Сонадариум. Полёт Ли

ха-ха-хателось бы чтобы хорошо всё получилось а совсем не вот так поискалося в кармашке счастьица да всё к вверх тормашкам совсем немного лет капелек или может дней а тоска откуда такая тоска опять выкатилась солнечным зайчиком из кармашека грустное моё счастьице не приведи господи довелось мне было бы не надо а вот проводником проводи ты меня до порожка и обожди там немножко дабы избежать избежать избежать обратного моего возвращения так семерых за одну и спровадил это тогда я думал что я возможный что хозяин и всё а я просто был проводник проводить проводник до порожка и они не живые были а выдуманные а я проводник а кто это придумал смотрели и радовались на меня как я с ними и на них вот такое оно оказалось потом заводные игрушки и я как нянька-робот очень любопытна моя электромеханическая реакция всех сводил по коридорчикам это игра такая оказалась у них всех проводил как положено и кто я после этого старый солдат или душегуб звериного ящичка для семи маленьких звонких хрустальных сердечек остался в живых радостный раненый несосторожничавший не спохматившийся б вовремя проводник …

Чччерь

Образцовый, наверное, был бы я космонавт, и где они только меня такого выкопали без определённого места жительства спустившегося. И снарядили как положено, и всё стерильно и правильно вокруг. Теперь я кто себе сам?

Её звали ЧЧЧЕРЬ. Первой выпало ей или это может в самом деле выбрал я…

В центральном зале по нашему стол, а это в самом деле пульт, пульт управления играющими человеками. Забавный, помню, такой – лампочки маленькие разные цветные мигают как захочешь, словно в душе ёлка – смешной новый год. Смешной, потому что пультом надо выбирать себе людей…

Семь шансов на смехотворное счастье, семь смехотворных шансов на горькое счастье… Как с высунутым языком попробуй улыбаться, так оно и здесь – вот вам и гений!

Выдали её, Чччерь, первую мне, я тогда и думал ещё, что они по-настоящему, что живые, и хоть где-то и знал, а очень удивился, что выпустили они её голышом. Такой вот смех – среди зала появилась красивая, аж светится, а соображения, что вся ни при чём нет как нет! Это я потом понял, привык и как закономерность вывел, что они их, несусветные, всё как дитёй новорожденных выдают, а тогда слегка не понял, глянул на пульт – там слово светится «Чччерь». Ну, Чччерь, так Чччерь. Это значит оно – первое моё сокровище. Ишь, амазонка какая, мать ихнюю. Она стояла посреди зала, розово-смуглая, с чёрные волосы за плечи и чёрные дальнозоркие глаза, и готова была слушать. «Пошли», тогда сказал я, и как тени мы тронулись в путь…

Так и не понял, кем был я для них: как есть мужик, или чудовище неслыханное, или отец родной – невыясненно непрояснённо выходило, а это что проводник, это потом окрестили меня и не они. «Чу мышки-норушки! Чу лягушки-квакушки! Так и знайте – я вас не боюсь!», вот что сказал я на дорожку, когда мы выходили из зала из центрального в коридор, в светящийся коридор. А она не поняла и спросила «Что?». Любопытная это какая чёрными глазами далеко вперёд. Я говорю «Ничего-ничего. Это присказка такая, специально для сказочки коридорной нашей, идти чтоб…». А она спросила «Ты не боишься убийц?». Эк, смешное моё время! До убийц ли тут! «Не боюсь», сказал я и, чтоб не дрожала она, взял за руку и повёл по коридорам тем…

Игровая фигурка, тёплая, живая, умеет дышать тёплым воздухом позади… Красивая она была – Чччерь – спиной чувствовал, что красивая, и коридоры необыкновенные у них здесь, нигде ламп не видно, а светятся как изнутри тепло и легко. Нам надо ходить было по коридорам, по иногда комнатам и залам, и собирать какие-то цветные коробочки цветные, потому что в них росли цветы – цветы разные, всякие, удивительные, я не видел таких никогда. Я водил Чччерь за руку, а она подбирала их, коробочки эти, и ловко выводила как-то куда-то, этого я не понимал как, но это уже мне и не нужно: торопился как будто я, но иногда думал – зачем? И тогда мы с Чччерью любовались цветными коробочками, присев на корточки. Она тогда иногда с любопытством смотрела на меня, и я думал, что скорей всего в их видении я всё-таки чудовище. «А ещё на корточки садиться умеет!», думал я как бы её мыслями о себе, и мы потом уходили коридорами тёплого света всё дальше и дальше…

не знаю уж что и выйдет оно из этого всего тут спрашивают вот я жил с ними или не жил нет не жил я и вообще-то редко живу а с ними складывалось у нас пограндиознее вот когда автоматчики эти выскочили и уходили мы по светящимся тёплым коридорам Чччерь – оглядываясь я – отстреливаясь так я чувствовал тогда её Чччерь как себя чувствовал до болевого спазма в мозгу когда задело её в правую лопатку под плечо это трудно передать я её и сейчас чувствую а вы говорите жил там складывалось не до того хотя может и жил редко но метко за память тогдашнюю головой ручаться не мочь может и проходило оно мотыльками лёгкими почти незаметными по танковой броне родные они были становились впаивались с первого шага в меня и в моё сознание до боли до страшного вывиха в момент их всегда неожиданной смерти до мозгового крена оно и сейчас наверное сказывается заметно что ещё не в себе я с собой совладал не совсем но это ничего в основном я нормальный и помню всё

это была первая наша случайность первая неожиданность на пороге той комнаты стоял ящичек цветной тихо спокойно стоял мне всё равно я не всегда подходил стоял ждал у стены напротив входа в комнату когда внутри меня что-то надорвалось обломленной маленькой сосулькой и уже в повороте зрачков своих увидел я неслышный очень медленный полёт маленькой острой пули из комнаты прямо в застывшие у цветка ладошки чччери прямо в застывшие розовые ладошки ладушки-ладушки где были – у бабушки что ели – кашку что пили – тёплое кипячёное молочко каким-то движением ресниц своих хлопнул я её по ладошкам провалились в пространство ладошки да разорвала неласковая злая пулька цветочек у неё на глазах и мне и ей утешения мало да было уже не до того смазали они эти друзья с первой очереди другие пульки всё рядышком поскакали а от второй очереди бежали мы уже по коридорам не видя ног и они автоматчики эти бежали и быстро очень бежали и для меня даже непонятно немного потому что я стрелял и позади светлые тёплые коридоры от выстрелов моих превращались в страшный огонь и мрак так что даже как то нехорошо становилось за гибнущее тепло и красоту а автоматчики не исчезали хотя злые они были и это я в них стрелял а один тоже выискался ловкий какой так в прыжке чуть и меня не обошёл и тогда как раз оборачивалась на бегу Чччерь как бы чтоб не потерять меня и он этот мастер проник злой пулей своей ей под плечо тут я не стал живой как вывернулось во мне всё совсем не так и безжалобно искрошил я их покрошил в крохатки мелкие благо Чччерь отвёрнута от нас была это потом сомнения могут быть и бывают и есть я ли то был или они злые дело сделали и сами ушли а тогда я точно знал что это натворил я и Чччерь это знала и поняла когда мы остановились затихшие и смотрели на догорающие от них искорки я прижал её тогда к себе и смотрел на её красную кровь струйками и брызгами под раздробленной лопаткой и чувствовал как в неё возвращается ощущение жизни и как одновременно наваливается чёрная тяжёлая боль правая рука висела плетью вдоль её хрупкого розовосмуглого тела она сделала лёгкое почти неуловимое движение и в следующий миг я почувствовал как она уходит теряет сознание падает нарастающей тяжестью в кольце моих стянутых рук я знал что надо было делать нужно было унести её подальше от рваных ран горящих позади коридоров её рану уже не залижешь а коридорная деструкция слишком велика слишком притягательна я это буквально всем собой чувствовал и я взял её очень бережно на руки и тихо тихо понёс особое внимание прошу уделить тому что это был не бред и у меня были настоящие очень очень мягкие кошачьи лапы или львиные – не знаю но очень мягкие я кажется даже что-то намурлыкивал ей чччери как спящей по дороге то ли для успокоения её то ли просто от своего большого по ней горя мне чувствовалась её рана и чувствовалось теперь недобро и не смешно теперь было про убийц когда тёплая моя игровая фигурка на руках у меня истекала кровью нашёл я комнату потом тихую спокойную от выжженных мной коридоров совсем далеко как и нет их ушли мы от них… положил Чччерь посредине той комнаты и стал вот чем мог хлопотать… я заговаривал как умел её кровь я уговаривал уговаривал чтобы шла хоть немножко потише или перестала совсем… я склеивал соединял почти уничтоженную разрывом лопатку и молил остаться в незатронутости правое лёгкое… баю-баю-баюшки неквалифицированное вмешательство при отсутствии походной аптечки чревато различными вариантами смертных исходов а во мне болело и мне уже было почти всё равно… я сомкнул губами напоследок рану её чувствуя как во внезапном харакири разверзается взамен её боли мой живот и вышел из границ рядом с ней сознания…

