ДЕТСКИЕ ИГРЫ


Тим Стаут МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ЗАМУЧИЛ СВОЕГО УЖА

Пожалуйста, не поймите меня превратно. Мне очень нравятся змеи. Впрочем, как и все другие рептилии. В доме у меня в стеклянных банках постоянно живут несколько таких штучек, и я ни за что не променяю их на традиционных собаку или кошку. Все эти Рексы, Бобики, пожалуйста, — это для вас, я же лично предпочитаю тех, кто в чешуе.

Возможно, именно по этой причине я испытываю некоторое чувство вины, рассказывая эту историю. Нет, я отнюдь не тревожусь насчет того, что может найтись хотя бы один здравомыслящий человек, которому вздумается обвинить меня в этой истории со змеей, тем более, что уж мне-то известно, кто именно повинен во всем случившемся. Чувство неловкости, которое я испытываю, скорее происходит из поистине чудного отношения большинства людей к змеям. Им никак не удается избавиться от предубеждения по отношению к этим скользким и якобы смертельно опасным существам, а стоит в разговоре обмолвиться про змею, как у слушающих немедленно встает перед глазами весьма реальная угроза. Это стереотип, и никто, пожалуй, не думает иначе.

В данном же случае я вынужден признать, что человек, о котором я намерен вам рассказать, действительно вел себя крайне, непорядочно. Это видно с самого первого взгляда. А потому все, о чем я хочу попросить вас, — быть по возможности объективными в оценке случившегося. Тогда вы сами убедитесь, что маленькая змея была отнюдь не кровожадным злодеем, а сама стала жертвой бездушного обращения, и все, на что она решилась, было лишь актом справедливого отмщения.

Впрочем, вернусь к своему рассказу. Рискуя показаться нескромным, все же скажу, что начать его можно с меня самого. Разумеется, было бы нелепо отрицать мою, хотя и косвенную, но все же причастность к случившемуся. Зовут меня Родни Драммонд, и я, как вы уже знаете, увлекаюсь рептилиями. Не профессионально — работаю я страховым агентом, да и змей в наших краях водится не так уж много; нет, я просто любитель-герпетолог, и если вы не поленитесь обратиться к словарю греческого языка, то обнаружите, что дословно это означает «исследователь пресмыкающихся». Ящерицы, крокодилы, черепахи и тому подобное. Змеи, разумеется, тоже. Естественно также предположить, что поскольку я интересуюсь этими животными, некоторым из них нашелся уголок и в моем доме. Пустующая спальня на первом этаже оказалась прекрасным местом, где я разместил всевозможное емкости и клетки с осветителями и обогревателями, призванными создать необходимый комфорт для их обитателей. Все это выстроилось вдоль одной стены комнаты, в которой, если не считать письменного стола и вращающегося кресла, больше ничего нет.

Рептилии жили у меня уже несколько лет, когда на одной из вечеринок я познакомился с Биллом Картером. Сейчас не время описывать ни тот мальчишник, на который мы были с ним приглашены, ни нашу последующую езду наперегонки с полицейской машиной. Достаточно сказать, что мы довольно хорошо узнали друг друга, и в более зрелые годы, чтобы вместе скоротать время, часто обменивались взаимными визитами.

Когда Билл женился на своей учительнице-француженке, а мой собственный роман завершился полной неудачей, я ожидал, что дружба наша пойдет на спад, однако этого не произошло. Действительно, какое-то время мы встречались довольно редко, но потом, когда его сын чуть подрос, он снова стал навещать меня. Одним словом, наша дружба возобновилась.

Впрочем, рассказать я хотел не столько о самом Билле, сколько о его сыне Треворе. Этот самодовольный мальчишка всегда сильно раздражал меня, и даже несмотря на то, что с ним произошло, я должен признать, что едва ли испытал удовольствие от новой встречи с ним. Билл боготворил сына и, как мне кажется, именно в этом заключалась вся загвоздка. Когда мальчик подрос, Билл стал таскать его с собой почти на все наши встречи. Думаю, несколько слов о том, как произошло мое знакомство с ним, дадут вам некоторое представление об этом подрастающем негодяе.

Был ранний вечер, пятница, и я только что вернулся из Лондона, где приобрел южноамериканского каймана, являющегося близким родственником аллигатора, весьма похожим на него. Разумеется, между ними есть некоторая разница, однако здесь я опускаю эти подробности, тем более, что в молодом возрасте оба животных внешне почти не отличаются друг от друга. Мой же образец едва достигал в длину тридцати сантиметров. В своем террариуме я устроил для него удлиненный бассейн, куда налил немного воды и соорудил из песчаника нечто вроде островка с гротом. Сверху над бассейном я разместил двухсотваттную лампу, тепло от которой поддерживало в бассейне нужную температуру. В тот день я сидел у себя за письменным столом, что-то жевал и просматривал справочную литературу, желая найти в ней ответ на вопрос: следует ли кормить каймана ежедневно или раз в два дня. Само животное неподвижно лежало в своем бассейне, не выказывая ни малейших признаков зарождающегося аппетита.

Раздался звонок у входной двери, и я пошел открывать. У порога стояли двое гостей. В принципе, я и не исключал возможности прихода Билла, но вот то, что он привезет с собой сына, оказалось для меня полной неожиданностью. Серые брюки туго обтягивали мясистые ляжки мальчишки, а пуловер достаточно явно обозначал его пухлый живот. Округлые розовые щеки и солидный двойной подбородок словно подпирали маленькие надменные глазки, на мгновение скользнувшие по мне и снова юркнувшие в сторону. Билл положил ладони на толстые плечи сына.

— Познакомься, — сказал он. — Это Тревор. Поздоровайся с дядей Родни.

По его тону я понял, что он считает сына по меньшей мере восьмым чудом света. Тревор поздоровался.

— Рад тебя видеть, Тревор, — сказал я, думая, правда, несколько иное. Затем я проводил гостей в комнату и успел услышать за спиной нетерпеливое: «Па, а когда мы уйдем отсюда?».

Билл проявил живой интерес к моим новым приобретениям; Тревор же молча уставился на бассейн, и я не без удовольствия отметил про себя, что его тяжелые черты несколько утратили свою угрюмость. Кайман продолжал лежать прямо под лампой — недвижимый, но явно настороженный.

— Что это? — прямо спросил Тревор.

— Это детеныш аллигатора, — ответил я, посчитав, что едва ли стоит вдаваться в биологические подробности ради како-то напыщенного сопляка. — Я привез его только сегодня, и он, похоже, чувствует себя не вполне уверенно на новом месте. Поэтому постарайся не говорить слишком громко и вообще не беспокоить его.

— Где ты его раздобыл? — с интересом спросил Билл.

У одного торговца живностью возле лондонского зоопарка. Там же, где ящериц покупал.

Билл знал это место, потому что нередко сопровождал меня. Увлекшись описанием других приобретений, я совсем забыл про Тревора, когда неожиданно раздался его голос.

— Это не аллигатор, а кайман, — резко проговорил он. — Почему вы сказали, что это аллигатор? Если вы действительно так считаете, то явно ошибаетесь.

Тревор стоял рядом с письменным столом, и я с досадой заметил, что он заглядывает в мои справочники. Один из них был раскрыт как раз на цветной иллюстрации, на которой были особенно заметны различия между обоими животными. Парень оказался достаточно смекалистым и смог по одной лишь картинке установить, что я сказал неправду.

— Я знаю, что это не аллигатор, но решил не вдаваться в технические детали их различий.

Тревор ничего не ответил, но из-за его осуждающего молчания я почувствовал себя в дурацком положении и продолжал действовать соответственно.

— Череп каймана, — напыщенно сказал я, — отличается от аллигатора…

— Это я уже знаю, — перебил он меня. — Успел прочитать.

Билл заметил, что его сыну, очевидно, понравилось уличать меня в маленьких хитростях, и потому поспешил увести его к другим клеткам и банкам. Наконец парень уселся и принялся разглядывать цветные фотографии, которые я привез в прошлом году из Африки, тогда как мы с Биллом стали болтать о всяких пустяках.

Спустя некоторое время до меня донесся весьма характерный всплеск, за ним еще один. Звуки исходили из угла, в котором располагался бассейн с кайманом. Я резко обернулся и увидел, как юный негодяй засунул в него руку и терзает бедное животное, которое судорожно выпрыгивало из воды и дергалось из стороны в сторону, стараясь укусить толстые, надоедливые пальцы.

— Прекрати! — резко бросил я.

Его рука дрогнула, взметнулась ввысь и задела свисавшую с потолка лампочку, которая свалилась и, ударившись об один из камней, взорвалась. Я бросился к бассейну и стал его внимательно осматривать. Кайман же укрылся в искусственной пещерке.

— Глупая выходка, ты не находишь? — сердито спросил я. — Ведь я же просил не беспокоить его.

К моему удовлетворению, Билл, как и я, был разгневан поступком мальчишки. Вернувшись в комнату с ведром и тряпками, чтобы собрать осколки, я застал обоих поспешно натягивающими плащи.

— Извини, пожалуйста, Род, — сказал Билл. — Все будет в порядке, так ведь?

Ну не ругать же мне друга за глупую выходку его сына.

— Не беспокойся. Думаю, пару дней не станет принимать пищу, но потом все образуется, — заверил его я. — По крайней мере, теперь я точно знаю, что он вполне здоров и достаточно активен. Обратил внимание, как он пытался ухватить его палец?

Уже на следующее утро кайман почти оправился от потрясения, стал довольно бойко бегать по вольеру, съел дохлую мышь и даже поцарапал меня, когда я собирался чуть приподнять его.

Рассказал я все это с единственной целью — показать, каким безжалостным, даже жестоким юнцом был этот мальчишка, который, как мне казалось, должен был непременно когда-нибудь плохо кончить. Если бы я позднее вспомнил об этом инциденте, возможно, тягостная развязка не наступила бы, по крайней мере, так скоро. Кто знает… Впрочем, едва ли есть смысл долго распространяться относительно этого маленького негодяя.

Помню, как-то раз я ходил с ними в зоопарк, где Тревор без умолку болтал несусветную чушь про содержащихся в клетках животных и буквально вывел меня из себя беспрестанными хлопками и ударами по клеткам террариума — ему хотелось, чтобы животные двигались! В другой раз он вздумал таскать кошку за хвост… И все это время — просто поразительно, ведь Билл не мог не замечать, как действует мне на нервы его сын, — он упорно продолжал таскать его на все наши встречи.

События, о которых я собираюсь рассказать, начались вскоре после того, как у меня появился маленький уж. Пустячная забава на фоне каймана, подумаете вы, но дело в том, что в течение нескольких месяцев у меня дома вообще не было змей. Как-то раз мой приятель-фермер пришел ко мне и спросил, не заинтересует ли меня змея, случайно попавшая под зубья его комбайна. Я и сам видел, что животное сильно пострадало, и сделал все, что мог: промыл раны, обеспечил ей тепло, приготовил еду. На этом мое врачевание завершилось. Не исключая возможности визита Билла и его мерзкого чада, я положил змею в ящик и поставил его в кухню, где никто не мог побеспокоить животное.

Отец с сыном действительно приходили, и не раз, но я так и не заикнулся о новом обитателе дома. Лишь спустя полтора месяца, когда змея окончательно оправилась, я перенес ее в вольер и решил не скрывать факта ее присутствия.

Тревор прореагировал незамедлительно.

— Что это, папа?

С первого дня нашего знакомства он старался по возможности избегать обращения лично ко мне. Я все же ответил ему. Как я уже сказал, змей у меня долго не было, так что это оказался первый случай, когда Тревор получил возможность наблюдать рептилию вне стен зоопарка.

— Папочка, а можно мне ее посмотреть? — заклянчил он.

Поскольку змея практически выздоровела, я вытащил ее из ящика, гибкое тело быстро скользнуло между пальцами, и блестящая треугольная головка лукаво выглянула из-под моего запястья. Темные, с желтым ободком глаза сияли, тонкий кончик хвоста элегантно свисал с ладони.

Тревор внимательно всматривался в животное, и мне даже польстила столь неожиданная заинтересованность со стороны бесчувственного мальца.

— А подержать ее можно?

— Только не делай резких движений, — предупредил я и положил змею на ладонь Тревора.

Он действительно проявил интерес, и мне пришлось ответить на кучу его вопросов. В частности, я объяснил, что язык змеи представляет собой уникальный орган обоняния и одновременно вкуса, рассказал про два желтых пятна на голове, которые позволяют отличить безопасного ужа от его смертоносных сородичей. Потом я описал строение змеиного тела и растолковал, каким образом это животное может без видимых мышечных сокращений передвигаться с довольно большой скоростью. Ему захотелось посмотреть те места на теле ужа, где были порезы, и я указал на неровные полоски, кое-где нарушавшие симметричный узор. Затем, во избежание появления у него неуместной сентиментальности по поводу одного из самых совершенных орудий убийства, когда-либо сотворенных природой, я позволил ему заглянуть в бесчувственные, лишенные малейшей жалости глаза змеи, и разрешил самому оценить силу беспрестанно сокращающихся мышц длинного тела. Я объяснил, что, охотясь, змея лежит совершенно неподвижно в ожидании появления добычи, и на примере собственной чуть подрагивающей руки продемонстрировал несовершенство мускульного контроля человека. Тревор спросил о том, как змея питается, и я рассказал, что она может целиком заглатывать крупные объекты, после чего начинается долгий процесс переваривания пищи. По его завершении змея снова испытывает острое чувство голода, провоцирующее ее на очередную холодную и безжалостную охоту за добычей.

Наконец я водрузил змею на ее обычное место, хотя и заметил, что интерес Тревора к ней не угас. Я показал ему некоторые иллюстрации и объяснил, что особое строение змеиных зубов позволяет животному буквально мертвой хваткой вцепиться в тело жертвы.

После некоторого раздумья я принес несколько довольно-таки жутких фотографий, на который были запечатлен процесс заглатывания лягушки большим ужом.

— Видишь, — сказал я, указывая на большие безжизненные глаза лягушки. — Она уже смирилась со своей участью. Змеиные жертвы, как правило, не оказывают долгого сопротивления.

Тревор выслушивал все это с неожиданным интересом, и на этот раз я простился с ним гораздо теплее, чем раньше. В конце концов, решил я, возвращаясь в террариум и включая на ночь свет, та неподдельная заинтересованность, которую Тревор продемонстрировал в отношении змей, отчасти нейтрализует все негативное, что можно сказать об этом пареньке.

Спустя несколько дней мы встретились с Биллом в городе. Он хотел посоветоваться со мной относительно подарка Тревору ко дню рождения. Я быстро понял, куда он клонит — ему хотелось, чтобы я уступил ему того самого ужа. Билл сказал, что парень и слышать не хочет ни о чем другом, и они с женой, в принципе, не возражали бы угодить мальчугану, естественно, если я объясню ему, как ухаживать за змеей.

Что и говорить, мне польстил такой интерес к моему хобби. Но в своей искренней готовности удружить приятелю я забыл про многое другое, о чем он не раз говорил мне: о заброшенном под кровать сломанном игрушечном поезде — его прошлогоднем подарке, об испорченной яхте, к которой парень охладел на второй день после ее покупки, о щенке, которого во избежание дальнейших мучений в руках безжалостного «хозяина» пришлось отдать на усыпление. Я почему-то забыл тогда обо всем это и с готовностью пообещал Биллу помочь со змеей.

Это оказалось нетрудной задачей. Выбрав теплый солнечный субботний день, я отправился за город. Примерно в пяти-шести милях от города располагались три небольших озера, достаточно богатых рыбой и лягушками, чтобы привлечь всех обитавших в округе ужей. Минут через пятнадцать я заметил приличных размеров змею, медленно проползавшую вдоль борта вытащенной на берег заброшенной лодки. Пару минут она заставила погоняться за ней, но в конце концов пала жертвой своего же любопытства, и я смог подцепить ее. Это была толстая, блестящая красавица примерно шестидесяти сантиметров в длину. Через пару дней мы с Биллом пошли в зоомагазин, где купили небольшой напольный ящик-террариум и дюжину маленьких лягушат, которых змее хватило бы на первые пару месяцев жизни, пока Тревор сам не научится добывать корм для своей питомицы. Иными словами, я постарался сделать все необходимое.

На следующий день после праздника Билл пришел ко мне и рассказал, что, насколько он может судить, Тревор выполнил все данные ему рекомендации и даже заслужил своеобразную благодарность своей питомицы — змея чувствовала себя великолепно и съела одну лягушку.

— Хороший знак, — удовлетворенно сказал я. — Если змея питается, значит с ней все в порядке.

И я не волновался. В последующие две недели у меня было много работы, и я с головой ушел в написание годового отчета. За это время я ни разу не видел ни Билла, ни его сына, поскольку каждый день возвращался омой поздно вечером и сразу же заваливался спать. Я полагал, что змее хорошо живется у ее нового хозяина, хотя, по правде говоря, не так уж часто вспоминал о ней.

Но вот как-то раз я встретил Билла на Хай-стрит. Он сказал, что несколько раз пытался найти меня, но не заставал дома. Я объяснил, чем занимался все это время, после чего мой друг как бы между прочим обмолвился, что змее, как ему кажется, нездоровится и ему бы хотелось, чтобы я зашел и посмотрел в чем дело. Тревор, по его словам, очень беспокоится и буквально не находит себе места… «Это ты сам не находишь себе места, тогда как Тревору на все наплевать», — подумал тогда я. Мы договорились, что на следующий день я зайду.

