Глава 10

С заданием нам на этот раз сильно повезло, и мы уже через три недели были в Москве. Весна. Солнце грело ярко, правда, не жарко. Набухшие почки только-только стали превращаться в маленькие клейкие зеленые листочки. Весело и звонко щебетали и пели птицы. Проезжая по улицам столицы, я сейчас думал не о весне, не о том, что снова остался живой и здоровый, и не о том, что меня ждет отпуск. Просто за обратную дорогу я кое-что проанализировал, а теперь подвел свои размышления к итоговой черте и окончательно решил, что мне просто повезло попасть именно в группу Камышева. Пусть мои действия были ограничены определенными рамками, но самостоятельности и свободы действий вполне хватало, как и адреналина в крови, чтобы чувствовать себя, как и прежде, вольным стрелком. Командир принял меня, какой я есть, не навязывая мне условий социалистической морали и пропуская мимо ушей недовольство нашего парторга Мирошниченко, который считал, что я халатно отношусь к занятиям по политучебе, что нет во мне живой активности как в обсуждении вопросов работ Ленина – Сталина, так и в их конспектировании.

– Ты разгильдяй и лоботряс, Звягинцев! – кричал на меня в таких случаях раздосадованный парторг. – Мы какую работу Ленина последний раз разбирали?!

– «Государство и революция». Эта работа Ленина датирована семнадцатым годом. Книга создана в период подготовки социалистической революции, когда вопрос о государстве приобрел для большевиков особую важность…

– Нечего мне демонстрировать свою память! И так знаю, что она у тебя хорошая! – перебил он меня. – Где твоя тетрадь?!

– Вот.

Он пошелестел страницами, затем, подняв глаза, сердито посмотрел на меня.

– Где выписки?! Где ссылки из текста?!

– Не успел, товарищ капитан.

– Почему твои товарищи все успевают, а ты нет? Вот ты мне прямо ответь на мой вопрос!

– Виноват, товарищ капитан.

– Ты мне зубы не заговаривай! Ты боец, каких еще поискать надо, а в политподготовке в хвосте плетешься! Почему не берешь пример со своих товарищей?! Сашко уже полгода в кандидатах ходит! Швецов на днях заявление на прием в партию подал! А ты?

– А что я?! Считаю, раз вы меня ругаете, значит не дорос я еще до настоящего строителя коммунизма, вот и не подаю заявления!

– Ты мне зубы не скаль, Звягинцев! Не будь ты отличным бойцом, я бы с тобою по-другому поговорил! Как ты понять не можешь, что политическая учеба – это не просто необходимые для нашей борьбы знания, это наше оружие с буржуазными идеями! Только досконально зная диалектику марксизма-ленинизма…

Вообще-то я неплохо вписался в коллектив, за исключением некоторого отчуждения, к которому, впрочем, ребята уже давно привыкли, считая это моей чертой характера. Но было еще одно «но», которое с точки зрения моих товарищей, может, и выглядело мародерством, но я всегда исходил из фразы: «Что с бою взято, то свято». Вот и на этот раз у немецкого майора я реквизировал отличные швейцарские часы и изящную фляжку с коньяком, украшенную то ли графским, то ли баронским гербом, посчитав, что мертвецу эти вещи без надобности. Камышев смотрел искоса на мое приобретательство, но ничего не говорил, зато Мирошниченко, как только выдавался момент, сразу начинал доставать меня на эту тему. Когда мы возвращались, он прочел мне очередную лекцию о том, что советскому человеку и комсомольцу не к лицу заниматься подобным делом. На что я ему ответил, что у меня, как у человека искусства, страсть к изящным вещам.

– Это мародерство, Звягинцев, как ни назови. Знаю, что ты хочешь сказать: не я один такой! Я и сам видел подобное на передовой, причем неоднократно, в финскую войну. Так там простые люди, солдаты, а ты офицер! К тому же студент! В столичном институте учишься! Тебе партия и народ поручают ответственные задания особой важности! Как ты не понимаешь, что мы должны быть чисты в своих мыслях и делах!

– Товарищ капитан, обещаю, что теперь буду это делать незаметно. Вдали от посторонних глаз.

Он посмотрел на меня тяжело, потом укоризненно покачал головой, после чего сказал:

– Что ты за человек такой, Звягинцев, никак тебя понять не могу!

Я промолчал. Мирошниченко какое-то время внимательно смотрел на меня, а потом снова заговорил:

– Тут я недавно беседовал о тебе с командиром. Знаешь, что он мне ответил? Он сказал: принимай его, Володя, таким, какой он есть!

Я снова промолчал, тогда Мирошниченко попытался сломать меня взглядом, но вскоре сдался:

– Ты не боец Красной Армии, а самый настоящий махновец! Исчезни с моих глаз, Звягинцев!

По возвращении, пройдя все процедуры и формальности, затем получив отпускные документы, я отправился домой. Приняв у себя дома ванну, переоделся и отправился в гости к Сафроновым. Дверь мне открыл Костик в солдатской форме. Если он при виде меня расплылся в радостной улыбке, то у меня лице явно читалось удивление.

– Здорово, тезка!

– Привет. Слушай, а ты чего так вырядился? Или в столице мода пошла на солдатские гимнастерки с погонами?

– Все потом! Ты давай, проходи!

Я посмотрел через его плечо в глубь квартиры.

– Погоди, малыш, а что ты меня один встречаешь? Где, скажи на милость, твои папа и мама?

– Едут, дяденька. Через двое суток будут в Москве.

– Как едут?! Когда мы виделись в последний раз, ты сказал, что они через пару недель будут. Они что, окольными путями добираются, через Дальний Восток?

– Все просто, тезка. Мой папаша перед самым отъездом умудрился заболеть. Ну и с билетами у них не сразу получилось.

– Ясно.

Я вошел, огляделся. Все по-прежнему. Костик поставил на стол бутылку вина и бутылку водки, потом притащил пару банок консервов, хлеб, небольшой кусок копченого сала и половину кольца «Краковской».

Я придал себе недовольный вид.

– Это что? И все? А где мясное ассорти и заливная осетрина?

К моему удивлению, тезка вдруг потерял чувство юмора, приняв мою шутку всерьез.

– Извини, Костя, но половину твоего продовольственного аттестата я отдал соседке. У нее двое маленьких детей и муж, вернувшийся с фронта без ноги. Тяжело ей сейчас.

«Что-то Костик быстро меняться стал. То как мотылек порхал…»

– Отдал так отдал. Давай рюмки. Как там Сашка?

– Уже воюет наш лейтенант Воровский. Пару дней тому назад от него письмо пришло. Потом дам почитать. Ты надолго на этот раз? Или опять на пару часов?

– Дней пять буду. Гуляем?

– Гуляем!

Выпили. Закусили. Снова выпили.

– Так чего ты гимнастерку надел, тезка?

