Смерть в салоне восковых фигур

Глава 9 Фома Фомич говорит с Кочкиным

Покидая сыскную, Сиволапов завистливо осматривался по сторонам. «А хороша, наверное, здесь служба, – думал он, – на дежурства ходить не надо, мундир надевать не надо… Хотя в мундире есть свои важности и преимущества, – возражал он сам себе. – Без него люди не узнают, что он служит в полиции. С другой стороны, зачем всем это знать?»

В душе городового, кто-то удивится, но у городовых тоже есть душа, может, не такая белоснежная, как у прочих, но есть, так вот в душе городового заспорили два человека: один был в полицейском мундире, шашка на боку, наган в кобуре, лихо закрученные усы, точь-в-точь сам Сиволапов; другой в гражданском платье, без усов, но тоже похож на Никодима Прохоровича.

Тот, что в мундире, распинался, горячился: «Да, как же можно без формы? Да в ней, если приглядеться, вся сила, всё могущество! Ведь злодей, он же не человека, он мундира боится, потому как знает – за мундиром власть! А как ему, злодею, эту саму власть показать, когда ты в гражданском платье, как? Он ведь, мерзавец, и слушать не станет, если ты в поношенной поддёвке да простом картузе. Да ещё, чего доброго, в морду заедет». «Это верно, – тихо соглашался тот, что в гражданском платье, – мундир – сила, первая примета власти! Однако не всегда эта примета нужна и не всегда полезна. Если, к примеру, случится за кем-нибудь следить. Как это сделать в мундире, да ещё при шашке? Служба наша тихая, и нечего о себе на всю улицу греметь!»

«А может, и вправду взять да и попроситься в сыскную? Глядишь, возьмут? В общую полицию-то его взяли. А потом в губернию забрали, на Красную поставили, дальше, кто знает, может, и чин присвоят…» – думал, выходя из особняка красного кирпича, Сиволапов. Мысль эта ему нравилась, он даже лихо сдвинул форменный картуз на затылок, чего раньше никогда не делал. «Ничего, вот он наберётся смелости, да и попросит начальника сыскной, они теперь с ним знакомы, чтобы тот взял его к себе на службу. Хватит, уж сколько можно и в жару, и в мороз на улице стоять, пора и о том, что дальше будет, подумать…»

В это самое время начальник сыскной полиции сидел в своём кабинете и знать не знал, что скоро у него будет новый сотрудник. Однако, скажем честно, у Фомы Фомича был свой взгляд на сыскную деятельность и на то, каких людей стоит привлекать к работе, а каких – нет. Он был твёрдо уверен: из общей полиции на службу брать никого нельзя. Испорченные они там, думать не умеют, а самое печальное, что и не хотят. Лучше взять человека с улицы, и то проку больше будет. Правда, Сиволапов этого не знал, потому и был сыт надеждой, что, может, возьмут его в агенты сыскной полиции.

Фома Фомич после беседы с Сиволаповым повернулся к притихшему Меркурию и спросил, что он думает обо всём этом, верит ли он городовому.

Кочкин какое-то время ничего не говорил, раздумывал, почёсываясь то в одном, то в другом месте. Когда начальник сыскной кряхтением напомнил о себе, чиновник особых поручений сказал:

– А отчего же не поверить, мы ведь всем верим, но наша вера проверки требует…

– Да, – кивнул Фома Фомич, – ты прав, требует проверки. Ну, а относительно Пядникова что думаешь?

– Что думаю, получается, Пядников не спал ночами, ходил по салону и с фигурами разговаривал. Это похоже на… – Он не договорил, а только постучал себя пальцем по лбу.

– Согласен, – кивнул фон Шпинне, – похоже на то, что купец спятил. Фигуры за живых людей принимал. Но это всего лишь предположение, и даже не наше с тобой, а человека, пусть и служащего в полиции, но выводы делать не умеющего. Что было в салоне на самом деле, мы об этом можем только догадываться. И потом, почему Сиволапов отказался от ночных дежурств? Говорит: «Устал», – а может, причина в другом?