По пути к Биллу я, предчувствуя, в чем там дело, зашел в магазин электротоваров и купил стоваттную лампочку. Я знал, что лишь редкие змеиные недуги нельзя вылечить при помощи дополнительного света и тепла. Когда мы пришли, Тревора дома не было, и я не стал спрашивать, где он.

Едва переступив порог детской, я понял, что зря помог Биллу с этим подарком. Воды в террариуме почти не было, а оставшаяся позеленела от старости, грунт основательно засорился, а стенки террариума покрылись грязно-желтым налетом. Температура в ящике едва достигала шестнадцати градусов, так что было не удивительно, что змея сникла. Я мгновенно понял, что искренний энтузиазм Тревора был не более чем сиюминутным увлечением избалованного мальчишки.

Сама змея, свившись в кольцо, лежала рядом с чашкой для воды. Вид у нее был самый плачевный.

— Ты не знаешь, — спросил я Билла, — когда он в последний раз кормил ее?

— Нет, по-моему, он давал ей лягушек, которых мы с тобой тогда купили. Я, правда, сам не видел, но, возможно, Мери…

Пока я вворачивал лампочку, меня не покидала надежда, что тепло восстановит аппетит змеи, хотя поддержать его удастся лишь в том случае, если рядом окажется хоть какая-нибудь подходящая еда. Билл тем временем прошел на кухню к жене и вернулся с садком, в котором жили лягушки. Крышки на бачке не было.

— Похоже, они разбежались… — растерянно проговорил Билл. — Наверное, после того как Тревор в первый раз покормил змею, он неплотно закрыл крышку, и она где-то затерялась.

Заглянув в бачок, я убедился в том, что он пуст.

— Так он что, только один раз кормил змею? — я вздохнул. — Билл, животное таких размеров не может жить несколько недель, имея в желудке одну-единственную лягушку, тем более такую крошечную.

Не отрицаю, мне все это было безразлично и потому, видимо, отразилось в моем тоне. В самом деле, Биллу следовало контролировать, как его сын обращается с живым существом. Я почувствовал, что мой друг искренне расстроился.

— Я не знал, что они все разбежались, — проговорил он.

— Билл, — продолжал я, — это самое элементарное бездушие со стороны Тревора. Дело в том, что змея принципиально отличается от нас, людей. Она не может заставить себя забыть про голод тем, что почитает книжку или пойдет прогуляться. У нее организм хищника, почти постоянно, нацеленный на поиск пищи. Без нее она будет чувствовать себя очень плохо. Постарайся, пожалуйста, объяснить Тревору столь простую истину, если, конечно, хочешь, чтобы змея прожила у вас достаточно долго.

В общем, наговорил я ему немало, о чем позже и сам сожалел, поскольку ругать в данном случае следовало исключительно Тревора. Перед уходом я дал ему адрес зоомагазина, где почти всегда можно купить тритонов и лягушек. На сей раз я не стал выполнять за Тревора эту работу, поскольку тот вполне был в состоянии самостоятельно справиться с этой задачей.

Последующие события пересказать несложно, примерно через неделю после нашего последнего разговора я, не дождавшись звонка от Билла, сам решил наведаться к нему, чтобы посмотреть, поправилась ли змея. Идя по саду мимо окон комнаты Тревора, располагавшейся на первом этаже, я заметил, что свет в террариуме не горит. Как и в прошлый раз, мальчишки дома не было.

Через минуту после прихода я понял, что беспокоиться больше не о ком и не о чем. Билл сказал, что Тревор даже не подумал сходить в магазин за кормом для змеи. В общем, произошло неизбежное, и в итоге безжизненное тело дохлой змеи выбросили в мусорный бак. На сей раз я решил не жалеть чувств Билла и прямо высказал ему все, что думал о его сыне. Сначала он покорно выслушивал меня, но затем, видимо, взыграли отцовские чувства и он стал огрызаться. В общем, распрощались мы как никогда холодно.

Концовку этой истории я объяснить не могу. Когда все это случилось, я старался как можно меньше думать о происшедшем, а сейчас и подавно собираюсь переехать в другой район. По-моему, вполне логичный поступок, тем более, что к мысли о нем меня подтолкнула полиция. К счастью, мне никогда раньше не предъявлялись какого-либо рода обвинения, так что не могу судить, насколько убедительными показались мои объяснения и доводы. Одним словом, все прошло довольно гладко и ни у кого не возникло никаких вопросов.

Но про свою находку, раскрывшую правду о случившемся, я не смогу забыть никогда. Кроме того, насколько мне известно, никто о ней так ничего и не узнал.

У меня нет никаких доказательств в подтверждение моей теории. Возможно, вы, как и я, подумаете, что она вполне обоснована, хотя можете и не согласиться со мной, или даже посчитаете, что у меня просто разыгралось воображение, и в итоге посмеетесь над моим рассказом. Пусть так. Упрекать вас я не стану, а может, это даже и к лучшему. Мне самому змеи нравятся, и я бы хотел, чтобы и другие также разделяли это чувство. Но я одновременно не хочу, чтобы оно помешало мне объяснить вам, что же произошло с мальчиком по имени Тревор после того, как его уж умер с голоду.

Змея погибла утром того самого дня, когда я приходил к Биллу справиться насчет ее здоровья. Подобно дряблой оливково-зеленой веревке уж лежал на устилавшем дно террариума песке рядом с чашкой с водой — возможно, в последний раз перед смертью он попытался найти спасительную пищу. Первой умершую змею обнаружила Мери, мать Тревора, пришедшая убирать его постель. Вернувшись домой к обеду, мальчишка проявил едва заметный интерес к случившемуся и явно не чувствовал за собой никакой вины. За обедом отец велел ему закопать змею в саду, но в ответ Тревор лишь промычал что-то нечленораздельное. Аналогичным образом он отреагировал и на несколько повторных напоминаний. В конце концов юнец выскочил из комнаты с дохлой змеей в вытянутой руке, швырнул ее в мусорный бак и до вечера не появлялся дома. Придя наконец, он тут же устроился перед телевизором. Билл попытался было пристыдить сына, но ему помешала какая-то шумная передача. Вся семья просидела перед экраном часов до одиннадцати, когда Тревор наконец насмотрелся всего, чего хотел, и милостиво разрешил родителям отправить его спать.

С этого момента я могу лишь приблизительно обрисовать вам последовательность происшедших событий. Все, на что я способен при этом опираться, это мои научные познания, на основании которых я сделал некоторые дедуктивные, чисто умозрительные выводы. Между тем, я практически уверен, что то или почти то, что я представил себе, действительно произошло ночью в спальне Тревора. Эта ужасная картина с трудом умещается в моем сознании, хотя, повторяю, мне представляется, что все было именно так.

По внешнему виду Тревора можно было предположить, что сон у него достаточно крепкий. И в тот вечер он, видимо, улегся и быстро заснул, свободный от каких бы то ни было переживаний и чувства вины за смерть животного. Плотный, даже толстоватый, он лежал в своей пижаме под темным одеялом, выставив наружу лишь пухлое, гладкое лицо.

Никто не знает, сколько показывали часы, когда все началось. Если судить по тому, что Билл и Мери не проснулись, значит, где-то после полуночи, хотя они вообще могли ничего не слышать. В конце концов, все происшедшее имело отношение к одному лишь Тревору и, естественно, переживалось им самим. В любом случае, в ту ночь в его комнате происходили невероятные, даже неестественные события.

Я, кажется, догадываюсь, что именно разбудило Тревора. Во всяком случае, не громкий стук крышки мусорного бака, чуть приоткрывшейся, съехавшей и грохнувшейся об асфальт. Если бы он понимал истинное значение этого стука, то, наверняка, как ошпаренный соскочил бы с кровати и с полоумным криком бросился бы из комнаты, спасаю собственную жизнь. Но он этого не сделал. Возможно, сквозь сон он услышал какой-то шум, но потом лишь повернулся на другой и тут же снова уснул.

Вы помните, я как-то говорил, что бывал в комнате Тревора и заметил тогда, что все ее окна выходят на одну сторону. Над большими оконными проемами были сделаны два вентиляционных отверстия, которые всегда оставались закрытыми на защелку, оставляя между вентилятором и рамой зазор в несколько дюймов. Тревор проснулся от неясного, скребущего звука, как будто кто-то пытался проникнуть внутрь комнаты через этот зазор.

Подобно надсадному мяуканью кошки, домогающейся, чтобы ее впустили в дом, этот звук с настойчивой монотонностью продолжался в течение нескольких минут. Парень оторвал сонную голову от подушки, пытаясь разглядеть в темноте источник шума.

Удалось ли ему это сделать сразу — трудно сказать. А может, он продолжал лежать, скованный страхом, до тех пор, пока защелка не соскочила и окно не распахнулось, вслед за чем в нем показалась голова ночного визитера — громадная клинообразная тень, заполнившая собой все вентиляционное отверстие.

Я как сейчас вижу перед собой эту картину: голова протискивается в комнату, надежно поддерживаемая мускулистым оливково-зеленым телом, которое тугими кольцами сжимается и разжимается чуть поодаль. Затем этому телу понадобилась новая опора, и оно соскользнуло на высокую книжную полку, стоявшую в ногах кровати.

Кричал ли Тревор? Возможно, хотя и маловероятно. Думаю, он оставался там, где и был, обливаясь от страха потом и не издавая ни звука. А может, он просто схватил одеяло, натянул себе на голову, словно надеясь, что найдет в этой пуховой пелене надежную защиту от надвигающейся опасности.

Тело продолжало вползать через вентиляционное окошко, скользить по раме наподобие зловещего гибкого кабеля, поворачиваясь из стороны в сторону и обследуя незнакомые предметы блестящим, почти метровой длины языком.

Оказавшись целиком в комнате и свалившись на пол, оно скрутилось кольцами в углу, высматривая то, зачем сюда явилось. Теперь все его чувства были максимально обострены и воспринимали любой шорох, доносившийся с кровати обезумевшего от ужаса мальчишки.

Я вижу перед собой эти громадные темные, с желтым ободком глаза, большие как мужской кулак, наполненные безграничным голодом и готовые на все ради куска пищи. И вот тело приходит в движение, кольца ритмично сокращаются, и голова, рассекая ночную тишину, приближается к постели.

Как правило, охотящаяся змея некоторое время внимательно рассматривает свою жертву и лишь потом делает решительный бросок. Но эта, похожая на привидение дьявольская змея, и без того слишком долго ждала, а укутанный в одеяло подросток оказался пленником в своей собственной постели. Я вижу, как громадная голова склоняется над изголовьем кровати, подобно матери, собирающейся поцеловать своего ребенка. Тревор делает одно-единственное судорожное движение и… Я стараюсь больше не думать об этом.

Масса нервной чепухи, подумаете вы? Посоветуете к психиатру обратиться? Но ведь я до вас никому об этом не рассказывал…

Да и сейчас ни одна живая душа кроме меня не знает, что на дне мусорного бака, в котором они нашли тело Тревора, лежат раздувшиеся останки ужа, до этого обвивавшего мальчика так, будто когда-то эта шестидесятисантиметровая рептилия действительно могла вместить в себя его тело.

перевод Н. Куликовой

А. Г. Дж. Раф МЕД С ДЕГТЕМ

В полном одиночеству Джимми беззаботно играл в саду. Ему вообще нравилось оставаться одному, когда он мог одновременно удовлетворить как свое детское любопытство, так и жажду новых завоеваний во время неустанных ползаний по самым потаенным уголкам обширного и довольно запущенного сада. Кроме того, здесь были минимальны шансы услышать предостерегающие окрики матери. В общем, глубоко закопавшись в заросли высокой травы и отгородившись таким образом от чуждого ему внешнего мира, Джимми переживал поистине удивительны душевный комфорт. Высоко над головой светило солнце, а миниатюрное царство джунглей на целый день вперед таило в себе массу неведомых доселе удовольствий.

Приближалось время обеда, и мать позвала мальчика домой. С явным неудовольствие восприняв вторжение в свою обитель, он, однако, почувствовал, что нарастающий аппетит становится уже сильнее неприязни к диктату взрослых; одним словом, он медленно, нехотя, ступая кружным путем, направился к задней двери, которая вела в кухню. За время своих блужданий по заросшему подлеску Джимми основательно запылился, даже перепачкался, но все же почувствовал себя оскорбленным, когда мать справедливо выговорила ему за это. Тем не менее, он покорно вымыл руки, а потом, как маленький, с жадностью поглощал обед, осеняемый доброй улыбкой матери, которая искренне считала, что ей повезло иметь такого самостоятельного и вполне независимого сына.

После обеда пошел дождь, и она запретила ему выходить наружу, так что Джимми не оставалось ничего другого, кроме как усесться в гостиной перед камином и отсутствующим взглядом больших небесно-голубых глаз созерцать взметавшееся над поленьями оранжевое пламя. Мать с любовью наблюдала за сыном, когда тот, словно о чем-то вспомнив, глубоко засунул руку в карман шортов и извлек грязный спичечный коробок, открыв который, продемонстрировал большого, волосатого, но довольно сонного на вид паука — явного своего напарника по утренним играм. Прежде чем мать смогла вновь обрести дар речи, Джимми со свойственной большинству маленьких детей беззаботностью и бесцеремонностью оторвал пауку все лапки, а затем швырнул черное тельце в камин. Его лицо осветила довольная улыбка, когда огонь в камине с едва заметной вспышкой поглотил крошечную жертву, а в ладони чуть шевельнулись нервные окончания крохотных лапок.

Получив основательную словесную трепку и окончательно убедившись в том, что в сад ему больше не выйти, Джимми пришел к выводу, что остаток дня придется провести в обществе младшей сестренки Луизы. Девочка всегда вела себя аккуратно, достойно и не разделяла ни одного из увлечений своего брата. На Луизу у Джимми времени не было.

Матери было радостно видеть, что дети вместе поднялись наверх. Ведь в детской гораздо чище, чем в саду, и к тому же там есть еще один камин, так что они никак не замерзнут. В общем, до чая оба будут заняты и вдосталь наиграются.

Прошло время. Часам к пяти мать Джимми поднялась наверх и направилась к детской. Когда она распахнула дверь, представшее ее взору зрелище лишь спустя несколько секунд смогло отпечататься на лице обезумевшей от ужаса женщины. Смертельно побелев, она издала дикий, почти неземной вопль, после чего повернулась и спотыкаясь, едва не падая, бросилась вниз по ступеням, обволакиваемая эхом своих же метавшихся по дому криков.

Джимми нахмурился. Он уже давно оставил всякие попытки хоть как-то понять и тем более предсказать поведение взрослых, а потому лишь покрепче ухватился за рукоятку обагренной стекавшей кровью пилы из набора «Юный техник» и твердо решил продолжать начатую игру. На столе перед ним лежало расчлененное тело Луизы — с кляпом во рту, плотно связанное крепкой веревкой, великолепное во всей темно-красной прелести крови, которая вытекала из глубоких, мясистых распилов, густыми струями сочилась со стола, медленно впитываясь в ткань ковра и жуткими, амебоподобными ложноножками растекаясь по всем углам комнаты. Из камина распространялся курящийся дымком сладковатый запах обугливающихся детских конечностей, на которых то там, то здесь вздувались и с игривым потрескиванием лопались блестящие волдыри.

Джимми почесал затылок неприятно липким пальцем. Его постоянно мучил вопрос о том, что же «тикало» у Луизы внутри. Впрочем, дождь, кажется, уже кончился, и он снова сможет пойти в сад — там ему будет гораздо веселее.

перевод Н. Куликовой

Чарльз Ллойд СПЕЦИАЛЬНАЯ ДИЕТА

— Разумеется, миссис Уиллоуби, я прекрасно понимаю ваши чувства в столь деликатном вопросе, однако продолжаю твердо настаивать на том, что ваша мать будет чувствовать себя гораздо лучше, если ее поместят в специальную лечебницу и обеспечат самый тщательный и всесторонний уход. Я абсолютно уверен в том, что о полном излечении не может быть и речи, так что, по моему мнению, будет гораздо лучше сложить с себя бремя ответственности и переложить его на тех людей, которые как раз предназначены заниматься подобными делами.

Миссис Уиллоуби подняла на доктора встревоженный взгляд.

— Я даже слышать об этом не хочу! Как бы ни были хороши все эти подобные заведения, но в них человек неизбежно ощущает себя кем-то вроде… заключенного. Это убьет мою мать… и потом, если не считать отдельных и весьма редких приступов, она в целом остается таким же здравомыслящим человеком, как вы, доктор, и я.

— Что ж, право на окончательное решение остается за вами. Если вы считаете, что ей действительно лучше остаться здесь, покуда не наступило ухудшение состояния, мне, пожалуй, больше нечего сказать. Я бы только порекомендовал вам наряду с сестрой Чартерис нанять также ночную сиделку; при этом я настоятельно рекомендовал бы ни днем ни ночью не оставлять миссис Хинтон одну. У меня есть на примете одна весьма надежная женщина, которую я мог бы вам рекомендовать. Если не возражаете, сегодня днем она подойдет к вам.

Молодой доктор вынул из кармана часы, взглянул на них и продолжал:

— Если же окажется, что все эти меры недостаточно эффективны, искренне сожалею, но, боюсь, нам придется принять иные, более решительные действия, — с этими словами он встал и взял со стоявшего в холле комода свои шляпу и перчатки.

Миссис Уиллоуби проводила его вниз вплоть до двери его новенького «бьюика».