мы проснулись вместе или нет или мы и не умели спать а очнулись просто но мы были уже здоровы тогда в той комнате где и были мы куда и принёс я её Чччерь одна была только разница я весь вернулся к себе а Чччерь не могла теперь иметь руку правую руку рана заросла а правая рука так же всё тихой уничтоженной плёточкой висела вдоль вниз её розово-смуглого тела она смотрела удивлённо и спросила что это было? – как из детского сна спросила и я ответил ей – это был сон…

ничего всё оно ничего и мы пошли дальше с ней по светящимся тёплым коридорам только цена первой случайности первой неожиданности была слишком велика и я стал насторожен и чуток как тихий охотник за никогда и нигде не случавшимся

страшная какая-то странная головная боль когда они умирают каждый раз когда они умирают и тоска хотя может быть не странная обычная может быть и только кажется мне кого ты видишь во мне? спросил я у чччери я же ведь человек?.. какой же ты человек засмеялась тогда Чччерь я даже боялась тебя вначале а ты говоришь – человек… но немножко конечно похож добавила потом это она успокаивала так меня… а я смотрел на свои стянутые кирзой ноги и на послушные руки из ободранныхрукавов гимнастёрки и думал – а ведь я человек… тихо думал и наверно смешно и спросил у чччери потом а на кого я похож? мне не видно себя кто я такой? Чччерь задумалась на мгновение даже румянец по смуглым щекам и сказала потом ты чудовище странное и страшное очень чудовище когда только что если тебя увидеть то страшно и даже как будто ветер ознобом по всему телу и только потом где-то видно глаза руки и ноги у тебя человеческие и сам как человек только огромный очень и эта страшная мощь в каждом движении нечеловеческая мощь и хвост огромный мощный под стать тебе хвост-громобой и шипы на изгибах локтей и пальцы рук схожие мощью с пальцами ног и схожие в красоте своей и мощи то ли с корнями дуба то ли с когтями времени и ещё неповторимая твоя голова дракона слившегося с повелителем рыб с повелителем птиц с повелителем зверей от головы твоей идёт чёрный свет и очень очень очень нелегко найти взгляд неугасающих глаз и от глаз не сразу полегчает красные они у тебя всегда налитые то ли огнём то ли кровью но кто до глаз твоих доберётся тот считай спасён осторожные вот сейчас стали они у тебя а тихие такие тихие как всегда что вокруг них успокаивается всё всё что оно ни к чему тихое ты чудовище сказала Чччерь и осторожное сейчас добавила а я мысленно уже ощутил свой образ в её глазах и почти видел его вокруг себя на всякий случай я стал осторожнее не только по отношению к оживающим неожиданностями стенам но и по отношению к чччери чтобы случайно не поранить её своей косолапостью при тревоге…

тревога случилась прощальная я хотел спросить ещё кто она и ещё к чему мы наверное идём и ещё много бы я чего хотел спросить если она вдруг чего знает а она вот только два раза и успела спросить тогда про убийц и что это было … скорые они… больно скорые… очень больно… атака пошла лобовая громадная давящая такая огромная что мы задохнулись под её грандиозностью а она я не уверен и заметила ли нас ею сметённых… заметила заметила… я очень настороже всё же был как не заметить тут когда я половину её огневой мощи сжёг пока сдерживал натиск несколько коротких таких мне драгоценных секунд… оно мне плевать теперь вам в глаза мне всё равно как вы хотели забрать её чччерюшку у меня сразу чтоб и не поняли даже чтобы вмиг а я с нею ещё эти жалкие для вас но которыми я с вами не поделюсь несколько секунд был её жаром опалило в первое мгновение и очень больно было ей и от ужаса распахивались в боли её рот и глаза и боль её по нарастающей передающаяся мне и палец мой вплавляющийся в курок и пасть дракона сдерживающая огнём непосильную лавину огня… она не успела закричать маленькое солнце поглотило её мне до сих пор мерещится её душа вспорхнувшая тенью бабочкой над волной огня это наверное просто схлопнулось пространство над вмиг испарившимся её телом но мне всё равно больно как тогда было больно так и сейчас… когда бог устал возиться с не получающимся вечным двигателем он создал человека и поделился с ним возможностью вечной боли…

…от отчаяния я взобрался на гребень гигантской огонь-волны сел и волна огня понесла меня далеко далеко сминая и уничтожая под собой вмиг тихие ласковые в своём свете коридоры по которым мы шли с Чччерью и в которых были цветные разные коробочки которые зачем-то собирала Чччерь а вокруг на много-много взглядов вокруг уже было море такого же грандиозного огромноволнового огня… раскинулось море широко… девятый вал седьмому сыну в подарок или в подмётки… мне было уже глубоко всё равно мне было уже вселенски анестезийно и до безразличия темно

Лань

по-видимому в мире сгорело всё кроме пульта пульт стоял такой же аккуратный разнолампово-весёлый игрушечный будто в мире могло произойти всё а с пультом ничего… прежняя комната прежний пульт и как теперь я понимаю прежние игроки доложить вам твари об уничтожении дракона и его пособницы бы эх… вот… оно… я подошёл к пульту и играл цветными волшебными кнопочками на экране засветилось ЛАНЬ почему-то в лёгком ореоле как от восходящего из-за букв солнца я поднял на неё глаза и понял не лань это была а ланька ланька смешная и светлая как восход солнца ясным летним утром красивые каштановые волосы спадали далеко за белые плечи а сама она была белизны почти солнечной сияющая и конечно нагишом со второго раза я уже смекнул что видимо это каждый раз их будут так выдавать только не смекнул ещё что каждый раз на смерть я и сейчас то оно не смекнул я бы и сейчас пошёл всё равно когда-нибудь мы прорвёмся и останемся жить а тогда не знал и подавно – привет сказал я ей сияющей как обрадованная вселенная ну что пойдём? Привет сказала она и прыснула в кулачок нет никуда не пойдём почему это ты голый? я опешил и на всякий случай посмотрел на себя нет всё в порядке – да вот видимо с ланькой я всё-таки жил… жил-был… а если с ланькой то и со всеми… хорошо не помню точно хоть… ты чего это? спросил я озадаченно но потом озарился а ну да а какие же ещё тебе бывают чудовища? почему чудовища? тихо спросила она и тогда я спросил с интересом а кто? кто я для тебя? я какой? она посмотрела на меня со смущением какой какой обыкновенный вот какой наверное сильный только зачем голый? тогда я понял – обыкновенный сильный но без штанов это её восприятие… наделили господа боги… ну ничего веселей будет… по стерне драпать… я строго посмотрел на ланьку и сказал ей что хватит хихикать и что посмотри на себя а самое время идти… и мы пошли с ней тогда… сразу необычно пошли…

