Смертельная жара

Глава 1

— Хорошо, — сказал Чарльз Корник, младший сын маррока, который правил оборотнями в Северной Америке, а также во всем остальном мире, как поняла Анна. Хотя это было не официально. Если Бран Корник говорил: «Встань и иди туда», ни один оборотень в мире, альфа он или нет, не стал бы с ним спорить.

Чарльз делал для отца всю грязную работу, которая позволяла Брану защищать оборотней. И из-за того, что хорошего человека заставляли совершать отвратительные, но необходимые поступки, Чарльз сам не мог разобраться, что чувствовал по этому поводу.

Например, он только что согласился со сказанным, хотя Анна видела, что ему совсем не нравится эта тема. Она поняла это по тому, как он резко встал со стула и повесил свою потрепанную старую гитару на крючок на стене. Затем он нервно прошелся по деревянному полу к большому окну и посмотрел на падающий февральский снег. А снега было много, ведь в горах Монтаны стояла зима.

Если бы он был чуть менее дисциплинированным, то ссутулился бы.

— Ты сказал, что я должна разобраться в этом, — напомнила ему Анна. Она знала Чарльза лучше, чем кто-либо другой, но все равно порой было невозможно понять этого замечательного и сложного мужчину. — И я это сделала, сначала расспросив твоего брата. Сэмюэль ответил, что он уже давно работает над проблемой детей у оборотней. По-видимому, дети были его навязчивой идеей до того, как он снова нашел Ариану. Ты знал, что ДНК оборотней такая же, как и ДНК людей? Невозможно заметить разницу, если только не взять образец, когда мы в форме оборотней. Вот тогда он отличается.

— Да, я это знал, — отозвался Чарльз, явно довольный тем, что может поговорить о чем-то другом. — Сэмюэль рассказал мне об этом пару десятилетий назад. Не в первый раз я думаю о том, что полезно иметь врача в семье. Кажется, в прошлом месяце один ученый опубликовал эти данные в малоизвестном журнале. Несомненно, рано или поздно они попадут в газеты.

Из-за смены темы он расслабился и бросил на нее косой взгляд через плечо, прежде чем снова посмотреть на снег.

— Мой отец был вне себя от радости. Это означает, что невозможно определить по анализу крови, является ли кто-то оборотнем, если только не тестируют настоящего волка, но в этом случае вопрос спорный. Не уверен, что он когда-нибудь вывел бы нас на публику, если бы нас было так легко вычислить.

— Ладно. — Анна кивнула. — Это хорошо. В основном. За исключением того, что нет способа определить, является ли эмбрион человеком или оборотнем, если мы хотим использовать суррогатную мать.

— Суррогатная мать, — повторил он.

Анна возлагала надежды на суррогатную мать. Мама Чарльза умерла при родах. Поэтому Анна понимала, почему он против рождения детей: он не хотел рисковать ей.

— Если я не могу выносить ребенка, потому что мне приходится изменяться в каждое полнолуние, то суррогатное материнство — очевидный вариант. Никто раньше этого не делал, по крайней мере, насколько нам известно. — – Чарльз ничего не сказал, и она продолжила объяснять. — Поскольку невозможно определить, какой эмбрион является оборотнем или человеком, то существует большая вероятность выкидыша. С этой же проблемой сталкиваются человеческие партнерши оборотней. А еще есть вопрос о том, что произойдет с человеческой женщиной, которая девять месяцев вынашивает ребенка-оборотня. Станет ли она оборотнем? Сэмюэль сказал, что мы должны рассмотреть кандидатуру суррогатной матери, которая хочет быть оборотнем. Это исключит риск подхватить… э-э-э… заразу…

— Хочешь сказать, что ты больна, Анна? — очень сухо спросил он.

Нет. Но она не позволит ему отвлечь себя.

— Все будут в выигрыше, если бы такая беременность привела к ее обращению. Наш ребенок будет оборотнем, а не человеком, — с достоинством сказала она. — Мы не знаем, заразится ли мать, вынашивая ребенка-оборотня, и если да, то на каком этапе. Никто, кроме твоей матери, никогда не рожал ребенка-оборотня. Если суррогатная мать изначально хочет обращения в оборотня, то это устранило бы часть проблемы. Другой вариант — если суррогатную мать изменят до того, как ребенок разовьется в ее утробе.

Он повернулся к ней спиной.

— Звучит так, будто мы предлагаем взятку. Выноси нашего ребенка, и мы позволим тебе превратиться в оборотня. А если ты не выносишь нашего ребенка, значит, мы не позволим тебе измениться. Правда в том, что большинство людей умирают во время изменения, и процент выживших женщин меньше, чем у мужчин.

— Да, — согласилась Анна. — Когда ты так говоришь, это звучит отвратительно. Но каждый год происходит много родов от суррогатных матерей, и обычная беременность тоже сопряжена с риском для жизни. Если суррогатная мать пойдет на это, зная, что может случиться, и все равно готова заключить эту сделку в обмен на деньги или шанс быть обращенной, то я не против. Это все равно риск, но это честный риск.

— Значит, мы можем рискнуть кем-то другим ради этого, да? — прорычал он. — Потому что они знают столько же о риске, сколько и мы, хотя на самом деле мы ничего не знаем.

Анна открыла рот, чтобы рассказать ему о том, что было в толстой папке, которую прислал ей Сэмюэль, но передумала. Может быть, если она подойдет к проблеме с другой стороны, то добьется лучших результатов.