– В чём?

– Этого я не знаю, но, мне кажется, городовой Сиволапов не похож на молчуна-затворника, наверняка рассказал кому-то, что происходит в салоне Пядникова.

– Вы думаете, у смерти купца есть свидетель?

– Думаю – да, и, может быть, это тот городовой, который дежурил в ночь смерти.

– А почему вы у Сиволапова не спросили, кто это был?

– Чтобы не спугнуть! – тихо ответил начальник сыскной. – Если бы я стал этим городовым интересоваться, Сиволапов наверняка бы разболтал, а нам это не нужно. Хорошо бы, тёплым его взять, привезти в сыскную и поговорить по душам, чтобы не знал он заранее, о чём его спрашивать будут.

– Если он видел, как умер Пядников, и никому не сообщил об этом, вряд ли он нам признается, – станет отпираться, а доказать мы ничего не сможем…

– А нам это не нужно… – махнул рукой фон Шпинне. – Думаю, ты прав, поэтому мы не будем тащить его сюда и беседовать, мы просто установим за этим городовым негласное наблюдение. Если наши предположения верны и он видел, как умер Пядников, то молчание этого хожалого не случайно…

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что сказал. Свидетель, если таковой имелся, неспроста промолчал. Ох, неспроста! Может быть, это и неестественная смерть.

– Но ведь доктор Викентьев, вы сами говорили, утверждает обратное – Пядников умер от сердечного приступа! – напомнил Кочкин.

– А разве доктора никогда не ошибаются? – уставился на чиновника особых поручений Фома Фомич.

– Почему не ошибаются? Вот у меня, у свояченицы…

– Знаю, знаю эту историю, – остановил Кочкина взмахом руки начальник сыскной. – Случившееся с твоей родственницей лишний раз доказывает мои слова! Доктора тоже люди. Я очень ценю Николая Петровича Викентьева, но… – Фон Шпинне криво улыбнулся и снова вернулся к городовому. – Если кто-то из Сущинской полицейской части видел, как умер купец, и не доложил начальству, то это означает только одно…

– Что?

– Пядникова убили!

– Но ведь доктор…

– Да плюнь ты на доктора! Как-то это хитро провернули, мудрено, что даже Викентьев ошибся…

– А городовой, почему он не доложил?

– Да потому что хочет на этом деле денег подзаработать! – сказал фон Шпинне и потёр палец о палец.

– Как?

– Есть такое французское слово, может слыхал, – «шантаж»!

– Слыхал, это вымогательство по-нашему.

– Верно! Вот городовой и подумал: зачем докладывать, когда того, кто убил Пядникова, можно шантажировать и получить хороший куш.

– Значит, нам нужно отыскать городового, который дежурил вместо Сиволапова?

– Нет! Не надо никого искать, мы его уже нашли, – загадочно улыбнулся фон Шпинне.

– Нашли? – выпрямился Меркурий.

– Да! Это Сиволапов!

– Но ведь не он дежурил в ту ночь! – возразил Кочкин.

– Не он, – согласился начальник сыскной, – а ему и не нужно было дежурить, – я думаю, Сиволапов что-то увидел накануне. А что-то следующей ночью…

– Но…

– Он был там в гражданском платье, ведь ему хорошо известно, когда на Красной появляется его сменщик, сколько там находится и когда уходит. Также известны всякие тёмные места, где можно спрятаться и переждать там городового.

– А зачем он отказался от ночного дежурства?

– Меньше подозрения.

– Значит, его снова надобно притащить сюда и серьёзно поговорить…

– Это пустое! – отмахнулся от предложения Кочкина Фома Фомич. – Он всё равно ничего не скажет. А припереть нам его нечем. Что у нас есть? – Полковник поднял руки и показал пустые ладони. – Ничего. Мы за ним будем следить, тихо, ну, как умеем… И рано или поздно, а я думаю, что рано, он приведёт нас к человеку, которого считает виновным в смерти купца. Только всё нужно сделать аккуратно, чтобы комар носу не подточил, не то вся наша затея полетит в тартарары.

