Слова Солнца

Очам твоей души – молитвы и печали.

Моя болезнь, мой страх, плач совести моей,

И все, что здесь в конце, и все, что здесь в начале, –

Очам души твоей…

Очам души твоей – сиренью упоенье

И литургия[1] – гимн жасминовым ночам;

Все-все, что дорого, что будит вдохновенье, –

Души твоей очам!

Твоей души очам – видений страшных клиры…[2]

Казни меня! пытай! замучай! задуши! –

Но ты должна принять!.. И плач, и хохот лиры –

Очам твоей души!..

Не может быть! вы лжете мне, мечты!

Ты не сумел забыть меня в разлуке…

Я вспомнила, когда в приливе муки,

Ты письма сжечь хотел мои… сжечь!.. ты!..

Я знаю, жгут бесценные дары:

Жжет молния надменные вершины,

Поэт – из перлов бурные костры,

И фабрикант – дубравы для машины;

Бесчувственные люди жгут сердца,

Забывшие для них про все на свете;

Разбойник жжет святилище дворца,

Гордящегося пиршеством столетий;

И гении сжигают мощь свою

На алкоголе – символе бессилья…

Но письма сжечь, – где я тебе пою

Свою любовь! Где распускаю крылья!

Их сжечь нельзя – как вечной красоты!

Их сжечь нельзя – как солнечного неба!

В них отзвуки Эдема и Эреба…

Не может быть! Вы лжете мне, мечты!

Весенний день горяч и золот, –

Весь город солнцем ослеплен!

Я снова – я: я снова молод!

Я снова весел и влюблен!

Душа поет и рвется в поле,

Я всех чужих зову на «ты»…

Какой простор! какая воля!

Какие песни и цветы!

Скорей бы – в бричке по ухабам!

Скорей бы – в юные луга!

Смотреть в лицо румяным бабам!

Как друга, целовать врага!

Шумите, вешние дубравы!

Расти, трава! цвети, сирень!

Виновных нет: все люди правы

В такой благословенный день!

На северной форелевой реке

Живете вы в березовом коттэдже[4].

Как Богомать великого Корреджи[5],

Вы благостны. В сребристом парике

Стряхает пыль с рельефов гобелена

Дворецкий ваш. Вы грезите, Мадлена,

Со страусовым веером в руке.

Ваш хрупкий сын одиннадцати лет

Пьет молоко на мраморной террасе;

Он в землянике нос себе раскрасил;

Как пошло вам! Вы кутаетесь в плэд

И, с отвращеньем, хмуря чернобровье,

Раздражена, теряя хладнокровье,

Вдруг видите брильянтовый браслет,

Как бракоцепь, повиснувший на кисти

Своей руки: вам скоро… много лет,

Вы замужем, вы мать… Вся радость –

в прошлом,

И будущее кажется вам пошлым…

Чего же ждать? Но морфий –

или выстрел?..

Спасение – в безумьи! Загорись,

Люби меня, дающего былое.

Жена и мать! Коли себя иглою,

Проснись любить! Смелее в свой каприз!

Безгрешен грех – пожатие руки

Тому, кто даст и молодость, и негу…

Мои следы к тебе одной по снегу

На берега форелевой реки!

О, моя дорогая! ведь теперь еще осень,

ведь теперь еще осень…

А увидеться с вами я мечтаю весною,

бирюзовой весною…Что ответить мне сердцу, безутешному сердцу, если сердце вдруг спросит,

Если сердце простонет: «Грезишь мраком

зеленым?

грезишь глушью лесною?»

До весны мы в разлуке. Повидаться не можем.

Повидаться нельзя нам.

Разве только случайно. Разве только в театре.

Разве только в концерте.

Да и то бессловесно. Да и то беспоклонно.

Но зато – осиянным

И брильянтовым взором обменяться

успеем… –

как и словом в конверте…

Вы всегда под охраной. Вы всегда под

надзором.

Вы всегда под опекой.

Это все для ребенка… Это все для ребенка…

Это все для ребенка…

Я в вас вижу подругу. Я в вас женщину вижу.