— В качестве альтернативы, — сказала она, — поскольку наука еще не изучила магию, я подумала, что у кого-то, кто имеет дело с магией, есть какие-то идеи. Я позвонила Мойре…

Чарльз повернулся к ней, и в тусклом свете стали видны черты его лица и очертания плеч. Он был так прекрасен. Его наследие от салишей подарило ему бронзовую кожу и густые черные волосы и глаза. Тяжелая работа и бег в волчьем обличии наделили его крепкими мышцами. Но именно его цельность и… эта самая Чарльзовость заставляли ее сердце биться быстрее, наполняли ее головокружительным желанием.

Это была не просто похоть, хотя кто бы не возжелал Чарльза? Но только Анна наслаждалась им целиком и снова подумала: «Кто бы не возжелал Чарльза?» Но ее поглотило желание завладеть им, раствориться в нем.

Чарльз из первых рук разъяснил ей фразу из брачных клятв о том, что «эти двое станут одной плотью». В детстве эта фраза очень раздражала ее. Почему она должна отказываться от себя ради какого-то глупого мальчишки? Анна пожаловалась отцу, который в конце концов сказал:

— Когда и если «какой-то глупый мальчишка» сойдет с ума и согласится жениться на тебе, то, несомненно, он тоже будет рад убрать эту фразу из клятвы.

Когда они женились, Анна убрала слово «повинуйся» из клятвы. Она не хотела лгать. Уступать — да, но не повиноваться. Ей хватило повиновения на десять жизней вперед. Однако она оставила слова «одной плотью».

С Чарльзом она не потеряла себя, она обрела Чарльза. Они были единым фронтом против «камней и стрел жестокой судьбы». Он был ее теплым убежищем в буре этого мира, а она думала, что стала его домом.

Она хотела от него детей.

— Ни в коем случае, — сказал он, и на мгновение ей показалось, что он читает ее мысли, потому что она потеряла нить разговора. Но потом он добавил: — Никакого колдовства.

Анна не была глупой. Он создавал любые препятствия, какие только мог придумать. Она бы отступила, если бы не была полностью уверена, что он хочет ребенка даже больше, чем она.

— Не волнуйся, — ответила она. — Я не поступлю так, как поступила твоя мать. — Если только не будет других вариантов. — Я просто думала, что Мойра может что-то посоветовать Сэмюэлю. Я решила, что будет справедливо позвонить и предупредить ее, что я отправила его к ней. Он говорил довольно настойчиво обо всем этом.

Чарльз вскинул голову, как испуганная лошадь.

— Ясно. Я неправильно понял.

Он любил детей. Она это точно знала. Но почему он так паниковал при мысли об их ребенке? Она хотела спросить его. И хотя она уже задавала этот вопрос, он дал ей несколько ответов, которые были правдивы, насколько это возможно. Анна была почти уверена, что он сам не знал настоящего ответа. Так что ей придется самостоятельно его найти.

Как только она во всем разберется, то сможет понять, есть ли способ обойти это. С паникой она могла справиться, но, если он искренне не хотел детей, что ж, она и с этим разберется. Но именно грусть и тоска, которые скрывалась за паникой, и которые чувствовала ее волчица, заставили ее собраться и бороться. Такова была сущность Анны.

— Хорошо, — весело произнесла Анна. Она отступит, чтобы сражаться в другой день. — Я просто подумала, что должна сообщить тебе новости. — Она взяла свою папку с информацией и сунула ее под мышку.

Потом подошла к окну и посмотрела на падающий снег, который покрывал темно-зеленые деревья и не очень далекие горы, делая мир чистым и новым. А еще холодным.

— Ты уже решил, что подаришь мне на день рождения?

Чарльзу нравилось дарить подарки. Иногда это был цветок, который он для нее нашел, а иногда — дорогие украшения. Постепенно он понял, что по-настоящему дорогие подарки, которые нравились ему больше всего, пугали ее. Теперь он приберегал их для важных случаев.

Он обнял ее, прижимаясь к ней всем телом.

— Пока нет. Но я что-нибудь придумаю.

Чарльз не мог сосредоточиться на цифрах, поэтому выключил компьютер. Деньги — это сила, и в долгосрочной перспективе они могут обеспечить безопасность его людей лучше, чем клыки и когти. Ему стоит сделать перерыв, а потом снова заняться финансами стаи.

Его взгляд упал на желтый стикер, который приклеил к монитору. Сегодня был день рождения Анны, ей исполняется двадцать шесть. Ему нужно найти ей подарок. Чарльз предпочитал украшения, и как заметил его отец, так он метил свою территорию для других самцов поблизости.

«Моя пара» — говорило кольцо на ее пальце. И когда она решалась надеть какое-нибудь из подаренных им ожерелий или серег, они говорили: «И я могу обеспечить ее лучше, чем ты». После того, как Бран объяснил ему, почему он хочет осыпать Анну драгоценностями, Чарльз начал делать подарки, которые ей действительно нравились.

Но Анна хотела детей.

Он уставился на яркий стикер.

Вполне разумно, что она хотела бы иметь детей. Он понимал, насколько сильно она этого хочет, даже если сама она этого не осознавала. Она была студенткой колледжа, когда Джастин, киллер стаи Чикаго, лишил ее выбора. С тех пор она потратила большую часть времени на то, чтобы вернуть себе уверенность и отвоевать свою жизнь у тех, кто хотел забрать ее.

Зазвонил его телефон, и он рассеянно взял трубку, пока не услышал голос на другом конце провода.

— Привет, Чарльз, — сказал Джозеф Сани, который когда-то был его лучшим другом. — Давно не виделись. Я сегодня думал о тебе. О тебе и твоей жене.

— Не так уж и давно, — ответил Чарльз, не скрывая радости. Джозеф всегда приносил ему радость. — Прошло три года и несколько месяцев. Как ты?

— Прошло три года, а я с ней еще не познакомился, — упрекнул Джозеф, и в его голосе прозвучал вопрос: «Почему нет?»

