Смерть негодяя

Глава четвертая

Констеблю полиции Хэмишу Макбету не спалось. Таузер лежал у него в ногах и страшно храпел. Снаружи неугомонные чайки с криками кружили над озером и заунывно ухала сова, а затем внезапно раздался пронзительный лай лисы.

– А ведь туристы съезжаются сюда в поисках тишины и покоя, – пробормотал Хэмиш.

Спустя еще час он оставил тщетные попытки уснуть и выбрался из постели. На часах было только пять утра, но уже рассвело. Он выглянул в окно, выходившее прямо на озеро.

Лето выдалось неудачным, однако это утро по всем признакам предвещало идеальный день. Над гладью озера висела легкая дымка. На другом берегу горбатые холмы с возвышающимися на них лиственницами и березами плыли в этой дымке, как на китайской картине. Хэмиш открыл окно. В утреннем воздухе витал сладкий аромат роз. Хэмишу удалось вырастить великолепные вьющиеся розы, которые теперь цвели прямо над дверью участка, оплетали синюю вывеску «Полиция» и залезали на ступеньки. Единственная камера полицейского участка пустовала уже очень давно. Местный деревенский пьяница вступил в Общество анонимных алкоголиков в Инвернессе и больше не развлекал их маленький участок ночным исполнением «Дороги к островам» и «Звезды Робби Бернса».

Такая работа вряд ли подходила человеку амбициозному, однако Хэмиш относился к своим обязанностям со всей серьезностью. Он зарабатывал достаточно, чтобы отправлять деньги домой родителям. Благодаря работе ему не нужно было платить за квартиру и за пользование полицейским автомобилем. Ему нельзя было жениться, пока следующий по старшинству ребенок в семье не станет достаточно взрослым, чтобы начать работать, – таков был долг каждого кельта. Однако между Хэмишем, которому уже перевалило за тридцать, и следующим отпрыском Макбетов, Мёрдо, была очень большая разница в возрасте. Кроме того, Мёрдо демонстрировал настоящие чудеса в школе, и ожидалось, что он поступит в университет и получит стипендию, поэтому Хэмишу пока что не светило сложить свои обязанности.

Решив не ложиться обратно, Хэмиш натянул старый армейский свитер и лоснящиеся форменные брюки. Смокинг дяди Гарри аккуратно висел на спинке стула – дорогая, безупречно скроенная вещь выглядела неуместно в крошечной обшарпанной спальне Хэмиша. Казалось, будто какой-то аристократ заблудился по дороге домой из клуба.

Таузер перевернулся на другой бок и развалился на всей кровати. Хэмиш взглянул на собаку и вздохнул. Еще недавно он запрещал Таузеру входить в спальню – ведь что бы подумала какая-нибудь девушка, решившая разделить с полицейским постель? Но надежда на это уже угасла. Хэмиш угрюмо гадал, не суждено ли ему делить постель с этой дворнягой годами?

Он вышел на задний двор и направился в сарай, чтобы приготовить корм для куриц и гусей.

Рука Генри на колене Присциллы. Если бы Хэмиш только мог выкинуть эту гадкую картину из головы.

Он сделал все утренние дела по хозяйству, затем вернулся в дом и приготовил плотный завтрак – скорее для того, чтобы хоть чем-то занять себя, а не потому что был голоден. Таузер учуял запах жареного бекона и с сонным видом приплелся из спальни, напоминая подвыпившего забулдыгу. Пес положил рыжеватую лапу на колено Хэмиша – это был его обычный способ ленивого попрошайничества. Хэмиш поковырялся вилкой в завтраке, а затем сдался и поставил тарелку на пол. Он решил спуститься на пристань и посмотреть, много ли наловили рыбацкие лодки.