— Большое вам спасибо и искренне прошу извинить за все причиненное беспокойство. Я всегда была уверена в том, что вы сделаете все от вас зависящее, лишь бы помочь мне. Но мне просто невыносима сама мысль, что моя мать окажется заперта в одном из подобных мест, — она протянула руку. Бледный луч солнечного света, пробивший сумрак раннего весеннего утра, приятно заиграл в ее медового цвета волосах.

Доктор Бурлей с обожанием взглянул на нее и улыбнулся. Ему было жаль эту молодую женщину, почти еще девушку, которая овдовела, когда ей не было и тридцати, похоронив погибшего в авиакатастрофе мужа. И вот новая беда — заболевание матери. Он был почти уверен, что в самом ближайшем будущем старуху все равно придется отправить в лечебницу. Впрочем, коль скоро ей был обещан надлежащий уход в домашних условиях, можно было и не торопить события.

Он включил зажигание и медленно повернул руль. Миссис Уиллоуби неторопливо поднималась по ступеням дома. Она пребывала в полной уверенности, что сделает именно то, что нужно. Войдя в гостиную, она посмотрела на часы: одиннадцать. Пора было заняться и покупками. Куда вот только Мери запропастилась? В школу ей надо было идти только в следующий понедельник, а кроме того девочка так любила ходить с ней по магазинам. Она подошла к двери, ведущей в сад:

— Мери! Ме-ери!

В этот момент отворилась дверь из кухни и показалась служанка, которая несла в руках поднос с серебряными столовыми принадлежностями.

— Мне кажется, — после некоторой паузы проговорила она, — что мисс Мери наверху — с медсестрой и миссис Хинтон.

Миссис Уиллоуби поблагодарила ее и поспешила наверх, к комнате матери. Поднявшись, она медленно приоткрыла дверь. Старая леди восседала на софе сноп солнечных лучей из широкого окна падал на лежавшую у нее на коленях наполовину связанную шаль ярко-оранжевого цвета. У нее было полное, но вместе с тем неестественно бледное лицо. В ногах старой женщины расположилась Мери, листавшая давно затертый, пообтрепавшийся альбом с фотографиями.

— О, бабуля, неужели ты вправду носила такие платья? — изумленно спрашивала девочка, тыкая грязноватым пальцем в фотографию, изображавшую женщину в наряде, который в девяностых годах предназначался для загородных поездок на автомобиле.

— Да, милое дитя.

Миссис Хинтон взглянула на вошедшую дочь.

— Дорогая, ты пришла не для того, чтобы забрать Мери, не так ли?

— Нам пора ехать за покупками. Тебе бы хотелось чего-нибудь?

— Нет, пожалуй, нет. Может, вам что-нибудь придет на ум? — спросила она, поворачиваясь к медсестре Чартерис, сидевшей рядом с ней на стуле и читавшей газету.

— Нет, миссис Хинтон. Полагаю, сегодня утром вам ничего не понадобится.

— Ну, беги и быстренько надень пальто, — проговорила миссис Уиллоуби, обращаясь к дочери. — А я пока подожду тебя в холле. Надеюсь, мы обе спустимся одновременно. И не забудь помыть руки, — прокричала она вслед своей восьмилетней дочери.

Миссис Хинтон снова взглянула на нее. Ее глаза сузились, на губах заиграла лукавая улыбка.

— Интересно, что же тебе сегодня сказал наш молодой доктор? Что мне стало хуже, да? Сумасшедшая старуха, так, наверное, он называет меня? И ему очень бы хотелось запереть меня в каком-нибудь приюте, так ведь? Ну, давай, говори.

— Мама, не глупи. Разумеется, ничего подобного он не сказал. Доктор Бурлей очень внимателен к тебе, если хочешь знать, он сказал, что самочувствие твое совсем неплохое, но тебе требуется отдых и хорошее питание, чтобы снова набраться сил. Сам он намерен прописать тебе специальную диету, а мы хотим нанять ночную сиделку, чтобы сестра Чартерис могла хоть ненамного отлучаться.

— Иными словами, он боится оставлять меня одну, не так ли? — миссис Хинтон в гневе отбросила вязание и оно упало на пол. — Я этого не потерплю, ты слышишь? Не потерплю Обходиться со мной так, будто я какая-то преступница или сумасшедшая!

Она явно вгоняла себя в состояние ярости; лицо ее покрыла пунцовая краска, а в уголке рта скопилась и медленной струйкой потекла к подбородку тоненькая полоска пены.

— Успокойтесь, миссис Хинтон, — умиротворяющим голосом вмешалась сестра Чартерис, — незачем так волноваться. — При этом она выразительно посмотрела на миссис Уиллоуби, словно желая сказать: «Уходите. Я сама с ней справлюсь».

— Вы хотите избавиться от меня. Вы все сговорились, чтобы выжить меня отсюда. Я знаю, это так!

— Ничего подобного, мама. Зря ты вбиваешь себе в голову подобные мысли, извини, мне сейчас надо идти — Мери ждет меня.

— Мери единственная, кто действительно любит меня, — воскликнула старая дама, в приступе жалости к самой себе раскачиваясь грузным телом вперед-назад и ударяясь им о спинку кресла. — Значит, доктор прописал мне специальную диету, та? И что же это за диета? Как я полагаю, мне знать об этом не положено?

— Ну что ты говоришь, дорогая? Он прописал тебе побольше молока, всевозможные супы и слегка поджаренное мясо — чуть тронутое огнем, чтобы только можно было есть. И поменьше крепкого чая, — со смехом добавила она.

— Значит, мне и чаю толком не попить, — ворчливо проговорила миссис Хинтон. Ее дочь воспользовалась моментом, на цыпочках вышла из комнаты и спустилась в холл, где ее ждала Мери. Маленькое личико светилось здоровьем под ярко-красным беретом, а из-под пальто торчали длинные, тонкие, по-милому жеребячьи ножки в простых черных шерстяных чулках.

— Ну пошли, мамочка, — проговорила девочка. — Сколько можно ждать!

Вдвоем они отправились в торговую часть города: Джоан Уиллоуби, совсем молодая и простая в своем костюме из джерси, и Мери, смеющаяся и прыгающая вокруг нее.

Тем временем, находясь в спальне миссис Хинтон, сестра Чартерис что было сил пыталась успокоить свою пациентку, которую сама про себя тайком считала старой злобной старухой и полагала, что ей самое место в дурдоме. Никто лучше нее не знал сварливый, злобный характер этой престарелой дамы. Что до миссис Уиллоуби, то та отличалась слишком добрым нравом. И не надо позволять маленькой девочке свободно бегать и прыгать в обществе этой мегеры. В следующий раз, когда придет доктор, она обязательно скажет ему об этом. Ведь черт-те знает что может произойти, если в присутствии Мери у миссис Хинтон случится один из ее дурных припадков!

Сестра Чартерис с явным удовольствием окинула взором свое хорошо сложенное тело. Уж она-то сможет о себе позаботиться. Ребенок — другое дело. Она с радостью восприняла известие о том, что теперь у них будет ночная сиделка. Давно уже надо было подумать об этом.

Сестра Чартерис подергала носом.

— Еще одно слово, миссис Хинтон, — резко бросила она, — и вы к чаю не получите свое яйцо.

Она нередко пользовалась чувствительностью старой леди к мерам дисциплинарного воздействия: уже на самых ранних стадиях своего общения с миссис Хинтон ей стало ясно, что это был самый простой способ держать ее в руках. Старуха довольно желчно, даже с ненавистью посмотрела на нее. Затем она угрюмо ухмыльнулась и наклонилась, чтобы подобрать валявшееся у ног вязание, после чего в комнате воцарилась тишина — почти полная, если не считать редкого шелеста страниц в руках сестры Чартерис, да робкого позвякивания спиц наконец-то успокоившейся миссис Хинтон.


Минула неделя после того, как в доме появилась ночная сиделка крупная шотландка по имени Флора Макбрайд. Внешне походя скорее на мужчину, чем на женщину, она в свободные от дежурства часы предпочитала наряжаться в бледно-розовые и голубые тона, весьма слабо гармонировавшие с ее внешностью, и пересказывать бесчисленные истории, в которых приятели именовали ее не иначе как «Флосси» или «Фло». Естественно, неоднократно делались ссылки на то, что ей с трудом удавалось избегать или отвергать бесчисленные и, тем более, настойчивые притязания со стороны мужчин.

Миссис Хинтон отнеслась к ее появлению довольно спокойно и, если не считать ее почти постоянной сдержанности и даже хмурости в общении с окружающими, можно было сказать, что новое знакомство прошло без особых отягощений. Вместе с тем она с подчеркнутым беспокойством относилась к себе и непрерывно бомбардировала и Джоан, и обеих сестер вопросами по поводу своего здоровья, а также того, насколько эффективной, на их взгляд, оказалась новая диета, которую ей прописал доктор. Помимо этого она долгими часами сидела в кресле, сложив руки на коленях и устремив неподвижный взгляд на пламя камина, не обращая никакого внимания на адресованные ей слова, и лишь изредка растягивая губы, чтобы выдавить из них какие-то звуки.

Сестра Чартерис регулярно докладывала доктору Бурлею о визитах Мери к старой даме, и тот неизменно соглашался с ней, что чем реже ребенок будет видеться со старухой, тем лучше. При этом он пояснил Джоан, что если девочка внезапно перестанет заходить в комнату к бабушке, это неизбежно ранит сердце старой леди, и добавил:

— Будет нелишним максимально растягивать промежуток времени между каждым визитом. С учетом того, что ваш ребенок не вполне осознает, что бабушка, если можно так выразиться, не окончательно поправилась, нам приходится заботиться о существе столь нежного возраста. Можете себе представить, какое потрясение ждет ее, если она неожиданно испугается приступа.

Он стоял, прислонившись спиной к камину, засунув одну руку глубоко в карман брюк, а другой небрежно поигрывая цепочкой от часов.

— Более того, — продолжал он, — я должен предупредить вас, что все это не может продолжаться более нескольких месяцев. В состоянии вашей матери не отмечается ни малейших признаков улучшения и, боюсь, вы все же будете вынуждены согласиться с тем, чтобы поместить ее в приют.

Вечером, когда Джоан поднялась, чтобы пожелать старой леди спокойной ночи, миссис Хинтон сказала:

— Я знаю, с чем ты ко мне пришла. «Доктор сказал, что он очень доволен процессом излечения». Так вот — я не верю ни одному твоему — или его слову! Я хочу, чтобы меня лучше кормили, чтобы чаще давали мясо. Вы что, считаете, что я какая-то канарейка, а не живой человек? — Она резко повела плечами. — О, мои бедные кости, разве могут они вынести эти мартовские ветры?


Несколько дней после всего этого сестра Чартерис вбежала к Джоан, едва скрывая сильное возбуждение.

— Миссис Уиллоуби, — воскликнула она, — мне кажется, настало время, когда вы просто должны предпринять в отношении своей матери дополнительные меры. Боюсь, что я уже не в состоянии одна нести ответственность за ее поведение. Боже ты мой, я бы никогда не поверила, что она способна на такое! — Сестра сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Даже сейчас, стоит мне вспомнить, я просто вся вздрагиваю от этого.

— Да что случилось-то? Скажите толком!

— Сегодня утром мы спустились к завтраку и увидели, что в мышеловку попалась мышь; ну, я решила отдать ее Томпсону для кота. Ну так вот, незадолго до окончания завтрака я вышла из-за стола и пошла позвать Томпсона, а когда вернулась, то увидела, что миссис Хинтон вовсю отрезает мышке голову. Я спросила, что она делает, и вы знаете, что она мне ответила? — Сестра Чартерис возбужденно вздохнула: — Она сказала мне, что хочет выпить ее кровь, чтобы снова набраться сил. Какая мерзость! Нет, вы только представьте себе такое! — Женщина отчаянно закачала головой. — Нет, я отсюда ухожу, иначе черт знает что здесь может произойти.

Услышав от Джоан эту историю, доктор Бурлей нахмурился.

— Что ж, возможно оно и к лучшему, — проговорил он. Прошу извинить, но я не вижу иного выхода. Вашу мать следует определить в психиатрическую лечебницу, причем чем скорее, тем лучше. Я постараюсь все организовать там, чтобы ее приняли в начале недели.

Джоан расплакалась, но он сел рядом с ней, взял ее руку в свои ладони и рассказал о нескольких случаях, в которых также пришлось иметь дело с приступами невероятной жестокости, и которые закончились тем же.

В конце концов ему удалось убедить и отчасти успокоить Джоан, после чего миссис Хинтон была определена в «Парксайдскую психиатрическую больницу». Отъезд наметили на следующий вторник. Старой леди решили пока ничего не говорить. После того как проблема оказалась урегулирована, Джоан неожиданно почувствовала, что у нее буквально гора свалилась с плеч.

Сестра Чартерис, услышав эту новость, коротко бросила:

— Давно пора было, — тогда как Макбрайд лишь застенчиво покачала головой и буркнула своим низким, грудным голосом:

— От подобных штучек и свихнуться недолго. Терпеть не могу иметь дело с психами.


Настал понедельник. В комнатах сиделок перетаскивали чемоданы и коробки, которыми изредка по неосторожности задевали за ножки мебели, производя неизбежный в таких случаях шум. Были предприняты максимальные меры предосторожности, чтобы старая леди ни в коме случае не догадалась об истинной цели всех этих перемещений. Когда же она все-таки спросила, в чем причина подобных хождений обслуги и Джоан по комнатам, ей сказали, что уезжает сестра Макбрайд — сообщение это не только удовлетворило, но и явно обрадовало старуху. Сидя на диване, она с выражением злобного триумфа на лице наблюдала за неповоротливыми движениями женщины, возившейся возле чайного столика. Больничная машина с ее облаченными в белое санитарами должна была прибыть на следующий день к девяти утра, так что основную часть сборов предстояло завершить сегодня.

За чаем сестра Макбрайд, которая официально заступала на дежурство лишь в десять часов вечера, но так и не прилегшая за весь день из-за предотъездной суеты, наклонилась к сестре Чартерис и прошептала ей на ухо:

— Хочу потихоньку сбегать в универмаг. Представляете, моя дорогая, совсем забыла, что у меня кончились духи. Но я ненадолго.

Сестра Чартерис с нескрываемым удивлением посмотрела на свою коллегу. Она всегда поражалась пристрастием этой сухопарой клячи ко всевозможной косметике.

— Если вас не затруднит, купите мне, пожалуйста, пузырек аспирина.

— Ну разумеется, моя дорогая, — сестра Макбрайд встала. — Ну, пожалуй, побегу. Та-та! — она поспешила из комнаты.

Тишину нарушил голос миссис Хинтон, в котором прозвучали резкие, безликие нотки, столь часто встречающиеся у подглуховатых людей.

— Какое счастье, что эта ужасная женщина завтра уезжает. Никогда еще не встречала таких дур, а к тому же и грязнуль.

Сестра Чартерис мрачновато улыбнулась. Она вполне разделяла подобную точку зрения, однако в данный момент предпочла промолчать. К тому же удобный случай избавил ее от необходимости отвечать, поскольку в этот момент в комнату вошел их дворецкий Томпсон. Он подошел к сестре Чартерис.

— Простите, сестра, вас просят к телефону.

— Кто?

— Имя я не разобрал, — ответил он. Разумеется, он прекрасно узнал голос доктора, однако ему было предписано ни под каким предлогом не упоминать это имя в присутствии «старой сумасбродки».

— Пожалуйста, передайте, что я сейчас подойду.

Он вышел, оставив обеих женщин одних. Миссис Хинтон окинула сестру подозрительным взглядом.

— Я ненадолго, моя дорогая, — проговорила сестра Чартерис и поспешила вслед за Томпсоном, гадая по пути, кто же это может быть.

Оставшись одна, миссис Хинтон посмотрела в окно и увидела Мери, катавшуюся на велосипеде возле дома. Старуха застучала по стеклу, пытаясь привлечь внимание девочки. Разумеется, с такого расстояния девочка ничего бы не могла услышать, но именно в этот момент она случайно подняла голову и увидела, как бабушка улыбается ей и машет рукой.

Вот ведь бедняжка, подумал ребенок, сидит там одна в своей комнате. Она бросила велосипед и поспешила в дом.

Миссис Хинтон удовлетворенно улыбнулась: сестра, эта несносная болтунья, задержится у телефона отнюдь не «недолго» — совсем наоборот.

Через минуту она услышала, как по коридору затопали легкие ножки.

— Бабуля! — закричала девочка, не успев еще открыть дверь.

— Тише ты! Зачем же так шуметь? У меня и так голова раскалывается. Ну, входи, входи же, дорогая.

Девочка подбежала к дивану и приподняла лицо, чтобы получить традиционный поцелуй в щеку. Ей показалось, что бабушка выглядит как-то странно: ее глаза неотрывно смотрели ей на лицо, на горло… и было в них что-то необычное, диковинное… Мери пыталась про себя подобрать нужное слово… как будто та испытывала сильный голод.

— Садись вот сюда, дитя мое. У меня не так много времени. Они ни на минуту не оставляют меня одну, а мне надо с тобой поговорить. Ты знаешь, что я старая, больная женщина. Очень больная. И доктор Бурлей хочет запереть меня в сумасшедшем доме. Ты ведь знаешь, что такое сумасшедший дом, правильно? Это то место, куда помещают лишившихся рассудка людей. Так вот, доктор Бурлей как раз и хочет отправить меня в такой дом. Он считает, что я помешалась, что я маньяк. Но это не так! Нет, моя дорогая! Я всего лишь больная женщина… которую, к тому же, недокармливают. А мне, милое дитя, требуется специальная диета.