я чуть не споткнулся на пороге комнаты когда за раскрытой мной дверью распахнулось утренне-солнечное неистовство вообще от ланьки этого можно было ожидать но это я потом понял комната исчезла в полном несуществовании а вокруг бился зелёный утренний то ли лес то ли огромный сад ланька захлопала в ладоши и уже бешенно носилась между зелёными то ли просто кустами то ли изгородями а я стоял ошарашенный и только расстегнул две верхние пуговицы на гимнастёрке красиво это было красиво всё солнечно хорошо я порядком видимо от такого отвык потому что всё стоял и стоял и очнулся когда ланька тянет за рукав гимнастёрки и смеётся пойдём ну пойдём… пойдём так пойдём и я возвращался в себя определил стороны горизонта прочувствовал вероятно-необходимое направление и отыскал за несколько стволов от нас маленькую лесную тропинку правда мне так и не ясно было лес или сад это поэтому когда мы пошли я спросил у ланьки ланька что это? а она ответила это зелёный сад а я тогда спросил почему тогда деревья такие большие и на них не висит ничего это кажется что ничего нет сказала ланька потому что ещё весна весна или лето а деревья такие большие как в лесу потому что хорошо здесь… да вот с ланькой я видимо всё-таки жил не зря вы это придумали… и со всеми жил… не помню жаль… а лес этот сад в самом деле хороший был хороший весь тёплый и какой-то весь радостный… вот…

эх ланька ланюшка моя смешное превращение леса в тебя и твоё в лес то почти неуловимая зыбким движением воздуха по впереди зелени то по-прежнему солнечно сияющая белая с разбросанными по плечам локонами… ланька она шла впереди но лишь куда я допускал настороже я был оно хоть и лес а мало ли… я не до конца ещё правила тогда усвоил игры что хоть лес хоть не лес а не мало ли а наверняка… но настороже я был и ланьку от себя дальше трёх шагов своих не отпускал и за каждой веткой следил… юный следопыт… не зря следил мы и шли то ещё ничего почти так недолго ещё шли а уже чую чую мерещится… так как будто между мной и ланькой змея-кобра встаёт и стекляным взглядом в меня а ланька дальше идёт не замечает ничего… мне кобры по боку хоть живые хоть мерешные но ланьку я припрятал всяк случ… ещё шаг доделать не успела она как вошла и упряталась в гимнастёрке у меня на груди и когда кобру ту змею подколодную ледяную стоячую я миновал тогда понял я что на этот раз мы пожалуй что выиграли потому как рядом оставалось вот-вот… немного сверху и немного холодно очень смотрела на меня из ветвей голова огромного удава… живое оружие из полумёртвого зверя… это умели делать это нехорошее это злое и страшное… удава убили и взвели пронзили его ещё живой позвоночник и приостановили агонию мозга… как раз бы хватило на раз… славная охота мёртво-больного охотника я смотрел в его ледяные глаза и в бездну в них боли… и он был огромен ещё это был не удав даже скорей это был змей… он ещё только включался оживал этот его страшный механизм боли но для меня секунды оборачивались уже вечностью и нервный спазм взметнулся уже волной в поднимавшейся моей руке… я погладил его по холодной большой голове вливая в него мощный импульс своих нервов… я не мог его сделать живым я подарил ему лишь маленький глоток тишины… он умер не атаковав но он умер в покое… в тишине и покое…

его тело рухнуло мне под ноги под стволы огромных деревьев огромное тело огромного змея он был красив и даже мёртвый мудр и от этого было очень тяжело поэтому я ушёл ушёл дальше чтобы унести подальше ланьку уже тревожившуюся за пазухой ей такого видать не положено я выпустил её лишь за далеко где не видно уже за совсем за стволами деревьев и мы пошли себе как ни в чём не бывало поэтому аж в груди завело всё когда спросила ланька он был грустный змей? Это она значит видела… ну да что ей моя гимнастёрка когда для неё и гимнастёрки то на мне нет но как же она ведь всё очень быстро всё и главное… не надо бы… ей… эх будь осторожней козак вдругорядь а теперь отвечай за недосмотр… да – сказал я сам в себе выдержавшись он грустный был и очень больной… они его убили и хотели убить нас?.. я только веки приопускал от такой ненужной ланькиной догадливости я и сам за двоих поберегусь а ей-то зачем знать… да правильно понимаешь а раз понимаешь не прыгай вдоль рядом иди за три шага меня позади чуй – наставлял я её такую разумную и мы дальше пошли

шли мы шли не трогали никого только ланька насобирала по сторонам дорожки-тропинки разных цветов и сплела большой венок повесила на шею себе радостная и ещё легче запрыгала а зверья вокруг не было не было зверья деревья были большие и разные и кусты и кустарники птицы были этого добра хоть отбавляй одни трещат другие свистят третьи поют да цокают разные цветные маленькие большие а вот зверья не было совсем ланька говорю а ведь зверей нет совсем даже нет их следов и ланька засмеялась откуда же звери в саду и впрямь проморгал это я всё никак не свыкнусь с этим странным огромным лесосадом а потом вечереть быстро стало и я заметил впереди огонёк маленький тёплый такой… окно… сторожка это сказала ланька и мы пошли к сторожке это маленький был уютный вечерний домик и я помню как сильно захотелось мне чтобы домик этот до утра вместе с нами дожил и чтоб оставили мы его таким же тихим и спокойным не настигнутые никаким страхом и никакой неожиданностью… это я нам с ланькой до солнечного восхода этот домик вымолил… я всё наверное могу я мог бы остерегать нас всю ночь без ущерба никакого себе но нельзя такой домик задевать осторожностью было… очень тихий и очень уютный… мы легли с ланькой на мягкие гладкие тёплые доски пола и ушли глубоко глубоко до самого утра в сон…