– Неделю как зачислен на курсы телефонистов-релейщиков. Мне туда направление дали от райкома комсомола, после моего выступления на собрании. Так что через полтора месяца – на фронт.

– Ты не подумал о том, что эту войну и без тебя выиграют?

– Знаешь, не подумал! Зато до сих пор помню, как ты на меня тогда смотрел! Думаешь, не понял?

– Ты мне загадками не говори!

– Помнишь, прошлый раз, когда я тебе сказал, что испугался армии и попросил отца сделать мне бронь, ты тогда презрительно на меня смотрел! Дескать, что ты за мужчина! Война идет, а он в тылу отсиживается! Скажешь, не так?

– Было такое. Отрицать не стану. Только к чему ты клонишь?

– Знаешь, у меня было время подумать. Несмотря на твое такое отношение, ты меня тогда не бросил! Помог! Еще как помог! Из такого болота вытащил! Вот я и решил, что меня твоя снисходительность не устраивает. Какая у нас может быть дружба, если ты в героях ходишь, а я трусом в твоих глазах выгляжу! Да и сам хочу доказать себе, что я мужик! Понимаешь?! Настоящий мужчина!

«А Мирошниченко говорит, что я только плохие примеры подаю. Услышал бы он сейчас эту пламенную речь, наверное, прослезился бы от радости».

– Что ж, ты выбрал свою дорогу. Тебе по ней и идти.

– Пойду! Не сомневайся! Знаешь, я тут пару раз наведывался в институт. Видел кое-кого из сокурсников, со многими разговаривал. Парня из нашей группы встретил, Сергея Крупинина, он воевал на Украинском фронте. Инвалидом стал. Сказал, что левую кисть руки осколком бомбы как острым ножом обрезало. У самого лицо спокойное, а глаза неподвижные и смотрятся так, словно из стекла вырезаны. Несмотря на то что они у него были сухие, у меня осталось такое ощущение, будто его душа плачет… – говоря это, Костик нервно передернул плечами, но продолжать не стал, а вместо этого неожиданно произнес тост: – Давай, Костя, выпьем за тех, кто никогда не вернется домой!

Выпили. Снова какое-то время говорили, пока мне в голову не пришла мысль поменять обстановку.

– Не пойти ли нам в ресторан, друг мой Константин?

– Действительно! Почему не пойти двум советским людям в ресторан, в свободное от войны время?

– Только ты в гражданку переоденься, товарищ рядовой телефонист.

– Так точно, товарищ младший лейтенант!

Пока он переодевался, я выпил на посошок, закусил и вдруг подумал о том, что часть моего гардероба должна висеть в шкафу Костика.

– Эй, друг! Ты мои вещи еще в ломбард не заложил?

Тот выглянул из своей комнаты, засмеялся и, ничего не говоря, махнул рукой, подзывая. Войдя к нему, я посмотрел на висевший в открытом шкафу костюм. Совершенно новый. Надел его после того, как пошил, только один раз. Стал переодеваться, одновременно глядя, как Костик крутится возле моей гимнастерки с медалями.

– Слушай, дай мне одну на время! Пофорсить!

– Все! Больше Константину Павловичу не наливать! Пошли!

– Эй! Почему мне нельзя медаль поносить?

– Да потому что есть указ 2/43, согласно которому за незаконное ношение награды могут отвесить до года тюрьмы. Хотя для такого матерого уголовника, как ты, такой срок… просто плюнуть и растереть!

– Все! Больше ни слова! – резко махнул рукой Костик. – Идем!

– Погоди! – Я подошел к зеркалу.

Костюм, сидевший на мне как влитой, был шоколадного цвета. Рубашка из крученого шелка. Ботинки тупоносые, простроченные. Ну и, конечно, шляпа темно-коричневого цвета с широкой темной лентой на тулье. Сдвинул шляпу чуть наискосок:

– А вот теперь пошли!

В ресторане я не был с памятного 1941 года. Как и тогда, ярко светили громадные люстры под потолком, на столах лежали белоснежные скатерти, а в зале неспешно работали официанты, разнося блюда и принимая заказы. Несмотря на то, что вечер еще только наступал, в зале было довольно много народа. В своем большинстве, офицеры.

Солидная купюра, с ходу врученная официанту, помогла нам сесть за столик на двоих, у самой стены. Музыка еще не играла, а сами музыканты, сидя на сцене, только настраивали свои инструменты. Присмотрелся. Фронтовиков было немного. Усмехнулся про себя. За последние полтора года я легко научился отличать боевых офицеров от тыловиков. Официант с ходу принес два заказанных графинчика, по триста граммов. С вином и водкой. Вечер еще только начинался, поэтому разгон надо было набирать постепенно.

– Что будем заказывать? Ассортимент у нас сейчас небогатый, время такое, сами понимаете, но предложить кое-что можем. Из закусок рекомендую: буженина, колбаса сырокопченая, горбуша слабосоленая, соленые огурчики и грибы…

Я согласно кивнул головой и сделал подтверждающий жест рукой: давай.

– Из горячего могу посоветовать: котлеты с жареной картошкой с лучком и на сале…

– То что надо! – перебил я его. – Горячее через час принесите.

– Как скажете.

Костя уже прошелся взглядом по ближайшим столикам, в поисках подходящих кандидатур женского пола для дальнейшего знакомства. Вскоре пришел официант и поставил на стол тарелки с закусками, затем пожелал приятного аппетита и удалился. Заиграла музыка. Мы выпили, потом приняли по второй и с аппетитом принялись за закуску. Перекусив, я стал слушать музыку, а Костик пошел знакомиться с какой-то девушкой. Музыка, легкое опьянение, легкая и веселая атмосфера как-то неожиданно быстро растопили во мне холодный комок напряжения, который нередко оставался внутри меня еще долгое время после выполнения задания. Ушли, растворились где-то в глубине меня холодные, промозглые ночи, белесые от ужаса глаза немецкого майора, увидевшего занесенный над ним нож, белый, мертвый свет осветительных ракет на нейтральной полосе. Я снова вернулся в мир, где продается газировка с сиропом за три копейки, веселые люди пьют шампанское, девушки улыбаются молодым людям, а в воздухе звучит веселая и жизнерадостная музыка. Неожиданно, словно пробившись сквозь какую-то завесу, до меня донесся голос Костика:

– Ты что, спишь с открытыми глазами? Говорю тебе…

– Я слушаю тебя.

– Ты не слушай, а смотри чуть левее от эстрады. Вон там, около колонн, столик на шесть персон. Там компания сейчас рассаживается.

Я нашел глазами тот столик, о котором он говорил и… замер от неожиданности.

– Вот так номер! – неожиданно вырвалось у меня.

– Ты что, их знаешь? – сразу заволновался Костик. – Вон ту тоже? Красавицу из восточной сказки?