Говоря все это, старая леди медленно подволакивала свое грузное тело вдоль дивана, пока в конце концов не оказалась совсем рядом с Мери. Она погладила ладонью головку девочки, ласково прикоснулась к плечам, нежно тронула шею.

— Ты же любишь свою бабулю, не так ли, Мери?

— Да, — девочке было неловко от ее прикосновений, да и взгляд у бабушки был такой, словно она действительно сошла с ума.

Миссис Хинтон встала и подошла к двери. Ключ торчал в замке — она повернула его, сунула к себе в сумку и вернулась к дивану.

— Мы должны поторопиться, моя дорогая, если, конечно, ты действительно хочешь помочь своей бабуле. Они скоро вернутся — Чартерис и эта Макбрайд.

— А что мне надо делать?

— Сделай, пожалуйста, мне маленький подарок… подари мне то, что я так давно хочу, что-то такое… — она почти выплевывала слова, — … что-то, что я должна получить.

— Не надо, бабуля, — Мери нервно засмеялась, — мне становится страшно.

— Не надо бояться, мне же надо совсем мало. Всего одну чашечку. Одну-единственную чашечку твоей молодой, здоровой крови. Ведь ты же дашь ее мне, чтобы твоя бабуля снова поправилась, правда?

— Не говори таких вещей… Я ухожу. Отпусти меня.

— Не глупи, противная девчонка. Я не сделаю тебе ничего плохого. А отпущу я тебя только после того, как ты сделаешь мне свой маленький подарок.

Ребенок заплакал.

— Ну зачем же плакать, дорогуша? Ну, иди сюда, не будем тратить время.

С неожиданным для своих габаритов проворством миссис Хинтон быстро доковыляла до чайного столика и схватила лежавший на нем столовый нож. Мери не отводила от нее взгляда широко раскрывшихся от ужаса глаз. Затем она закричала. Похожая на тигрицу, женщина неожиданно повернулась, лицо ее исказила маска страха и ярости.

— Да замолчишь ты, маленькая дура?! Замолчи немедленно, иначе я сейчас же перережу тебе горло.

Ослепленная слезами, задыхающаяся от рыданий и ужаса, девочка бросилась к двери, ухватилась за ручку и принялась изо всех своих жалких силенок сотрясать ее. Однако уже через секунду старуха оказалась рядом с ней. Мери почувствовала, как ладони бабки сомкнулись вокруг ее шеи и стали оттягивать ее от двери. Сделав последний рывок, девочка выпустила дверную ручку и, откинувшись назад, свалилась на диван. Подобно пушечному ядру миссис Хинтон накрыла ее своим массивным телом, все так же сжимая в руке нож.

— Мамочка!.. Мамочка!.. Сестра Чартерис… помогите…

Старуха закинула ей голову назад, кожа на горле натянулась…


Тем временем сестра Чартерис продолжала телефонный разговор.

— Слушаю вас?

— Это сестра Чартерис?

— Да, это я.

— Это доктор Бурлей. Я звоню вам, чтобы сказать… — неожиданно связь прервалась. Сестра несколько раз нажала на рычаг, подобные вещи ее всегда сильно раздражали. Эти телефонистки с каждым днем работают все хуже и хуже.

— Коммутатор!.. Коммутатор!.. Нас рассоединили!

— Будьте любезны, положите трубку, я снова вас соединю, — послышался бодрый женский голос.

Сестра Чартерис с досадой выполнила данные ей инструкции, после чего стала ждать, нервно притопывая ногой по полу. На душе кошки скребли — не надо было все-таки оставлять миссис Хинтон одну, — хотя она и успокаивала себя мыслью о том, что за такое короткое время ничего особенного случиться не может.

Она раздраженно посмотрела на телефон. Минуты через три он снова зазвонил. Сестра буквально сорвала трубку с рычага.

— Сестра Чартерис? Извините, нас разъединили. Я звоню вам, чтобы попросить вас дать миссис Хинтон перед сном успокоительное — ей надо хорошенько выспаться перед дорогой. Лучше всего дайте ей мединол. Что? Да, как в прошлый раз. А утром, перед отъездом, я заскочу к вам. До свидания.

Сестра Чартерис услышала щелчок и короткие гудки.

Телефон стоял на столике, располагавшемся в углу под лестницей. Сестра подумала, что раз уж она оказалась внизу, можно проинформировать миссис Уиллоуби относительно последних рекомендаций доктора. Она нашла хозяйку в гостиной — женщина сидела в глубоком кресле с книгой в руках. Сестра Чартерис не без удовольствия окинула взглядом комнату. Так тихо, спокойно, приглушенный свет, потрескивание поленьев в камине!

— Я вам нужна, сестра?

— Я хотела просто спросить, может, у вас есть какие-нибудь дополнительные распоряжения насчет завтрашнего дня?

— Нет, по-моему, все готово. Доктор Бурлей прибудет завтра утром, за полчаса до машины из больницы, — она опустила книгу. — О, знаете, сестра, мы конечно же делаем то, что надо, но иногда мне становится как-то не по себе.

— Вы сделали для своей матери все, что могли, — ответила та, стараясь держаться прямо и подтянуто в своей облегающей униформе.

Джоан грустно улыбнулась и добавила:

— Пожалуй, мы все сделали все, что смогли. Будьте любезны, по пути позовите ко мне Томпсона.

Сестра Чартерис быстро прошла в буфетную, передала, о чем ее просили, и вместе с дворецким направилась назад в гостиную. В этот момент они услышали крик Мери. В этом вопле явно чувствовался ужас, и раздавался он сверху, со стороны комнаты миссис Хинтон. Но почему он так резко оборвался? Сестра Чартерис опустила ладонь на руку Томпсона:

— Боже праведный! К ней девочка поднялась… Это из комнаты миссис Хинтон! Мне может понадобиться ваша помощь.

Она взбежала по лестнице, следом за ней быстро поднялся Томпсон. Едва повернув за угол, сестра посмотрела вниз и увидела миссис Уиллоуби с недоуменным выражением на лице. Она бросилась к двери в комнату миссис Хинтон, заранее протянув руку в направлении ручки. Дверь оказалась заперта.

— Миссис Хинтон! Пожалуйста, откройте дверь. Это сестра Чартерис.

Ответа не последовало. Тишина в комнате за дверью была какая-то напряженная, неестественная… словно кто-то вслушивался, ждал.

— Миссис Хинтон! Немедленно откройте дверь. Я знаю, что вы там, — она, нетерпеливо дергала за ручку.

Изнутри донесся низкий стон. Она прищурилась. Значит, Мери ранена? Один лишь Господь Бог знал, что эта старая чертовка могла с ней сделать. Она посмотрела на широкие плечи Томпсона. Да, ему с дверью удастся справиться без труда.

— Миссис Хинтон, если вы сейчас же не откроете дверь, мы взломает ее.

Наконец она расслышала явные, хотя и определенно крадущиеся шаги за дверью.

Сестра Чартерис кивнула Томпсону. Тот приналег на дверь, но с первой попытки замок устоял. Очередной удар плечом — послышался характерный хруст ломаемого дерева. По коридору уже бежали миссис Уиллоуби и ее горничная, которых встревожил поднявшийся шум. Томпсон отошел на насколько шагов и в третий раз со всего размаха опустил свое тяжелое тело на дверную панель. С оглушительным треском дверь распахнулась. Когда все они влетели в комнату, миссис Хинтон повернулась к ним — до этого все ее внимание было сосредоточено на лежавшем на диване объекте.


Джоан невольно замешкалась у порога. Первое, что предстало ее изумленному взору, была нижняя часть лица ее матери, выкрашенная чем-то ярко-алым, а руки снаружи были словно одеты в красные перчатки.

перевод Н. Куликовой

Джон Бурк ДЕТСКИЕ ИГРЫ

Как только Элис Джерман открыла входную дверь и увидела стоявшего на пороге Саймона Поттера, она поняла: быть беде.

Из-за спины доносился нарастающий с каждой минутой шум детской вечеринки. Где-то успела завязаться драка. Мальчики кричали, а временами раздавался глухой звук кого-то с силой припечатывали к стене. Впрочем, в подобных потасовках не было ничего необычного. Едва ли можно назвать вечеринкой такое мероприятие, на котором маленькие мальчики не дерутся друг с другом.

— Добрый день, миссис Джерман, — сказал Саймон Поттер.

Ему было восемь лет, и он никак не походил на сорванца, который станет ввязываться в драку. Это был вежливый, аккуратный, спокойный и умный ребенок, но его никто не любил. Эта всеобщая непопулярность позволяла ему скорее избегать участия в драках, нежели гарантировала от возможности быть поколоченным в них. В общем, маленький, холодный мальчик. Даже сейчас, когда он с почтительной улыбкой на лице стоял в дверях, Элис не могла избавиться от ощущения неприятного озноба.

На нем был новый дождевик, ботинки начищены до блеска — скорее всего, подумала она, им же самим, — а светло-коричневые волосы гладко зачесаны назад. В руках он держал аккуратно завернутый подарок.

Элис отступила назад, и Саймон вошел в холл.

В ту же секунду дверь гостиной распахнулась и к ним с шумом вбежал Ронни. Увидев Саймона, он замер на месте. Элис была уверена, что он сейчас скажет:

— Его я не приглашал.

— Но, Ронни…

— С днем рождения, Ронни, — проговорил Саймон, протягивая подарок.

Ронни не мог удержаться, чтобы не взглянуть на сверток; руки столь же инстинктивно потянулись к нему. Затем он покачал головой и посмотрел на Элис.

— Но, мам…

Ей хотелось смягчить напряжённость сцены, но, похоже, она лишь сгустила ее. На выручку пришли шум и веселье, доносившиеся из соседней комнаты. Ронни никак не мог сосредоточиться. Ему хотелось остаться и начать спор, одновременно принять подарок и тут же снова окунуться в ребячью кутерьму. Все три желания теснились в его юном сознании, мешая и толкая друг другу. Элис приняла плащ Саймона и указала рукой в сторону гостиной. Ему не надо было напоминать, чтобы он вытер ноги: мальчик ничего не прибавил к грязным следам, оставленным кое-кем из приглашенных гостей. Ронни хотел что-то сказать, но получилось так, что он с подарком в руках пошел следом за Саймоном в комнату.

Элис пару минут стояла в дверях и молча наблюдала за происходящим.

— Эй… посмотрите-ка… вот это да!

Ронни развернул оберточную бумагу и, открыв коробку, извлек из нее игрушечный подъемный кран.

— На батарейках работает, — спокойным тоном проговорил Саймон.

Самое простое добавление, однако оно начисто стерло с лица Ронни все признаки удовлетворения. Другие дети, сгрудившиеся было вокруг, отодвинулись назад и уставились на Саймона. Его подарок оказался самым дорогим из всех, которые преподнесли имениннику. И в этом заключалась его ошибка. Он всегда поступал неправильно. Уже само то, что что-то делал именно он, превращало его поступок в проступок.

Крупный рыжий мальчик толкнул Ронни, а девочка с голубой лентой в волосах сказала:

— Да хватит вам уже, — и отошла в сторону, оказавшись рядом с Саймоном. Тот улыбнулся, посмотрел на нее, потом еще на одну девочку, словно подзывая их подойти поближе. «Всегда разговаривает только с девочками», — как-то сказал матери Ронни.

Элис продолжала наблюдать. Да, она и сама заметила, что он предпочитает девочек, поскольку мальчикам ему сказать явно нечего. Впрочем, на девочек он тоже не произвел никакого впечатления. Вместо того чтобы слушать его, они захихикали, стали строить друг другу глазки, а потом и вовсе разбежались, время от времени оглядываясь и все так же пересмеиваясь.

Элис прошла в кухню и задернула шторы. Снаружи скоро будет совсем темно. В летнее время вечеринку можно было бы организовать и в саду, однако Ронни предпочел родиться зимой и потому большинство связанных с ним семейных торжеств сопровождались топотом мокрых башмаков по дому и беспорядочной суетой с шарфами, перчатками, капюшонами и плащами.

Том должен был подойти минут через двадцать, и она с нетерпением ждала его возвращения. Хотя даже с его приходом шум в доме отнюдь не утихнет, ей было бы легче от того, что это испытание ляжет на плечи их обоих. Том обязательно организует какие-нибудь игры, станет беспрестанно всех веселить, вызывая именно у девочек восторженные приступы радостного смеха. До его прихода ей никак не удавалось сосредоточиться ни на приготовлении еды, ни на чем-либо еще. Ей приходилось то и дело забегать в гостиную и следить за тем, чтобы никого действительно не обижали и не оставляли в стороне. Сначала она попыталась было увлечь их игрой под музыку, но ее исполнительское мастерство на пианино оказалось столь невысокого качества, что всякий раз, когда Элис поворачивалась к инструменту, у нее за спиной поднимался настоящий хаос. Потом она предложила поиграть в поиск сокровища, но и здесь вскоре обнаружила, что не смогла заранее подготовиться к этой забаве.

Ей вообще не особенно удавалась организация таких вечеринок. Буйное возбуждение детей скорее угнетало ее. Сколько бы времени ни тратила она на подготовку подобных мероприятий, всякий раз, когда наступал решающий момент, у нее все оказывалось неготовым.

Том уверял, что это не имеет никакого значения. «Просто открой дверь, впусти ребятишек и оставь все на их усмотрение, — обычно говорил он. — А когда почувствуешь, что вот-вот начнет рушиться мебель, принеси им сэндвичи, желе, торт и мороженое».

Для Тома все было очень просто. Сам он приходил уже после того, как она выдерживала первый сокрушительный удар. Группа из двадцати маленьких детей — это отнюдь не то же самое, что двадцать мальчиков и девочек, взятых порознь. В группе они представляли собой нечто иное: большое по размеру и явно устрашающее. Трудно даже представить, что они могут вытворить, если все пустить на самотек, а потом вовремя не остановить… или, наоборот, не вовремя — в зависимости от того, как на это посмотреть.

Из гостиной донесся нестройный гул каких-то насмешек, и Элис заставила себя совершить еще одну инспекционную ходку.

К тому моменту, когда она вошла, было уже невозможно определить, с чего поднялась вся эта кутерьма. Саймон Поттер стоял прижатый спиной к стене, тогда как Ронни и его лучший друг хохотали и в отчаянном веселье мотали головами, хлопая себя руками по бокам на манер плохих актеров в школьном спектакле.

Ронни заметил, что мать наблюдает за ним. Его ухмылка тотчас же превратилась в искреннюю и радушную улыбку.

Еще до того как она успела нахмуриться или задать ему молчаливый вопрос, он повернулся и сгреб в охапку все свои подарки.

— Идите сюда! Посмотрим, что мне подарил папа!

Кто-то издал театральный стон; какой-то прыщавый мальчик пренебрежительно фыркнул. Тем не менее все собрались вокруг. В конце концов, именно такого поведения от них и ожидали: это была вечеринка Ронни, его день рождения, и вполне естественно, что он мог настаивать на том, чтобы они осмотрели его праздничные трофеи.

— Вот что мне папа подарил! — Элис с теплом в сердце уловила в голосе сына нотки признательности и любви. — И вот еще! Все папа подарил! — Причем его реакция осталась бы точно такой же, подари ему Том обычную записную книжку или коробку карандашей: в его отношении к подаркам отца сквозили бы те же непоколебимые преданность и гордость. И она сама очень любила сына за эти чувства.

Саймон с мрачным видом наблюдал за всем происходящим, не проявляя, однако, ни возбуждения, ни скуки. Он не издавал одобрительных звуков, не обменивался ни с кем взглядами, которые бы выдавали его затаенную тоску. Просто стоял поодаль от всех остальных, бесстрастный и равнодушный.

И все же под мрачностью его маленького лица угадывалась зависть или, по крайней мере, грусть, запрятанная где-то в глубине души. Отец Саймона умер несколько лет назад. Мать воспитывала сына со всей одержимостью одинокой женщины, не позволяющей мальчику по-настоящему расслабиться или должным образом общаться с другими детьми, хотя он так много часов, дней и недель проводил вместе с ними в школе. Она подолгу задерживалась на работе в адвокатской конторе и столь же много времени уделяла работе по дому, стремясь сделать все, чтобы ребенок не так горько переживал отсутствие отца. Каждый день Саймон минимум на час задерживался в компании детей, родители которых находились в отъезде, пребывали в беспрестанных ссорах или вообще были заняты по работе и не могли вовремя забрать ребенка из школы. К тому времени, когда он наконец появлялся, миссис Поттер уже была дома и ждала, когда же сможет целиком отдать себя сыну. Она гордилась той жизнью, которая царила в их семье, гордилась их домом, гордилась неизменной аккуратностью, вежливостью и умом сына.

Элис заметила, что он собрался что-то сказать. Уловила это она еще до того, как он произнес первое слово — как он наклонил подбородок и сделал глотательное движение. Мальчик чуть выдвинулся вперед. Сначала ей показалось, что он хочет попросить позволить ему подойти поближе и внимательнее рассмотреть подарки Ронни, но он лишь сказал:

— А как насчет того, чтобы поиграть?

Все повернулись в сторону Саймона, уставились на него. Воцарившуюся тишину нарушил голос маленькой девочки, явно обрадованной переменой:

— Да! Давайте что-нибудь организуем. А во что мы будем играть?

— Если бы мы достали несколько листов бумаги, — Саймон быстро стрельнул взглядом в сторону Элис, и та поняла, что все это время он ощущал ее пристальное внимание к своей персоне, — мы могли бы написать на них наши имена и…

— О, опять эти бумажные игры, — простонал кто-то.