это хорошо нам я до утра вымолил потому что утром оно и началось… это охота самая настоящая за нами была… как травля за зверями дикими… а домик мы оставили хорошо тихо и спокойно оставили домик и за стволами от домика скрылись уже… вот тут оно незамедлительно и началось …ёлки-палки кошкин свет потеха а не приключение гоняй заключённых в концлагерь игрушков по меж бараками вот поди смешно-то будут скакать всякими пулями жалимые до того шли же мы до того с ланькой шли и шли целый день и ничего всё по-человечески всё по-тихому а тут как стосковались по нам… они ланьку ланушку мою сразу от меня спрятали вырыли значит ямку каку-никаку и решили что спрятали… одного мига мгновения не прошло как не было передо мной ланьки уже ойкнула стонулась под землёй западня и как ни при чём вокруг лес ага теперь лес… точно лес… я такому саду не садовник… сад теперь прощай меня как непокорное дерево вырвавшееся корнями ног на волю… лес… а они значит хитрые думали вот… думали спрячем ланьку под землю от него… чтобы не видал чтобы не видал чтобы не видал… так думали они а я её чуял… я же… её… чувствовал как самоё себя… мне же и страх-то её даже слышен был… спрятали… прятники… нехороший я тогда стал я землю зубами грыз там где сомкнулась она над ланькой я взглядом выжег вокруг того места прогалину чёрную на всяк случай чтобы не сбиться убрал лишний лес… я рыл землю и губами и всем собой а не поддавалась земля ох и землю они сложили тут… не поддавалась… и комары… стали мешать комары… я долго внимания не обращал… я ланьку чувствовал как ей там нелегко какие уж там комары только… только потом как ночь стала давить из-за плечей как тень садилась и тогда как-то оглянулся внезачай я… ох и картинки упырята-невидимки… ох и святых выноси… ох и радости же полный ужось мой карман… они стояли вокруг меня по за спиной и жгли меня лазерами… каждый своим как игрушечным… и много уже насверлили во мне мест и местами кровь из меня живая шла горячая уходила в землю на радость будущим цветам этого леса… из меня уходили силы и я тогда осерчал… я взметнулся вихрем огня но они были упорные огнеупорные наверное и они стали меня теснить… это злая была сила их я запомнил её… там же ланька была у меня а они наваливались и наваливались и я терял энергию и проваливался всё дальше и дальше в лес… ланька ланушка она выпорхнула из подземелья она вырвалась сама из подземных тёмных коридоров недалеко впередо мной… и я как воды хлебнул… живой… ожил мигом одним подобрался охватил её и упрятал на грудь мне теперь отжиматься под напором было а уходить и я сквозь лес прямо пошёл… очень быстро и восстанавливая энергию свою ещё от ихних же теперь совсем игрушечных лазеров… они забавные были… одно я только не учёл… одно не учёл что это было самое лишь начало охоты… или не по вкусу досталось им что мы не разлучились с ланькой конечно дальше им было трудней… они прожгли своим присутствием весь воздух… они прокалили землю лес и воздух… машины сменяли машины и люди сменяли людей… а я прыгал с ланькой за пазухой между мощными разрывами пространства между колючими нитями выстрелов под небом смотрящим на меня прицелами свирепых воздушных машин… а ланьку я тогда не забуду… я как чёрт на сковородке скакал а она тихая без тени испуга прижалась ко мне вся… она в тот бой и была моим неисчерпаемо-мощным источником питания… как раз… возле сердца… потому и отпрыгал я и всех я их положил вот тогда и всю их непроворотную мощь положил… и вечерело уже и я бежал… получилось ведь… ланька… выжили мы… ещё раз мы с тобой выжили… и далеко отбежал чуть не до вечерних облаков а здесь тишина здесь тихий лес тихий сад твой ланушка и я место нашёл как полянку малую… вот тебе теперь и прыг-скок… вот тебе… теперь… прыг… не получилось как-то… вот… я не сразу понял… что… я не сразу… у меня сердце только залегло… а улыбка ещё не прошла… и у неё не прошла насовсем осталась тихая красивая улыбка на том солнечно-белом не смеющемся больше лице… оно не вмещалось сразу… как же… ланьки не было больше… они сумели… достали… во мне… дотянулись до тебя ланушка… вычерпали до донышка источники моей энергии…

там и схоронил на полянке той собрал в себя лес густой и подался очертя голову к облакам к почти уже ночным облакам уплывавшим в сторону уходящего солнышка

Погиба

Её звали ПОГИБА – бронзовое сокровище с чёрточками мечты на улыбке тонких бронзовых губ. Ей сразу было не всё равно, и она спросила первая меня «Почему у тебя нет глаз?». А я лишь мельком и видел её: я смотрел, как завороженный, смотрел в пульт… Как-то не было для меня ни комнаты, ни пульта, ни звуков, ничего. Я еле распознал вопрос её в волнах обеззвученного во мне шума. Я поднял… я с трудом поднял, оторвал от цвета глаза… глаза на неё и спросил «Кто я?..». «Передвигайся тихо», попросила она, «Ты почти задеваешь меня». Я почти что застыл и спросил «Погиба, я – кто?». Её тонкие мечтательные губы вздрогнули в лёгкой улыбке, но глаза остались в тишине. «Ты змей огромный… огромный… ведь ты же змей, наверное, самый огромный… только с глазами невидящими… у тебя глаза не как зеркало, у тебя глаза – как бездна… и поэтому кажется, что у тебя совсем нет глаз…». Я воспринял себя её восприятием. Я действительно был огромен. Кольцами тела в движении я занимал чуть не весь объём комнаты, и кольца мои исходились и подрагивали не в такт воле, а в ритме токов моей нервной системы. Я поправил ворот гимнастёрки в своём восприятии и сказал «Пошли, Погибушка, тесно нам с тобой здесь». Она тихонько выскользнула в дверь, а я просто разорвал на себе стены комнаты…

красный мир раскалённого счастья человеческого вечный закат ядерного пришествия пустыня накалённая зноем и радиацией ей сразу стало смертельно тяжело невыносимо тяжело она ушла в подсознание и я выводил её из смертельного сна страшным сцинием из походной аптечки я боялся её потерять сразу здесь на вдохе на первом вдохе я делал уколы с интервалом в семь сотых секунды и я видел себя змеем чудовищно обвившим бронзу её уходящего тела впившимся судорожно жалящим с интервалом в семь сотых секунды всем холодом своего тела я чувствовал её жар и я берёг её жар чтобы он не перехлестнулся через меня через поры сочилась в неё моя ледяная стойкая к радиации кровь… она очнулась через несколько толчков её горящего сердца и в глубине моей зародился покой кто пережил блокаду страшного сциния тот переживёт сталь я собрал походную аптечку и ослабил кольца хватки моей вдоль погибушки Погиба спала я не знал можно ли здесь спать прямо на открытом пространстве этого кроваво-угрожающего мира где-то рядом ходила опасность но тяжесть входа прижала к раскалённому песку мою плоскую свирепую башку и я не понёс погибу я лишь сложился охранными кольцами вокруг спящей неё и она тихо спала

когда она проснулась ей не страшна уже была радиация и не страшен был раскалённый камень бронзовой стрелой рассекая раскалённый воздух стремительно двигалась она вперёд через пески к чёрным силуэтам над горизонтом вдали города и улыбка та же лёгкая мечтательная улыбка только почему-то не переливающаяся как у живых а застывшая но всё равно красивая хорошая и за стремительным движением её скользил я огромным змеем а в своём восприятии мне даже пришлось форсировать мышечную активность чтобы не отставать от них

город искрошенной стали запаха металла руин некогда мощных домов город без никого острый иззубринами расколов и скользкий темью провалов закат радости предчувствие большой темноты и воздух впитавший растворивший в себе смерть очень неловко быть живым в городе мёртвых в мёртвом городе мёртвых каждая попытка сильного обычного движения отдаётся неловкостью и не удаётся мы больше не были с погибушкой стремительны и сильны мы споткнулись о первые же развалины окраины города мы сбились со своей целеустремлённости и заковыляли в нелепом танце слепых и калек Погиба с трудом преодолевала больной камнелом я змей бился в извивах неуюти обрушенных стен а я сам просто сразу и очень устал это было в чём-то даже выше моего понимания город был необычно не совсем хорошо мёртв я звал в себе память и звал память мёртвых память мёртвых предков не воспринимала этот город память ускользала и с уходом её осталось лишь понятие неупокоенный я не совсем понял но чувствовал чувствовал уже что город наваливается надвигается страшным удушьем чем-то в несколько порядков превышающим мощь губительной радиации странно что Погиба ещё не чувствовала этого удушья карабкалась и карабкалась через завалы и провалы израненных улиц но я чувствовал и тогда я её увёл

мы ушли в тёмные коридоры мы ушли в чёрное подземелье мы давно уже перестали спрашивать разрешения у богов я увёл её в этот чёрный провал зиявший порванными краями и полной внутренней неразрешённостью там сразу стало невероятно темно и сразу стало свободно волна удушья схлынула с плеч осталась там наверху в городе и чем глубже уходили мы тем становилось прохладнее и спасительно свежее но ещё надо было пройти этот участок они понаставили там своих или автоматов или роботов или ещё какой-то нежили а Погиба не видела совсем в темноте не умела видеть я взял её к себе и по извивам коридорам пошёл всё вниз а просто куда-то вперёд это очень мягко если сказать пошёл они стрелялти из-за каждого угла а я в стремительных извивах бился об эти тёмные углы так что от скорости прохождения голубые и скры сыпались из камня углов и из стали моего кожного покрова в своём восприятии я отстреливался ещё а змеем проходил я почти не замечая выстрелов их это хорошо было потому что Погиба не видела в темноте не умела в темноте видеть ничего кроме вспышек искр и отсветов выстрелов как умирали они они машины хоть но умирали и похоже на нас и их жаль