«Годы летят незаметно, — подумал Чарльз. — И когда я видел тебя в последний раз, ты был стариком. Я не хочу, чтобы ты был стариком. У меня болит сердце от этого зрелища».

— Я не смог прийти на твою свадьбу, — говорил Джозеф, — но ты и на моей не был. Мы квиты.

— Я не знал о твоей свадьбе, — сухо сказал ему Чарльз.

— Я не знал ни твоего адреса, ни номера телефона, — парировал Джозеф. — Тебя было трудно найти. Ты прислал мне приглашение, но только через Мэгги, и я получил его только недавно.

Да, Чарльз подозревал, что Мэгги не передаст его.

— Я удивлен, что ты вообще получил его, — сказал он, признавая свою вину. — Но мы не рассылали приглашения по почте. Просто звонили. Я трижды пытался дозвониться до Мэгги. Во второй раз я просто оставил сообщение.

Джозеф рассмеялся, а потом закашлялся.

— Это ужасный кашель, — обеспокоенно произнес Чарльз.

— Я в порядке, — непринужденно ответил Джозеф. — Я хочу познакомиться с твоей женой, чтобы понять, достаточно ли она хороша для тебя. Почему бы тебе не привести ее сюда?

Чарльз мысленно сделал подсчеты. Он познакомился с Джозефом, когда ему было около двенадцати лет, вскоре после Второй мировой войны. Сейчас Джозефу было за восемьдесят. В последний раз он видел его, когда тому было за шестьдесят. Прошло двадцать лет, подумал он в ужасе. Неужели он был таким трусом?

— Чарльз?

— Хорошо, — решительно сказал Чарльз. — Мы приедем. — Его взгляд снова упал на стикер, и это натолкнуло его на мысль. — Вы с Хостином все еще разводите лошадей?

Три дня спустя

Челси Сани сняла солнцезащитные очки и вышла из машины. Проходя мимо, она похлопала по большой вывеске, которая гласила, что «Солнечный веселый детский сад» — это место, где дети счастливы. На огороженных игровых площадках по обеим сторонам тротуара не было детей, но как только она открыла тяжелую дверь детского сада, ее встретил веселый детский смех, и она улыбнулась.

Возле ее дома имелись детские сады, но этот был чистым и организованным, и здесь с детьми занимались. И ее детей лучше отвлекать чем-то.

Когда она заглянула в класс, где учились четырехлетние дети, Майкл заметил ее и засмеялся, бросив игрушку и подбежав к ней. Она подхватила его на руки, зная, что скоро он не позволит ей этого делать. Челси подула ему на шею, и он захихикал и вывернулся из ее рук, чтобы подбежать к вешалке, где висел его рюкзак.

Учительница помахала ей рукой, но не подошла поболтать, как делала иногда. Ее помощница с улыбкой помогла Майклу надеть рюкзак, а затем отвлеклась на маленькую девочку в розовом платье.

Майкл взял Челси за руку и начал танцевать под музыку, которую слышал только он.

— Сначала мы заберем Маки, а потом пойдем домой, — сказал он ей.

— Верно, — согласилась она, когда они шли по коридору. Она открыла дверь в класс Маки и увидела, что та сидит в углу, наказанная, сложив руки на груди, с привычным упрямым выражением лица. Челси не раз видела такое выражение на лице своего мужа.

— Привет, тыковка, — сказала она, протягивая свободную руку и давая дочери разрешение встать. — Плохой день?

Не вставая со стула, Маки задумалась над ее словами, а затем торжественно кивнула. Новая учительница, которой было около двадцати, поспешила к ним, оставив остальных детей с помощницей.

— Совместное времяпрепровождение прошло не очень хорошо, — произнесла она немного мрачно. — Нам пришлось поговорить с Маки о том, как нужно относиться к другим детям. Не уверена, что разговор помог.

— Я же вам сказала, что она не хожо, — упрямо твердила Маки. — Небезопасно находиться рядом с тем, кто не хожо.

— Она уже взрослая и должна говорить четко, — продолжила учительница, чье имя Челси не могла вспомнить.

— Она говорит четко, — вмешался Майкл, всегда готовый защитить свою сестру.

— Хожо — это слово на языке навахо, — объяснила Челси, когда Маки наконец встала со стула и крепко схватила мать за руку. Ее хватка говорила: «Союзник среди врагов», и это значило, что Маки не считала, что сделала что-то плохое. Она никогда не жаловалась матери, когда плохо себя вела. — Их папа или дедушка время от времени учит их некоторым словам. Хожо — это, — сложное и простое одновременно, но труднообъяснимое, — то, какой должна быть жизнь.

— Счастливой, — сказал Майкл, пытаясь помочь. — Хожо — это как пикники и качели. Счастливые маленькие деревья. — Он закружился, не выпуская руку матери. И пританцовывая, пропел: — Счастливый маленький ветерок.

— Навахо? — удивленно переспросила учительница.

— Да, — Челси одарила ее язвительной улыбкой. Как кто-то мог смотреть на Челси, чьи предки плавали на кораблях с драконьими головами, и думать, что от нее дети унаследовали смуглую кожу и темные глаза. «Если вы заставите моих детей, как и любого ребенка, чувствовать себя плохо из-за того, кто они есть, я объясню вам, почему люди боятся медведицу-гризли больше, чем медведя-гризли. Если ребенок, родители которого марсиане, войдет в эту комнату, он все равно должен чувствовать себя в безопасности».

— Это так здорово, — сказала учительница, не подозревая о грозящей ей опасности. — Через пару недель мы планируем изучать коренных американцев. Как вы думаете, их отец или кто-то из ваших знакомых навахо мог бы прийти и поговорить с детьми?

