Сны

Нью-Йорк, 30 декабря 1940 года

Перед самым пробуждением: я стал свидетелем сцены, запечатленной в стихотворении Бодлера «Дон Жуан в аду» – вероятно, по мотивам картины Делакруа. Но это была не стигийская ночь, а ясный день, причем – американский народный праздник у воды. Там стоял большой белый щит – реклама пароходной пристани – с кричаще-красной надписью «ALABAMT»[6]. У барки Дон Жуана была длинная узкая труба – как у паромного судна («Паром Серенада»). В отличие от Бодлера, герой не молчал. Одетый в свой испанский – черно-фиолетовый – костюм, он говорил без умолку и был криклив, как уличный торговец. Я подумал: безработный актер. Но ему мало было бурных речей и жестов – он принялся безжалостно колотить Харона, который оставался до сей поры безмолвным. Он растолковывал тому, что является американцем и не потерпит ничего подобного, его нельзя запирать в ящик. Его приветствовали бурными аплодисментами, как чемпиона. Затем он прошел мимо публики, отделенной от него кордоном. Я вздрогнул; всё это показалось мне нелепым, но больше всего я боялся настроить толпу против нас. Когда он подошел к нам, А. сказал что-то похвальное по поводу его талантливого исполнения. Ответ его, недружелюбный, я забыл. Потом мы начали расспрашивать о судьбе персонажей «Кармен» на том свете. «Микаэла, она хорошо выглядит?» – спросил А. «Плохо», – сердито ответил Дон Жуан. «Но с Кармен всё хорошо», – успокоил я его. «Нет», – только и сказал он, но, похоже, гнев его утих. Затем с Гудзона протрубил сигнал: восемь часов, и я проснулся.