Вижу в вас человека.

И мне дорог ваш крестик, как и ваша

слезинка,

как и ваша гребенка…

Вы помните прелестный уголок –

Осенний парк в цвету янтарно-алом?

И мрамор урн, поставленных бокалом

На перекрестке палевых дорог?

Вы помните студеное стекло

Зеленых струй форелевой речонки?

Вы помните комичные опенки

Под кедрами, склонившими чело?

Вы помните над речкою шалэ[6],

Как я назвал трехкомнатную дачу,

Где плакал я от счастья и заплачу

Еще не раз о ласке и тепле?

Вы помните… О да! забыть нельзя

Того, что даже нечего и помнить…

Мне хочется Вас грезами исполнить

И попроситься робко к Вам в друзья…

Простишь ли ты мои упреки,

Мои обидные слова?

Любовью дышат эти строки,

И снова ты во всем права!

Мой лучший друг, моя святая!

Не осуждай больных затей;

Ведь я рыдаю, не рыдая.

Я, человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы

Моя любовь полна огня:

Ты для меня дороже славы!

Ты – все на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок

И буду плакать об одном:

Не покидай меня! – я жалок

В своем величии больном…

Она читает зимой Евангелье,

Она мечтает о вешнем ангеле.

Душой поэта и аполлонца

Все ожидает литавров солнца!

Умом ребенок, душою женщина,

Всегда капризна, всегда изменчива,

Она тоскует о предвесеньи,

О незабудках, о росной сени…

И часто в ложе, на пестрой опере,

Когда ей сердце мечты отропили,

Она кусает платок, бледнея, –

Дэмимонденка[7] и лесофея!..

Нарцисс Сарона[9] – Соломон –

Любил Балькис[10], царицу Юга.

Она была его супруга.

Был царь, как раб, в нее влюблен.

В краю, где пальмы и лимон,

Где грудь цветущая упруга.

Нарцисс Сарона, Соломон,

Любил Балькис, царицу Юга.

Она цвела, как анемон,

Под лаской царственного друга.

Но часто плакал от испуга,

Умом царицы ослеплен,

Великолепный Соломон…

Быть может оттого, что ты не молода,

Но как-то трогательно-больно моложава,

Быть может оттого я так хочу всегда

С тобою вместе быть; когда смеясь лукаво,

Раскроешь широко влекущие глаза

И бледное лицо подставишь под лобзанья,

Я чувствую, что ты – вся нега, вся гроза,

Вся – молодость, вся – страсть; и чувства

без названья

Сжимают сердце мне пленительной тоской,

И потерять тебя – боязнь моя безмерна…

И ты, меня поняв, в тревоге, головой

Прекрасною своей вдруг поникаешь нервно, –

И вот другая ты: вся – осень, вся покой…

Весенней яблони в нетающем снегу

Без содрогания я видеть не могу:

Горбатой девушкой – прекрасной,

но немой –

Трепещет дерево, туманя гений мой…

Как будто в зеркало – смотрясь в широкий

плес,

Она старается смахнуть росинки слез,

И ужасается, и стонет, как арба,

Вняв отражению зловещего горба.

Когда на озеро слетает сон стальной,

Бываю с яблоней, как с девушкой больной,

И, полный нежности и ласковой тоски,

Благоуханные целую лепестки.

Тогда доверчиво, не сдерживая слез,

Она касается слегка моих волос,

Потом берет меня в ветвистое кольцо, –

И я целую ей цветущее лицо…

На реке форелевой, в северной губернии, В лодке, сизым вечером, уток не расстреливай. Благостны осенние отблески вечерние

В северной губернии, на реке форелевой.

На реке форелевой в трепетной осиновке

Хорошо мечтается над крутыми веслами.

Вечереет холодно. Зябко спят малиновки.

Скачет лодка скользкая камышами рослыми.

На отложье берега лен расцвел мимозами,

А форели шустрятся в речке грациозами.

Январь, старик в державном сане,

Садится в ветровые сани, –

И устремляется олень,

Воздушней вальсовых касаний

И упоительней, чем лень.