Поддавшись энтузиазму новой учительницы, которая была готова защищать своих детей до последнего вздоха, Челси подавила в себе внутреннего викинга и ответила:

— Вам стоит подождать и спросить его в конце месяца. Его семья занимается разведением лошадей, и скоро будет большое шоу. Вся семья будет занята до конца месяца.

Ее внимание привлекла маленькая девочка. Она стояла посреди комнаты, выглядя странно одинокой в хаосе всеобщего возбуждения в конце дня.

Забирая детей каждый день, Челси знала в лицо большинство детей из их класса. И эту девочку она видела раньше. Пару месяцев назад эта девочка и Маки вместе лепили цветы из глины и подарили их матерям на Рождество. Обе девочки хихикали, как голодные гиены, пытаясь рассказать, как делали цветы. Девочку звали в честь драгоценного камня. Не Руби или Бриллиант… Аметист. Вот как ее звали.

Однако сегодня Аметист пристально смотрела на Маки, и в ней не было и следа того хихикающего ребенка, которым она была раньше. Пока учительница с энтузиазмом рассказывала о своем пони из детства, девочка перевела взгляд с Маки на Челси. Взгляд серо-зеленых глаз ненадолго встретился с взглядом Челси, а затем девочка отвернулась.

— Я немного езжу верхом, — призналась Челси. — Но обычно я не показываю лошадей. Это делает мой муж, и у него есть пара помощников.

— Круто, — сказала учительница. — Я не забуду спросить после шоу, можно ли пригласить вашего мужа. — Она посмотрела на Маки. — Пока, милая. Завтра мы будем делать вертушки. Думаю, тебе понравится.

Маки серьезно посмотрела на нее, а затем по-королевски кивнула.

— Хорошо, мисс Берд. Увидимся завтра.

Учительница, похоже, была временно прощена.

Маки была очень разборчива в своих предпочтениях. Ей нравилась мисс Ньюман, которая была ее учительницей в прошлом году, а в этом году стала учительницей Майкла. Ей не нравились директор, уборщик и Эрик, один из друзей ее старшего брата Макса. Эрик перестал приходить к ним домой, потому что из-за Маки он чувствовал себя неловко. Челси считала Эрика очень милым мальчиком, но у нее были серьезные сомнения насчет мисс Ньюман.

Маки потянула мать за руку и вытащила из детского сада. Пока Челси пристегивала Майкла в автокресле, Маки пристегнулась сама. Маки пристегивалась сама с тех пор, как научилась застегивать защелки.

«Независимая» — это еще мягко сказано, с грустью подумала Челси. Маки унаследовала эту черту характера от матери, как и железный характер. И то, и другое неплохо служило Челси в бизнесе, но, скорее всего, у новой учительницы будут проблемы с Маки.

Кстати, об этом…

— Что случилось? — спросила Челси у дочери. Она потерла виски, потому что у нее начинала болеть голова. — Почему учительница поставила тебя в угол?

Маки посмотрела на нее с задумчивым выражением лица.

Если бы отец спросил, Маки рассказала бы ему всю правду. Но он редко задавал вопросы, его больше интересовало, как она справилась с ситуацией, а не подробности инцидента. Правильно ли она поступала? Могла ли она выбрать другой путь, который привел бы к лучшему результату? Для Кейджа это было важно.

Но Челси получила бы в ответ то, что, по мнению Маки, должна была услышать мама. Не потому что Маки пыталась избежать неприятностей, а потому что Маки старалась изо всех сил избавить свою маму от боли и страданий.

Челси беспокоилась о Маки. Макс и Майкл были веселыми и здоровыми. Но Маки родилась серьезной и настороженной, с душой столетней старухи в теле ребенка. Иногда она вела себя беззаботно, но обычно была настороженной. Кейдж говорил, что у его дочери душа воина.

— Девочка, с которой я должна была делиться карандашами, была чинди, — наконец сказала Маки, и это не имело смысла. Челси была почти уверена, что даже с ее скудными познаниями в языке навахо чинди — это злые духи умерших. — Но не чинди, — добавила Маки еще более туманно.

— Ты не должна говорить «чинди», — сурово сказал Майкл. — Анали Хастиин говорит, что с тобой случится что-то плохое, если ты будешь это говорить.

— Ладно, — бросила Челси, внезапно разозлившись из-за того, что пыталась понять, что произошло в детском саду. Кейджу стоит поговорить об этом с Маки, когда вернется домой.

Стоял февраль, и обычно в это время года шли дожди, но сегодня небо было голубым, солнце припекало, и у нее болела голова от яркого света. В машине у Челси не было обезболивающего, поэтому ей нужно добраться до дома, чтобы принять таблетку.

— Думаю, мне придется поговорить с вашим дедушкой о том, чему он вас учит, — предупредила она.

— Не дедушка, — поправил Маки. — Анали Хостиин.

Слово «Анали» означало «дедушка». Но они использовали этот термин навахо только для обозначения прадеда Маки, Хостина.

— Хорошо, — согласилась Челси. — Я поговорю с Анали Хостиином о том, что можно обсуждать с пятилетними детьми, а что нет. — Она захлопнула заднюю дверь машины с чуть большей силой, чем нужно, и поехала домой.

***

— За время этой поездки, — сказала Анна с ироничной усмешкой, которую Чарльз почувствовал даже через наушники, — мы обсудили текущие тенденции на фондовом рынке и то, почему они выгодны нам и невыгодны многим другим людям. Мы обсудили проблемы, связанные с использованием военной тактики для решения проблем с полицией. Мы поговорили о том, что люди используют при экранизации классических фэнтезийных романов, и о том, какими вышли эти фильмы. Мы согласились остаться каждый при своем мнении, хотя я и права.