По дороге Хэмиш вспоминал обрывки разговоров, подслушанных на приеме. То, что капитан Бартлетт нанес оскорбление Вере, было совершенно очевидно. Как и то, что всего за несколько мгновений до того, как она плеснула содержимое своего бокала ему в лицо, Вера сгорала от любви к капитану. «Возможно, Присцилле и впрямь лучше с этим прилизанным мелким драматургом, – мрачно подумал Хэмиш. – А ведь она могла обручиться с кем-то вроде Питера Бартлетта. Сколько вообще лет Генри?» – задался вопросом констебль. Точно старше Присциллы. Даже старше самого Хэмиша. Возможно, ему было уже больше сорока. Было бы гораздо логичнее, если бы Присцилла влюбилась в мужчину помладше, примерно своего возраста.

Лохдуб стоял на берегу. На маленькой каменной пристани пахло рыбой, смолой и солью. Хэмиш как раз думал, не выпросить ли ему селедки на ужин, когда до его слуха из-за груды бочек донесся чей-то мощный храп, очень похожий на храп Таузера. Констебль обошел бочки, и ему открылось довольно сомнительной красоты зрелище: на земле валялся Энгус Макгрегор, местный тунеядец и браконьер. От него разило перегаром. Он лежал на спине, прижимая к груди дробовик, будто младенца, и блаженно улыбался. Хэмиш наклонился и осторожно забрал у него оружие. Затем перевернул все еще спящего Энгуса на живот и умелыми движениями обшарил задние карманы его «браконьерской» куртки. Оттуда он вытащил пару куропаток.

Энгуса много раз просили держаться подальше от поместья Халбертон-Смайтов. В последний раз егерь устроил ему взбучку, но Энгус лишь поклялся, что продолжит охотиться на территории поместья, если ему так захочется. Напившись до беспамятства, он часто утверждал, что является внебрачным сыном полковника Халбертон-Смайта. Но, так как Энгус был примерно одного возраста с полковником, никто не обращал внимания на его россказни – кроме самого Халбертон-Смайта, который в ярости заявил, что однажды пристрелит Энгуса и заткнет его лживый рот.

Хэмиш ушел, прихватив с собой пару тушек. Он даже не потрудился разбудить Энгуса и предъявить обвинения в краже. Слишком уж хороший был день. Допрашивать Энгуса было делом утомительным, поскольку он мог часами вешать лапшу на уши собеседника. Затем Хэмиш вспомнил о просьбе Джереми Помфрета побыть судьей на их пари. Благодаря тушкам Энгуса у констебля появился повод наведаться в поместье и узнать, как обстоят дела. К тому же там можно было встретиться с Присциллой.

Когда Хэмиш вернулся в полицейский участок, Таузер был уже готов к прогулке. Констебль усадил огромную дворнягу на переднее сиденье, а тушки птиц закинул на заднее.

Узкая дорога из Лохдуба до поместья пролегала через беспорядочное нагромождение скал, оставшихся как реликты тех времен, когда эту часть северо-запада Шотландии еще покрывали ледники. Среди скал на солнце синели горные озера, вышедшие из берегов из-за недавних дождей. Эти сотни мелких водоемов всегда восхищали Хэмиша. В солнечные дни они переливались сапфирово-синим, а когда нависали тяжелые тучи и горы были подернуты серым туманом, озера сверкали своей белизной или, наоборот, лежали на склонах бездонной чернотой. Небо диктовало красоту пейзажа, и он менялся на глазах: сегодня – сверкающий, завтра – таинственно-призрачный. Впереди возвышались живописные горы Сатерленда, на вершинах которых искрился кварцит, а у подножий лежал глубокий пурпур вереска.

Подъезжая к поместью, Хэмиш заметил за лиственницами что-то красно-белое. Он остановил автомобиль и вышел. За деревьями стоял вертолет, а рядом с ним курил пилот, прислонившись к корпусу. Хэмиш взглянул на часы. Была уже половина девятого. «Неужели кому-то хочется есть невыпотрошенную птицу?» – поражался Хэмиш. Видимо, у некоторых арабов деньги есть, а ума нет.