След 'Альбатроса' (Танцы со змеями - 1)

- Кто? - не понял Бурыга.

- Квумпарь. Я ж в Киеве учился, в политическом. Сокращенно - КВВМПУ, а для простоты - Квумпу. Все, кто его заканчивал, зовутся квумпарями.

- Закрыли вашу богадельню, - со знанием дела, не без удовольствия пробасил Бурыга, который как и все командиры на флоте не любил политработников. - Навеки.

- Ломать - не строить, - тихо вставил Анфимов.

- А то только нас? - обиделся Кравчук. - А в Севастополе? Какие училища были! "Стрелка", "Голландия"*! Мировой уровень!

- Ну уж и мировой! - возмутился Бурыга, который никаких училищ не заканчивал, а еще в сверхсрочниках сдал экстерном за вуз и получил звездусечку младшего лейтенанта, от которой и дотопал по палубам кораблей до двух больших звезд. - Офицера только на корабле сделать можно, а то, что выпускают училища - полуфабрикат. Так что там твой квумпарь рассказывал?

- У них в том году у старлея с катера пропало удостоверение личности. Он, естественно, доложил по команде. Потаскали его, бедолагу, по инстанциям, но, в итоге, впаяли выговорешник и выписали новое. А месяцев через десять ему приходит исполнительный

-------

*"Стрелка" - Черноморское высшее командное военно-морское училище

имени П.С.Нахимова ( находилось в Стрелецкой бухте), "Голландия"

- Высшее военно-морское инженерное училище ( находилось в бухте

Голландия). После передачи Украине упразднены, на их базе создан Военно-морской институт Военно-Морских Сил Украины.

лист. Старлей - в ужасе. У него свадьба на носу, невеста, как узнала, на попятную, а он ничего не понимает. Поехал к "жене" по адресу. Открыла дверь - первый раз ее видит. Ни хрена не понимает. Наверное, еще б год правду искал, если б сосед по каюте, тоже старлей, не признался, что упер у него удостоверение и отдал как бы в залог, что женится. А та дура поверила и отдалась ему.

- Это пошло, - хмуро проговорил в пол Клепинин.

- Ерунда какая-то, - подытожил Бурыга, выпил со смаком мутный компот и перехватил инициативу: - Это разве выдумка?! Вот у нас на эсминце был старпом - дикий изобретатель. Он как-то решил с крысами бороться. Притащил с берега кота, а тот - ни в какую. Не ловит крыс - и точка. Тогда он привязал его напротив дырки в вентиляционной трубе, откуда они частенько появлялись, и заставил моряков бить швабрами по этой самой трубе, а сам под дыркой, как раз напротив кота, поставил бадью с водой. Крысы как ломанули от грохота по вентиляшке, вылетают - и прямо на орущего кота. Так чтоб спастись, они вниз сигать начали, а там - бадья. Ужас сколько мы их тогда набили...

- А старпомом не вы были? - с детской наивностью спросил штурманец.

- А вот это - неважно, - ребром ладони отгородился от вопроса Бурыга, но все и без этого догадались о верном ответе.

Ожил, потрещал динамик, по которому словно бы изнутри поскребли ногтем. Безразличный голос из черных сот пояснил:

- Обед закончить. Начать самообслуживание личного состава. Проверить вещевые аттестаты по арматурным карточкам.

Динамик еще чуть-чуть потрещал, давая невидимому ногтю соскрести многолетнюю грязь, и замолк, будто совсем исчез из кают-компании.

- Это кто у тебя вахтит? - поинтересовался недовольный Бурыга.

- Командир бэ-чэ-семь, - нехотя ответил Анфимов на довольно глупый вопрос. Ведь и так по пустому стулу чуть наискось от Бурыги можно было вычислить вахтенного офицера, скромного щупленького лейтенанта, командира боевой части управления, вечно пропадающего в своих "электронных" постах.

- А чего он команду неточно дает? - продолжал Бурыга изливать свое недовольство.

- Я приказал, - с еще большей неохотой пояснил Анфимов. - Ну что толку, если он объявит:"Начать помывку личного состава в бане", если ни бани, ни воды все равно нет. Дотерпим уж до Севастополя...

- А там тоже воды нет, - мрачно подытожил наконец оторвавший взгляд от ободраного линолеума палубы Клепинин. - Час в сутки и то - по ночам...

- Ну и духотища сегодня! - покомкал под столом воздух Бурыга и, вылепив из него все тот же грязный платок, отер им пот с красно-лилового лба. - Аж в глазах темнеет.

Анфимов тоже, как и комбриг, посмотрел на иллюминатор, в котором почему-то потемнела синь. С шеи сорвалась и пробежала по ложбине позвоночника колкая капля пота. Анфимов не так уж тяжело переносил здешнюю жару и даже почти не потел, но эта капля как-то расстроила его. "Ослаб, видать, за эти дни, - подумал он. - Сплошные стрессы".

- А-а-а! - яростно, с истеричным взвизгом заорал кто-то снаружи.

Бурыга повернул к Анфимову лицо с недовольно набухшими бровями и оно, как и иллюминатор, стало темнеть.

- Опять? - грубо, властно спросил он.

- Что: опять? - не принял его грубости Анфимов.