«Мы не обсудили тему, о которой нам действительно нужно поговорить, любовь моя. Моя мама говорила, нет более упрямых людей, чем Лэтэмы, и я докажу тебе, что это правда. Для этого у нас есть время».

Поэтому она затронула другую тему, которую он не хотел обсуждать.

— Ты готов рассказать мне, куда мы направляемся?

Чарльз чуть улыбнулся.

Анна усмехнулась в ответ.

— Я просто пытаюсь решить, что это — подарок на день рождения или работа. — Она была уверена, что это подарок на день рождения. До ее дня рождения оставалось две недели, но Чарльз никогда не шутил по поводу заданий от своего отца.

— Это подарок, — согласился Чарльз.

Анна шутливо ударила его по плечу.

— Осторожнее, — сказал он ей, слегка покачивая крыльями самолета. — Если ты продолжишь бить пилота, мы можем разбиться.

Не испугавшись, она хмыкнула. Что бы Чарльз ни делал, он делал это хорошо.

— Куда мы едем? Кроме направления Аризоны. — Он уже рассказал ей об Аризоне где-то между разговором о работе в полиции и разговором о фильмах. — Аризона — очень большой штат.

— В Скоттсдейл, — сказал он ей.

Анна нахмурилась, глядя на него. Она знала о Скоттсдейле только одно.

— Мы едем играть в гольф?

Ее отец любил играть в гольф во время своих редких отпусков.

— Нет, мы будем заниматься тем, чем славится Скоттсдейл.

— Отправимся на курорт, чтобы потусоваться со знаменитостями? — с сомнением спросила Анна.

— Мы выберем тебе лошадь.

— Джинкс — моя лошадь, — немедленно сказала она.

Чарльз сказал ей, что Джинкс полукровка, хотя основная порода в нем — чистокровная верховая. Он приобрел стареющего мерина на открытом аукционе, перекупив его у мясника.

Анна научилась ездить на нем верхом.

— Нет, — мягко возразил Чарльз. — Джинкс — отличный конь, но он тебе больше не нужен. Он хороший конь для обучения, но ленивый. Ему не нравятся долгие прогулки и когда его просят ускориться. Тебе нужен другой конь. Я знаю, в каком месте для него будет хороший дом. Он станет очень медленно возить детей, и он будет в восторге от этого.

— Разве в Монтане нет ни одной лошади, которая подошла бы мне?

Чарльз улыбнулся.

— Мой старый друг разводит арабских скакунов. На днях я разговаривал с ним по телефону, и это навело меня на мысль о твоем дне рождения и о том, что тебе пора завести другую лошадь.

Анна откинулась на спинку сиденья. Арабская лошадь. Перед ее мысленным взором заплясали образы черного жеребца. Она не смогла сдержать радостный вздох.

— Мне нравится Джинкс, — повторила она.

— Я знаю, — сказал Чарльз, — и ты ему нравишься.

— Он красивый, — продолжила она.

— Да, — согласился Чарльз. — Он также с облегчением увидит, как ты седлаешь другую лошадь, и снова уснет.

— Арабские скакуны похожи на карусельных лошадей, — настаивала Анна, все еще чувствуя себя так, будто предала дружелюбного мерина, который так многому ее научил.

Чарльз рассмеялся.

— Это правда. Арабские скакуны могут тебе не подойти. Они подходят не всем. Они как кошки: тщеславные, красивые и умные. Но ты неплохо ладишь с Асилом, который тоже тщеславен, красив и умен. Тем не менее, если здесь мы не найдем тебе подходящую лошадь, то можем посмотреть что-нибудь поближе к дому.

— Хорошо, — сдалась Анна, но перед глазами уже стояла картина, как она во весь опор скачет на черном жеребце без уздечки и седла по пляжу на необитаемом острове.

Чарльз, должно быть, увидел это в ее мыслях, потому что улыбнулся.

Затем ее внимание привлекла одна назойливая мысль, на которую она не сразу обратила внимания, потому что была ослеплена словами про лошадь.

Чарльз упоминал старого друга. У него было не так много друзей. Знакомые — да, но не друзья, и он был очень осторожен в выборе слов. Людей, с которыми он был близок, можно пересчитать по пальцам одной руки: Анна, его брат Сэмюэль и отец. Возможно, еще Мерси, оборотень-койот, выросшая в его стае. Но это все. Чарльзу было почти двести лет, и за это время он полюбил очень немногих.

— Расскажи мне, — попросила она, — о своем старом друге.

На мгновение выражение его лица застыло, и у нее сжался желудок.

— Джозеф Сани — лучший наездник, которого я когда-либо видел или о котором слышал, — медленно произнес Чарльз. — Он бунтарь, у которого нет чувства самосохранения. — Большинство людей не услышали бы в голосе Чарльза отчаяние и нежное восхищение. — Чем опаснее ситуация, тем больше вероятность, что он бросится в нее. Он видит людей насквозь, и все равно они ему нравятся.

Слова «Он заботился обо мне» осталось невысказанным, но Анна все равно это услышала. Джозеф знал ее мужа и любил его.

«Ты тоже его любишь, — подумала Анна. — И за три года я ни разу не слышала, чтобы ты упоминал его имя».

Анна не произнесла это вслух, но Чарльз покосился в ее сторону и тут же отвел взгляд, и она подумала, что он мог уловить ее мысль через брачную связь. Иногда это было очень полезно. Трудно хранить секреты от своей пары, и еще труднее злиться, когда ты чувствуешь его боль… и любовь. Связь передавала их эмоции лучше, чем слова. Но иногда она передавала и слова.