— Выберите имя, — продолжал настаивать Саймон, — и напишите его сверху вниз в левой части листа. После этого разбейте листок на квадраты и впишите в клеточки по горизонтали названия цветов, деревьев, ну… фамилии футболистов, если хотите, но так, чтобы каждое начиналось на одну из букв вертикального имени.

Мальчик, который специализировался на презрительных фырканьях, снова фыркнул.

— О чем он говорит? — спросила девочка с голубой лентой в волосах.

— Но это же так просто, — почти с мольбой прозвучал голос Саймона. Сверху вниз пишите какое-нибудь имя, а потом вбок пишите названия… ну, можете назвать это категориями, которые придут вам в голову. И…

— О, бумажные игры…

Элис решилась вмешаться. Настало время взрослому человеку взять все под свой контроль и сказать, что надо делать. Она вошла в комнату и стала в отчаянии припоминать все те игры, которыми сама увлекалась в детстве. Память отказывалась служить ей. Все, что приходило на ум, ограничивалось ползанием под составленными в ряд стульями и еще одной забавой, когда какой-то толстый мальчик собрал вокруг себя всю компанию и развлекал ее плевками в пылающий камин.

— Так, а теперь слушайте, — проговорила она и всё с благодарностью посмотрели в ее сторону. — А почему бы не сыграть в почтальона.

Кто-то пожал плечами, кто-то, присвистнув, застонал, хотя девочкам эта затея явно пришлась по вкусу; они стали радостно переглядываться, хихикать и через какие-то секунды все уже играла в почтальона. Элис снова позволила себе удалиться, оставив детей одних. Она время от времени бросала из кухни взгляд в сторону холла, пока неожиданно не почувствовала себя кем-то вроде тайной надзирательницы. Некоторые мальчики вели себя подчеркнуто самоуверенно, что свидетельствовало об их продолжительном знакомстве с фильмами, которые в таком возрасте смотреть бы не следовало. Девочки — кто возился, а кто спокойно сидел и наслаждался зрелищем. Ей почему-то показалось страшным видеть в восьми-десятилетних детях признаки тех же черт личности, которые они наверняка будут демонстрировать в более взрослом возрасте — тех самых качеств, часть из которых находилась лишь в стадии становления, а другие уже вполне сформировались.

А снаружи стоял Саймон и ждал; потом он постучал. Девочка, открывшая дверь, украдкой бросила на него взгляд, словно колеблясь в нерешительности: изобразить ли ей кокетство жили продемонстрировать надменность? Наконец они все же поцеловались, после чего она вытерла губы тыльной стороной ладони. Саймон вернулся в комнату, а юная леди посмотрела в потолок и громко, чтобы ему и остальным в комнате было слышно, сказала:

— Ох!

Вскоре всем это надоело — мальчикам еще раньше, чем девочкам.

— Убийство! Давайте сыграем в убийство!

Когда распахнулась дверь и появился запыхавшийся Ронни, Элис попыталась было найти веские доводы против того, чтобы затевалась эта игра. Соображалось ей туго. Между тем все уже неслись наверх; два мальчика забежали на кухню, явно нацелившись на дверь черного хода, но, увидев Элис, остановились.

— Нет-нет, — быстро проговорила она, — на улицу нельзя. — Уж это-то она могла предотвратить. — В саду сейчас очень грязно. Оставайтесь в доме.

Они повернулись и побежали обратно. У нее над головой послышался топот. Где-то вдалеке захлопали дверями. Свет везде был погашен. Неожиданно в ярком сиянии кухни показался Ронни. Он и еще один мальчик беспрестанно улыбались и о чем-то перешептывались. Мимо них в направлении лестницы прошел Саймон Поттер. Когда он скрылся, оба снова стали о чем-то потихоньку договариваться.

Не успела Элис даже пошевельнуться, как Ронни бросился к ней.

— Ты не будешь возражать, если мы запремся? — спросил он и, не дожидаясь ответа, плотно притворил за собой дверь, оставив мать в положении пленницы. Она знала, что стоит ей снова открыть ее, как сразу же поднимется гвалт протестующих криков.

На минуту в доме воцарилась гнетущая, неприятная тишина. Но женщине она показалась еще более оглушительной, чем весь шум прошедшего часа. Казалось, что в наступившем безмолвии постепенно накапливается напряжение. Необходимо было что-то срочно предпринять.

Сверху донесся какой-то глухой звук, потом еще один. Создавалось впечатление, что кого-то с силой колотят об пол или же он сам бьется о него, пытаясь освободиться. «А вдруг, — подумала она с опаской, — они заперли кого-нибудь в одной из комнат или в стенном шкафу в дальней части лестничной клетки в скрипучем, холодном конце этого старого дома. Кого-нибудь… Саймона?»

Внезапно раздался пронзительный, леденящий кровь вопль.

Элис настежь распахнула дверь.

— Включите свет!

— Нет, все в порядке, — донесся с лестничной клетки голос Ронни. — Мы уже закончили.

Раздался топот множества ног. Везде вспыхнули лампы. Все кричали друг на друга. Кого же убили? Кто это был?

Элис с облегчением обнаружила, что жертвой оказалась Мери Пикеринг, пухленькая блондиночка с неожиданно опытным для ее возраста взглядом. «Не удивлюсь. — довольно жестоко подумала Элис, — если через несколько лет имя этой Мери появится на первых страницах некоторых воскресных газет».

Мальчики и девочки снова набились в гостиную, и дом, казалось, вот-вот взорвется от их активности. Ей почудилось, что сейчас в комнате находится вдвое больше детей, чем было в начале вечеринки.

Она с трудом разобрала крик: Ронни пытался навести хоть какое-то подобие порядка.

— Кто был на лестнице… да заткнешься ли ты когда-нибудь!.. Мы должны установить, кто был наверху, а кто внизу! А теперь все садитесь… о, ну хоть на минуточку замолчите, слышите, вы?!

Похоже, требовалось вмешательство твердой руки, чтобы привести их в чувство. Отовсюду слышались безудержные крики, явно выдававшие напряжение, зародившееся в темной комнате.

За окном стемнело. Элис даже не заметила, как пролетело время. Каких-нибудь двадцать минут назад было еще слишком светло, чтобы играть в убийство, а теперь за окнами сгустилась темнота.

Сквозь гомон ребячьих голосов она разобрала слабый, но от этого не менее явный звук. Это Том поворачивал ключ во входной двери.

Она была на полпути к двери, когда муж вошел в дом.

— Дорогой!

Ему пришлось учтиво наклониться, чтобы поцеловать ее.

В руках он сжимал охапку садовых инструментов — из разорванной коричневой бумаги торчал черенок садовой лопатки, виднелась пара секаторов и топорик на короткой рукоятке.

— Ну как, порядок? — спросил он, кивая в сторону гостиной.

— Я так рада, что ты пришел!..

— Ага, дело ясное, что дело темное, — пробормотал он.

— У меня уже нет сил…

Как она была рада видеть его! Его вытянутое морщинистое лицо выглядело таким обнадеживающим. В волосах сохранился запах дыма от курительной трубки, глаза выражали уверенность в себе, руки как никогда казались умелыми и проворными. Все это вселяло в нее силу и одновременно успокаивало.

И все же что-то было не так, что-то продолжало тревожить и требовало ее внимания. Когда Том повернулся, чтобы положить инструменты на стойку для зонтиков, она поняла, что сверху продолжает доноситься все тот же звук — те же чередующиеся глухие удары, которые она слышала и раньше.

— Положу пока здесь, — сказал Том, — а сам пойду и присоединюсь к драке.

До нее только сейчас дошло, что он хочет сделать с инструментами.

— Нет-нет, только не здесь! Ради Бога! Со всеми этими маленькими чудовищами, снующими туда-сюда…

— Ну ладно, ладно. Сейчас отнесу в сарай.

— Ой, там так грязно. Ты весь перепачкаешься, если… — она замолчала и неожиданно рассмеялась. И Том рассмеялся. — Кажется, я тебя совсем издергала, — проговорила она.

Он сунул инструменты под мышку и направился к лестнице.

— Оставлю их пока у нас в комнате, — сказал Том. Неожиданно из гостиной показался Ронни, по-прежнему запыхавшийся и возбужденный.

— Папа! — он бросился на шею к отцу, заколотил его кулачками, одновременно пытаясь обнять одной рукой и безостановочно улыбаясь. — Иди сюда… иди, сам посмотри… Я столько всего наготовил. И совсем не то, что ты мне дал.

— Сейчас, сынок, через пару минут. Отнесу кое-что в комнату… и сразу спущусь к вам.

Элис скользнула взглядом мимо них в сторону гостиной, подошла ближе к двери, затем спросила:

— Ронни, а где Саймон?

— А?

— Саймон. Где он?

Ронни пожал плечами и снова заколотил отца.

— Не знаю. Наверное, в туалет пошел.

— Ронни, если ты что-то сделал… запер его где-нибудь…

— Пап, только недолго, ладно?

Ронни повернулся и прошмыгнул мимо матери. Она не могла заставить себя последовать за ним в эту круговерть ног, рук и неистовых лиц.

— Что-нибудь случилось? — спросил Том.

— Я не знаю. Просто думаю, что они могли сыграть какую-нибудь злую шутку с Саймоном Поттером.

— А я и не знал, что его пригласили.

— Его и не приглашали, но он, бедняга, сам пришел. Весь вечер не давали ему покоя. А сейчас что-то сотворили. Грохот и шум из гостиной были настолько оглушающими, что она толком не могла понять, различает ли прежние глухие удары на верхнем этаже. — Если они заперли его в одном из стенных шкафов или где-нибудь в комнате…

— Я посмотрю, — постарался успокоить ее Том.

Она с радостью и облегчением направилась в сторону кухни, переложив на мужа контроль за происходящим. Теперь все войдет в свою колею.

Из гостиной выбежали двое мальчиков.

— Миссис Джерман, а это… где у вас?

— Наверх по лестнице, первая дверь налево.

Они стали подниматься сразу вслед за Томом. Оказавшись в кухне, Элис снова обрела прежнее спокойствие и чувство безопасности, которые вытеснили былые ощущения испуганного, покинутого всеми существа. Она стала выкладывать на большой поднос чашки с желе. Минут через пятнадцать можно будет подавать. А потом Том их чем-нибудь займет, а она спокойно уберет и вымоет посуду.

Вошел Ронни.

— Мам, а где тот набор для игры? Ну, ты знаешь, для трупа.

Стуки наверху прекратились. Вместо них раздался один, причем более громкий удар, как будто кто-то упал или свалил что-то тяжелое на пол. Наверное, Том пытается открыть дверь одного из старых шкафов — они были рассохшиеся и покоробленные.

— Ронни, — начала было она, — ты…

Он не дал ей закончить. Вместо этого подхватил маленький поднос, который с такой тщательностью готовил сегодня утром, накрыл его тонким листом коричневой бумаги и снова исчез.

До нее донесся его пронзительный вопль.

— Слушайте все! Идите сюда и садитесь. А я сейчас выключу свет…

— Эй, нас подожди!

Вниз по лестнице пробежали двое или трое мальчиков и также скрылись в гостиной. Наверное, задержались, ожидая друг друга у двери в туалет. Если уж одному захотелось, всем непременно хочется. «Скоро, — подумала Элис, потянутся девочки — всех их охватит не столько желание, сколько идея следовать примеру других».

— А теперь, — снова закричал Ронни — от постоянного напряжения голос его осип и срывался на каждом третьем или четвертом слове, — я сообщаю вам: только что было совершено убийство. Мы постарались установить, кто же его совершил, но так и не приступили к осмотру трупа, так?

— Это была я, — пропищала Мери.

— Да знаем, знаем, но… эй, закройте-ка ту дверь!

Раздался стук двери, и голос затих. Спустя несколько минут послышался громкий вопль, сменившийся взрывом смеха, после чего снова вопль и визг. Элис уложила сэндвичи на поднос в форме треугольника. Слыша доносившиеся из комнаты крики и визги, она могла достаточно уверенно ориентироваться в том, как развивается игра. «Вот это — рука трупа, — скажет Ронни и достанет набитую тряпками резиновую перчатку, которая в темноте будет казаться достаточно устрашающей. — А это — прядь его волос, и с этими словами продемонстрирует горсть грубой волосяной набивки из старого дивана, давно пылившегося в садовом сарае. А вот это его глаза, — и две очищенные виноградины станут переходить из одной дрожащей руки в другую».

Все было готово для чая. Она подошла к двери. Пора бы и Тому спускаться. Из его комнаты не доносилось ни звука.

Она подошла к нижней ступеньке лестницы и посмотрела вверх.

— Том, ну ты как, готов?

Ответа не последовало. Наверное ему пришлось выстоять очередь в туалет — все же он лучше себя контролировал и потому пошел последним.

Затем Элис решила сама положить конец детским забавам. Она подошла к двери в гостиную и открыла ее.

— Эй, мам, закрой дверь.

— Настало время для чая, — объявила она и зажгла свет. Раздался вопль, потом еще один. И тотчас же все буквально зашлись в истерике. Теперь это уже не казалось шуткой. Одна маленькая девочка неотрывно глядела на то, что лежало у нее на ладони, и кричала, кричала…

Не веря в происходящее, Элис шагнула в комнату.

Один мальчик держал в руке отрубленную человеческую кисть, из которой ему на колени капала кровь. У девочки, которая никак не могла перестать кричать, на правой ладони лежал человеческий глаз. У ее подружки в руке тоже был глаз — вырванный, расплющенный. Слева от нее прыщавый мальчик сидел с побледневшим лицом — он разжал пальцы, и прядь волос бесшумно опустилась на пол.

— Нет, — проговорила Элис. Каким-то образом ей удалось устоять на ногах. — Нет! Саймон… Где Саймон?

— Я здесь, миссис Джерман.

Голос прозвучал абсолютно спокойно. Она повернулась и увидела его, стоящего несколько поодаль. Элие пыталась найти хоть какие-то слова. Все тем же холодным, отчужденным тоном он произнес:

— Они заперли меня. Ронни и еще вот он — она заперли меня. Но теперь все в порядке. Меня выпустили, и теперь все в порядке.

— Тогда кто же..?

Она уставилась на чудовищную кисть руки, жестоко отрубленную у самого запястья. И тут же узнала ее, равно как и цвет волос, прядь которых валялась на полу.

Саймон Поттер стоял, не шелохнувшись, когда Элис Джерман бросилась из комнаты наверх по лестнице.

Она обнаружила мужа лежащим около стенного шкафа их спальни — того самого шкафа, из которого он выпустил мальчика. Рядом с ним валялись садовые инструменты, перепачканные в красном — топорик, которым его сначала ударили по голове, а затем отрубили руку, секатор, которым выдрали клок волос, и лопатка, которой выдавали глаза.

Саймон, бледный и довольный, был уже не единственным в гостиной мальчиком, лишившимся отца.

перевод Н. Куликовой

Роуз М. Хилл УГАДАЙКА

Маленький круглолицый светловолосый мальчик сидел на стуле, болтая ногами, и наблюдал за Мартой.

— Не хочешь узнать, что у меня в коробке? — спросил он.

Марта молча продолжала вытирать пыль с рояля. С тех пор, как она работает у миссис Белтон, они впервые остались наедине с мальчиком.

Марте он чем-то не понравился с первого взгляда. Она уверена, что не согласилась бы на эту работу, если бы увидела его раньше. Вздохнув, она наклонилась и стала протирать ножки рояля. Не то чтобы она вообще не любила детей. У нее самой их было двое, и она вполне могла бы быть бабушкой, если бы не война, отнявшая у нее Джона Джозефа, и не Господь Бог, наградивший младшую Марту лицом, с которым нелегко было найти себе мужа, нет, это не была холодность к детям вообще. В маленьком Джеффри, внуке хозяйки, что-то настораживало ее и вызывало чувство неловкости. Он не походил на других мальчишек. Дело не в том даже, что он был спокойным ребенком — не все мальчишки непоседы. И не то, чтобы он был слишком развязным. Она легко справилась бы и с нахалом. Нет, в Джеффри Белтоне-третьем было что-то такое, чему нет названия. Или, по крайней мере, она. Марта, этого названия не знала. У него была неприятная манера в упор разглядывать человека, узко прищуривая глаза, если тот не замечал его взгляда. На его губах при этом появлялась слабая ухмылка, совсем не похожая на невинную детскую улыбку.

Марта быстро обернулась, уверенная, что в этот момент он как раз таращится на нее. Но он смотрел на маленькую картонную коробку, лежавшую у него на коленях. Почувствовав ее взгляд, он поднял глаза и сказал:

— Держу пари, ты никогда не догадаешься, что у меня здесь спрятано.

Он встряхнул коробку, и Марта услышала, что внутри что-то перекатывается.

Она попыталась ответить без раздражения, ведь в конце концов он просто ребенок, и ему хочется поиграть.

— Что я выиграю, если угадаю? — спросила она.

— Ты никогда не догадаешься, никогда, за миллион, триллион лет, пылко воскликнул он и не по-детски жестко посмотрел на нее.

— А если угадаю?

После некоторого колебания Джеффри пообещал:

— Я отдам тебе свои карманные деньги за следующую неделю.

Марта покраснела.

— Нет, нет, я не хочу твоих денег, — сказала она.

Она сняла вазу с камина и тщательно протерла ее.

— Давай договоримся вот как, — предложила она. — Если я угадаю, ты поможешь мне завтра утром вытирать посуду. А если не угадаю, я дам тебе что-нибудь интересное.

— Что? — живо спросил мальчик.

— Я не знаю, я еще не придумала.

— Ты дашь мне то, что я попрошу?

— Это зависит от того, что ты попросишь, — сказала Марта, протирая зеркало в позолоченной раме.