- Опять у тебя бардак! Чего он орет! Мачта рухнула или опять змея завелась?

- А-а-о-о-а-а! - подхватил крик еще более пронзительный, писклявый голос.

Побуревший лицом Анфимов выпал со своего места и, чуть не сбив Кравчука, вылетел из кают-компании. За ним на невидимом канате потянулись в узкую дверь Клепинин, Ким, штурманец и торпедист. Кравчук подождал, что скажет Бурыга, чтобы стать частью его мнения, но тот с молчаливым угрюмым сопением стал выскребать из-за стола свой переполненный едой живот, одновременно проползая вправо, к краю дивана. Когда он, наконец, выбрался из щели и, сбив локтем тарелку, которая звонко разлетелась на части о палубу, покосолапил к выходу, Кравчук галантно попридержал створку двери, пропуская Бурыгу, и только после него покинул кают-компанию.

Когда вдвоем с озабоченными лицами они выкатились из офицерского коридора на верхнюю палубу, то попали в такой водоворот радости, что тут же осветили себя улыбками.

- Дождь! До-о-ождь! О-о-ождь! - кричали матросы, кричали офицеры и мичманы, кричал, казалось, сам стальной "Альбатрос", соскучившийся по настоящей воде.

- Вах-цер! - неожиданно объявившимся басом выбросил из ходовой рубки на мостик вахтенного офицера Анфимов. - Команду по верхней палубе:"Начать помывку личного состава!"

Все побежали по каютам, кубрикам, постам, туда, где шхерились до этой светлой минуты мочалки и мыло. Верхняя палуба вымерла, словно по команде боевой тревоги, но через минуту...

Нет, еще быстрее, чем через минуту, на посеревшей от дождя палубе "Альбатроса" стало тесно. Матросы и старшины, мичманы и офицеры, перестав быть матросами и старшинами, мичманами и офицерами, а превратившись просто в голых мужиков, гогочущей розово-бурой массой заполонили ют, шкафут, круто задранный вверх бак, самые шустрые залезли на артбашню, на мостик и надстройки.

Окладной, заполонивший все от горизонта до горизонта, дождь теплой, похожей на остывающий кипяток, водой поливал из дырявых серо-синих комковатых туч враз потемневшее, вылинявшее море, черные скорлупки судов, кривую диаграмму берега. В онемевшем воздухе, который, кажется, никак не мог отделаться от удивления, что в это пекло, в этот вечный настой жары забрел дождь, испуганно замерли даже малейшие порывы ветерка, и капли падали отвесно, словно спускаемые на нитях. О палубу они бились беззвучно, о тент шлюпки - с шорохом комкаемой бумаги, а по пустым трубам торпедного аппарата - как по перевернутому оцинкованому корыту во дворе родного дома. Красный шнур молнии то и дело выхлестывался у еле ощутимого морского горизонта и нырял в толщу воды, туда, где на полметра глубины море кипело сочным дождевым бульоном. А гром со звуком ломаемого сухого хвороста доходил до "Альбатроса" уже тогда, когда небо бросало вниз очередной шнур.

- Старичок, мыльца дашь? - задорно орал с артбашни розовый матрос с черными негритянскими руками - явно моторист. - А то моему обмылку уже капец.

- Дашь на дашь. На мочалку, - отзывался снизу, с тесного юта матросик с синими буграми фурункулов на ногах.

Пепельно-серые, рыжие, каштановые, черные до смолистости волосы почти одновременно стали белыми, в комковатых шапках пены. Мыло всех цветов и сортов - цветочное и земляничное, детское и яичное, хозяйственное и мылящееся только первые несколько минут турецкое - уменьшались на глазах.

- Возьмите мой "Камэй", товарищ капитан второго ранга, - ласково подышал в бугристую спину Бурыги Кравчук.

- Чего? - повернулся тот всей рыхлой, бело-розовой фигурой.

- Французское. Из валютного. Его в рекламе из Москвы показывают. "Камэй" называется, - протянул на подрагивающей ладони пахнущий неземными цветами розовый, выгнутый долькой дыни овал.

- О-о! А я все думаю, кто ж бы мне спинку-то потер? На - мыль своей "кумой", - и протянул длинный чулок мочалки.

- Па-а-астаранись! - вывалился из офицерского коридора гарсон с пузатым алюминиевым галуном на брюхе. Грохнул его на палубу, оттолкнул рукой с синей татуировкой "Черный флот-ДМБ-93" на плече салажонка и пригрозил остальным: - А ну, тюльки, не брызгайте мылом! Мне на суп надо нормальной воды набрать!