— Да, — сказал Чарльз. — До встречи с тобой он был моим лучшим другом. Я не видел его двадцать лет, потому что в последний раз, когда был там, я вдруг понял, что он стареет. Он человек, а не оборотень. — Он уставился в голубое небо. — Я не нарочно держался от него подальше, Анна. Но было тяжело навещать его. Я рассчитывал, что он поможет мне не сойти с ума. То, что ты делаешь для меня сейчас, когда у папы плохое настроение, — он прерывисто вздохнул. — Я не очень-то умею прощаться, Анна. Не изящно и не красиво. Прощание разрывает сердце и оставляет его на поживу стервятникам.

Анна положила руку ему на бедро и не убирала ее, пока самолет не приземлился.

***

По дороге домой головная боль усилилась, и после нескольких резких замечаний дети замолчали. Челси так сильно хотела домой, как не хотела с тех пор, как ей было десять лет и она возвращалась из очень плохого летнего лагеря, который длился все лето.

Когда она свернула на подъездную дорожку, боль не исчезла волшебным образом. Челси вытащила детей из машины и отвела в дом. Ей следовало бы чем-то занять их, но она боялась, что может задеть их чувства… или того хуже.

Поэтому она оставила их одних и, спотыкаясь, прошла через спальню в ванную. Если она только избавиться от этой головной боли, то все будет хорошо.

Челси приняла три таблетки обезболивающих, хотя в инструкции было сказано, что нужно принять две. Таблетки застряли у нее в горле, и она приняла еще две, а затем набрала в стакан воды и сделала несколько глотков.

«Я приняла слишком много», — подумала она, но голова очень болела. Ей казалось, что нужно принять еще таблетку. Она потянулась к аптечке, где оставалось несколько обезболивающих, которые принимала несколько месяцев назад, когда ей лечили зуб мудрости. Она врезалась рукой в стеклянную подставку для зубных щеток, и та упала в раковину и разбилась.

Челси убрала осколки, но из-за головной боли была неуклюжей. Она порезала палец об осколок, и порез был неглубоким. Сунула палец в рот и уставилась на себя в зеркало над раковиной. Она выглядела… неправильно. Поднесла руки к лицу и потерла кожу, немного сморщив нос, но это не изменило незнакомку в зеркале.

Челси умылась холодной водой, и это немного облегчило головную боль. Кровь из пальца перестала идти.

Взглянув на часы, она увидела, что Макс должен вот-вот вернуться домой. Он был более чем на десять лет старше своих сводных брата и сестры и занимался… Каким видом спорта он занимался? Баскетболом. После школы у него была тренировка по баскетболу.

И если он скоро вернется домой, то она провела в ванной час, оставив четырехлетнего и пятилетнего детей без присмотра на целый час. Челси поспешила вниз и, услышав звук телевизора, вышла в гостиную, где дети смотрели мультфильм. Майкл не поднял глаз, но Маки настороженно посмотрела на нее.

— Простите, — сказала она детям. — У меня сильно болит голова. Вы не могли бы побыть одни еще немного? Мне нужно приготовить ужин.

— Оки-доки, — ответил Майкл, не отрываясь от экрана телевизора.

Потому что для него телевизор был важнее матери.

Маки ничего не сказала. Просто смотрела на нее глазами отца и судила о том, что видела, всегда осуждала ее и находила недостатки.

Челси развернулась и пошла на кухню. Трясущимися руками она вытащила из холодильника нужные продукты: морковь, сельдерей, колбасу и редис. Потом поискала разделочную доску. Она нашла ее среди кастрюль и сковородок, а не в узком шкафчике рядом с плитой. И к тому времени уже была в ярости.

Макс вошел в кухню, небрежно хлопнув дверью о стену. Он был похож на мать, высокий и светловолосый, а не на ее первого мужа, который погиб в автокатастрофе, оставив ее одну с двухлетним сыном. На мгновение присутствие Макса прояснило ей голову, как глоток свежего воздуха.

— Привет, мам, — весело сказал он, так сильно напоминая своего отца, что у Челси иногда щемило сердце. Она любила Кейджа, но это не означало, что она не любила Роба. — Что на ужин?

В последнее время он постоянно был голоден. Он всегда ждал, что она его накормит. Она не могла дождаться времени, когда он станет достаточно взрослым, чтобы готовить себе еду самостоятельно. Челси сжала пальцами кухонный нож, такой холодный и мощный в ее руке.

— Ты можешь кое-что для меня сделать? — процедила она сквозь зубы, не в силах отвести взгляд от блестящего серебристого лезвия ножа.

— Конечно, — сказал Макс, вытаскивая морковку из пакета, который она положила на стол.

Нехорошо красть еду до того, как ужин будет готов. Это плохо.

***

Анна поставила колодки, пока Чарльз привязывал самолет к вбитым в землю колышкам. Самолет был не таким уж маленьким, но он предназначен для полетов. Это означало, что сильный ветер мог сдвинуть его с места, если он не привязан. Они делали это уже столько раз, что Чарльзу не нужно было говорить ей, что и как делать.

Подъехал старый побитый грузовик, поднимая облако пыли, и резко остановился рядом с их самолетом. Водитель оказался молод, он был коренным американцем и одет в стиле, сочетающем ковбойскую и индейскую одежду: джинсы, ботинки, ковбойская шляпа, футболка, бирюзовое ожерелье, серьги. Он подпоясал брюки кожаным ремнем, украшенным серебром и бирюзой.

И судя по виду, он не был тем человеком, к которому они с Чарльзом ехали.

Чарльз не прерывал своего занятия, когда незнакомец обогнул грузовик и направился к ним быстрым и деловым шагом. Если бы этот человек был незнакомцем, Чарльз бы поднял взгляд.