– Вот ее как раз и знаю. Зовут Таня.

– Познакомишь?!

– Сам подходить не буду и тебе не советую. Так как ты все равно не отстанешь, сразу скажу: у нее папа в комиссарах госбезопасности ходит.

– Ну почему так? Как красивая девушка, так папа обязательно… комиссар. Ладно! Тогда посмотри туда. Девушки сидят. Одна в зеленом, другая в синем платье. Начнутся танцы, подойду, познакомлюсь. Ты как сегодня настроен?

– Время покажет, – я усмехнулся. – А пока давай махнем.

Через час зал наполнился до предела. На эстраду вышла певица. Видно, ее хорошо знали, так как в зале сразу захлопали. Ее стройная фигура была затянута в длинное белое эстрадное платье с серебристыми блестками, а на голове, в тон платью, надета серебристая чалма, украшенная длинным ярко-синим пером. Молодым и звенящим голосом она пела простые, задушевные, лирические песни. Временами хлопало открытое шампанское, звучали разнообразные тосты, слышался женский смех. Вечер набирал обороты. Кавалеры приглашали женщин и девушек и кружились с ними в танце. Костя уже трижды водил в танце подруг, которых себе наметил. Правда, не обошлось без конкурентов. Майор, с голубыми просветами на погонах и двумя орденами, несмотря на свой зрелый возраст, довольно лихо отплясывал и за словом в карман не лез, заставляя смеяться девушек. Другой был старший лейтенант с медалью «За боевые заслуги», которую он, судя по всему, заслужил за канцелярским столом.

Уже в этом времени я научился танцевать, и вроде получалось неплохо, но это было сделано мною для того, чтобы наиболее полно соответствовать роли советского студента. С Таней мы встретились глазами, синхронно кивнули головами в знак того, что узнали друг друга. И на этом все. Она была с компанией. Еще две девушки и трое мужчин сидели за столиками. Они немного пили и много танцевали. Расстояние между нашими столиками было сравнительно большое, поэтому только изредка слыша отдельные фразы громко произнесенных тостов, можно было догадаться, что там празднуют день рождения одной из девушек. Сначала я принял их за компанию отпрысков облеченных властью товарищей, но судя по обстановке, царящей за столом, через какое-то время поменял свое мнение, так как один из тостов, услышанных мною, был поднят за клятву Гиппократа, а значит, часть из них работала где-то в больнице или госпитале. Как только начинала играть танцевальная музыка, к Тане то и дело подходили мужчины с приглашением потанцевать. Чаще она отказывала и танцевала с кем-нибудь из мужчин своей компании.

«Интересно, отказала бы она мне?»

Мне почему-то захотелось получить ответ на этот вопрос. Тогда я задал себе вопрос: может, мне эта девушка нравилась больше, чем я считал? Нет, тут же ответил сам себе, на данном этапе жизни мне нужны надежные и безотказные, как трехлинейки, подруги. Вроде Оленьки. После чего продолжил слушать музыку, есть горячее и пить водку, но скоро заметил, что недалеко сидящая от врачей компания хорошо одетых молодых парней, явно перебрав, потеряла чувство меры и стала проявлять слишком пристальное внимание к девушкам с соседнего столика, причем его львиная доля доставалась Тане. Не только мне не понравилось их поведение, но и тройке офицеров-фронтовиков, сидевших за соседним с ними столиком. Они быстро вразумили пьяную молодежь. Те сразу затихли и только изредка исподтишка бросали на них злые взгляды. Приближался комендантский час, зал постепенно стал пустеть, люди расплачивались и уходили. Ушли и офицеры, осадившие зарвавшуюся молодежь. Я посмотрел на часы. Без десяти девять.

«Надо выдвигаться. Пока дойдем…» – только я так подумал, как увидел, что пьяная четверка, рассчитавшись с официантом, подошла к столу с восточной красавицей и, что-то негромко им сказав, а вернее, пригрозив, направилась к выходу, слегка пошатываясь. Что это была угроза, стало видно по испуганным лицам девушек и нахмуренным – у молодых людей. Хотя они старались сделать вид, что ничего не произошло, и даже подняли бокалы под еще один тост, но сейчас даже со стороны их веселье выглядело искусственным. Когда-то в той жизни, в юности, я походил на этих пьяных парней, был таким же наглым и задиристым, но прожитая мною жизнь быстро расставила все на свои места. Люди пришли отдыхать, так зачем им портить настроение? Тем более такой красивой девушке. Решение я принял быстро.

– Костик, – сказал я другу, тот как раз вернулся к нашему столику после танца с девушкой, – десять минут тебе на то, чтобы окончательно договориться с подругой. Шляпу мою возьми, а затем жди меня метрах в пятидесяти от входа в ресторан. В направлении остановки. Все понял?

– Что произошло?

Не отвечая, я кинул деньги на стол и пошел к выходу. Проходил мимо столика врачей в тот момент, когда они рассчитывались с официантом, и не заметил, как мне вслед посмотрела Таня.

Пьяная компания стояла недалеко от входа, подальше от яркого света, падающего из ресторана. Они чему-то смеялись, когда я подошел к ним.

– Курить есть, мужики?

Двое из них как раз курили. Один из них буркнул, что нищих в Москве что-то много развелось, а второй кинул недокуренную папиросу на землю и небрежно, сквозь зубы, процедил:

– Вон там лежит. Можешь взять!

Их смех еще звучал в воздухе, когда доморощенный юморист, получив удар ногой в низ груди, сильно дернулся всем телом, перед тем как тяжело рухнуть на землю. В следующую секунду, стремительно сократив расстояние, я резко ткнул кончиками пальцев в основание глотки второго парня. Пока тот, хрипя, оседал на землю, я разбил ребром ладони переносицу третьему и затем, уже со срывом дистанции, заехал локтем в челюсть последнему отморозку. Он еще падал, когда я, развернувшись, торопливо зашагал к остановке, держась темной части улицы.

Народ быстро сбежался на их стоны и крики. Кто-то пытался оказать им помощь, кто-то кричал, что надо вызвать милицию. Я наблюдал за всей этой суматохой в отдалении, дожидаясь Костю, который задерживался. Когда донжуан московского разлива появился в окружении двух девушек, я ехидно поинтересовался:

– Что так долго? Никак выбрать не мог?

– Это мы с Верой виноваты. Задержали Костю, чтобы посмотреть, что там случилось, – пояснила стройная брюнетка с вздернутым носиком и большой грудью. – Там хулиганы кого-то избили! И никто ничего не видел! Вы когда проходили…

– Извините меня, милые девушки! На фронте я совсем отвык от элементарных правил приличия! Меня зовут Костя. И не смотрите на меня так. Это мы не специально придумали.

– Мы уже знаем. Меня зовут Наташа, – в свою очередь представилась брюнетка.