пробился я через ту полосу почти без потерь и мы остановились в подземной пещере на регенерацию вода здесь была много воды целое подземное озеро покойно было здесь и на берегу разбил я привал я зажёг свечу и когда вспыхивало лёгкое пламя мысль мелькнула во мне и ещё до того как острый огонёк в первый раз взметнулся над свечой я перевёл восприятие погибы моей в солнечный мир мы по-прежнему находились во тьме пещеры нарушенной лишь лёгким язычком пламени а погибы видела солнце и у ног её не покоилось чёрное подземное озеро а с лёгким шумом плескалось о берег волнами настоящее море она сидела на жарком песке у изумрудного бескрайнего моря а я был в прохладном спокойном подземелье и нам было хорошо сталь моих ободранных чешуебоков восстанавливалась Погиба бронзовая подставила свою застывшую мечтательную улыбку солнцу и я спросил кто ты? она улыбнулась мне и спросила что? я спросил кто ты? мамка-папка живы? и тогда она поняла поняла даже улыбка застывшая дрогнула чуть-чуть она молчала немного и я понял что она поняла и не говорил ничто а потом говорила она мамка-папка? С едва уловимой странностью переспросила – мама умерла ещё до войны в городе полном игрушек и шахт не знаю почему мне запомнились игрушки и шахты шахт я и не видела даже и плохо знала что такое шахты игрушки были любимые все а шахты было любимое слово игрушек в моём городе все и часто говорили это слово – шахта – мама умерла а папка ушёл на войну давно ушёл… ещё до войны…. И последние годы мне было грустно одной казалось что солнце остановилось на западе и никак не может уйти и никого никого никого почему ты так долго не шёл? – вдруг встревожено спросила она у меня и я погладил её по голове и сказал тихо – я шёл – не было никого – успокоилась она – кто мог бы помочь солнцу а потом началась война – ты из этого мира? спросил я – не знаю – ответила она – иногда мне кажется да иногда мне кажется нет у нас всё было не так но в городе мне было больно так будто это был мой город там наверху у нас было умиравшее солнце но живой город а здесь солнце живое хорошее только город мёртв и как-то неправильно мёртв – ты тоже заметила? – спросил я да только это лучше хоть не замечать от этого невыносимое что-то внутри и хорошо совсем хорошо что мы оттуда ушли… – она помолчала немного и добавила – ты мой хороший змей… я понял что она вспомнила голубые вспышки в коридорах темноты и сказал переливаясь кольцами в пещере и в солнечных лучах – – это ничего… а потом я замер взглядом это очень хорошо было в солнечных лучах кольца моего сверкающего тела вокруг её бронзово-прекрасного тела она смотрела с улыбкой своих тонких прекрасных губ на своё живое солнце а я просто смотрел вдаль на море просто смотрел в даль это очень хорошо было в солнечных лучах я это мог это правильно было а в подземной пещере моё предынфарктное состояние подвигался из былых времён неугасающий мой сердечный приступ я замер взглядом в недвижную пучину чёрных подземных вод чёрного тихого озера я понял сразу неотвратимо и безвозвратно что в пучину вод мне идти

это очень было нехорошо я лежал холодными кольцами на прохладном полу возле моей погибушки я сидел возле неё и я чувствовал этот страшный холодный подкат изнутри кверху грудной клетки как из разверзающейся чёрной пучины подземных вод я почувствовал что мне идти БЕЗ НЕЁ

– ты такой холодный теперь – сказала Погиба – как ты умеешь быть холодным на солнце? – спросила она я улыбнулся ей изо всех своих змеиных сил и сказал – умею я…

они надвигались стремительно не считая меня как слепого котёнка они были непреодолимостью своей всемогущи и вездесущи я был для них слишком беспомощный бог смешные они ещё рассчитывали на моё всепрощение категория разума вот вам мера нехорошие я сжался в узел в очень очень огромный тугой узел я стал непроницаемым скользким клубком я спрятал погибушку я спрятал радость свою совсем совсем глубоко совсем глубоко за непроницаемую свою сталь…

только они не заметили мою сталь они разрезали на большие бьющиеся – наверное от отчаяния? – куски моё огромное тело а в моём восприятии они просто сожгли меня как тогда с вертолёта напалмом и я корчился в обоих восприятиях как съёженный и мне больно было очень очень больно но не от их сраного напалма а потому что уже не было второго восприятия не было родной моей погибушки

…они и город этот выжгли так… внезапно… не останавливаясь ни перед какими болями и законами… город и проснуться не успел… и время было как раз… утреннее… вот бы взойти солнцу… взошло… там и взрослые были и все но вышел город убитых детей… они не дали им проснуться и убили их на излёте их детских снов… неупокоенный… город… убитых детей… убитых взрослых и разных детей…

вот и играй с вами в танчики а у вас руки в крови или опять вото вареньем перемазались как отправить вас всех умываться шкодники герои героями утомись за вас сопли вам вытирать сопливое войско оголтелого бесстрастия!

Ну вас всех пошли погибушка пошли наплевал я на них и пошёл в раздвигающийся грандиозный мрак надвигающегося чёрной тяжёлой пучиной озера

Затя

пульт был тихий мигающий ласково не виноватый ни в чём я подошёл к столу и погладил пульт я и сам тихий был… притихший… по пульту змейкой бились красные лампочки я перевёл их в спокойный режим и на экране высветилось имя ЗАТЯ спустя несколько мгновений появилась как всегда в чём мамки рожают с белизной горного снега и с огненно-рыжей копной лохматых волос соски розовые а глаза пристально и глубоко-непроглядно чёрные она была бы наверное дьяволом если бы не нижняя половина её лица с мягкими красивыми добрыми губами хорошая она была – затя а в прогибах мягко-пружинистый кошачий извив здравствуй лапонька сказал я а она осмотрелась по сторонам и сказала – привет я тоже осмотрелся по сторонам и подумал что надо осторожней мало ли я кто и спросил у неё кто я – ты? переспросила она – не ты же а вы – львиное царство – да? – озабоченно не совсем понял я – да – сказала она – четверо по одной комнате и засмеялась – ты – кошкин дом я наконец-то вышел в её восприятие и тогда понял я был стаей четырёх огромных котов лев два ягуара и лунный леопард я переливался четырьмя животными по комнате а затя стояла посредине и не зря я видел наверное до того ещё её хозяйкой котов

первым выскользнул в двери лунный леопард беркут-смерть он был разведчик и охранник любой ночи и за ним можно было идти за ним скользнули два ягуара злой и свой затя была прекрасна последним комнату покинул мудрый – лев глаза большие жёлтые и непроглядно-чёрные как у зати внутри

мы наверное попали прямо в рай – «наверное» потому что я где-то там в темноте своей знал что не в рай – котольвы мои качались на каких-то качелях на хороших качелях на лианах деревьев а затя лазила по деревьям с ловкостью пумомартышки в своём восприятии я сидел и просто смотрел на затю смотрел и на горные снежные вершины вдали иногда смотрел на себя на этих её котов

здесь было доброе всё и розовый из-за деревьев восход и я понял что по нам здесь не будут стрелять… мне хорошо стало как редко бывает и я отдыхал