Выражение лица приближающегося мужчины было немного мрачным, как будто он выполнял необходимую, но неприятную задачу. Он не сводил глаз с Чарльза, пока не подошел на близкое расстояние, с которого можно было спокойно разговаривать. Только тогда он почти рассеянно взглянул на Анну. И качнулся назад на каблуках своих поношенных ботинок, резко выдохнув, как человек, получивший удар в живот.

Он был оборотнем, и Анна догадалась об этом скорее по его действиям, чем по запаху, потому что он стоял с подветренной стороны. Судя по его реакции, он был доминирующим оборотнем. Менее доминирующие волки обычно не так остро реагировали на ее присутствие.

Омеги были редкостью. Анна знала только об одном омеге в Европе. Насколько ей известно, это был самец. Бран сказал, что не так много оборотней настолько безумны, чтобы нападать и превращать в оборотня человека, обладающего качествами омеги. Сэмюэль, брат Чарльза, называл Анну «Валиумом для оборотней».

Чарльз, довольный тем, что самолет будет ждать их, когда они вернутся, посмотрел на мужчину и приподнял брови. Анна знала, что его забавляет реакция самца на нее, но не думала, что незнакомец это заметит. Ведь большинство людей этого не замечали. Чарльз не показывал эмоций на людях.

— Хостин, — сказал Чарльз, — это моя пара и жена, Анна. Анна, это Хостин Сани, чистокровный навахо, альфа стаи Солт-Ривер. Он разводит прекрасных арабских лошадей на протяжении последних трех четвертей века, плюс-минус десять лет.

Фамилия Сани означала, что он был родственником Джозефа, друга Чарльза. Как только она останется с мужем наедине, то заставит его все рассказать.

— Рада познакомиться с вами, — ответила Анна.

Хостин склонил голову, но ничего не сказал, просто уставился на нее, пока Чарльз забрасывал их сумки в кузов грузовика. Ее пара, похоже, не беспокоился о том, что Хостин никак не реагировал, как бы неловко это ни было. Он открыл пассажирскую дверь, приглашая Анну сесть посередине.

Анна села в машину и наблюдала, как Хостин задумчиво обходит грузовик, не двигаясь с той резкостью, которая была у него до встречи с ней. Он открыл водительскую дверь, когда Чарльз сел рядом с Анной. Но Хостин остался стоять в дверном проеме, словно не желая садиться рядом с ней.

— Навахо? — спросила Анна, пытаясь немного отвлечь его разговором. — Я думала, что навахо в Аризоне в основном живут к северу от Флагстаффа.

Хостин прищурился, и она подумала, что сказала что-то не то. Затем он пробормотал что-то на непонятном языке, кивнул сам себе и запрыгнул на водительское сиденье.

Он больше ничего не говорил, пока они ехали по ухабистой грунтовой дороге.

— Да, — наконец ответил он. — Большинство навахо живут на севере, в районе Фор-Корнерс. Здесь есть несколько навахо, потому что здесь есть работа, но вы правы, в основном это пима, о’одхам, марикопа, с капелькой апачей или кватсаан.

Анна почувствовала напряженную атмосферу в грузовике, но, возможно, это было связано с тем, что в машине находились два доминантных самца. Или из-за реакции Хостина на нее. Честно говоря, Анна не поняла, нравится ли Чарльзу Хостин или нет. Они определенно хорошо знали друг друга, иначе два доминантных волка никогда бы не сели в один автомобиль.

Она решила промолчать и позволить им во всем разобраться.

После пятиминутного молчания Хостин резко кивнул, словно отвечая на какой-то вопрос, который слышал только он. Затем разрушил образ лаконичного коренного американца, который укоренился в Чарльзе.

— Это долгая история о том, как я оказался здесь, вдали от земель дине, навахо, — сказал он. — Когда меня изменили, примерно сто лет назад, я думал, что буду скинуокером. Я никогда не слышал об оборотнях, как и никто из моих знакомых. Ты знаешь, кто такие скинуокеры?

Да, но Анна поняла, что лучше притворяться невежественной, потому что иногда ее знания о сверхъестественном мире, были неверными или неполными.

— Немного.

— Скинуокеры — это злые ведьмы, которые принимают облик животных и сдирают с них кожу. Они наслаждаются разрушением, страданиями и болью. Они распространяют болезни и зло. Я подумал, что стал одним из них, хотя не чувствовал себя более злым, чем до нападения. — Он улыбнулся ей, приглашая посмеяться над тем, каким глупым он был. Анна подумала, что это скорее ужасно, чем смешно, с ней было почти так же.

Когда Анна не ответила улыбкой, Хостин задумчиво посмотрел на нее, а затем снова перевел взгляд на неровную грунтовую дорогу, по которой они ехали.

— Я не сдирал шкуру с животного ради превращения. Но даже такой невежественный мальчик, как я, понимал, что превращение в чудовищного волка давало мне что-то общее с ведьмами, — признался он. Казалось, он расслабился, погрузившись в воспоминания, словно уже не раз рассказывал эту историю. — Те, кто идет по пути колдовства — зло, и я решил, что я тоже такой. Мои родители любили меня, но я был опасен для них и для своей семьи, поэтому я ушел. И вот как я оказался здесь.

— Сначала ты отправился в Калифорнию, — добавил Чарльз, и по его тону Анна поняла, что он подталкивает собеседника к рассказу. — Хостин — кинозвезда, Анна.

Хостин улыбнулся, и это изменило все его поведение. Анна поняла, что ошибалась, когда думала, что он немного мрачен. В этой улыбке были радость и невинность.

— Ты можешь увидеть мое лицо в нескольких фильмах, — почти застенчиво признался он. — Но только если тебе нравятся старые немые фильмы. Никаких настоящих ролей, просто апач номер два, хопи номер восемь и тому подобное. Когда они узнали, что я хорошо лажу с лошадьми, я довольно быстро стал наездником. Работал над «Сыном шейха».