Мыльная пена на головах и плечах держалась недолго. Теплые струи с упорством душа смывали и смывали ее, и только на спине, на бедрах да на розовых ягодицах она лежала фалдами белого фрака чуть дольше. Там, где казалось, что дождь не смоет все, в ход шли кандейки, кружки, а то и просто пригоршни. Мыльные струи, унося месячную грязь, на палубе становились серыми и текли, неслись мутными горными потоками к юту, чтобы упасть водопадами в кильватерный след. И с каждой минутой этот грязный поток становился все светлее и светлее, а моряки - все более неузнаваемыми. Дождь как бы сдирал с них пленку, натянутую месяцем похода, пленку грязи и усталости, копоти и раздражения, масел и озлобленности. И вот уже рыжий Анфимов становился огненно-рыжим, а его густо утыканное веснушками усталое тело - задорным и порывистым, а серо-седой Клепинин - светло-седым, успокоившимся и вальяжным, и вот уже Бурыга мог заверещать к восторгу моряков под жесткими нитями мочалки, а годок-гарсон подраить спину салажонку, которого он минуту назад пнул. И когда блеснуло, продралось сквозь серые барханы туч солнце и облило "Альбатрос" желтым живительным светом, это уже был другой "Альбатрос".

7

Под утро ему приснился кусок духмяного черного хлеба и сочная, с толстой красной прожилкой, полоска сала. Майгатов мгновенно открыл глаза и повернул голову влево: нет, еды на тумбочке не было. А в носу все стоял и стоял сладкий аромат свежеиспеченного бородинского и дымный запах подкопченного сала. Термометр, одиноко лежащий на тумбочке, удерживал вчерашние тридцать шесть и девять. Кажется, он начал выздоравливать. Или это действительно только казалось?

Майгатову вдруг захотелось узнать, какой же сегодня день. Он долго считал, прибавлял, отнимал и, по всему выходило, что - воскресенье. Он верил этому и не верил. Эти дни, прокатившиеся по его судьбе, казались вагонами черного-черного поезда, пронесшегося на страшной скорости, и он вполне мог ошибиться в подсчете и не заметить один из них.

В полумрак палаты втек чуть более редкий полумрак коридора. Уголком глаза, совсем не поворачивая головы, только по высоте фигуры, заслонившей дверной проем, он определил - Вера.

Она безжалостно грохнула на тумбочку поднос с чаем и куском лепешки. Обогнула его кровать и, подойдя к окну, толкнула наружу деревянные ставни на ржавых, изношенных петлях. Хмуро помолчала и, не оборачиваясь, пояснила:

- Кондиционер я сегодня заберу.

- Что? - не понял все еще считающий дни Майгатов. - Что заберешь?

- Кондиционер. - И обернулась к нему властным, длинным лицом, которое стало еще длиннее от вытянувших мочки ушей огромных красных клипс.

- Так он же - Ленин.

- Ничего себе заявочки! "Ле-е-енин!" Это наш общий. А теперь - только мой.

Майгатов сосчитал еще раз, и получился понедельник.

- Вера Иосифовна, а какой сегодня день? - решил он подвести итог своим мучениям.

- А такой, что я б дома, в Саратове, давно б на диване валялась и какой-нибудь сериальчик смотрела, а тут приходится за вами ходить...

- Значит, воскресенье, - откинул он голову в почти уже вечную вмятину на подушке.

Вера молча сопела у ящика кондиционера.

- Ну как наши дела? - ворвался в комнату Леонид Иванович в распахнутом белом халате. Он был явно чем-то возбужден.

Майгатов второй раз за все время видел его в халате. Тогда, в первое его появление в такой одежде, Леонид Иванович пояснил, что так положено для совещаний. Спрашивать второй раз не хотелось.

- Та-ак, за тридцать семь уже не лезем, - изучил он термометр, показав Майгатову розовую макушку. Похрустел в кармане лекарствами и наощупь вытянул длинную серебристую ленту. - Теперь будете принимать только интестопан. Дважды в день по две таблетки. Лучше всего - утром и вечером. Таблетки хорошие, на основе трав. Индийское производство, по швейцарской лицензии, - объяснил он даже больше, чем требовалось, и, чувствовалось, под это длинное объяснение все еще сопереживал что-то недавнее, происшедшее с ним. - Все остальные лекарства отменяются.

Из-за широкой фигуры Леонида Ивановича он уловил, как вроде бы приоткрылась дверь. Майгатов подал правое плечо вверх и за пузыристой белой полой халата увидел в дверной щели лицо Лены. Он молча, одним вскидом бровей, задал ей вопрос. Она молча, сильным поджатием губ как бы ответила, но он ничего не понял.

- Остор-рожно! - с дикцией магазинного грузчика пронесла на животе перед собой тяжеленный ящик кондиционера Вера. В дверях чуть задержалась. О-о, Ленка! Ну-ка помоги, а то у меня пупок развяжется от этой бандуры!

- С корабля - ничего? - сел на кровати Майгатов и стал одеваться.

- Какой там корабль! Живешь тут как в глухомани. Если новость придет, так уже заранее знаешь: указание какое-нибудь. Любят у нас указания давать! А о последствиях никто не задумывается. Лишь бы скомандовать. Вот и сегодня...

Дверь яростным скрипом опять выдала какого-то гостя. Майгатов не без раздражения приготовился увидеть хмурую физиономию Веры, которая вполне могла после кондиционера утащить к себе в комнату и его единственную мебель - тумбочку. Но из-за Леонида Ивановича вынырнуло круглое курносое лицо Иванова, которое сейчас, после нескольких дней свидания с тропическим солнцем, вылиняло и стало пятнисто-красным.

- Всем - добрый день! Тебе привет от экипажа, - плюхнул он на колени Майгатова пузатый полиэтиленовый пакет, по-свойски, как столетний друг, пожал руки врачу и Майгатову и заозирался в поисках стула.