На место происшествия первым приехал милицейский наряд на мотоцикле, за ним спустя какое-то время подкатил милицейский автобус почти одновременно с автомобилем «скорой помощи». При виде прибывшей милиции народ стал быстро расходиться, а спустя час, после обхода свидетелей и работников ресторана, один из оперативников подошел к следователю и уныло сказал:

– Никто ничего не видел! Ничего странного, ничего необычного! В ресторане было тихо, вот только эта четверка, перепив, начала приставать к людям, но офицеры-фронтовики их быстро на место поставили, после чего вскоре ушли. Так как время шло к комендантскому часу, народ стал уходить из ресторана. Швейцар говорил, что слышал, как кто-то пару раз вскрикнул, а затем все стихло. Посчитал, что парни между собой выясняли отношение. Видимо, не поделили девушку. Весна. Кровь молодая играет.

– Ты мне давай тут без лирики! Время? Когда это было?

– Это не я говорю, а слова швейцара передал. Это произошло где-то в начале десятого. Точно он не помнит. Так что, если кто мельком и видел, что произошло, так они уже по пути домой.

– Просто отлично, – буркнул следователь. – Никто ничего не видел и не слышал, вот только четверо парней остались лежать на земле. Этот неизвестный или неизвестные весьма хороши в рукопашном бою, не так ли, Грошев?

– За несколько минут так отделать четырех крепких парней – это уж точно надо умельцем быть. А где у нас такие специалисты есть, Василий Константинович?

– Ты думаешь… Нет, только не это. Хотя, с другой стороны, если это каким-то боком касается государственной безопасности, то у нас это дело могут забрать. М-м-м… Что было бы весьма неплохо. Хм. Кстати, Грошев, где твой Симченко? Пусть документы потерпевших…

В следующую секунду следователя перебил взревевший двигатель мощной машины, которая вынеслась из-за угла на полной скорости и затормозила прямо перед рестораном. Тонко и противно взвизгнули покрышки, когда автомобиль резко затормозил. Передняя дверца распахнулась в тот же миг, как машина остановилась. Из нее выскочил капитан-порученец и подскочил к задней дверце, затем распахнул ее и замер навытяжку. Из темноты салона наружу важно вылез незнакомый милиционерам человек в папахе, с генеральскими звездами на погонах. Оперативник при виде его негромко усмехнулся:

– Никак сынку генеральскому приложили.

Следователь недовольно посмотрел на него:

– Чему радуешься, Грошев? Если это так, то теперь мы пахать будем двадцать четыре часа в сутки, не разгибая спины, пока не найдем этого драчуна.


Спустя два дня мы с Костиком поехали на вокзал, чтобы встретить чету Сафроновых. Павел Терентьевич действительно имел нездоровый вид, несмотря на то, что прошло столько времени с начала его болезни. Приехали к ним домой, где немного посидели за столом, а потом я стал прощаться, так как путешественники настолько устали, что даже этого не скрывали. Зевали во весь рот и терли слипшиеся глаза. Распрощавшись, поехал к себе домой.

Дни летели быстро, несмотря на выматывающие тело тренировки и занятия по специальным дисциплинам. За май и два с половиной летних месяца нас три раза забрасывали в немецкий тыл. Круговерть заданий, тренировок и занятий просто захлестнула. Мне еще никогда не приходилось воевать так долго и с таким напряжением сил и нервов. Даже моя натренированная годами войны (множеством перенесенных нагрузок, немыслимых для обыденной мирной жизни) психика была на пределе. За это время погибли Ваня Дубинин и Леня Мартынов, а с ними двое новичков, только пришедших к нам в группу. Были легко ранены Мирошниченко и я, но нам даже не дали нормально долечиться. Всем нам нужна была серьезная передышка. Камышев это прекрасно сознавал и пытался исправить положение, но ему каждый раз отвечали:

– Люди на фронте каждый день гибнут тысячами, а вы что, отдыхать собрались? Когда вся страна в едином порыве…

Единственным плюсом от этого непрерывного круговорота были отправляемые Камышевым на нас наградные листы, которые подписывались высоким начальством без промедления. Так к моим медалям прибавился орден Красной Звезды.

Последнее задание было очень тяжелым. Почти сутки пришлось уходить от погони, а затем два дня, без еды и воды, отсиживаться на болоте. Именно там, в зеленой жиже, мы похоронили еще одного новичка, получившего тяжелое ранение, а при переходе линии фронта был тяжело ранен сам Камышев.

Не знаю, как остальные, но стоило мне узнать, что командир будет жить, я обрадовался, причем не столько заверению врача, сколько тому, что мы наконец получим долгожданный отдых. Исходил из того, что нашему командованию сначала придется подбирать полноценную замену командиру, которому еще потом придется принимать на себя обязанности и срабатываться с коллективом. Значит, по моим расчетам, наша группа могла как минимум рассчитывать дней на десять-двенадцать отдыха. По прибытии в часть мы узнали, что Камышева транспортным самолетом уже доставили в Москву, в спецгоспиталь ГБ, где ему сделали операцию. Узнав об этом, сразу решили, что на следующий день пойдем все вместе и навестим командира.

Госпиталь встретил нас запахом карболки, хлора, специфическим шумом, состоящим из стуков костылей и шуршания колесиков носилок, словами и фразами, которые просто неотъемлемы для подобных учреждений.

– Иванов, Сапожков, Урманов, живо на перевязку! Колоть два раза в день! По два кубика внутривенно! Татьяна Васильевна, срочно готовьте Тяпнева из шестой к операции! Ефимов! Ты чего здесь?! Живо в процедурную!

Вся наша группа носила темно-красные нашивки за ранение, за исключением Феди Зябликова, от которого, как шутил Паша, пули бегали. Имея круглое краснощекое лицо и курносый нос, он вообще не походил на парашютиста-диверсанта, у которого за плечами три выброса во вражеский тыл и десяток убитых фашистов. Сейчас он шел среди нас с гордо выпяченной грудью, на которой висел недавно полученный им орден Красной Звезды.

Дошли до офицерского отделения, где сестра выдала нам халаты и направила к лечащему врачу, закрепленному за палатой, где лежал подполковник Камышев. Его мы нашли на половине дороги, в коридоре, где он разговаривал с… Таней. Девушка была в медицинском халате, на ее голове была белоснежная шапочка, а на шее висел стетоскоп.

«Она работает врачом, и это при папаше-комиссаре? Чудеса, да и только».

– Извините, что вынужден прервать ваш разговор. Нам сказали, что вы доктор Моргулин, – обратился к нему Мирошниченко.

– Да. Это я, товарищи. Танечка, извини, пожалуйста, потом договорим.

– Ничего, Иван Сергеевич. Я пойду.

Врач развернулся к нам:

– Чем могу быть полезен?