И Анна поняла, что Чарльз подтолкнул Хостина к разговору, потому что знал, что ей понравится эта история.

Чарльз часто говорил ей, что если волк стар, это не значит, что он когда-либо встречал знаменитость из прошлого. Анна с братом и отцом часто проводили субботние дни, поедая попкорн и смотря фильмы. Ее отцу нравились либо очень старые черно-белые фильмы, хотя обычно со звуком, либо фильмы про кунг-фу.

Однажды днем ее отец взял напрокат целую кучу фильмов Валентино, и они смотрели их один за другим. Финальным был «Сын шейха».

— Последний фильм Рудольфа Валентино? — спросила Анна.

— Да, — сказал Хостин. — Я объезжал лошадей для нескольких его фильмов. Валентино был наездником. Он был знаменит, но не стеснялся останавливаться и разговаривать с индейцем, который ухаживал за лошадьми. Он мне нравился.

Хостин ответил на ее вопрос, но продолжил говорить. То ли почувствовал, что она по-прежнему заинтересована, то ли ему нравилось рассказывать истории. Может, и то, и другое.

— Они привезли для съемок небольшое стадо арабских скакунов. Взяли их напрокат у Келлога, парня, который изобрел кукурузные хлопья. — Хостин рассмеялся, как будто что-то в этой сделке его позабавило. — В общем, они привезли несколько арабских скакунов, самых красивых лошадей, которых я когда-либо видел. Валентино больше всего понравился большой серый конь. Но Валентино был слишком ценным кадром, а Джадаан мог быть непредсказуемым. Продюсеры беспокоились, что лошадь сбросит Валентино, поэтому в фильме он в основном ездил на других лошадях. Валентино был в ярости и обиделся. — Он поджал губы. — Эти продюсеры были идиотами, потому что Валентино умел ездить верхом.

Хостин замолчал, и Анна попыталась придумать вопрос, чтобы снова его разговорить. Прежде чем она успела это сделать, он продолжил:

— У Джадаана были ужасные передние ноги. Но так же хорошо, как сам Валентино, он умел принимать позы. Камеры его любили.

Они продолжали ехать по изрытой колеями грунтовой дороге.

— Они наняли дублера для опасных трюков, — сказал Хостин через некоторое время. — Карл Шмидт был хорошим наездником. Позже он сменил имя на Расван и написал много книг об арабских скакунах. Хороший наездник, но глупый человек, как тот певец, который сменил имя на символ. Карл Расван. — Он фыркнул. — Расван был лошадью. Тем не менее Карл был хорошим наездником, он делал большинство трюков с Джадааном и ездил галопом. Никто на съемочной площадке, кроме, пожалуй, Валентино, не расстроился бы, если бы Карл сломал себе шею, так что он был хорошим выбором на роль дублера. — Он снова тихонько рассмеялся себе под нос. — Теперь ты видишь, что стоит задать мне любой вопрос, и все сводится к лошадям. Но ты спросила, что я здесь делаю. Я познакомился с богатыми людьми из Калифорнии, с Фаулером и Энни Маккормик, когда они привели ко мне на тренировку пару своих лошадей. У них здесь было поместье, и они готовы были предложить мне работу. Я хотел разводить арабских скакунов, поэтому переехал сюда. Я купил сто акров земли рядом с их ранчо и начал собственное дело. — Он взглянул на Чарльза. — Примерно в то время, когда мы впервые встретились, да? Перед Второй мировой войной.

— Как Джозеф? — спросил Чарльз, не подумав, и Хостин посерьезнел.

— Он все еще человек и, судя по всему, умрет человеком. Восемьдесят два года, упрямый как осел. — Хостин посмотрел на Анну, а затем перевел взгляд на дорогу. — Я бы хотел, чтобы ты переубедил его.

— Я уже предлагал раньше, — ответил Чарльз.

— Да, — сказал Хостин. — Я знаю. — Он смотрел прямо перед собой. — Может, ты мог бы сделать больше, чем просто предложить.

Атмосфера в грузовике упала ниже нуля, хотя Анна была почти уверена, что на улице около двадцати градусов тепла.

— Нет, — отрезал Чарльз.

— Ты скоро сам с ним встретишься, — прорычал Хостин. — И увидишь моего сына, этот светлый дух, запертый в умирающем теле. Ты увидишь его, а потом посмотришь мне в глаза и откажешь еще раз.

— Хостин, — осторожно сказал Чарльз. — Если бы Джозеф за последние двадцать лет хоть раз изменил свое мнение по этому вопросу, он бы попросил тебя или меня. Ни я, ни ты не станем его принуждать. Волк, который изменил кого-то без согласия, по закону маррока должен умереть.

— Твой отец не убил бы тебя за это, — возразил Хостин, но его гнев угас. — Он заставит тебя убить меня, но тебя он пощадил бы.

— Если ты так считаешь, — парировал Чарльз, — то ты плохо знаешь моего отца.

***

Челси старалась не смотреть на кровь, когда звонила своему мужу.

— Кейдж, Кейдж, Кейдж, — повторяла она в такт гудкам.

— Это Кейдж Сани, — раздался голос в трубке. и она чуть не расплакалась. — Я не могу сейчас ответить. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я сразу вам перезвоню.

— Дети, — сказала она. — Кейдж, дети.

Она хотела рассказать ему о детях, но вместо этого закричала. Когда она перевела дыхание и воцарилась тишина, то смогла лишь прошептать, как будто еще один громкий звук мог разбудить что-то злое. Снова.

— Я так злилась, Кейдж. Нож. Кровь. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Кровь.

Когда телефон Кейджа издал сигнал о завершении записи, она все еще продолжала бормотать в трубку.