- Без халата... знаете, - конфузливо попрекнул Леонид Иванович. Оденьте мой, - и с явным удовольствием освободился от узкого в рукавах, накрахмаленного до картонности халата.

- Порядок есть порядок, - подчинился ему Иванов, от энергичной, порывистой фигуры которого так и расходились по комнате волны уверенности, оптимизма, даже радости. - Меня здесь все пытаются в свою спецодежду облачить. Анфимов на корабле - в свою, синюю, вы - в белую. А, интересно, в посольство пойду, там-то как: во фрак, что ли, переоденут?

- Уже уезжаете? - по-своему понял фразу о посольстве Леонид Иванович.

- Через два дня, - с удовольствием ответил Иванов. - Сэкономил двое суток для осмотра, так сказать, достопримечательностей. Хочу в Хадрамаут нагрянуть. Говорят, зрелище неописуемое. Белые небоскребы на фоне серых гор. Это правда, что именно здесь, еще задолго до американцев с их Манхэттеном, в Хадрамауте появились первые дома-небоскребы?

- Не знаю, - пожал плечами Леонид Иванович. - Это же далеко на юг от нас. А у нас работы, знаете, сколько. Некогда по экскурсиям...

- Вы - как тот коренной москвич, что ни разу за свою жизнь в "Третьяковке" не был. А жизнь-то идет...

- Ну что ж сделаешь... Все не пересмотришь...

- А знаете, что древние жители Хадрамаута, "хады" или "ады" - их по-разному называли, бросили в свое время вызов аллаху и попытались создать райские сады на земле. Аллах не мог оставить без наказания такую неслыханную дерзость и разрушил города "хадов". Или "адов". А их превратил в обезьян. Эта легенда есть в Коране.

- Огурцы вам нельзя, - обратил внимание на пакет Леонид Иванович. - И на будущее: на полгода об огурцах в любом виде и сладком, болгарском перце забудьте. Плохо для кишечника. А что там еще?

- Помидоры, батон в целлофане, банка, кажется... да - шпрот, - чуть ли не с головой окунулся в пакет Майгатов. - И еще - таранька.

- Знаете что... дайте-ка мне этот "привет" целиком, - властно протянул руку Леонид Иванович. - А то ваши моряки так вас накормят, что придется по второму разу вас с того света вытаскивать.

- А вы знаете, что именно здесь, в юго-западной Аравии, властвовала царица Савская, в которую влюбился мудрый Соломон? И именно здесь разворачивались события сказок "Тысячи и одной ночи"?..

- Я вам стул принесу. Опять его Вера куда-то утащила, - решил отделаться от брызжущего эрудицией Иванова так и не избавившийся от своей грустинки Леонид Иванович.

- Как они там? - спросил Майгатов и ладонью предложил Иванову сесть рядом с ним на кровать.

Но тот порывисто прошелся к окну, чуть прикрыл одну ставню, обернулся и, став из-за светящегося ореола как бы без лица, неспешно рассказал о нападении на "Альбатрос", об убитом Абунине, о дикой гонке за не той яхтой и, когда все горькое, кажется, окончилось, вышел из света и, обретя вновь веселые, задорные черты лица, похвастался:

- А иршан мы все-таки спасли...

- На той "ржавчине"? - догадался Майгатов.

Иванов вальяжно кивнул. В белом халате, который пришелся ему впору, он был больше похож на доктора, чем Леонид Иванович, и, когда наконец он все-таки сел на принесенный инфекционистом хилый венский стульчик, Майгатов почувствовал, что только он, Иванов, сможет излечить его от всех болезней сомнения и непонимания, которые так долго донимали его. Он видел звенья цепи, но у него не было ключа для того, чтобы их связать воедино. "Ирша", пираты, плен, погибший Абунин, который теперь горькой каплей стоял у сердца, существовали в какой-то явной последовательности, закономерности. За долгие больничные ночи и еще более долгие нудные в своей жаре и однообразии дни он часто думал об этом, но в этих мыслях было скорее скольжение по фактам, чем проникновение в них. Он ходил, как тот кот вокруг двери в чулан, из-под которой сочились вкусные запахи, и знал даже, что это за запахи, но не знал, как к ним добраться. События игральными картами тусовались в руках, и он никак не мог понять, с какой "масти" нужно ходить, чтобы выиграть эту игру. Новость о все-таки состоявшемся нападении, которое он не смог предотвратить, новость о погибшем Абунине, под фамилией которого он сидел на допросе в том темном, сыром трюме, не только не разрешили его сомнения, а, наоборот, запутали окончательно. И когда озабоченный Леонид Иванович ушел из комнаты, а Иванов сел на стул и уверенно закинул ногу на ногу, Майгатов понял, что сейчас узнает все.

Но Иванов неожиданно начал не с того.

- А я на "Альбатросе" на твоем месте спал.

- Понравилось?

- Ничего, жить можно. Только подушка сначала смущала.

- Цифры?

- Вообще-то да. Такие огромные, черные, прямо на белой подушке. И якорь такой огромадный. Честно говоря, первый раз как на грязь ложился.