Девушка сделала несколько шагов, потом остановилась рядом со мной, улыбнулась и сказала:

– Здравствуйте. Я вас не сразу узнала. Вы в форме совсем по-другому выглядите.

– Здравствуйте. Зато я вас везде сразу узнаю. Хоть в вечернем платье, хоть в медицинском халате. Хотя… – я сделал паузу, – честно говоря, не ожидал вас здесь увидеть.

Девушка чуть-чуть нахмурилась.

– Тогда где, в вашем понимании, мне место?

– Вы зря обижаетесь. В моих словах…

– Костя! Звягинцев! Идем! Скорее!

– Вот так всегда. Не дадут поговорить с красивой девушкой. Извините меня, но я спрошу прямо: вы не хотите встретиться со мной сегодня вечером?

– Не могу. У меня сегодня дежурство, – это было сказано быстро и резко, так что ее слова я посчитал за отказ.

«У нее, наверное, таких предложений с десяток за день».

– Извините. Рад был вас увидеть. До свидания.

– До свидания.

Я быстро догнал парней, которые сразу забросали меня вопросами. Откуда знаешь? Где познакомился с красавицей? Счастливчик! Повезло человеку! Но вопросы, на которые я не собирался отвечать, сразу прекратились, стоило нам оказаться за порогом палаты. Так как это был четвертый день после сложной операции, нам дали на разговоры всего двадцать минут.

– Как чувствуете себя? – первым делом поинтересовался Мирошниченко.

Командир слабо усмехнулся:

– Отлично. Как все… прошло?

Капитан коротко отчитался, затем ребята наперебой стали рассказывать, что все отлично, на улице лето, ходят девушки в красивых открытых платьях, а командир еще холост. А это непорядок! Да еще где-то фашисты недобитые бегают, поэтому пусть командир прекращает валяться в кровати. На радостях парни так сильно расшумелись, что прибежавший на шум врач состроил сердитое лицо и принялся нас отчитывать:

– Вам тут что, товарищи офицеры, цыганский табор, что ли?! Вы бы еще тут пляски устроили! Ваши голоса через три палаты слышно! Тут тяжелые больные лежат! Им покой нужен! Все! Свидание окончено! Уходите!

Выйдя из госпиталя, мы разбежались в разные стороны. Мирошниченко – к жене и детям, Леша Смоленский пошел или к матери или к невесте, а Дима Сашко и Паша Швецов – к своим девушкам. У остальных ребят тоже были свои дела. Много дел. Им, приехавшим из глубинки, столица до сих пор казалась миром чудес, которые непременно надо увидеть, пощупать, попробовать. Я, как и в прежней жизни, продолжал оставаться одиночкой. К тому же у меня своих дел хватало, и в первую очередь по домашнему хозяйству. Я давно собирался купить мебель для спальни и столовой своей квартиры, а также несколько комплектов постельного белья. Нужны были полотенца, скатерть… Так что неделя за всеми этими хлопотами пролетела незаметно.

За сутки до сбора мы должны были звонить дежурному части, где квартировали, и узнавать, нет ли для нас какого-нибудь срочного приказа. Я рассчитывал, что дадут отбой и у меня будет еще несколько дней для отдыха, но мои расчеты не оправдались. Наше руководство поступило хитрее. Командование прекрасно понимало, что полноценную замену Камышеву в короткие сроки найти нельзя, а для разведки и диверсии командиром сойдет и его заместитель Мирошниченко. Они были правы. По знанию людей и планированию тонких комбинаций Камышев был на две головы выше своего заместителя, зато как разведчик и диверсант тот шел с командиром наравне.

Прибыв в нашу казарму, я вдруг неожиданно увидел, кроме наших парней, трех незнакомых офицеров. Полковник с седыми висками и озабоченным хмурым видом… Недалеко от него стояли два старших лейтенанта. Обоим лет под тридцать. Крепкие, плечистые парни, и взгляд соответствующий – жесткий и цепкий. На груди у обоих офицеров были нашивки за ранение, ордена и медали. Моя интуиция при виде этих людей тихо взвыла.

«Военная разведка. Им чего здесь надо?» – недовольно подумал я, затем подойдя строевым шагом к старшему по званию, кинул руку к фуражке:

– Товарищ полковник…

Тот просто отмахнулся от меня, не прерывая тихий разговор с Мирошниченко. Я отошел к нашим ребятам. Тихо спросил:

– В чем дело, парни?

Получив ответ, что ничего неизвестно, приготовился ждать. Скоро вслед за мной пришли Паша Швецов и Дмитрий Дольский, из новичков. Теперь вся наша группа была в сборе. Мирошниченко, увидев, что все собрались, встал.

– Товарищи офицеры, разрешите представить вам товарища полковника, Рокотова Илью Владимировича, из разведывательного управления. Он изложит нам суть предстоящего задания.

– Товарищи офицеры! – Полковник встал. – Буду говорить кратко. На ближайшее время намечено наступление наших войск. Направление определено, войска стянуты и находятся на позициях, вот только неожиданно к нам поступили сведения о какой-то перегруппировке в тылу противника, причем именно в направлении нашего главного удара. Об этом нам сообщили партизаны, действующие в тех местах, после чего их рация замолчала. Мы сразу подключили авиаразведку, но ничего нового, за исключением обычных передвижений в немецких тыловых частях, она не показала. Тогда было принято решение сбросить через линию фронта три группы разведчиков. Одна из них вышла на связь сразу при приземлении, но потом замолкла. В следующую ночь – вторая, которая просто бесследно пропала. Самолет с третьей группой был подбит при подлете к цели, часть разведчиков успела выпрыгнуть, но судьба их нам неизвестна. Одновременно с ними через линию фронта командование отправило одну за другой четыре группы пеших разведчиков. Задача у них была одна: захватить офицера, но все попытки оказались неудачными. К чему я вам это говорю, товарищи офицеры?! Вы должны проникнуться всей важностью поставленной перед нами задачи и подойти со всей ответственностью к ее решению! Сейчас именно на вас возложены наши надежды! Именно от вас зависит, насколько сильным и неожиданным будет наш удар! Помните, что успешное выполнение вами задачи спасет десятки тысяч жизней наших солдат!

Дальнейшее выступление я пропустил, пытаясь разложить по полочкам полученную мною информацию.

«Армейская разведка облажалась по полной программе. Сроки прошли, докладывать нечего, начальство рвет и мечет. Вот только почему мы? Непонятно, зато понятно другое. Из нас решили очередных смертников сделать. Вот только хрен им!»

– …теперь о сроках! Вам дано два дня на подготовку и три дня, это предельный срок, на выполнение задания!