— От чего это зависит? — переспросил мальчик.

— Ну, например, есть ли у меня то, что ты попросишь.

— О, это у тебя есть, — заверил ее Джеффри и нетерпеливо спросил: — Ну что, договорились?

Марта невольно улыбнулась. Нет, все-таки он обыкновенный ребенок, только немножко странный. Она почувствовала, что уже втянулась в игру и, чтобы немного подразнить его, уклонилась от прямого ответа.

— Нет, подожди, не торопись. Что же такое у меня есть, что тебе хотелось бы выиграть?

— Я не могу тебе сказать, — ответил мальчик.

Но Марта была уверена, что ей удастся выведать у него этот секрет, и она спросила:

— Это то, с чем мне не жалко было бы расстаться?

— Я думаю, да — ведь у тебя их много.

Марта подумала, что скорее всего он хочет один из игрушечных автомобилей, которые собирал ее сын, когда был маленьким. Она их как-то показала Джеффри, пытаясь наладить контакт. Правда, тогда ей показалось, что они не произвели никакого впечатления на мальчика. Возможно, он просто стеснялся. Ведь это было в первые дни ее работы в их доме. Конечно, один автомобиль из коллекции она отдаст ему без сожаления. Да и для чего они ей? Как раз для такого случая: доставить удовольствие ребенку.

— Договорились? — снова спросил Джеффри.

— Да, — ответила Марта, — договорились.

— Ты обещаешь?

— Конечно.

— Скажи: я обещаю.

— Я обещаю, — сказала Марта.

И в этот момент она увидела в зеркале лицо мальчика. Глаза его превратились в бледные голубые щелочки, и странная неприятная улыбка скривила рот. Марта не без усилия заставила себя продолжить разговор в прежнем дружелюбном тоне.

— Ну хорошо, что бы это могло быть? Что там у тебя?

Ока посмотрела на мальчика, а затем на коробку, которую он держал в руках.

— Это…

— Подожди, — резко прервал ее Джеффри.

Он спрыгнул со стула и подошел к ней.

— Сколько раз ты будешь отгадывать?

— Правильно, — одобрила Марта, — давай договоримся. Как ты считаешь?

— Три раза. Как в книжках.

Марта неожиданно для самой себя погладила его по голове. Он отшатнулся от нее, потом снова приблизился и пробормотал неестественным тоном:

— Ты можешь погладить меня, если хочешь.

Но Марта притворилась, что не слышит его слов. Он снова стал неприятен ей, этот мальчишка с недетской, пугающей улыбкой. И играть с ним ей расхотелось. Чтобы как-то оттянуть время, она сказала:

— Ну, кажется, здесь я уборку закончила. Пойду в спальню.

— Почему ты не хочешь убирать в кухне? — спросил мальчик и добавил, уверенный, что она не устоит. — Я могу выпить свое молоко, пока ты будешь угадывать.

Марте, действительно, не оставалось ничего другого, как послушно пойти с ним на кухню. Она уже хорошо знала, что его почти невозможно заставить выпить молоко и не хотела упустить случай.

Он уселся на стол посередине кухни, отсюда ему было хорошо видно Марту, где бы она ни стояла. Чувствуя на себе его пристальный взгляд. Марта слегка споткнулась, протягивая ему чашку с молоком. Он словно ждал этого, радостно рассмеялся и запел тоненьким чистым дискантом:

— Неуклюжая Марта, неуклюжая Марта…

Нет, все-таки ей не показалось — ему явно приятно смотреть на человека, которому больно или неловко. Она это сразу почувствовала, отсюда и ее, казалось бы необъяснимая, неприязнь к ребенку.

Она начала мыть посуду, но присутствие Джеффри смущало ее. Ей хотелось поскорее закончить игру, чтобы он ушел куда-нибудь — в гостиную играть со своими картинками-загадками или на улицу качаться на качелях.

Она спросила, почти не задумываясь:

— Это игрушка?

— Нет, нет, нет! — торжествующе закричал мальчишка.

— Тепло? — спросила она.

— Совсем не тепло! Холодно, страшно холодно. Бррр, я весь дрожу от холода. Давай угадывай снова.

— Это…

Марта стряхнула в таз мыльную пену с рук и попыталась вспомнить, что он носил с собой в последние дни. Она подумала, что именно этот предмет он мог спрятать в свою коробочку. По какой-то непонятной ей самой причине Марта не просто хотела играть, она чувствовала, что непременно должна выиграть.

Она оглянулась через плечо на Джеффри, чтобы еще раз прикинуть, какого размера предмет поместился бы в коробке.

Он по обыкновению в упор разглядывал ее и на его лице застыло выражение такого злорадного предвкушения, что Марта чуть не выронила из рук блюдце.

— Давай, давай, угадывай, — снова заторопил ее мальчик. Коробка была около двух дюймов в ширину и четырех дюймов в длину, глубиной примерно шесть дюймов. Марта подумала — колода карт, шарф, марки, но тут же все это отвергла. То, что лежало в коробке, гремело. Она не знала, что это было, но оно гремело. Она задумалась, закусив губу от напряжения.

— Ну? — подгоняя ее, спросил мальчик.

— Я думаю, — резче, чем хотела бы, ответила Марта.

Она пыталась скрыть от него свое настроение, чтобы не доставлять ему удовольствие.

— Дай мне подержать коробку, — вполне миролюбиво попросила она.

— Зачем? — настороженно спросил мальчик и быстро спрятал коробку за спину.

— Я только хочу посмотреть, тяжелая ли она, — объяснила Марта.

Мальчик некоторое время сосредоточенно обдумывал свой ответ и, наконец, твердо сказал:

— Нет.

— Почему?

— У тебя руки мокрые. И кроме того, мы так не договаривались.

— Это несправедливо, — сказала Марта. — Как я могу догадаться, если ты не даешь мне никакого намека.

Она снова не сумела сдержать свою досаду и от этого у нее еще больше испортилось настроение.

— О, я подскажу тебе! — неожиданно воскликнул Джеффри.

— Да? — заинтересованно спросила Марта и тут же разозлилась на себя за то, что так серьезно воспринимает эту глупую игру с мальчишкой.

— Я отвечу тебе на три вопроса, — милостиво объявил Джеффри.

Марта почувствовала, что в ней проснулась надежда.

— Какого это размера?

— Это… — мальчик откинул голову и уставился в потолок, словно прикидывая. — Это как твой палец.

Он рассмеялся, явно довольный своим ответом. Можно было подумать, что он удачно пошутил. Однако Марта не нашла в его словах ничего смешного. Она быстро перебирала в уме: спичечный коробок? конфета? карандаш?

— Какого это цвета?

Мальчик задумался, слегка нахмурился, потом улыбнулся и сказал:

— Это было розовым.

Марта машинально скребла кастрюлю с остатками овсяной каши и продолжала перебирать в уме: бусы, губная помада… Господи, ну почему она никак не может догадаться?

Стараясь оттянуть время, она спросила:

— Ты не обманываешь меня?

Джеффри вспыхнул.

— Я никогда не вру, — и раздраженно спросил: — Ты почему не отгадываешь?

— Это… пенни, — с отчаянием сказала Марта.

Мальчишка завопил:

— Неправильно! Неправильно! Неправильно!

Он спрыгнул со стола и буквально заплясал от радости, в экстазе мотая головой и безостановочно выкрикивая: «Неправильно, неправильно, неправильно…» Марте с трудом удалось успокоить его. Он остановился возле раковины и, прислонившись спиной к буфету, перевел дыхание. А она сверху посмотрела на его светловолосую головку, тонкую нежную шейку и ей показалось, что она снова видит вещи в истинном свете: она просто играет с ребенком в детскую игру «угадай-ка». Все остальное ей померещилось.

В этот момент Джеффри прошептал:

— У тебя осталась всего одна отгадка, Марта.

Его слова прозвучали грозным предупреждением. У Марты похолодело в желудке.

— Это глупая игра. Мне надоело. Беги лучше на улицу.

Вопреки ожиданиям Марты, Джеффри не стал возражать. Но никуда не ушел с кухни. Он взял с полки полотенце и, засунув свою коробку под мышку, принялся молча и сосредоточенно вытирать столовое серебро. Марта первая не выдержала этого молчания и сказала:

— Ну хорошо, ответь мне: я когда-нибудь видела это?

Ее спуская глаз с ножа, который он уже давно вытирал, Джеффри тихо проговорил:

— Это твой последний вопрос.

Марте сделалось страшно, будто она стоит на тонущем корабле и видит, как уходит под воду последняя спасательная шлюпка.

— Ты это видела, — сказал он. — У тебя это есть. И это то, что я хочу взять у тебя, если выиграю.

— Но ты сказал, что это не игрушка! — воскликнула Марта, снова неуверенно подумав о детском автомобиле.

— Это не игрушка, — подтвердил он, все еще не выпуская из рук нож.

Он больше не делал вид, что вытирает его, просто вертел в руках, словно играл солнечными бликами, пляшущими на лезвии. И Марта, как зачарованная, не могла отвести глаз от ножа.

Мальчик заговорил каким-то не своим голосом, низким, утробным, не имеющим ничего общего с его чистым мальчишеским дискантом:

— На этом был ноготь, на том, что лежит в коробке. Когда-то это было розовым, а сейчас серое, местами красноватое. Я взял это у Лилиан, она работала у нас до тебя.

Марта судорожно глотнула и спросила, стараясь сдержать дрожь:

— Что же это?

— Ты должна отгадать.

— Я не могу. Я не знаю.

— Ты в самом деле еще не догадалась?

Он посмотрел ей прямо в лицо и неожиданно сказал:

— Марта, у тебя такие красивые руки. Ты должна их беречь, чтобы они не покраснели. Тебе нужно мыть посуду в перчатках.

Он хотел дотронуться до ее руки, но она спрятала мокрые руки под фартук и отступила на шаг в сторону, глядя на него почти с ужасом:

— Что у тебя в коробке? — резко спросила она.

Взгляд Джеффри был прикован к ее рукам, прикрытым фартуком.

— Ты знаешь, что там.

— Я не верю тебе, — с трудом выговорила Марта сквозь спазм в горле.

— Лилиан тоже не верила. И сказала, что я никогда этого не сделаю, что я не смогу. Но однажды, когда она спала в своей комнате, а бабушки не было дома…

— Что у тебя в коробке? — выкрикнула Марта дрожащим голосом.

— Я это знаю, а ты сейчас узнаешь, — ответил мальчик, поддразнивая ее.

Марта хотела выхватить у него коробку, Джеффри дернулся и выронил нож. Лезвие скользнуло по руке Марты, показалась кровь, и она испуганно вскрикнула.

Схватив мальчика за плечи, она закричала:

— Что там внутри?! Что там?!

Мальчик крепче прижал к себе коробку, и она смялась у него подмышкой. Марта, не помня себя, трясла его все сильнее, выкрикивая:

— Покажи мне, что там внутри! Открой коробку! Открой!

— Марта! Что вы делаете?

На пороге кухни стояла миссис Белтон. Это была элегантная дама с коротко постриженными серебристыми волосами, в сшитом на заказ дорогом костюме. В руках она держала два небольших свертка. Она смотрела на Марту со смешанным чувством недоумения и гнева.

— Что вы делаете, Марта? — повторила она.

Приходя в себя. Марта огляделась вокруг. И увидела все глазами миссис Белтон: наклонившись над ребенком, она изо всех сил трясет его за плечи и орет, как сумасшедшая.

Джеффри, увидев бабушку, тут же как по команде заплакал, по его щекам потекли крупные слезинки, он вырвался из цепких рук Марты, подбежал к бабушке и жалобно запричитал:

— О, маман, она такая злая, такая ужасная, такая злая…

Миссис Белтон обняла ребенка, который, плача, крепко прижимался к ее коленям:

— В чем дело, Марта? — спросила она тоном человека, пытающегося быть справедливым.

— Я… о… э… видите ли, миссис Белтон, — сбивчиво заговорила Марта.

— Я застала очень неприятную сцену, — прервала ее миссис Белтон. — Вы плохо обращаетесь с ребенком. В чем дело? Он чем-то провинился перед вами?

— Я ей ничего не сделал. Я хорошо вел себя, — сквозь слезы проговорил Джеффри и снова уткнулся лицом в колени миссис Белтон.

Миссис Белтон погладила его по голове.

— Ну, Марта? Что вы скажете? — спросила она, вскинув брови.

— Спросите, что у него в коробке? — сказала Марта. Заставьте его показать, что там.

— Какое это имеет значение…

— Нет, вы заставьте его показать, — упрямо повторила Марта. — Пусть он откроет коробку.

Миссис Белтон слегка отстранила от себя внука и спросила: — Джеффри?

Мальчик посмотрел на нее невинными глазами.

— Да, маман?

— Что у тебя в коробке, милый?

— Ничего, маман.

— Он говорит неправду, — вмешалась Марта. — Пусть он откроет эту коробку.

Нахмурившись, миссис Белтон протянула руку, и Джеффри медленно, нехотя отдал ей коробку.

Когда миссис Белтон откинула смятую крышку коробки, у Марты перехватило дыхание. Она вся напряглась, ожидая реакции миссис Белтон крика ужаса или отвращения. Однако ничего подобного не произошло.

Марта с трудом оторвала взгляд от коробки и посмотрела на миссис Белтон.

— Коробка пуста, — сказала миссис Белтон.

— Этого не может быть! — вскрикнула Марта, подбежала к хозяйке и выхватила коробку у нее из рук.

Коробка была пуста.

— Но там что-то гремело, — в отчаянии сказала Марта. — Гремело! Я это слышала.

Марта чувствовала на себе напряженный взгляд миссис Белтон и со страхом ждала, чем все это закончится.

— Боюсь, что мне придется уволить вас. Марта, — сухо сказала миссис Белтон.

Задохнувшись от несправедливости, Марта запротестовала:

— Но я не виновата… эта коробка… в ней…

Миссис Белтон резко перебила ее:

— Вы сами сейчас убедились в том, что она пуста.

— Значит, он незаметно выбросил то, что там было. Посмотрите у него в карманах, — продолжала настаивать Марта.

Мальчик непроизвольно отодвинулся от миссис Белтон. И заметив это, Марта выкрикнула:

— Обыщите его! Обыщите его!

Миссис Белтон встала между Мартой и мальчиком:

— Вы совершенно не умеете держать себя в руках. Марта. Я вынуждена вас просить покинуть мой дом немедленно.

— Но я…

— Довольно, — сказала миссис Белтон таким тоном, что Марта больше не пыталась возражать ей.

Час спустя, упаковав чемоданы. Марта спустилась к миссис Белтон за окончательным расчетом.

— Мне очень жаль, — сказала миссис Белтон, выписав ей чек.

— Мне тоже.

— Я никак не могу понять, что это на вас нашло. Ведь Джеффри не слишком беспокойный ребенок. Я бы даже сказала, что он идеальный ребенок. Во всяком случае, он никогда не причиняет мне никаких хлопот.

— Да, мадам, — тихо сказала Марта.

Она решила больше ничего не говорить об этом происшествии. Что толку? Кроме того, ее уже стали одолевать сомнения: может быть, она стареет и ей в голову лезут всякие странные мысли. А, может быть, она просто отвыкла от маленьких детей, и они действуют ей на нервы.

— Джеффри — такой прекрасный милый мальчик, — продолжала миссис Белтон. — Он очень привязался ко мне с тех пор, как его родители погибли в автокатастрофе. Иногда мне кажется, что он даже слишком любит меня. Он не отходит от меня ни на шаг. Прошлой ночью он так и сказал мне: «Маман, я хочу все время быть рядом с тобой. Ты единственная во всем мире любишь меня». Разве плохие дети так говорят?

— Я полагаю, что все будет именно так, как он хочет, — сказала Марта, не ответив на вопрос миссис Белтон, и спрятала чек в кошелек.

Почувствовав, что Марта чего-то недоговаривает, миссис Белтон недовольно поджала губы. Ей хотелось, чтобы Марта признала свою ошибку и тем самым подтвердила правоту ее слов. Упрямство Марты пробуждало в ней неясное беспокойство.

Она выглянула в окно и посмотрела на Джеффри, качавшегося в саду на качелях. Солнце играло в его светлых волосах, и эта картина почему-то успокаивала ее.

У двери Марта остановилась и резко обернулась, подавшись внезапному порыву.

— Вы не могли бы сказать мне, почему ушла женщина, которая работала у вас до меня?

— Лилиан? — рассеянно переспросила миссис Белтон.

С ней произошел несчастный случай.

— Какой? — воскликнула Марта, уже наперед зная ответ.

— Мистер Белтон привез из Японии меч. Он висел на стене в той комнате, где спала Лилиан. Однажды ночью он упал со стены и отрезал ей палец. Весь, целиком. Это очень печальный случай. Мне было жаль расставаться с ней.

— Да, да, конечно, — невпопад сказала Марта и поспешно вышла из дома.

В саду светловолосый мальчик качался на качелях. Взад и вперед, взад и вперед.

перевод В. Полищук

Розмари Тимперли ГАРРИ

Совсем простые вещи заставляют меня испытывать чувство страха. Солнечный свет. Резкая тень на траве. Белые розы. Рыжеволосые дети. И имя Гарри. Такое обычное имя.

Едва Кристина назвала свое имя, как я сразу же почувствовала укол страха.