- Имущество маркировать надо. А то, что размер великоват... Это уж как начальники сверху определили: номер войсковой части и якорь - символ флота - обязательно. - Запах черного хлеба все еще стоял в носу, но неожиданно объявившемуся аппетиту, кажется, хватило бы и тех кусков лепешки, что лежали на тумбочке рядом с явно остывшим, уже не выпускающим вверх щупальце пара, чаем. - Вы разрешите, я перекушу?

- Конечно-конечно, - мягко улыбнулся белесыми усиками морщинок у углов глаз Иванов. - "Баклан" - первое дело на флоте...

- Ого-о! - прожевывая пресную, жестковатую лепешку, восхитился Майгатов. - Уже научили?

- У вас не комбриг, а прямо Нестор-летописец. На все случаи жизни хохмы, присказки, приметы, случаи...

- Все правильно - Нестор. Только не летописец, а Нестор Махно.

- Анархист, что ли?

- Примерно.

- И в чем же это выражается? - сбросил ногу с ноги Иванов и выжидательно подал корпус вперед.

Холодный глоток чая скользнул в горло и трудягой-локомотивом шустро потолкал перед собой, казалось, навеки застрявший комок теста.

- Не хотелось бы об этом. За глаза все-таки...

- А если в общем, по-философски?

- Понимаете, Бурыга из разряда таких людей, которые признают только тот закон, который согласуется с его желанием. А если он что-то приказал, то считайте это приказание - вновь изданным законом. Короче говоря, "волевик".

- Ну-у, таких "орлов" в любой конторе хватает. Помнишь, как Чаадаев говорил:"На Западе все делается по закону, а в России - в порядке исключения", - помолчал, припоминая нить разговора. - Да - так вот мне в твоей каюте понравилось. Нижний ярус. Две койки. Как в спальном вагоне поезда... А вот ты скажи: место меняется с ростом по служебной лестнице или так, как пришел, так и остается?

- Конечно, меняется. Там же на каждой каюте - таблички. У кого какая должность, тот в той и живет. Я тоже сначала на верхнем ярусе спал. А стал помощником командира - на законный нижний перебрался.

- Вот и в мире так же, - откинулся на хрустнувшую спинку стула Иванов и, подняв глаза к потолку и поджав нижнюю губу, многозначительно помолчал.

Пустой стакан с налипшими на борт чаинками беззвучно опустился на тумбочку. Майгатов смахнул ребром ладони крошки с тумбочки, ссыпал их в стакан и всем корпусом повернулся к Иванову, понимая, что именно после туманной фразы о мире он и узнает самое главное.

- Да-да, точно так же, - опустил глаза с потолка на небритое, бескровное лицо Майгатова. - Все давно распределено, ко всему таблички прибиты, а появятся новые люди - и все уже не то.

Таблички те же, а люди...

- Вы что имеете в виду?

- А то, что мир уже давно поделен. Странами, фирмами, банками... Я имею в виду "крупняк". Мелкоту отсекаем сразу. Поэтому когда наши ребята-рыночники говорят о здоровом духе конкуренции в мире, они врут и себе, и нам. Какая там, к хренам, конкуренция, если сферы влияния давно распределены. И никто нас с нашими вшивыми тряпками или машинами не пустит в их магазины. Но! - Поднял он вверх указательный палец. - Но!.. Есть сфера, где наши ребята умудряются менять таблички.

- Серьезно? - искренне удивился Майгатов.

- Есть, есть такая сфера, - он оглянулся на дверь, повернул скомканное морщинами сомнений лицо, послушал тишину в комнате и, наконец, решился: По оперативным данным, в феврале прошлого года в Будапеште прошла сходка лидеров криминального мира Запада, Восточной Европы и России. На ней состоялся передел сфер влияния. Очень многие "области" западники отдали российской мафии...

- Что-то непохоже на них, - куснул ус Майгатов.

- Ты за западников сильно не волнуйся. Во-первых, - загнул он палец на уже загоревшей, коричневой кисти, - отдали не полностью, а как бы приняли компаньонами, особенно в те сферы, где у них в последние годы были заметные потери. Во-вторых, их восхитило умение наших криминальных структур подчинить себе промышленный, торговый и банковский капитал...

- Все это, конечно, интересно, но при чем здесь - наш случай? - начал уставать Майгатов от менторского тона Иванова.

- В самой прямой связи, - вскочил тот и живчиком пробежался до окна и обратно, лег сложенными крест накрест руками и грудью на спинку стула и спросил: - Ты в детстве на качелях катался?

- Конечно, катался.

- А такого не бывало, что вот кто-то качается, а ты стоишь рядом, зазевался и тебя... этими качелями...

- Не-ет, такого не помню...

- А на другой улице, на другом краю города - что, ни разу не слышал?

- Чтоб качелями? Ну, может, где и было, но... нет, не помню такого.

- Так вот! - оттолкнулся локтями от стула Иванов, стал стройным, строгим и торжествующим. - Так вот считай, что качелями тебе по лицу все-таки врезали!

- Какими качелями? - ну уж совсем ничего не понял Майгатов.

- Белыми! - и качнулся с пятки на носок и обратно.