После его слов наши парни стали переглядываться. Никогда у нас такого не было. Нормальное время подготовки – от двух до трех недель, правда, в последнее время, его урезали до двух недель. Но два дня?! Полковник видел, какое впечатление произвели его слова, поэтому обвел нас всех глазами и только потом продолжил:

– Да, это предельно жесткие сроки! Командование это прекрасно понимает, поэтому усилило вашу группу двумя армейскими офицерами, опытными разведчиками! С вашей группой еще пойдут два радиста. Вопросы есть?

– Товарищ полковник, разрешите обратиться? – поднялся Швецов. После кивка полковника он продолжил: – Новые люди. Нам надо с ними сработаться – и два дня…

– Товарищ старший лейтенант, эти сроки определил не я, а верховное командование! Это приказ! Вы все – советские офицеры, комсомольцы и коммунисты! Вам оказал доверие народ и коммунистическая партия! Это налагает на вас…

Когда он закончил, пришла моя очередь спросить:

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Обращайтесь!

– Почему в этот поиск идем именно мы? Ведь это стандартная задача для армейской разведки!

Мирошниченко, стоящий чуть позади полковника, бросил на меня злой взгляд, но этого показалось ему мало, и он мне показал кулак. Дескать, пусть только он уйдет, ты у меня получишь! Мой вопрос был задан с тайным умыслом. Полковник должен был, следуя элементарной логике высокого начальства, задать мне прямо в лоб вопрос: что, лейтенант, струсил?! На что у меня уже был готов ответ: как все нормальные люди, хочу жить. После чего, я так надеялся, меня отчислят из состава группы, как не оправдавшего доверия, а уже затем, исходя из обстоятельств, буду думать, как жить дальше.

После заданного мною вопроса наступила тишина, и я оказался в перекрестье взглядов. Кто смотрел на меня осуждающе, у кого в глазах стоял вопрос: как ты умудрился такое ляпнуть, Костя? Мне было плевать, что обо мне думают, я напряженно ожидал реакции полковника. Вот только она оказалась неожиданной для всех и в первую очередь для меня, так как к такому варианту ответа я оказался совершенно не готов.

– Вопрос был задан правильный. Мне не хотелось говорить об этом, но прямо сейчас понял, что вам, товарищи, надо знать правду. Мы подозреваем, что за нашими провалами стоит немецкий шпион. Именно поэтому операцию передали вашему управлению. Еще вопросы есть? Нет? Тогда на этом все, товарищи офицеры!

Когда полковник ушел, ко мне подошел Мирошниченко и тихо, со злостью в голосе, сказал:

– Я тебе, Звягинцев, это еще припомню!

Мои неизвестно откуда взявшиеся бойцовские качества и боевой опыт не давали парторгу покоя, о чем нетрудно было догадаться. К тому же я отличался своим поведением от остальных парней нашей группы, как ни старался это скрыть. Это тоже сильно раздражало Мирошниченко, который считал, что все мы, как один, должны соответствовать образу строителя коммунизма, и то, что я в него не вписывался, его сильно беспокоило. Он изо всех сил старался переделать меня, выкорчевать из меня те пережитки прошлого, которые мешали мне (он так считал) стать сознательным гражданином, верным идеям коммунистической партии. Следом подошел Паша Швецов, который сменил погибшего Мартынова на посту комсорга:

– Если бы я тебя не знал, Костя, то подумал, что ты отъявленный трус. Это, конечно, не так, но сразу тебе говорю, этого я так не оставлю! Вернемся после задания, и я сразу поставлю вопрос о твоем безответственном поведении, порочащем имя советского офицера, на комсомольском собрании!

– Вернемся – отвечу, – раздраженно буркнул я в ответ.

– Товарищи офицеры! – раздался голос Мирошниченко. – Подойдите!

Мы собрались возле висящей на стене карты.

– Задача перед нами стоит простая и в то же время очень сложная. Нам надо пройти по двум этим квадратам. Смотрите! Показываю на карте, – капитан тупым концом карандаша обвел два серо-зеленых квадрата. – Основа нашего задания заключается в следующем: захватываем пленных, развязываем им языки, а полученные данные передаем командованию. Действовать нам надо будет быстро, а поэтому передвигаться будем на захваченной у врага технике. Командование особенно интересует…

Спустя двое суток в нашем бараке появились два последних члена нашей группы. Радисты. Сержант-разведчик Миша Кораблев. За плечами у него было четыре ходки в тыл врага и медаль «За боевые заслуги». И девочка Маша. Так я ее назвал про себя из-за маленького роста, стоило мне ее только увидеть. Своими большими синими глазами она мне напомнила Наташу Васильеву. У Маши Урусовой не было той красоты, зато было очень милое и хорошее лицо. Родом она была из Ленинграда и буквально на днях узнала о смерти своих родителей и младшего брата. За плечами у нее была трехмесячная работа в тылу врага в составе разведывательно-диверсионной группы и тяжелое ранение.

Новички, которые были приданы нашей группе, были опытными, смелыми и решительными людьми, но этого было мало, надо понимать друг друга с полуслова, знать, как поведет себя твой товарищ в экстренной ситуации. Вот этого мы не знали. Был еще один минус. Так как нам придется действовать в непосредственной близости от противника, то мы собирались действовать под видом фрицев, а к форме необходимо знание немецкого языка. Из группы могли сойти за настоящих немцев только я и Камышев. Еще могли сойти за фрицев, при простом и непродолжительном разговоре, Мирошниченко, Леша Смольский, Швецов и Сашко. Зябликов и Дольский знали язык в объеме средней школы. Теперь к ним можно было причислить еще троих – радистов и армейского разведчика Гришу Мошкова. Второй, старший лейтенант Саша Ветров, выгодно отличался от них, но это стало ясно, когда мы узнали, что у него за плечами школа военных переводчиков.

Потом приехал капитан из шифровального отдела. Василий Владимирович Никольский. В нем сразу чувствовалась интеллигентность. Да и внешность была по стать какому-нибудь профессору – преподавателю столичного университета. Лет под пятьдесят, лицо строгое, на носу очки. Со всеми он познакомился обстоятельно и, что удивительно, запомнил наши имена и фамилии с первого раза. Как мы потом убедились, память у него была просто фотографическая. Не теряя ни минуты, он сразу посадил нас заучивать наизусть таблицу кодов и детально изучать карту местности, на территории которой нам предстояло действовать. Она была разбита на восемь квадратов, каждый из которых получил название какого-либо дерева. Ольха, береза, дуб… В свою очередь, эти «деревянные квадраты», как мы их сразу окрестили, были разбиты еще на четыре квадрата. Всем родам войск, танковым частям, артиллерии, пехоте, штабам были присвоены цифровые коды.

– Теперь вы, Звягинцев, – он тыкал указкой в карту. – В этом квадрате вы обнаружили штаб двадцать первой немецкой танковой дивизии. Что вы передадите радисту?

– Береза-три. 11-21-ТД.

– Хорошо. Садитесь.

