Сладкий привкус горечи, или 14 февраля не считается

3

Дурочка была, молоденькая, восторженная.

Не справилась с этим притяжением магнетическим, животным. Позволила себя взять. Растоптать. Сожрать. До самого дна.

Когда я уходила от него, то от прежней Насти ничего не оставалось. Одна пустая оболочка.

За эти годы я вернула себе себя.

И теперь не хочу терять.

Хотя он каждый раз, при каждой нашей встрече, которые можно по пальцам пересчитать, изо всех сил старается пошатнуть мою уверенность в себе. Вернуть меня в свою жизнь.

Но пока что безуспешно, хотя с каждым разом все тяжелее и тяжелее сопротивляться этому.

Я его все же люблю, до сих пор.

Ненавижу, но это никак не мешает любить.

Вот такая жуткая сладость… через горечь боли.

В последний раз мы столкнулись на деловом завтраке для предпринимателей, который проводило местное консалтинговое агентство. Я была участницей. Он — одним из спонсоров.

Мы столкнулись, обожглись друг о друга…

А утром я сбежала из его квартиры, в чем была.

В платье, спешно накинутом на голое тело, и без трусов. Ненавидя и презирая себя за слабость, за то, что опять меня, дуру, тело предало, как это ни банально и глупо бы не звучало.

Именно предало. Предатель.

Симонов смотрел на меня весь завтрак, плавно перешедший в обед и презентацию проектов, долгую, мучительно долгую.

И его взгляд был прелюдией. Тоже долгой и мучительной.

Но эффективной, потому что потом мы обошлись без нее.

За год до этого мы тоже встретились… На приеме в мэрии. Там результат был таким же, только еще сокрушительней. И теперь у меня есть опыт быстрого и горячего траха в кабинете мэра.

Это что-то ужасное, как меня несет каждый раз в присутствии этого человека!

Я боюсь его, и хочу до ужаса.

Вот и сейчас… Они ничего не делает, просто смотрит, а я…

А теперь, вот, делает…

Слишком близко подходит, ставит руку у моей говлоы, наклоняется, втягивает аромат моих волос, сглатывает. Я все это время стою, тихо-тихо, затаившись, словно маленькая мышка, которую обнюхивает огромный хищный кот. Перед тем, как сожрать.

— Соскучился я, Настя. — Его голос звучит глухо и надтреснуто. Болезненно очень. И эти трещины прорастают и у меня в сердце. Я всегда зеркалила его боль. — Заебался.

От него пахнет алкоголем, сигаретами, одиночеством.

Это странно: он не одинок. И ни одного дня не был одинок, наверно.

Но сейчас почему-то именно это торкает больше всего.

Одиночество. Жуткое и больное.

И все во мне тянется к нему, пожалеть, обогреть, утешить…

Я опять наступаю на те же грабли, что и пятнадцать лет назад, когда глупая девочка пришла на стажировку в одну из самых крупных торгово-строительных компаний города. И в первый же день столкнулась на лестнице с владельцем этой компании. Он был пьян. И не только пьян.

Он был болен.

И одинок.

И это настолько поразило, так зацепило, что глупая маленькая девочка понеслась навстречу своему огню, зачарованная его больным лихорадочным сиянием.

И сгорела, в итоге.

А он выплыл.

И вот теперь иногда вспоминает о своей обгорелой бабочке. Дожечь, наверно, хочет.

А я? Я хочу?