- Слушайте, это уже мистика! - не сдержался Майгатов и тоже вскочил под резкий укол в кишках. - Вы говорите одними загадками, иносказательно... Вот знаете, если я вам сейчас начну схему гирокомпаса и принцип его работы разъяснять чисто техническими терминами, вы что-нибудь поймете?

- Ну ничего, ничего! Успокойся! - вернувшийся от окна Иванов покровительственно положил Майгатову ладонь на плечо. - Присаживайся, в ногах правды нет, - и сам сел на дрогнувший стул.

- Мистики тут мало. Точнее, совсем нет. Вот я рассказал тебе о дележе мира между группировками, - начал Иванов опять утрамбовывать слова к словам. - В том числе были поделены и сферы наркобизнеса, особенно транспортные. Дело в том, что в свое время американцы здорово пощипали одного из солидных поставщиков наркотиков в Штаты и Европу - итальянскую мафию. Белые качели замедлили ход...

Майгатов опять вскинул недовольные брови.

- Основные районы произрастания наркотических растений - Латинская Америка и "Золотой треугольник" в Юго-Восточной Азии, - заметил недовольство Иванов и заторопился с объяснениями. - Основной покупатель Штаты и Западная Европа. Из этих районов к местам потребления безостановочно , а особенно после сезона сбора урожая, работают "белые качели": взял "товар" где-нибудь в Таиланде, доставил в Европу, сдал посреднику - можешь потом полжизни не работать. Если забыть о всех остальных "качелях", то эти, из "Золотого треугольника" в Западную Европу, в последнее время стали обживать и наши ребята. Но обживать осторожно. Во всяком случае, "залетов" у них до последнего времени не было...

- Яхта? - наконец, понял Майгатов.

- Скорее всего, в нашем случае это - кооперация нашей и итальянской мафий. Наши - круче и наглее, итальянцы знают точки доставки и инфраструктуру наркорынка в Европе. Но...

- Что - но? - опять ощутил себя первоклассником, одолевающим азбуку, Майгатов. А ведь только что, кажется, картина начала проясняться.

- Но... Все до последнего времени, судя по сводкам, шло более-менее сносно. Как я уже говорил, без "залетов". Была у нас, казалось, одна зацепочка. Еще от Италии вели мы одного парня с грузом наличных, на "отмыв" у нас. Но с ним промахнулись. Их связник, девушка, назвавшаяся Анной, обвела нас вокруг пальца. Слушай,.. - задумчиво заморгал, - и ту девицу с яхты Анной звали... Ну, ладно, может, и совпадение, а, может... Моряки говорили, что фигура у вашей Анны была... У той тоже. Впрочем, нет уже ее, нет. Вместе с яхтой... Ну, так вот, все шло у них в России без залетов. Пока какие-то "чайники" из Калининграда не решили на собственный страх и риск вторгнуться на этот рынок. Погнались, так сказать, за длинным рублем или, точнее, длинным долларом. Они перекупили партию наркоты, замаскировали ее под груз риса...

- "Ирша"? - выдохнул удивление Майгатов. - Что: во всех мешках наркотики вместо риса? - и вдруг вспомнил, что один из моряков докладывал о вспоротых мешках, из которых просыпался на дно трюма рис. - Не верю.

- Да кто ж так делает?! - всплеснул руками Иванов. - Конечно, не во всех. Может, вообще в двух-трех. Но эти два-три мешка стоят больше, чем вся "Ирша" вместе со своим рисом... И все бы, скорее всего, сложилось нормально, если бы Пестовский - капитан "Ирши" - по каким-то неизвестным нам причинам не "заложил" свою фирму нашим основным наркопоставщикам, назовем их Крутыми. Поняв, что по пути "Иршу" нейтрализуют, а груз, скорее всего, Крутые отберут, он сымитировал нападение на него, где-то там отсиделся в Бангкоке и заявился в Москву с видом наивного ребенка. Мы думали, что ему еще какое-то время дадут пожить, но, то ли свои, то ли люди Крутых - это уже не столь важно - его все-таки убрали...

- Еще одна кровь, - грустно качнул чубом Майгатов, который впервые услышал о Пестовском.

- На белых качелях всегда много крови, - сформулировал Иванов. Что? - и порывисто шагнул к приоткрывшейся двери.

Майгатов до его резкого движения успел заметить лишь розовую лысину Леонида Ивановича. Кажется, за ним стоял еще кто-то, но полумрак коридора прятал его лицо.

- Нет-нет, позже. У нас очень серьезный разговор. Извините, напористо вытеснил Иванов визитеров и плотно закрыл дверь.

- Значит, аппаратура не ошибалась, - вспомнил о раздвоившейся засечке Майгатов. - То была яхта?

- Да, яхта, - послушав деревянную плаху двери, вновь вернулся мыслями к разговору Иванов. - Они сымитировали несчастный случай, запросили помощи у "Ирши". А с учетом того, что о наркотиках из всего экипажа знал лишь Бурлов, первый помощник капитана, никто и не подумал, во что это выльется. Только когда Крутые высадились на борт с яхты и навели стволы, иршане поняли, что больных среди них нет. Радист бросился в рубку сообщить о нападении, но...

- Еще одна кровь, - вспомнил рубку Майгатов.