розовая затя розового мира из-за неё я чуть не вспомнил всех но здесь это было нельзя и я лишь закурил походного самосаду смерть-беркут на какой-то далёкой ветке стал смотреть вверх наверное искал в утреннем небе луну наверное нашёл…

мы жили там целый день и день этот был неимоверно долгий и потом день и ещё много-много дней но всё-таки надо было идти это всегда так – сколько бы ни было дней а потом надо надо идти вот и мы с затенькой так пожили мы с ней и пошли – кошкин дом – львинозвериное царство

и познакомились только там уже когда шли здесь можно было знакомиться здесь хорошая была страна никто не стрелял и не пугал не мешал нам никто и можно идти было говорить спокойно захочешь когда это хорошая была страна

– ты кто? ты помнишь себя? спросил я когда-то у зати и она сказала – помню я снегурочка – да? опять смешно переспросил я а это у неё манера вести диалог такая была – да – сказала она – конечно не сейчас а в детстве я была когда-то снегурочкой и нравилась всем – ты и сейчас нравишься а не только когда-то – сказал я – да? – переспросила теперь она и я сказал – да – мы жили в царстве вечного снега – продолжала она – так мне казалось тогда потому что снег был почти всегда иногда уложенный гладко-скрипучий а иногда свеже-непокорный лохматый пушистый сугробами выше окон и все хотели в космос или строить что-нибудь большое и красивое наверное как снег а потом что-то надломилось я была тогда маленькая и не понимала но это было так словно снег утратил свою первозданную чистоту возможно это была осень – почему осень? – спросил я – потому что бывает так это осенью когда снег выпадет рано и потом тает и грязь это просто до настоящего снега а настоящий снег будет – потом… а – понял я – а что было потом? когда растаял снег? – грязь убила многих и многих это была не обычная а страшная очень болезнь она начиналась с глаз беззащитные глаза умирали первыми а люди носили и носили их на лице и могли ещё долго жить точнее умирать – я посмотрел на затю и подумал что у неё хоть и чёрно-глубокие глаза но живые и к тому же сейчас когда она рассказывала по сторонам чёрной её бездны горели маленькие зелёные огоньки то ли от тоски то ли просто от памяти но живые и хорошие и мне было тепло с ней – а в кого ты такая рыжая? – спросил я – в солнце – сказала она – мама говорила в солнце оттого что я смотрела на солнце и снег – все умерли? – тогда спросил я – нет не все но у меня не осталось никого и никто уже не хотел никуда лететь ни в какой космос и строить как-то сама собой необходимость отпала а взамен снега наваливалось какое-то неласковое отчаяние – а потом? – попытался узнать я – а потом я не знаю потом странно как-то и обычно потом появилось всё… – это значит мы появились – подумал я – понятно – сказал я хотя понятно было не совсем мы шли к горным вершинам покрытым сияюще-белыми шапками снега и я чувствовал что зате от этого хорошо и мне хорошо поэтому было и я спросил – а ты видишь во мне хоть немного человека? – она долго и внимательно смотрела на всех по очереди котольвов и сквозь меня и сказала – нет а ты человек? – наверное – я сказал – тогда я не вижу тебя а ты какой человек снежный или нет? – я понял что видимо снежный для неё это человек который хочет в космос и у которого не умерли глаза я из космоса не вылезал почти а глаз своих не видел никогда и поэтому сказал – не знаю может быть снежный тут беркут-смерть шедший высоко впереди в дозоре взвился в смеркавшееся небо и когда спустился обратно в лапах у него что-то блестело а во мне сверкнуло что-то как опасность но это была не опасность здесь не стреляют по нам это просто была падающая звезда лунный леопард беркут-смерть смотрел удивлённо на тающую в лапах добычу затя ещё успела взять совсем уже маленькую звёздочку в ладошку и укрыла в ней последний лучик до снегов оставался один ночной переход но мы не пошли ночью мы оставили всё до утра и я устроил костёр затя сидела у огня а я в её восприятии придерживался положенного расстояния к опасному пламени – интересно – сказала она – ты сделал огонь и ты боишься огня как же ты его сделал? – я не боюсь – сказал я – это кажется тебе только ты видишь так – а ты видишь как? – спросила затя – ты кто? – я не помню точно уже – я ей сказал – но сейчас я вижу себя человеком но это не всегда иногда я вижу себя огнём ветром или ещё чем-нибудь – львом? – спросила она – и львом тоже – а откуда ты? ты помнишь себя? – этого я не помнил вернее помнил настолько много что затрагивать наверное было нельзя и тем более там и тем более там нельзя было осознать и вспомнить что я проводник поэтому всё поэтому укрыл я затеньку свою тёплым одеялом и спокойной ночи уклал у костра бродили звери около двери беспокойные ночью в беспокойном лесу лунный леопард ягуары и лев это и я беспокоился не мог уснуть то сидел то смотрел в далёкое родное звёздное небо в бархатную темноту с родимыми лучиками пока не сморило оно и меня опустились звери в траву и стал я тих очень очень очень спокоен и тих к нам пришла ночь

каждый убийца будет жить долго я наверное буду жить вечно мне даже приснился вопрос как же они теперь нас здесь не стреляя? Я проснулся недобро и беркут-смерть на высоком суку зарычал в небо была прохладная звёздная ночь и я успокоился вопрос это просто кошмар был ведь не обязательно же подумал я нас уничтожать это я тогда подумал так сейчас я думаю что обязательнонаверное а я лёг тогда дальше спать и всё и утром только проснулся когда затя растормошила злого одного из братьев ягуаров в облике злого я самый свирепый был но и самый верный рядом всегда шаг в шаг с затиной лёгкой поступью и мы пошли все в горы на одну самую высокую вершину там снег был затин тот сверкающий непорочный вечный только дойти надо было до снега она видела снежную вершину и вся глазами своими распахнутыми была там – мы придем и сделаем там себе дом – говорила – и будем там жить там снега много как раньше настоящего снега и у тебя живые я поняла кажется глаза и уходить оттуда не будем пусть лучше все приходят к нам да? – да – сказал я серьёзно и серьёзно добавил – и я построю стартовую площадку для выхода людям в космос – и нам? – и нам – я хотел спросить ещё точно ли у меня глаза живые но пошёл трудный скалистый подъём и мы молчали я шёл вверх подстраховывая затю видел как с кошачьей смелостью она пробирается вверх по шатким острым уступам ей по видимому было всё равно падать или не падать ей надо было к снегам и она вся уже была там далеко почти у вершины но мне было не всё равно и я страховал добросовестно каждый её шаг а потом пошли горные провалы и я понял как – это перед одной из пропастей осознание пришло как удар тёмной молнии я крикнул – стой! – и прислонился спиной к скале страха не было просто мелькнул ответ на вопрос ночного моего кошмара я понял как можно убить здесь совсем не стреляя

затя стояла и удивлённо смотрела на меня на этот раз именно на меня потому что у ног моих сидел и тяжело зевал в приступах астмы мудрый-лев – что случилось? – спросила она гладя своих ягуаров я успокоился под её добрыми руками и сказал – всё хорошо… немного осталось… я тебе… там… расскажу – она как ребёнок поверила а во мне половина меня уже знала что этого «там» не будет мы дальше пошли пошли затенька думала что пошли а пошёл только я а её убрал я к себе упрятал в запазуху укромнее спокойнее и пошёл они на это видно не думали потому что меня уничтожить не в их власти но взялись крепко очень они тогда не могли пропустить они затеньку к её снежным вершинам