– Сашко! Вы обнаружили пехотный полк…

С радистами он работал отдельно. Перед самым вылетом мы узнали, что позывным нашей группы стало слово «рассвет».

При подлете к цели неожиданно выглянула из-за туч луна. Гул самолетных двигателей немцы, видно, засекли давно, но не стреляли, так как самого самолета не видели, а тут его им подали, как говорится, на «блюдечке с голубой каемочкой». Зенитные батареи не заставили себя долго ждать. Транспортник тряхнуло раз, второй, третий. Быстро повернувшись, мы приникли к иллюминаторам. В воздухе вокруг нас замелькали облачка разрывов зенитных снарядов. Вдруг пол резко ушел из-под наших ног, самолет пошел на снижение. Спустя пару минут из кабины выглянул штурман и крикнул, что самолет приближается к месту выброски. Не успела за ним закрыться дверь, как инструктор громко скомандовал:

– Приготовиться!

Мы сразу выстроились в цепочку. Стоило инструктору распахнуть дверцу бортового люка, как по ушам сразу ударил оглушительный рев моторов. Время словно остановилось. Наконец, над кабиной пилотов замерцал зеленый огонек.

– Первый пошел!! – крикнул во весь голос инструктор. – Второй пошел!..

Когда пришла моя очередь, я уже был готов шагнуть в темный провал люка, но в этот самый миг транспортник сильно и резко качнуло, одновременно по обшивке застучали осколки разорвавшегося рядом зенитного снаряда. Меня сильно шатнуло, и только с большим трудом удалось удержаться на ногах.

«Время! Скорее вниз!» – этой мыслью я рванулся к люку и прыгнул в темноту. Сброс парашютистов должен был занять минимально короткое время, чтобы люди не разлетались далеко друг от друга, а значит, быстрее собрались на месте высадки. Сегодня это жесткое правило, пусть случайно, при непредвиденных обстоятельствах, было нарушено. Я попытался отследить с высоты спускающиеся купола парашютов наших разведчиков, но так и не смог ничего разглядеть. Теперь надо было рассчитывать только на то, что они нас видят, а собравшись, направятся как можно быстрее в нашу сторону. Грузового контейнера у нас не было. Форма, оружие и маскхалаты – все это было немецкого образца. Кроме того, у каждого был сухой паек на три дня и запасные батареи для раций.

Приземлился я очень удачно, на самой опушке леса, а из-за задержки во времени у меня был шанс повиснуть на дереве, а то и вовсе, скользнув по ветвям, со всей дури грохнуться об землю. Выкарабкавшись из-под полотнища, сразу посмотрел вверх и засек только два опускающихся парашюта. Где еще один? Быстро огляделся. За спиной стоял, погруженный во мрак, лес. Впереди шли заросли кустарника, а за ним расстилалось поле; что было там дальше, скрывала темнота. Начал быстро скручивать полотнище парашюта, время от времени подавая сигналы фонариком. Спустя полчаса рядом со мной собрались те, кто прыгал после меня: радист, армейский разведчик Григорий Мошков и Паша Швецов. Судя по всему, разрыв во времени разрубил нашу группу на две части.

– Как будем действовать?

Не успел вопрос Швецова повиснуть в воздухе, как издали послышался нарастающий рев двигателей грузовиков. Машины двигались в нашем направлении. Мы переглянулись. Всем сразу было понятно: это за нами. Значит, надо уходить, причем срочно. Вот только куда?

– Судя по тому, что смог рассмотреть сверху, мы приблизительно находимся где-то здесь, – я подсветил карту фонариком, а затем ткнул пальцем в точку на карте. – Я определил наше местонахождение по характерному повороту дороги. Вот он. Если все правильно понимаю, то мы сейчас где-то в километре от нашей группы. У кого какие мысли?

– Фашисты как-то чересчур быстро появились, – негромко сказал радист.

– Считаю, что полковник был прав, когда сказал про «крота», – подтвердил его невысказанное обвинение армейский разведчик.

– Нам прямо сейчас уходить надо, пока немцы не начали разворачиваться в цепь.

– Согласен, Костя, – поддержал меня Павел. – Уходим в глубину леса.

Только мы начали движение, как над лесом стали взвиваться осветительные ракеты, потом послышался приглушенный расстоянием лай овчарок. Мы остановились и с минуту прислушивались. Вдруг ударил пулемет, за ним другой, следом зачастили автоматы.

– Вперед! – скомандовал я.

Если до этого мы могли еще думать, что немцы бьют наугад, простреливая лес перед собой, то когда раздался взрыв гранаты, никто из нас уже не сомневался, что там идет бой. Схватка не на жизнь, а на смерть. Я не знал, что у капитана Мирошниченко был особый приказ. Именно на такой случай. В случае обнаружения нас фашистами разбить разведгруппу на две части. Одна должна взять на себя погоню, пока вторая группа будет выполнять задание. Именно поэтому были выделены две рации. Вот только он не думал, что подобная ситуация произойдет сама по себе. Командиром группы, которая должна была отвлечь немцев, он намеревался назначить меня, так как капитан считал, что группа во главе со Звягинцевым сможет долгое время уходить от преследования.

Мы быстро двигались по лесу, при этом стараясь держаться параллельно дороге. Шли в противоположную сторону от тех мест, куда нам надо было двигаться по плану армейской разведки. Спустя какое-то время звуки ночного боя пропали, только осветительные ракеты продолжали висеть в той части леса. Выбрали участок в двухстах метрах от дороги. Спали, как говорится, вполглаза, поэтому слышали, как несколько раз, там, за деревьями, проезжали машины и мотоциклы. Окончательно проснулся я от того, что на меня кто-то смотрел. Не успел повернуть голову, как мелькнула рыжая тень и исчезла за стволами деревьев в предрассветных сумерках.

Небо только начало светлеть, а лес уже наполнился звуками, шорохами и птичьим щебетанием. За лесом между поредевшими стволами деревьев чувствовался простор, пока еще не видный глазу из-за стелящегося по земле рассветного тумана. Постепенно проснулись все остальные разведчики. Я и Гриша Мошков сходили к дороге, чтобы осмотреться. То, что мы увидели, ни мне, ни ему не понравилось. За дорогой раскинулось большое поле с редким вкраплением кустарников. В ста метрах от нас у небольшой рощицы стояли две большие палатки, охраняемые часовыми. За ними виднелся грузовик и полевая кухня. По левую сторону от нас, уже на самой дороге, стоял мотоцикл. Водитель помахал немного руками, разминаясь, а затем стал толкать в плечо задремавшего в коляске пулеметчика. Тот стал ругаться, говоря, что Ганс дурак и мог бы дать ему поспать еще минут двадцать, так как эти лентяи, Вилли с Альфредом, придут заступать на пост, как обычно, на десять минут позже. Солдат, когда вылез из коляски, со стонами и вздохами стал разминать застывшую спину, при этом недовольно бурча, что они тут делают, раз русских диверсантов уже взяли.