Иванов с уверенностью очень осведомленного человека продолжал историю, но Майгатов его почти и не слышал. Он уже и без подробностей мог представить дальнейшее: появление на горизонте "Альбатроса", хоть и небольшого, но все же шарового цвета, военного борта, что вызвало, скорее всего, испуг у Крутых, паническое пленение экипажа "Ирши" - чтоб убрать свидетелей, - их погрузку на яхту, радиста... ну, конечно... погибшего радиста за борт... бегство прочь от "Ирши". Но ведь они теряли так наркотики, теряли прибыль? Или жизнь все-таки дороже прибыли? Наверное, в этом бегстве было больше итальянской эмоциональности,чем русской бесшабашности. Значит, правят у Крутых в их "кооперативе" итальянцы, а не наши. Или он что-то не додумал в этой сцене спешного покидания "Ирши"? Ну ладно, удрали - это раз. Возможно, он видел именно эту яхту на горизонте это два. Выкрали его с "Альбатроса" - это три. Но для чего выкрали? Узнать схему трюмов, как хотел тот козел с бородавкой на лбу? И зачем узнавать, если они и без того все-таки напали?

- Извините, - прервал плавную речь Иванова смущенный Майгатов, - вы сказали, что эти... ну, Крутые... когда напали на "Альбатрос", то сумели высадиться на борт к нам. Они что-нибудь предпринимали или, убив Абунина и испугавшись Бурыги, драпанули?

- А я разве не говорил? - удивленно нахмурился тот.

- В общих чертах...

Усилие исказило круглое, если не сказать даже, смешное, если не знать, что перед тобой капитан ФСК, лицо Иванова. Вопрос Майгатова сбил его с ритма, и он, враз забыв то, о чем рассказывал только что, начал припоминать блокнотные записи по "Альбатросу".

- Абунин... Абунин... А-а, они убили его еще до швартовки с вашим кораблем. Потом - абордаж... Прямо как у настоящих флибустьеров. Потом... А-а, у них какой-то огромный охранник в маске... ну вообще-то они все в масках... пробежал в конец корабля...

- На ют, - поправил Майгатов.

- Ну да, на ют... И стал перебрасывать мешки с юта на яхту.

- А коробки он не трогал? Там были еще коробки...

- Я видел. Нет, коробки их почему-то не заинтересовали.

- Бандит с юта... он, вы сказали, был такой крупный...

- Даже чересчур, судя по рассказам...

- Мне все ясно, - теперь уже вскочил Майгатов и, даже не заметив, была ли боль в боку, пробежался к окну и обратно. - Вот зачем им нужна была схема трюмов.

- Зачем? - с удивлением обнаружил прореху в уже сотканном полотне событий Иванов.

Под окном громко завелся двигатель машины. Чьи-то голоса вплелись в его монотонное рычание. Громко хлопнула дверь, и под вонючий выхлоп, добивший до второго этажа, до их комнаты, машина зашуршала по песку и битым кирпичам.

Майгатов поморщился от противного, муторного запаха и продолжил:

- Они решили, что мы успели до потопления "Ирши" перегрузить мешки из ее трюмов к себе на борт. А поскольку на юте лежало мало мешков, они вообразили, что остальные - в трюмах. Вот для чего им нужна была схема. И вот почему я здесь, - даже как-то обрадовался своему открытию Майгатов.

Оно ничуть не облегчало его судьбу и его болезнь, но снимало один маленький, ощутимый грузик с души.

- Возможно, - все-таки оставил немного места для сомнения Иванов, с удивлением наблюдавший, как густо покраснел, пока говорил, еще недавно такой мертвенно бледный Майгатов.

- Не возможно, а точно!

- Это могли бы на сто процентов подтвердить лишь Крутые, - вслух подумал Иванов. - Но гигант лежит где-то на дне Красного моря и кормит собою рыбок.

"Еще одна кровь," - подумал уже про себя Майгатов, впервые услышавший о гибели грузина. На дне души качнулась жалость к нему. Она не была такой сильной, такой подступающей горьким комком к горлу, как печаль об Абунине. Это была просто жалость к человеку, который, наверное, считал, что живет единственно верно, раз "зарабатывает" так много, и так и не понял, что он упустил, если бы жил иначе.

- Да и остальные уже на небесах.

- Каких... небесах? - не понял Майгатов, который уже начинал путаться в образных рядах контрразведчика.

- Самых обыкновенных. Взорвали мы яхту.

Новость оглушила Майгатова. Иванов немного помолчал, ожидая вопросов, но их не было, и он сам, в подробностях, рассказал об Али, о трассерах Перепаденко и о тех обгорелых обломках, что они вылавливали потом больше часа, так и не найдя ничего больше, кроме этих обломков.

Выговорившись, помолчал. Майгатов думал о чем-то своем.

- У меня к тебе просьба, - нагнулся за тумбочку Иванов, и Майгатов впервые с удивлением обнаружил, что там стоит кейс-дипломат. - Опиши страницах на пяти-семи все, что с тобой произошло. Плен. Кого видел. Побег. Особенно внимательно - внешности тех, кого видел. Про этого, с бородавкой, отдельно, в конце. Постарайся создать его фоторобот. А ты, часом, рисовать не умеешь?