Ей было пять лет, она готовилась пойти в подготовительную школу — три месяца оставалось. Стоял чудесный жаркий день, и Кристина, как обычно, играла сама с собой в саду. Я видела, как она, лежа на животе, рвет ромашки и потом старательно, с удовольствием сплетает из них венок. Солнце покрыло ее рыжеватые волосы яркой позолотой, отчего кожа на личике казалась еще белей. Она была предельно сосредоточена на своей работе.

Неожиданно она подняла свои большие голубые глаза на куст белых роз, под тенью которого сидела, и улыбнулась.

— Да, меня зовут Кристина, — сказала она. Затем встала и медленно пошла за куст, мило и совсем беззащитно переступая своими пухлыми ножками, едва прикрытыми слишком коротким хлопчатобумажным платьицем. Росла она очень быстро.

— С мамулей и папулей, — отчетливо произнесла она, а потом, после некоторой паузы, добавила: — Но они ведь мои мамуля и папуля.

Теперь ее скрывала тень от куста. Казалось, будто ребенок ступил из света в царство тьмы. Испытывая смутное беспокойство, я, сама не зная зачем, окликнула ее;

— Крис, что ты там делаешь?

— Ничего.

— Иди-ка домой.

— Мне надо идти, — сказала она. — До свидания, — и пошла в сторону дома.

— Крис, с кем это ты разговаривала?

— С Гарри, — ответила девочка.

— А кто это — Гарри?

— Гарри.

Мне так ничего и не удалось добиться от нее, поэтому я лишь дала ей кусок торта, стакан молока и почитала книжку.

Слушая меня, девочка неотрывно смотрела в окно. Потом улыбнулась и помахала рукой. Я испытала заметное облегчение, когда наконец уловила ее в постель и убедилась, что она в полной безопасности.

Когда Джим, мой муж, пришел домой, я рассказала ему про таинственного Гарри, но он лишь рассмеялся:

— Значит, с жаворонком решила поговорить?

— То есть?

— Одинокие дети нередко выдумывают себе компанию. Некоторые разговаривают со своими куклами. Наша Крис никогда особенно не любила кукол. Братьев и сестер у нее нет, друзей тоже. Вот она и придумала себе кого-то.

— Но ведь она же дала ему вполне конкретное имя.

Он пожал плечами.

— Дети обычно так делают. Да что тебя так разволновало-то? Даже не понимаю.

— Я и сама не понимаю. Просто я чувствую перед ней особую ответственность. Даже большую, чем если бы я была ее родной матерью.

— Понимаю, но мне кажется, что она в полном порядке. Крис — чудесная девочка. Прелестная, здоровая, умная, и все это благодаря тебе.

— И тебе тоже.

— Ну что за прекрасные мы с тобой родители!

— А уж скромные-то какие!

Мы рассмеялись, поцеловались, и я наконец успокоилась.

Вплоть до следующего утра.

Солнечные лучи все так же игриво плескались на нашей маленькой лужайке, нежно лаская белые розы. Кристина сидела на траве, скрестив ноги, смотрела на куст и улыбалась.

— Привет, — сказала она. — Я так и знала, что ты пришел… Потому что ты мне понравился. Сколько тебе лет?.. А мне пять с хвостиком… И никакая я не малышка! Мне скоро в школу, и тогда мне купят новое платье. Зеленое. А ты ходишь в школу?.. И что же ты делаешь? — Несколько секунд она молча слушала, изредка кивая головой, явно увлеченная невидимым собеседником.

Стоя на кухне, я почему-то ощутила необъяснимый холод.

«Не глупи, — в отчаянии сказала я себе. — Дети сплошь и рядом выдумывают себе приятелей, сделай вид, что ничего особенного не происходит. И не дури».

Правда, я чуть раньше, чем обычно, позвала Крис, чтобы предложить ей стакан утреннего молока.

— А можно я позову Гарри?

— Нет! — Неожиданно резко и отрывисто прозвучал мой голос.

— До свидания, Гарри. Жалко, что тебе нельзя, а то попили бы молочка, — проговорила Крис и побежала к дому.

— А почему Гарри нельзя было попить молока? — с вызовом спросила она.

— Дорогая, да кто он такой, этот Гарри?

— Гарри мой брат.

— Но, Крис, у тебя же нет никакого брата. У твоих папочки и мамочки только один ребенок, это маленькая девочка, которую зовут Крис. Гарри просто не может быть твоим братом.

— Гарри мой брат. Он сам так сказал, — Крис склонилась над стаканом молока и облизала губы, после чего пододвинула к себе тарелку с бисквитами. По крайней мере аппетит ей этот Гарри не испортил!

Джиму я в этот вечер ничего говорить не стала. Только высмеял бы меня, вот и все. Но когда рассказы Кристины про Гарри стали повторяться изо дня в день, я почувствовала, что это начинает действовать мне на нервы.

Однажды в воскресенье, когда Джим услышал очередной их разговор, он заметил:

— Подобные беседы с воображаемым партнером обычно развивают речь ребенка. Ты обратила внимание, что Крис стала гораздо лучше говорить?

— Да, с акцентом, — буркнула я.

— С акцентом?

— Да, с небольшим акцентом кокни.[1]

— Но, моя милая, ты же знаешь, что большинство маленьких детей всегда набираются чуточку кокни. И он еще больше усилится, когда она пойдет в школу и встретится там с массой других детей.

— Мы на кокни не разговариваем. Откуда же она тогда нахваталась его? От кого же еще, кроме как от Гар… — я не могла выговорить его имя.

— Пекарь, молочник, мусорщик, истопник, протирщик окон — ну как, продолжать дальше?

— Пожалуй, не надо, — грустно рассмеялась я.

— Знаешь, что я бы порекомендовал тебе, чтобы перестать понапрасну волноваться по этому поводу?

— Что?

— Сходите завтра с Крис к доктору Уэбстеру. Пусть он поговорит с ней.

— Ты думаешь, она больна? У нее что-то с головой?

— Боже праведный! Конечно же, нет. Просто мы сможем выяснить кое-что из того, в чем не смыслим, ну выслушаем совет профессионала, что ли.

Назавтра мы с Крис пошли к доктору Уэбстеру. Я на несколько минут оставила девочку в приемной и за это время вкратце рассказала доктору про Гарри. Он понимающе кивнул, после чего заметил:

— Довольно необычный случай, миссис Джеймс, хотя его никоим образом нельзя назвать уникальным. В моей практике встречалось несколько примеров, когда дети настолько увлекались разговорами со своими воображаемыми собеседниками, что их родителей буквально в дрожь бросало. Ведь Кристина довольно одинокий ребенок, не так ли?

— Да, она практически не знает других детей. Мы недавно переехали сюда. Думаю, когда она пойдет в школу, все поправится.

— Я тоже думаю, что когда она пойдет в школу и станет регулярно встречаться с другими детьми, ее фантазии улетучатся. Понимаете ли, любой ребенок нуждается в контактах с детьми своего возраста, и если таковых нет, ему приходится все это выдумывать. Взрослые люди, когда они одиноки, обычно беседуют сами с собой. Это отнюдь не означает, что они сошли с ума — просто им нужен собеседник. Ребенок же существо более практичное. Он полагает, что разговаривать с сами собой глупо, вот и выдумывает себе кого-нибудь. Так что лично я считаю, вам расстраиваться не из-за чего.

— Муж говорит то же самое.

— Ну разумеется. Но раз уж вы привели Кристину, я поговорю с ней. Оставьте нас одних.

Я вышла в приемную и увидела, что Крис стоит у окна.

— Гарри ждет, — сказала она.

— Где ждет? — спокойно спросила я.

— Вон там, у розового куста.

В саду у доктора рос куст белых роз.

— Но там никого нет, — сказала я. Крис окинула меня взглядом, преисполненным недетским презрением. — Дорогая, с тобой хотел бы поговорить доктор Уэбстер, — нетвердым голосом проговорила я. — Ты ведь помнишь его, правда? Он еще угощал тебя конфетками, когда ты поправлялась от ветрянки.

— Да, — согласилась Кристина и с готовностью направилась в кабинет доктора. Я с нетерпением ждала ее возвращения. Наконец за стенкой послышался короткий смех доктора, в ответ раздались веселые, звонкие трели девичьего голоска.

Я обратила внимание на то, что с доктором она разговаривает совсем иначе, чем с ней.

Наконец они вышли, и он сказал:

— С ней абсолютно все в порядке. Просто это маленькая обезьянка с богатым воображением. И все же хотел бы дать вам один совет, миссис Джеймс. Пусть она рассказывает вам про Гарри. Пусть привыкнет доверяться вам. Как я понимаю, вы каким-то образом выразили свое неодобрение по поводу ее разговоров с «братиком», вот она и таится. Он что, делает деревянные куколки, да, Кристина?

— Да, он делает деревянные игрушки, — кивнула Крис.

— И читать умеет, и писать, да?

— И плавать, и по деревьям лазать, и рисовать. Гарри все умеет делать. Просто чудесный братик, — ее маленькое личико засветилось румянцем обожания.

Доктор дотронулся до моего плеча.

— У меня такое впечатление, что Гарри очень хороший брат для нее. И у него такие же, как у тебя, Крис, рыжие волосы, так ведь?

— Да, у него рыжие волосы, — сказала Крис и не без гордости добавила: — Даже еще рыжее. И он почти такой же высокий, как папочка, только худее его. Он такой же высокий, как ты, мамочка. Ему четырнадцать лет. Он говорит, что для своих лет слишком высокий. А какого роста он должен быть?

— Мамочка тебе по дороге домой расскажет, — сказал доктор Уэбстер. До свидания, миссис Джейс. Не волнуйтесь. Пусть себе болтает. До свидания, Крис. Передай от меня привет Гарри.

Прошла еще одна неделя. Гарри не сходил с ее языка.

Гарри был всюду. Накануне перед началом учебного года Крис заявила:

— В школу я не пойду!

— Крис, завтра тебе надо идти в школу. Ведь ты же сама ждала этого. Ты же знаешь об этом. Там будет много других маленьких мальчиков и девочек.

— Гарри сказал, что не может пойти вместе со мной.

— Да, он не может дойти с тобой в школу. Он будет… — Я изо всех сил пыталась последовать совету доктора и сделать вид, что верю в существование Гарри, — он слишком взрослый мальчик для твоего класса. Как же он, четырнадцатилетний, будет чувствовать себя среди таких малышей?

— Без Гарри я в школу не пойду. Я хочу быть с Гарри, — она заплакала — горько, громко.

Засыпала Крис со следами слез на щеках.

Было все еще светло. Я подошла к окну, чтобы задернуть шторы. Золотые тени и косые солнечные лучи вытягивались по садовой траве. А рядом длинная и узкая, ярко очерченная тень мальчика у куста белых роз.

Словно безумная, я распахнула окно и закричала:

— Гарри! Гарри!

Мне даже показалось, что я увидела что-то рыжее, мелькнувшее на белом фоне, что-то очень похожее на мальчишескую голову. И снова — ничего.

На следующий день я решила отправиться в свое тайное путешествие. На автобусе добралась до города и двинулась в направлении большого мрачного здания, в котором не была уже больше пяти лет. В те времена мы как раз встречались с Джимми. Верхний этаж здания принадлежал Обществу по усыновлению «Грейторн». Я преодолела четыре пролета и постучалась в знакомую дверь с облупившейся краской.

Навстречу мне поднялась мисс Кливер — высокая худая седовласая женщина с милой улыбкой. У нее было приятное, доброе лицо со странно изогнутыми бровями.

— Миссис Джеймс, как я рада снова видеть вас. Как поживает Кристина?

— Спасибо, мисс Кливер, с ней все в порядке. Пожалуй, я сразу перейду к делу. Я знаю, что обычно вы не рассказываете усыновленным детям, кто были их родители, и наоборот, но мне просто необходимо знать, кто такая Кристина.

— Извините, миссис Джеймс, — начала она, — но наши правила…

— Позвольте я расскажу вам свою историю, и тогда вы сами поймете, что мною движет не простое любопытство.

Я рассказала ей про Гарри.

Когда я закончила, женщина кивнула:

— Действительно, странная история. Очень странная. Что ж, миссис Джеймс, ради вас я пойду на нарушение наших правил. Так уж и быть, расскажу вам «на ушко», откуда к нам прибыла Кристина.

Она родилась в очень бедной части Лондона. В семье было четверо: отец, мать, сын и сама Кристина.

— Сын?

— Да. Ему было четырнадцать лет, когда… когда это случилось.

— Что случилось?

— Давайте я с самого начала все расскажу. Кристина, в общем-то, была нежеланным ребенком. Вся семья ютилась в одной комнате под самой крышей старого дома, который, как я считаю, давно уже надо было закрыть за ветхостью. Даже для троих было тесновато, ну а когда родился второй ребенок, их жизнь вообще стала походить на кошмар. Мать представляла собой довольно невротичное существо, неряшливое, несчастное и чересчур толстое. Родив дочь, она практически сразу же охладела к ней. Мальчик же, напротив, буквально с первых дней боготворил маленькую сестренку. Даже школу прогуливал, чтобы лишний раз побыть с ней.

Как-то утром, еще было очень рано, женщина, которая жила на первом этаже, увидела, как мимо ее окна что-то быстро пролетело вниз, и тотчас же раздался звук ударившегося о землю тела. Она выглянула наружу. На земле лежал мальчик, сын этих непутевых родителей. В руках он сжимал тело Кристины. Шея мальчика оказалась сломана. Он скончался. Лицо Кристины все посинело, но она продолжала слабо дышать.

Женщина подняла крик, перебудила всех, вызвала врача и полицию, после чего все бросились наверх. Им пришлось выламывать дверь, — она была заперта изнутри. Несмотря на то, что окна в комнате были открыты настежь, в нос им ударил сильный запах газа.

На кровати лежали супруги, а рядом валялась написанная рукой мужа записка:

«Я не могу больше этого выносить. Я убью их всех. Другого выхода у меня нет».

Полиция предположила, что он запер дверь изнутри, закрыл окна и открыл газ — семья к тому времени уже спала, потом лег рядом с женой, потерял сознание и умер. Но его сын, очевидно, проснулся. Возможно, он попытался отпереть дверь, но безуспешно. Кричать уже не было сил — единственное, на что его хватило, это распахнуть окна и броситься вниз, сжимая в объятиях обожаемую сестренку.

— Получается, он сам погиб, а ее спас? — спросила я.

— Да, это был очень смелый мальчик.

— А может, он не столько пытался спасти ее, сколько взять с собой? — О Боже! Как дико это звучит, как несправедливо. Извините, мисс Кливер, я не хотела… А скажите, мисс Кливер, как звали мальчика?

— Мне надо будет посмотреть записи, — она кивнула в сторону одного из своих многочисленных досье и, покопавшись в нем, наконец произнесла: — Фамилия их была Джонс, а четырнадцатилетнего подростка звали Гарольд.

— И у него были рыжие волосы? — пробормотала я.

— Этого, миссис Джеймс, я не знаю.

— Но это Гарри. Этот мальчик был Гарри. Что все это значит? Я ничего не понимаю.

— Все это, конечно, непросто, но, как мне представляется, глубоко в своем подсознании Кристина постоянно помнила Гарри, своего давнего компаньона по детству, даже младенчеству. Мы обычно не склонны считать, что у маленьких детей хорошая память, но где-то в потаенных уголках их маленьких головок могут скрываться самые неожиданные образы. Кристина не выдумала этого Гарри — она помнит его. Настолько отчетливо помнит, что почти смогла вернуть его назад к жизни.

— Не могли бы вы дать мне адрес того дома, где они жили?

Дом поначалу показался мне заброшенным. Грязное, пустующее, ничем не примечательное строение, если бы не одна деталь, повергшая меня в изумление. Крохотный садик. Неровные, хаотично разбросанные кустики травы, едва заметные на фоне коричневых проплешин голой земли, и неожиданно — куст белых роз.

Едва ли в столь бедном районе можно найти еще один такой садик.

— Что вы здесь делаете? — грубый, резкий окрик относился явно ко мне. Из окна первого этажа выглядывала странного вида женщина.

— Мне показалось, что в доме никто не живет.

— Не должен никто жить, так правильнее. Арест наложили. Но меня-то они отсюда не выкинут. А куда я поеду? Некуда мне. После того, как все это случилось, многие сразу же съехали, а другие и вселяться не захотели. Они говорят, что здесь поселились призраки. Ну а если и так? К чему весь этот шум? Жизнь и смерть — они же всегда идут рядом друг с другом. Постареете сами узнаете. Живой или мертвый, в чем разница-то?

Ее выцветшие старческие глаза были полуприкрыты красноватыми веками.

— Я видела, как он пролетел мимо моего окна. Вот прямо сюда и упал. Среди роз. И сейчас иногда возвращается. Я даже вижу его. И он не уйдет, пока не доберется до нее.

— Кто… О ком вы говорите?

— Гарри Джонс. Хороший был малец. Рыжий такой. А худющий-то. И очень решительный. Всегда добивался того, чего хотел. И Кристину, как мне кажется, любил, даже слишком уж. И умер здесь, среди роз. Так любил играть с ней часами сидели под кустом. А потом здесь и умер. А вообще, умирают ли люди? Вроде бы церковь должна дать ответ, да только что-то молчит пока. Никому верить нельзя. Ну так вы уйдете когда-нибудь? Не для вас это место. Оно для мертвых, которые не умерли, и для живых, которые не живут.

Глаза, в которых промелькнуло что-то похожее на безумие, спутанные седые космы — все это порядком испугало меня. Сумасшедшие люди всегда ужасны. Можно их жалеть, но с ними всегда страшно.

— Сейчас ухожу, — пробормотала я, — до свидания, — и уже хотела было броситься по горячим плитам тротуара, когда почувствовала, что мои ноги буквально приросли к земле, словно парализованные.