из-за вершин гор стало подниматься солнце и всё перевернулось во мне я понял что нарушился какой-то серьёзный порядок если солнце встаёт на закате и в неурочный час был день а не утро не вечер был день я почувствовал как лютая энергия просыпается во мне – только б успеть – подумал – почему-то решил что если успею до первых лучей восхода то прорвёмся мы в снежную ту страну и будет всё хорошо а пропасти а пропасти они стали ставить уникальные в себе они выдали себя! не бывает таких пропастей чтоб края живые или чтоб второго края не было совсем или чтоб когда цепляться за край трения скольжения не было спасительного совсем понастроили второпях и выдавали себя и мне становилось тоскливо как-то внутри от каждой такой пропасти словно только тогда я начинал понимать что это совсем был не рай

меня и не такими пропастями и обвалами не возьмешь и успел ещё я я падал разбивался восстанавливался разбивался снова уходил из-под огромных осколков скал и рвался рвался рвался вперёд я ведь успел успел успел… до восхода до первых лучей… ещё несколько мгновений даже опередил а потом восход… успел я добрались мы с тобой затенька в страну твою обетованную жить-поживать добра наживать… только им наплевать было успел-не успел и добрались мы с тобой или нет они не должны были пустить… ещё тогда когдачуть не увели тебя от меня в ту злую пропасть… а здесь они поправлялись только напрямую справляли ту свою ошибку… больно справляли…

белоснежная вершина как на картинке оплавилась и страшно опала и из-за неё был восход всходило не солнце всходило термоядерное светило беспощадного уничтожения картинка детски чистая картинка рвалась лепестками огня вселенскими лепестками так умирала твоя мечта а внутри меня острой сердечной недостаточностью умирала ты

они не церемонились они убили её прямо во мне и некому было выходить из-за пазухи на последний вокруг меня клочок непорочного настоящего вечного снега…

Искра

смените наркотик уроды я же не выживу… выживешь… ну и правильно ага сон такой случился давно ага значит видел я их всех семерых их и тогда-то чуть не расстреляли… тогда вывел… от головы боль прорезает очень симметрично вниз всё тело и заходит заковыривается в подсердечный отсек… плыву себе никого не трогаю… мне что под водой что в воде и видно и плыть хорошо… всё вперёд… это не озеро больше это же океан… океан не переплывают… я говорю не переплыть тебе… а я говорю кому и океан озеро про переплыть не переплыть он бабушка надвое говорила …знай плыву то ли на закат то ли в гости к другому берегу… оно и плыть можно во весь лёт… то под водой то в воде… видно многое красиво видно и стремление нарастает это уже почти рывок… на излёте этого рывка или я охвачу собой это озеро-океан или вода плотно и прочно погубит меня…

она была светло-золотая вся вся вся красивая как афродита из морской волны и лучей восходящего солнца добрый со мной заодно пульт назвал её на своём экране ИСКРА а я почему-то сразу назвал искрарка нежная как зелёная травинка что доверчива к каждому лучику как будто вся тянется к солнцу и солнце для неё всё… на искрарке боль пришла сразу как будто заведомо хрупкое в калёный злой метал моих рук это опять они игрались так им что – а вдруг получится… чтобы я с самого начала не верил в свои руки уже в силу и доброту моих драгоценных рук им оно что так лишний вдох а я себя превозмог я чуть не положился в изобретательности нехитрого своего ума и всё же я вывернул…

это всё так позади сознания моего маленькой чёрной молнией а так я просто опять спросил у неё – кто я? быстрые они были сообразительные не в пример мне я б на такой первый вопрос долго б глазами смотрел они удивлялись но почти не подавали виду все и понимали скоро потом искрарка тоже и не переспрашивая сказала – красивая ты – тут я слегка даже не понял сразу чуть не с открытым ртом переспросил – кто? – ты – спокойно и ласково сказала она и я почувствовал что искрарка понимает очень меня глубоко чуть не до естественного моего восприятия – ты крылатая красивая женщина сиреневая – почему сиреневая? – всё не мог вернуться в себя я но уже сам видел почему вошёл в её восприятие как есть был баба женщина то есть и спиной чувствовал крылья изящные и сильные и цвет кожи чёрный всем отсветом сиреневый и видимо в придачу к крыльям – свирепые орлиные когти на руках и стопах

так видимо сам себя я и вывернул я больше не был тяжёлым металлом над детски-хрупкой жемчужиной я стал гибок и лёгок в движениях подобно ей сохранив свою силу в себе когти рук моих были свирепо сильны но и невыразимо нежны я вывернулся возможно это им было и всё равно а я верил в руки свои как всегда верил добрым своим и верил что хорошо будет всё и мы выживем ага

мы с ней и полетели… поплыли… потом… вынырнули в дверь в прозрачно-изумрудной воде неглубоко от поверхности океана и поплыли… мы… сквозь воду к поверхности к солнцу она красиво плыла – русалка – ага та самая что за красоту ног получила рези от каждого шага – искрарка – я просто шёл то ли просто шёл то ли проходил в полёте сквозь слои воды – а в её восприятии я летела летела огромной тенью в воде огромной стремительной тенью нежно сжав в сильных когтях её светло-золотую лёгкую ладошку

мы вышли к солнцу она нравилась мне с каждым движением солнечных лучей нравилась больше и больше наверное я была хищная птица потому что искрарка лежала на тихих изумрудных волнах а я чувствовала как рвусь к ней всем своим естеством я положила свою свирепую кистелапу на её золотистую грудь и нежно поцеловала её в губы нежная травинка она потянулась доверчиво ко мне как тянулась ко всему как к солнцу и улыбнулась легко тогда за спиной моей поднялись мои могучие крылья на следующем вдохе я легко подняла её с изумрудных волн в солнечный воздух я прижала её к себе тёплой живой грудью к своей несокрушимой сиреневой стали и целовала в тонкие прозрачные губы

мы летели высоко возле самого солнца а искрарка всё не открывала глаза я несла её прижав всем телом к себе а потом в мягком стремительном снижении вернула бережно её изумрудным волнам и она открыла глаза и в глазах её жило солнце маленькое доверчивое и ласковое – это волны? – спросила она – это детский мир – сказал ей я – это качели без страха до солнца – смешные качели – сказала она – качели-карусели…

и мы долго плыли вперёд то среди волн то уходя в глубину потому что внутри воды был тоже сказочно-ласковый мир красивый с морскими зверями и птицами и там было хорошо тепло было там

а искрарка сказала потом – давай вернёмся на остров – я не знала как это вернёмся если мы не уплывали ни с какого острова но с ней я хоть куда возвращалась бы и мы поплыли обратно а я подумала ещё что хорошо что мы уходим от стороны куда уходит всегда солнце

остров лежал на восходе это наверное был остров вечного восхода утренний он был чистый и радостный я поняла тогда что его придумала и сделала искрарка наверное потому что на неё остров был очень похож на нём мы и жили мы больше не шли никуда мы остров обходили даже редко мы просто жили на нём жили-поживали добра наживали хотя куда уж наживать она и так была самая добрая – моя искрарка самая добрая самая нежная и я поражалась силе и осторожности своих когтей на её лучисто-золотом теле когти как завороженные проходили по её груди и я чувствовала её молочно-золотое тепло ладонь с бритвами когтей скользила вдоль живота по бёдрам легко проходила вдоль шеи по золотистым вьющимся локонам но ни разу сталь не затронула её в боль а это была сталь которой потом боялась даже я

они вспомнили о нас… потом… а пока нам было хорошо и даже холодными ночами нам было хорошо мы спали крепко обнявшись и я укутывала её в свои крылья…

но они вспомнили… искрарка лежала на горячем полуденном песке я тихо ласкала её и смотрела далеко в море я же сидел и курил самосад когда они выдумались…

они высадили на остров взвод автоматчиков чтоб нам не скучно было – с восприятием искрарки – они не видели меня настоящего – и они сначала не хотели даже воевать видимо их не достаточно подробно проинструктировали о потенциале противника то есть меня – десант был скрытным но я увидел их рано совсем рано я мог убить их раньше чем они бы увидели нас но их со мной заметила искрарка и пробудилось ещё внутри стойкое чувство что это не просто взвод что если надо будет то будут ещё и ещё это не просто был взвод это было начало и тогда я их пропустил