- Нет. Умел бы, в офицеры б не пошел.

- Я бы тоже. Ну ладно. Хоть как можешь накалякай. Хоть примерно. Все равно главное - словесный портрет.

Положил на тумбочку стопку ослепительно белоснежной финской бумаги и ручку.

- Трудись, летописец. А я пока по больнице пройдусь. Посмотрю, ради чего наши врачи тут за эти копейки корячатся...

Майгатов, оставшись в одиночестве, с минуту посидел на койке, потом с грохотом передвинул стул к тумбочке, сел на него и подумал, что надо бы у Иванова попросить листов десять такой бумаги и сообщить наконец о себе маме и сестре. Теперь, когда он начал выздоравливать, в этом уже был смысл. Потом он подумал о том, что в школе, в сочинениях, ему тяжелее всего, муторнее всего давалась первая фраза, но, поскольку за этот труд оценка не предвиделась, он начал его по-автобиографичному:"Я, Майгатов Юрий Александрович..."

Пропевшая дверь заставила оторвать глаза от слепящей бумаги.

- Извини, что отвлекаю, - вошел в комнату смущенный Леонид Иванович. Мы хотели к тебе зайти, но этот кагэбэшник... Наверно, у нас это уже в генах. Боимся КГБ, хоть ни разу ни мне, ни родне оно больно не сделало...

- А кто - "мы"? - предложил свой стул Майгатов, а сам пересел на кровать.

- Я и... Лена.

Леонид Иванович так и не сел. И в том, что он траурно стоял, и в том, что отчеркнул Лену паузой, таилась какая-то горькая тайна.

- А что случилось?

- Понимаешь, утром было совещание. Пришло важное указание. Выделили... Лену.

- Куда выделили? - округлил глаза Майгатов.

После ивановских недомолвок и намеков новые намеки уже раздражали.

- В состав бригады... в Эфиопию. У них там - эпидемия.

- А когда она уезжает? - по этому длинному, с паузами и извинениями объяснению Майгатов понял, что Леонид Иванович что-то знает об их отношениях. А если не знает, то догадывается и боится сделать ему больно.

- Она... уже уехала, - наконец, выдохнул врач.

Майгатов ужаленно вскочил.

- Нет-нет, уже не успеешь. "Сверху" торопили.

- Это надолго? - постарался как можно спокойнее спросить Майгатов.

- На месяц... Ну, от силы - полтора.

Майгатов сопоставил со своими сорока сутками карантина, но, поскольку он так и не узнал, с какого именно дня они отсчитываются, то не нашел успокоения в душе.

- Она попросила передать, - торопливо достал он из кармана брюк сложенную вдвое продолговатую бумажку.

Пальцы Майгатова торопливо развернули ее. На белом листе аккуратным округлым женским почерком были крупно написаны семь цифр.

- Извини... У меня дела, - зачем-то пожал руку Леонид Иванович и быстро вышел из комнаты.

Майгатов подержал на весу только что пожимаемую свою кисть, словно она была сильнее его удивлена этим странным, извинительным рукопожатием и уж хотел было бежать за Леонидом Ивановичем, но вдруг понял: семь цифр телефон. Московский телефон Лены. Он, привыкший по севастопольским меркам, считать телефоном комбинацию из шести цифр, и ни разу в жизни не бывший в Москве, сразу и не догадался об этом.

Он бросился к окну, сквозь которое еще минут десять назад втекал противный гул двигателя и еще более противный, свинцовый запах выхлопа, но его отчаяние не могло вернуть время назад. По пустынному двору, по кучам битого кирпича легкий ветерок взъерошивал бумажки, гнал мелкий серый песок.

Под слипшимся чубом мелкими зернами сыпанул по лбу пот. Кажется, только теперь Майгатов почувствовал, что кондиционер все-таки давал облегчение, а сейчас, после того, как его забрали, воздух в комнате стал стремительно приближаться по температуре к воздуху за стеной и еще раз уже жарой - напомнил об исчезнувшей Лене.

- Юра, а почему ты не все рассказал? - ворвался в комнату голос Иванова.

- Я рассказал все, - не оборачиваясь, грустно проговорил в стекло Майгатов, и оно сразу подернулось мутнинкой, словно решило погрустить вместе с ним.

- А про корреспондента?

- Корреспондента?.. А что про него рассказывать? Поболтал - и ушел, неотрывно смотрел он на то место, где еще недавно стояла она, откуда, скорее всего, смотрела наверх, на его окно, а он, балбес...

- У Рейтер в этом регионе корреспондент - женщина.

- Ну и что? - безвольно отреагировал Майгатов, который был больше там, на улице, чем в этой комнате.

- А то, что по моей просьбе посольство запросило Рейтер. У них нет и никогда не было корреспондента по имени Майкл Пирсон.

Майгатов обернулся и наконец-то удивился.

- Ошибки быть не может?

- У нас - никогда. - Посмотрел на чистый лист бумаги с написанной фамилией и именем-отчеством Майгатова и властно ткнул пальцем в середину этого листа. - Опишешь и этого типа.

- И что он значит... этот корреспондент? - сощурил ставшие внимательными, острыми глаза.

- Только одно: они тебя в покое еще не оставили.