Невыносимо палящее солнце, обжигающие плиты тротуара, но я едва осознавала это. Я словно потеряла представление о месте и времени.

Внезапно до меня донесся звук, от которого похолодела кровь.

Часы пробили три раза.

В три я должна была быть у ворот школы и поджидать Кристину.

Где я сейчас? Как далеко от школы? На какой автобус надо садиться?

Я бросилась лихорадочно расспрашивать прохожих, с испугом смотревших на меня. Точно так же совсем недавно я смотрела на ту старуху.

Наконец мне удалось найти нужный маршрут, и через какое-то время я, снедаемая страхом, сошла у ворот школы и бросилась через горячую опустевшую игровую площадку.

В классе я застала лишь молодую учительницу в белом, которая собирала тетрадки и учебники.

— Я за Кристиной Джеймс. Я ее мать. Извините, что так опоздала. Где она? — на одном вздохе проговорила я.

— Кристина Джеймс? — Девушка было нахмурилась, но тут же лицо ее просияло. — Ну конечно же, прекрасно помню, такая милая рыженькая девочка. Все в порядке, миссис Джеймс. За ней брат пришел, ну как же они похожи друг на друга, вы не находите? И как преданы друг другу. Как приятно видеть, что такой взрослый мальчик так трогательно заботиться о своей крохотной сестричке. У вашего мужа, что, тоже рыжие волосы, как и у детей?

— И что он… ее брат… сказал? — едва выдавала я.

— Ничего не сказал. Когда я заговорила с ним, он лишь улыбался. Думаю, что сейчас они уже дома. Простите, вам нехорошо?

— Нет, благодарю вас, все в порядке мне пора домой.

Обжигающий жар улиц сопровождал меня на всем пути домой. Я бежала, не останавливаясь.

— Крис! Кристина, ты где? Крис! Крис! — Даже сейчас я иногда вспоминаю тот свой дикий крик, метавшийся по опустевшему дому. — Кристина! Крис! Где ты? Ответь мне! Крии-и-ис! — И потом: — Гарри! Не уводи ее! Вернись! Гарри! Гарри!

Как безумная, я бросилась в сад. Солнце горячим клинком полоснуло меня. Розы сияли своей белизной. Воздух был настолько неподвижен, что мне казалось, будто я стою в безвременье, в неведомом месте. Какое-то мгновение почудилось, что Кристина совсем рядом, хотя я не вижу ее. Затек розы заплясали у меня перед глазами и окрасились в пурпур. Весь мир стал красным. Кроваво-красным. Жидко-красным. И сквозь эту красноту я провалилась в полную темень, в ничто.

Несколько недель я пролежала в кровати — солнечный удар обернулся горячкой мозга. Все это время Джим и полиция пытались отыскать Кристину, но тщетно. Поиски затянулись на несколько месяцев. Газеты наперебой писали про загадочное исчезновение рыжеволосой девочки. Учительница дала описание того самого «брата», который увел ее с собой.

Пресса публиковала всевозможные случаи похищения детей, детоубийств и тому подобного. Наконец страсти улеглись. Все это еще одной неразгаданной тайной легло в полицейские досье.

И лишь два человека знали, что же произошло. Старая, безумная женщина, живущая в полуразвалившемся доме, и я.

Прошли годы. Но я все еще боюсь.

Совсем простые вещи заставляют меня испытывать чувство страха. Солнечный луч. Резкая тень на траве. Белые розы. Рыжеволосые дети. И имя Гарри, такое обычное имя.

перевод Н. Куликовой

М. С. Уоддел БЛЕДНЫЙ МАЛЬЧИК

Маленький бледный мальчик производил впечатление сильно изголодавшегося ребенка. Стоя в углу игровой площадки, он одиноко смотрел на других веселящихся детей — с ним им играть не хотелось.

Звали его Пол — это имя было вышито на рукаве его серой формы, которую носили и все остальные дети сиротского приюта. Впрочем, нельзя было сказать, чтобы он сильно походил на остальных детей. Пол был красив. Льняные волосы, большие и серьезные глаза, к тому же небесно-голубые; мягкий голос, застенчивые манеры. Впрочем, другие дети говорили, что он любит кусаться.

— Как тебя зовут, малыш? — спросила пышно одетая, крупная женщина, склонив над ним свою сияющую белизной голову. Пол робко ответил ей. Она присела рядом с ним на установленную у края игровой площадки скамью и начала рассказывать про свой деревенский дом, про живущих в нем кошек и собак, про то, какие чудесные там поля и вообще как ему понравится зелень травы. Пол сидел и внимательно слушал, с трогательным видом вперив в даму свой взгляд, изредка улыбаясь и демонстрируя при этом два крепких передних зуба-резца.

— Такой милый мальчуган, — в тот же вечер сказала миссис Барнел своему мужу, — но очень уж бледненький. Хотелось бы мне посмотреть, что их там кормят.

В ответ на это Джордж Барнел буркнул что-то невнятное. Миссис Барнел еще раз навестила Пола, потом еще, при этом все ее визиты в приют неизменно завершались тем, что она садилась на скамью сбоку от игровой площадки и беседовала с бледным мальчиком. Она рассказывала ему про поля и луга, про ручеек, бегущий под кроной плакучей ивы в самом дальнем конце сада, про ее кошку Трикси с малыми котятами. Бледный малыш слушал и улыбался, поблескивая двумя передними зубами.

— Пол, а тебе не хотелось бы поехать и взглянуть на котят Трикси? — спросила миссис Барнел. — Уверена, если мы как следует попросим старшую воспитательницу, она тебя отпустит, и ты сможешь целый день провести в моем доме и как следует осмотреть все его достоинства.

Малыш обвил руками ее шею и потянулся губами, чтобы поцеловать. Странный какой-то получился поцелуй, женщина даже чуточку отпрянула передние зубы мальчика как будто слегка вонзились ей в щеку.

— Но после всего этого что же мне остается делать? — проговорила она мужу. — Малыш так обрадовался, что сможет приехать к нам в гости.

— И превратить весь уикэнд черт знает во что, — добавил Джордж. — Ох уж мне все эти твои выдумки! Повсюду бегают дети — да у тебя скоро весь этот приют поселится.

Миссис Барнел встала и с раздражением на лице вышла из комнаты. Джордж всегда недолюбливал маленьких детей. Бедная крошка, сказала она себе, истосковавшийся по ласке и любви, — она почти с нежностью провела пальцами по крохотным царапинам, оставшимся на ее щеке.

На следующий день миссис Барнел снова приехала к Полу. Тот ждал ее в кабинете старшей воспитательницы — маленькое тельце, зажатое между округлыми коленками, тщательно вымытое и украшенное веселой, полнозубой улыбкой лицо. Сердце ее почувствовало прилив тепла при виде этого выжидающего маленького личика. От одного лишь его вида Джордж попросту растает на месте.

— Ну что за малыш, — промолвила воспитательница, — прелесть просто, хотя, боюсь, не особенно прижился на этом месте. Что и говорить, мы очень признательны вам за то, что вы берете на себя эту обузу. Возможно, вам удастся хоть немного оживить его щечки. А то могут подумать, что мы его не докармливаем, — женщина холодно, несколько чопорно рассмеялась.

— О, я так рада, что он поживет у меня, — ответила миссис Барнел. — Мы с Полом успели хорошенько подружиться. А то он все время кажется таким несчастным, сидя на своей скамейке. Думаю, что я смогу чуточку взбодрить его.

— Да, этот мальчуган в общем-то одинок, — согласилась воспитательница. — Как я полагаю, ему так и не удалось здесь с кем-нибудь подружиться. Да и пробыл-то он у нас сравнительно недавно, хотя, должна признаться, обстоятельства его жизни — весьма трагичные — серьезно затрудняют адаптацию в коллективе. Но друзей у него так и не появилось. Мне кажется, они все почему-то его побаиваются.

Говоря это, воспитательница неотрывно смотрела в небесно-голубые глаза мальчика, и ей все время казалось, что слова застревают у нее в горле. В глазах этого маленького бледного создания словно застыла какая-то жестокая злость, что-то такое, что появлялось и тут же исчезало, едва его улыбка останавливалась на лице миссис Барнел.

Воспитательница смотрела им вслед, когда пара — маленькая ручонка мальчика, зажатая в пухлой ладони яркой дамы — удалялась от нее, и все это время не могла отделаться от ощущения, что избавляется от какого-то необъяснимого предчувствия зла, словно коснувшегося ее своим холодным крылом. Было в этом мальчике что-то такое… Впрочем, времени на раздумья у нее не оставалось. В перевязочной медицинского кабинета ее дожидался Сесл, который проживал в одной комнате с Полом, — мальчик нуждался в помощи по поводу необычных укусов на его ноге, о причине которых он то ли не хотел, то ли не мог рассказать.


— А это, дорогой, мой маленький дом, — проговорила миссис Барнел, отворяя дверь и чувствуя, как счастливо забилось ее сердце, когда маленькая головка с льняными волосами проскользнула под ее рукой в помещение детская рука сжимала под мышкой небольшой чемоданчик.

Она сняла с него плащ, после чего оба распивали чай со сдобными лепешками и медом, а специально для Пола она приготовила шипучий лимонад. Кушал он, надо признать, очень мало, словно пища вообще не интересовала его, и в итоге почти ничего не съел.

— Похоже, не так-то просто будет превратить тебя в маленького толстенького мальчугана, — проговорила миссис Барнел. — Нечего и удивляться, что ты такой бледный — ведь ты же ничего не ешь.

Она за руку проводила его по саду, показала журчащий ручей и плакучую иву, после чего оба прошли по тропинке к деревянному сараю, в котором Трикси откармливала своих котят. Она попросила его встать перед дверью, закрыть глаза, после чего распахнула ее и шагнула назад.

Маленький бледный мальчик открыл глаза и уставился на кошку с котятами. Облизнувшись, он наклонился, чтобы погладить маленькие шерстяные комочки, но в этот момент Трикси царапнула его руку. Мальчик неуклюже откинулся назад и завалился на спину, тогда как кошка кинулась ему на лицо и вцепилась в закрывавшие его ладони. Не успела миссис Барнел подбежать, чтобы разнять воющую пару, как Трикси с визгом боли отпрыгнула от Пола и какими-то странными боковыми прыжками поспешила в сторону близлежащих кустов.

— Плохая, плохая кошка, — проговорила миссис Барнел, вытирая царапины на лице Пола. — Бедный Поли бедный маленький Поли. — Между тем мальчик отнюдь не казался испуганным.

— Нехорошая кошечка, — ласково произнес он.

— Да, нехорошая кошечка, что так поцарапала бедного Поли, — подхватила миссис Барнел и повела гостя по дорожке к дому, не обращая никакого внимания на доносившиеся из кустов завывания Трикси.

Царапины оказались пустяковыми, и мальчик чувствовал себя прекрасно. Миссис Барнел утерла ему лицо, вымыла руки, тщательно расчесала щеткой волосы и оставила поиграть в саду, после чего занялась приготовлением чая для мужа.

— Пойду поиграю с Трикси, — сказал он, не выказывая при этом ни малейшего намека на страх.

— Лучше бы тебе держаться от нее подальше, Поли, — сказала женщина, но маленький бледный мальчик лишь улыбнулся ей и со счастливым видом кинулся в сторону кустов.

Из окна своей ванной она видела, как он бегает по саду в погоне за чем-то или кем-то — разглядеть она так и не смогла, — довольно проворно переступая своими плотными ножками. При этом ей подумалось, что Джордж наверняка изменит свое отношение к ребенку.

— Вот, это Поли, — сказала миссис Барнел, ставя мальчика перед мужем. — Ну посмотри, разве не миленький?

Мистер Барнел оторвал взгляд от газеты.

— Что-то бледноватый какой-то, — заметил он. — Наверное, вся эта пища, что он получает, не очень-то ему впрок.

Он отвел взгляд от ребенка и вообще перестал думать о нем. Пусть жена позабавится на уикэнде — надо же и ей иметь какую-то отраду.

Однако на сей раз миссис Барнел была преисполнена решимости, и пока Пол благополучно нежился под одеялом, возобновила свои атаки.

— Нет, мне не кажется, что нам следует оставить его у себя, — вяло возразил Джордж в ответ на очередной ее подход, — и я не думаю, что тебе следовало бы начинать все это снова.

— Но Джордж, дорогой…

— Этель, я не намерен усыновлять ребенка, как бы худ и бледен он ни был. Даже мысли не могу допустить, что он бегает вокруг и постоянно мешает мне работать.

Вот так получилось. Миссис Барнел, как обычно, раздраженно вышла из комнаты, тогда как мистер Барнел продолжил свою работу.

Миссис Барнел на цыпочках поднялась в детскую. Стоя молча в темноте, она протянула руку и погладила рассыпавшуюся по подушке льняную челку.

— Бедный маленький Поли, — мягко проговорила женщина, — это не моя вина, честное слово, не моя. Мне бы хотелось, чтобы ты навсегда остался со мной, навсегда. Если бы Джордж так не упирался… — Затем она наклонилась и поцеловала маленькую бледную щечку.

Когда женщина вышла, ребенок широко распахнул свои небесно-голубые глаза и задумчиво посмотрел ей вслед.

— Похоже, ты наконец избавилась от этих несносных кошек, — проговорил на следующее утро мистер Барнел. — Надо же, какое счастье! Еще раньше надо было отвести эту кошку к врачу.

— Джордж, не говори глупостей. Котята в сарае, — сказала миссис Барнел.

Однако их там не оказалось.

— Надо же, как странно, — промолвила миссис Барнел. — Наверное, после стычки с Полом Трикси перенесла их куда-нибудь подальше.

Мистер Барнел занялся работой в саду, а его супруга повела маленького бледного мальчика в церковь.

Возвращаясь домой, он тихим, слабеньким голоском спросил:

— Мамочка Барнел, мне обязательно надо возвращаться в приют?

Бедная миссис Барнел и этот проклятый Джордж! Но ребенок все же должен знать правду.

— Поли, мамочка Барнел хотела бы, чтобы ты навсегда оставался с ней, всегда-всегда, но папочка Барнел очень занятой человек, который считает, что маленькие дети слишком шумят и мешают ему работать, так что сам видишь, не могу я оставить тебя здесь. Но мамочка Барнел будет часто приходить к тебе, и ты будешь видеться с ней очень часто, обещаю тебе.

О, как ненавидела она себя в этот момент! Как несносно было ей ловить этот изголодавшийся, красноречивый взгляд, появившийся в глазах Пола.

— Я не нравлюсь папочке Барнелу, — глядя на нее, самым обыденном тоном проговорил мальчик, и она не нашлась, что ему ответить.

Придя домой, она отправила Пола поиграть в саду, где работал ее муж. Возможно, ребенку удастся смягчить его сердце. Сама она была не в состоянии видеть своего супруга, такого жесткого и черствого. Чтобы хоть как-то успокоиться, она приняла ванну и занялась приготовлением чая для своего Поли.

Она сделала несколько дюжин крохотных бутербродов со сдобными корочками, уложила тарелку маленькими пирожными с кремом и шоколадными бисквитами, после чего ударила в гонг: чай готов! Но никто не появился. Потом позвонила еще и еще, после чего сама отправилась на их поиски. Она без конца бродила по закоулкам сада, но тот оказался обезлюдевшим — пока наконец совсем неожиданно из-под ветвей плакучей ивы не выскочил маленький бледный мальчик, бросившийся к ней в объятия.

— О Поли, ну и напугал же ты меня, — проговорила она и потрепала его по головке. — Бог ты мой, да ты отменно погулял. Гляди какие розовые щечки!

Но мистера Барнела нигде не было. Он буквально испарился из сада, и Поли не знал, куда он мог уйти.

— Не хотелось бы, чтобы ребенок видел его лицо, — пробормотала миссис Барнел, усаживая Поли за чайный столик.

Впрочем, чайная процедура тоже не удалась. Такое изобилие булочек, пирожных и бутербродов, а он едва дотронулся до всего этого богатства.

— Ну что ты, Поли, ну хотя бы попробуй что-нибудь. Нам так хочется, чтобы у тебя сохранился этот чудесный цвет лица, — сказала миссис Барнел, замечая про себя, какие чудеса может проделать с ребенком какая-то пара дней нормальной пищи.

— Ну, мамочка Барнел, я уже наелся, досыта наелся, — пробормотал Пол. — Можно я пойду и еще поиграют в саду?

Разумеется, она отпустила его. Он отсутствовал вплоть до того самого времени, когда надо было отводить его в приют, и вернулся еще более розовый и сытый. Таким она его еще никогда не видела.

— Вот уж удивятся, когда ты придешь такой румяный, — счастливо проговорила миссис Барнел, и ребенок ответил ей своей зубастой улыбкой.

Мистера Барнела нашли два месяца спустя, и то лишь благодаря тонкому чутью спаниеля, зарывшегося носом в листву под ветвями плакучей ивы. На самым мясистых частях его тела почти ничего не осталось, и было похоже, что кости основательно обглоданы. Никто так и не решил, что же стало причиной смерти, хотя многим казалось, что он пал жертвой некоего неизвестного и сильно проголодавшегося животного.

Сейчас Пол живет со своей мамочкой Барнел, но в последнее время он что-то снова начал бледнеть. Он очень любит свою новую мамочку, она такая пышнотелая леди, а аппетит его растет очень быстро. Зубы, кстати, тоже.

Хорошо пережеванные кошачьи кости так по сей день никто и не обнаружил.

перевод Н. Куликовой

Загрузка...