Его разбег направлен к дебрям,

Где режет он дорогу вепрям[12],

Где глухо бродит пегий лось,

Где быть поэту довелось…

Чем выше кнут, – тем бег проворней,

Тем бег резвее; все узорней

Пушистых кружев серебро.

А сколько визга, сколько скрипа!

То дуб повалится, то липа –

Как обнаженное ребро.

Он любит, этот царь-гуляка,

С душой надменного поляка,

Разгульно-дикую езду…

Пусть душу грех влечет к продаже:

Всех разжигает старец, – даже

Небес полярную звезду!

Вдалеке от фабрик, вдалеке от станций,

Не в лесу дремучем, но и не в селе –

Старая плотина, на плотине танцы,

В танцах поселяне, все навеселе.

Покупают парни у торговки дули[14],

Тыквенное семя, карие рожки.

Тут беспопья свадьба, там кого-то вздули.

Шепоты да взвизги, песни да смешки.

Точно гуд пчелиный – гутор[15] на полянке:

«Любишь ли, Акуля?» – «Дьявол, не замай!..»

И под звуки шустрой, удалой тальянки[16]

Пляшет на плотине сам царевич Май.

Разошелся браво пламенный красавец,

Зашумели липы, зацвела сирень!

Ветерок целует в губы всех красавиц,

Май пошел вприсядку в шапке набекрень.

Но не видят люди молодого Мая,

Чувствуя душою близость удальца,

Весела деревня, смутно понимая,

Что царевич бросит в пляске два кольца.

Кто поднимет кольца – жизнь тому забава!

Упоенье жизнью не для медных лбов!

Слава Маю, слава! Слава Маю, слава!

Да царят над миром Солнце и Любовь!

В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка,

У хорошенькой ласточки переломлена лапочка, –

Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю…»

И отец призадумался, потрясенный минутою,

И простил все грядущие и капризы, и шалости

Милой, маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.

Ты ко мне не вернешься даже ради Тамары,

Ради нашей дочурки, крошки вроде крола:

У тебя теперь дачи, за обедом – омары,

Ты теперь под защитой вороного крыла…

Ты ко мне не вернешься: на тебе теперь бархат;

Он скрывает бескрылье утомленных плечей…

Ты ко мне не вернешься: предсказатель

на картахПогасил за целковый вспышки поздних лучей!..

Ты ко мне не вернешься, даже… даже проститься,

Но над гробом обидно ты намочишь платок…

Ты ко мне не вернешься в тихом платье из ситца,

В платье радостно-жалком, как грошовый цветок.

Как цветок… Помнишь розы из кисейной бумаги?

О живых ни полслова у могильной плиты!

Ты ко мне не вернешься: грезы больше не маги, –

Я умру одиноким, понимаешь ли ты?!

– Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!

Полпорции десять копеек, четыре копейки буше[18].

Сударыни, судари, надо ль? – не дорого – можно без прений…

Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…

Ах, граждане, да неужели вы требуете крэм-брюле?

Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,

На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в верилэ![19]

Сирень – сладострастья эмблема.

В лилово-изнеженном крене

Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок…

Мороженое из сирени, мороженое из сирени!

Эй, мальчик со сбитнем[20], попробуй!

Ей-Богу, похвалишь, дружок!

О, Лилия ликеров, – о, Crème de Violette![21]

Я выпил грез фиалок фиалковый фиал…

Я приказал немедля подать кабриолет[22]

И сел на сером клене в атласный интервал.

Затянут в черный бархат, шоффэр – и мой

клеврет[23] –

Коснулся рукоятки, и вздрогнувший мотор,

Как жеребец заржавший, пошел на весь простор,

А ветер восхищенный сорвал с меня берэт.

Я приказал дать «полный». Я нагло приказал

Околдовать природу и перепутать путь!

Я выбросил шоффэра, когда он отказал, –

Взревел! и сквозь природу – вовсю

и как-нибудь!

Встречалась ли деревня, – ни голосов, ни изб!

Врезался в чернолесье, – ни дерева, ни пня!