесь, пропуская

блаженный жар! И ты будь веселей,

моя душа! Смотрю в огонь: какая

причудливая красочность! Смотрю —

и город мне мерещится горящий,

и вижу я сквозь траурные чащи

пунцовую, прозрачную зарю,

и голубые ангелы на глыбах

оранжевых трепещут предо мной!

А то в подвижных пламенных изгибах

как будто лик мне чудится родной:

улыбка мимолетная блистает,

струятся пряди призрачных волос, —

но паутина радужная слез

перед глазами нежно расцветает

и ширится, скрывая от меня

волшебный лик – мой вымысел минутный, —

и вновь сижу я в полумгле уютной,

обрызганной рубинами огня…

(про себя)

Дочь не шутила… Впрямь он незнаком мне…

но голос…

Здравствуй, друг бездомных! Помни

пословицу: кто всем приют дает,

себе приют в любой звезде найдет…

Мне голос ваш напомнил, ваша милость,

ночь в глушнике…

…И, верно, вой зверей

голодных? Да, – душа моя затмилась

от голода… Но прежде – лошадей

и моего возницу (мы изрядно

сегодня потрепались) накорми.

Слуга мой Джим займется лошадьми

и остальным… Но вам, о гость отрадный,

чем услужу? Тут, в погребе сыром,

есть пенистое пиво, рьяный ром,

степенный порт, малага-чародейка…

Я голоден!

Есть жирная индейка

с каштанами, телятина, пирог,

набитый сладкой дичью…

Это вкусно.

Тащи скорей.

(Про себя.)

Узнать, спросить бы… да,

спрошу… нет, страшно…

(суетится)

Хлеб‐то где ж? Беда

с тобою, дочь!

(про себя)

Спрошу…

Червяк капустный —

ох, Сильвия, – в салат попал опять!

(про себя)

Нет…

Кружку! Да не эту! Вот разиня…

Да двигайся! Подумаешь, – богиня

ленивая… Ну вот. Ты можешь спать

теперь идти.

(садится за стол)

Отселе – далеко ли

до Старфильда?

Миль сорок <п>ять, не боле.

Там… в Старфильде… семья есть… Фаэрнэт, —

не знаешь ли? Быть может, вспомнишь?