Мы осторожно отползли обратно. Вернулись, рассказали Паше и радисту, что лес практически блокирован. По крайней мере в нашем направлении. Наш шанс выжить – это выкинуть рацию и спрятаться в глубине леса, но это было мое личное мнение. Выскажи я его, меня сразу посчитают трусом и предателем. У нас не было времени, чтобы внести изменения в план или как-то его откорректировать, к тому же мы пропустили один сеанс связи. Следующий должен был состояться через полчаса. Если мы не ответим, то могут послать еще одну или даже несколько групп разведчиков, а выйдем на связь – обозначим себя, после чего за нами будут гоняться все кому не лень.

Все это понимали, поэтому мой вопрос «что будем делать?» поняли правильно.

– Передаем кодовую фразу и быстро уходим в глубь леса. Запутываем следы, а затем следуем в направлении, согласно поставленному перед нами плану. Достигнем этого места. Здесь кончается лес и начинаются болота, – Гриша показал на карте место и закончил: – и где-нибудь пробуем проскочить. Я прекрасно знаю, как немцы не любят болота, и пару раз пользовался этим, отсиживаясь. Не боись, прорвемся, парни. Ну как, согласны?

«То есть подставляем себя фрицам и одновременно пытаемся выполнить приказ командования или посмертно стать героями. Хороший план. Дальше некуда».

Паша и радист почти синхронно кивнули головами в знак согласия. Может, это и было правильно, но то, что при этом наши шансы на выживание резко уменьшались, в расчет, похоже, никто не брал. Мне это сильно не нравилось, но разногласий в подобной ситуации быть не должно, поэтому следом и я кивнул головой.

На скорую руку перекусили, после чего Кораблев вышел на связь и передал условленную фразу: «Рассвет встает». Теперь там, на Большой земле, знали, что разведгруппа начала работать. В дальнейшем выходить на связь мы имели право только в случае получения нами проверенной информации. Еще до отправки нам сказали, что несколько радиостанций будут постоянно на приеме, ожидая наших сообщений. Согласно утвержденному командованием плану, нам нужно было двигаться в направлении небольшого городка, который одновременно являлся узловой станцией и сейчас находился где-то в семидесяти километрах от нас.


Машина генерала Рихтера остановилась в трех метрах от затормозившего мотоцикла охраны. Следом за машиной генерала остановился грузовик. Адъютант генерала, выскочивший из машины, подбежал к задней дверце, открыл ее и, вытянувшись, замер. Стоило генералу выйти из машины, как тут же к нему направился полковник Зайдель, в сопровождении майора Хольца и капитана Вернера. Чувствовалось, что все три офицера сильно волнуются, это было видно по их напряженным лицам. Генерал Рихтер, отвечающий за безопасность тыла группы армий, слыл жестким и непреклонным человеком. Слухи о нем ходили самые разные, но были и общеизвестные факты. Три виновных, по его мнению, офицера закончили жизнь самоубийством, а еще около десятка были разжалованы и отправлены рядовыми на Восточный фронт.

Его сухое, аскетическое лицо с глубоко сидящими глазами и тонкими, бесцветными губами напоминало обтянутый кожей череп. «Череп». Так его звали за глаза и произносили эту кличку всегда шепотом.

– Господин генерал…

Оправдательная речь полковника, которую он готовил последние полтора часа, была прервана небрежным жестом генеральской руки. Тот оглядел стоящих перед ним офицеров пустым, ничего не выражающим взглядом, и от этого их сердца, и так колотящиеся от страха, забились еще сильнее.

– Полковник, два часа тому назад вы сказали, что с русскими диверсантами все покончено. Группа уничтожена, а рация захвачена. Это ваши слова?

– Так точно, господин генерал, – полковник побледнел еще больше.

– Потом вы снова позвонили и сказали, что на связь вышла русская рация. Это как понять?

– Господин генерал, мы не знали численности русских парашютистов. Как и не знали, что группа будет состоять из двух самостоятельных отрядов, каждый из которых будет иметь рацию. Мы это не учли, но район высадки до сих пор блокирован двумя армейскими батальонами и ротой СС, а на место выхода русского радиста уже отправлена мобильная группа капитана Фуллера. С минуты на минуту мы ждем от него сообщений. Капитан Вернер!

К ним шагнул капитан, держа в руках карту. Не успел он ее протянуть, как Рихтер остановил его движением руки, затем чуть повернул голову и отдал приказ своему адъютанту, стоявшему у него за спиной:

– Капитан! Шнитке, ко мне!

Спустя пару минут из кабины грузового автомобиля гибко и легко выпрыгнул высокий, атлетически сложенный офицер в маскхалате, который легким и пружинистым шагом приблизился к группе офицеров. Не успел он встать по стойке смирно, как генерал представил его: – Господа офицеры, перед вами обер-лейтенант Шнитке, командир специального подразделения «Призраки». Он и его люди отлично зарекомендовали себя в Чехии, Голландии и Франции. Сейчас они прибыли к нам, на Восточный фронт, вместе с 27-й гренадерской дивизией из Бургундии. Я не ошибся, обер-лейтенант?

– Никак нет! Все точно, господин генерал!

– Именно им я поручаю закончить эту операцию! Полковник, вы меня поняли? Поиск русских будет проводить группа Шнитке, а значит, рота капитана Фуллера переходит в его распоряжение! Теперь… – генерал прервался, глядя на подбежавшего к ним лейтенанта-связиста.

Наткнувшись на холодный взгляд Рихтера, связист резко затормозил и перешел на четкий, печатающий шаг.

– Господин генерал…

Новый резкий нетерпеливый жест генерала прервал начавшего по всей форме доклад офицера.

– Капитан Фуллер только что передал, что его люди вышли на след русских диверсантов, господин генерал! – выпалил одним махом лейтенант и замолк, преданно глядя на Рихтера. Тот, уже не обращая внимания на стоящего по струнке связиста, бросил быстрый взгляд на командира спецподразделения.

– Берите своих людей, обер-лейтенант, и немедленно отправляйтесь!

– Слушаюсь, господин генерал!

– И еще. Оставьте здесь пару-тройку своих людей. Пусть походят по лесу. На всякий случай!

– Слушаюсь, господин генерал!

– Теперь вы, господа! – генерал повернулся к стоящим навытяжку офицерам. – Вы прекрасно знаете, что наша первоочередная задача сохранить тайну операции «Железный кулак», поэтому по моей просьбе генерал Рунг выделил вам еще две роты СС. Полковник, мне нужна крупномасштабная карта!

– Господин генерал, пройдемте к моей штабной машине! – с нескрываемым облегчением предложил полковник Зайдель, надеясь, что для него все еще, может, и обойдется.

Загрузка...