– Может быть, всё-таки поговорить сначала? Сказать, что нам всё известно, что отпираться бесполезно…

– А что нам известно? Повторюсь – ничего! А если бы мы что-то знали, то на кой нам этот Сиволапов, сами бы занялись шантажом! – Начальник сыскной рассмеялся. – Будем следить, и всё вскорости выйдет на чистую воду… – Полковник замолчал и, подумав, добавил: – Если ничего не случится.

– А что может случиться?

– Всё что угодно. Например, Сиволапов может умереть, так же как и купец Пядников.

– Вы думаете?

– Человек, который, возможно, помог Пядникову отправиться в мир иной, пойдёт на всё, лишь бы сохранить свою тайну.

Начальник сыскной замолчал, откинулся на высокую спинку стула, качнулся на задних ножках. Мозеровские часы пробили один раз. Фома Фомич, как бы спохватясь, нажал на кнопку электрического звонка. Явился дежурный. Полковник распорядился принести им с Меркурием по стакану чая.

– Ну, – он перебрал в воздухе пальцами, – что там у тебя к чаю… баранки? Давай баранки!

Когда дежурный ушёл, начальник поставил локти на стол и сказал:

– А теперь, пока раздувают самовар, подведём некоторые итоги. Что мы имеем на сегодняшний день? – Фома Фомич не ждал от Кочкина никаких ответов, и чиновник особых поручений, понимая это, молчал. – На сегодняшний день мы имеем… – Он снова замолчал, развёл руками. – Да не так много мы и имеем. Смерть Пядникова, доктор утверждает, наступила от сердечного удара, но есть сомнения. Посеял эти сомнения восковой шарик, который Викентьев вынул из руки умершего купца. Воск не простой, а крашеный, такой же, как и тот, из которого изготовлены восковые фигуры в салоне. Откуда этот воск взялся в руке покойного – непонятно. Ведь ни одна фигура, я ещё раз напомню об этом, не повреждена. Ну и потом, все эти свидетели – Зрякин, Сиволапов, – от которых мы узнали, что купец ходил по ночам в салоне и якобы разговаривал там, то ли сам с собой, то ли с фигурами, а то ли с какой-то неизвестной женщиной. Также мы узнали, что в салон ночью спускалась и дочь купца – Людмила. И якобы разговаривала там с отцом, и, по словам городового, они спорили и Пядников даже толкнул дочь, отчего та упала. И он, вопреки всему, даже не помог ей подняться. Из этого мы можем сделать вывод, пока только опираясь на слова Сиволапова, что у покойного Пядникова были непростые отношения с дочерью. Что нам нужно сделать… – Начальник сыскной не договорил, пришёл дежурный с чаем. Фома Фомич подождал, пока он расставит стаканы и прочее, поблагодарил и после того, как дежурный, пятясь, ушёл, пригласил чиновника особых поручений к столу: – Подсаживайся, бери чай, баранки, с маком, кстати… Итак, что нам нужно сделать? – Начальник замолчал, глядя на то, как Кочкин пересел с дивана на стул и взял один из дымящихся стаканов, – что нам нужно сделать. Прежде всего, – Фома Фомич тоже взял стакан и осторожно отхлебнул, – горячий! Нам нужно установить негласное наблюдение за городовым. – Кочкин, дуя на чай, кивнул. – И поскольку городовой – это не простой подданный его императорского величества, а как-никак представитель власти, то делать это нужно осторожно. Поэтому ты выбери двух толковых агентов, которые будут следить за ним. И выбери таких, которые будут помалкивать, и предупреди их – ни слова; если начнут болтать, я лично, – начальник сыскной поднял руку, ухватил что-то невидимое в воздухе и крепко сжал пальцы, – лично им языки повырываю, с корнем. О слежке за Сиволаповым будем знать только ты, я и эти два агента.