они шли осторожно сначала потом удивлённо потом расслаблено я подумал тогда что это не роботы с живыми всегда трудней они шли нехорошо-радостные и улыбались они нехорошо – воины – завоевали двух баб – я даже сплюнул в горячий песок – так нехорошо мне стало от такой армии я понял что нехорошего было в них – они не любили нас не любили совсем они были голодны мы для них были пища

автоматчики это было несложно но они оставили самый нехороший тягостный след в душе возможно на это и было рассчитано – я берегла от них искрарку а они тянули руки и я почувствовала что хоть у них и руки а не когте лапы эти руки их испачкают страшнее самых злых лап а они тянулись к искрарке – жалко – могли бы выжить – но когти моих лап извелись в молнии и молнии испепелили их… всех

вот так – всех… весь взвод – почти сразу и почти незаметно – их не стало просто от одной вспышки – разбираться нужно в инструкциях при выходе на боевое задание – а может и не инструктировали их – выставили себе на злую потеху – нехорошо это у них всё… чувствую как нехорошо…

а потом настала тишина и полдень жаркий полдень сменился волшебным восходом и когти мои больше не были смертоносны и искрарка тянулась ко мне всем своим доверчивым существом мы были высоко очень высоко и я чувствовала уже как разбиваюсь даже и не падая с высоты я возвращалась с ней от солнца я вернулась уже без неё

видимо это довольно жуткое зрелище – хохочущий после боя солдат выиграл он или проиграл не важно – он уходит с ума

истерика кончилась быстро я стянул себе горло и стянул жёстко веки глаз я был почти непобедим уже искрарка ещё стояла перед глазами и позади ещё казалось бьются крылья но сталь вливалась уже и сталь обращалась в лёд

Седьмь

тешка-потешка всё-таки этот ваш пульт с кнопочками – выбирай не хочу – два выхода у смертельно больного нервами человека при визите к нему долгожданных гостей – забиться под подушку или увечить входную дверь очередями из крупнокалиберного станкового пулемёта – никто не выносил ещё нервостойкого ожидания когда их тени стонут по тебе за дверью-… очень очень нервно почти невыносимо трудно пытаться объяснить ещё вчера живому человеку что он совсем уже безвозвратно и окончательно... они не хотят понимать они не умеют они живут зачем-то в где-то извёрнутом мне живут и живут-... как будто совсем не убитые со своей детской наивностью с неприятием мамки-смерти в свой крошечный мозг в свои тёплые всегда после них постельки – сталелитейное производство наращивает мои несокрушимые крылья и каждый глоток моей новой и новой раскалённоогненной мощи вгоняет меня в тиски незатыкающейся жестокой моей беспомощности – тешки-потешки всё-таки этот мой пульт с разноцветными хорошими кнопочками – играй не хочу в игрушки-зверушки – играй не хочу_

СЕДЬМЬ – её звали седьмь а я был кентавр большой крылатый кентавр я взял её на руки и распахнул крыльями стены комнаты я унёс её в высокий поднебесно-сумрачный мир заоблачных гор это был сразу наш первый полёт ослепительный влекший как извержение ввысь и сверкающая черта безумия постигла не только меня настигла нас

с самого первого момента встречи мы не сказали ещё ничего и ничего друг о друге не знали – абсолютно – ни слова – мы встретились – мы были на грани нервного надрыва – в следующее мгновение возможно встречаться нам было бы уже поздно – и поэтому в следующее мгновение мы уже летели слитые в одну стремительную безумную – в небо – молнию – это надо было додуматься – молнию в небо – обычно наоборот – а мы горели сгорали как невыносимо мгновенные уже в первом же нашем полёте словно в последнем – молнию в небо – непередаваемое самоистребление очень совсем хорошо – как воздух не полагавшийся лёгким – как разъём вечности – как смотреть и не видеть неба

у меня горели крылья и она вся горела в моих руках вытянувшись и прогнувшись в полном соответствии с единственным законом молнии чудовищные кованные стальные копыта мои о твердь ставшего непереносимо твёрдым воздуха седины гор не сдержали своего восприятия и озарились трещинами и бездонными проломами огненно-обезумевших вулканов облака белоснежные облака окрасились в чёрное и спровожали нас в небо все в крови огненных сполохов всё окрасилось в чёрное в чёрное и красное всё в помощь оно неизмеримо давно ждало всё этой молнии – молнии в небо – в пику смертоносным богам – навстречь облику жаждущего суицида Господа Бога – оптимистическая трагедия обезумевших в безысходности обнажённых неукрытых бронёй тел – тел зверей и людей тел камней и гор тел вод и огней тел тьмы тем и обесточенного света …я …видел… острое сталью навстречу нам беспощадное небо безжалостное дикое и жестокое… нас… погубит… потом… восприятие… отдельное каждое на каждого… седьмушка… она тоже видела сталь… но ей довелось увидеть сталь гвоздей… сталь гвоздей распятого мной неба_/_/_/

чудовищно неповторимые изгибы моей совести… мы успели… в гости к Богу… не бывает… опозданий… седьмушка… угораздило же тебя…

мы вернулись на землю – на полностью нашу землю – боги больше не могли нам мешать – их не было больше – бог больше не пошлёт ни автоматчиков ни роботов ни обстоятельства и не сможет стереть огнём целый мир детской мечты бога не было больше – мы остались сами – с нами лишь мы сами и тишина – и тишина…

седьмь – она плакала по ночам – по ночам чтобы незаметнее мне – чтобы не передать боль – боль от вбитых в крест неба гвоздей – она не знала что я чувствую её уже даже не как себя а яснее даже и понятнее – как хрустальный шарик в ладошке…

мы были счастливы – она умирала – мы каждый раз каждый миг были счастливы почти как в тот первый полёт – ячувствовал как медленно но неостановимо она умирала – даже она не чувствовала а я чувствовал – и оно хорошо что не чувствовала она

и у нас был полёт – каждый день над полностью нашей землёй – полёт – и ночь иногда тоже – волшебный полёт – смертельный полёт – не боись никого когда выпадут травы из земли – они будут лежать тихие-тихие тихие в ожидании снега…

…на земле наставала зима – прошли прекрасные весна лето и осень и наступала непревзойдённая в своей тишине зима – седьмь – седьмушка была по-прежнему прекрасна прекрасна и жива но в меня ещё с того ещё мига неудержимо входило знание и знание принесло мне в подарок время… ага то самое… время… наставшее время… последнего полёта…

вместе со знанием в меня входило и могущество и я уже многое мог мог оттянуть время сжать или даже убрать совсем я мог уже играть в игру свернись-развернись с пространством я многое мог ещё с того ещё мига ага… «а не мог-а не мог-а не мог» – это дразнилка такая я уже и не понимал кому бы это дразниться нет же уже никого – это наверное я – ага сам – сам себе пересмешник-дразнилка… потому что не мог я только вот вернуть вернуть не мог седьмушку…

и я засбирался в последний полёт… козу-ножку накрутил… накурился как пароход… пока она – седьмь спала… пока была ночь… в её восприятии крылья расправил-развёл… готов был к утру_ _ _

такой обычай у них у смертников не ощущать напоследок боли – у приговорённых к пожизненному распятию снега не выпросишь – нету у них снега – да и подать нечем – мы летели и нас любило солнце – а нам было не до него – мы были составной частью солнца и солнце было лишь составной частью нас – у живых в колодцах водится водица – запахнись в шинелишку чтоб не простудиться – пусть приложится колосок к колоску – пусть приложится волосок к волоску – мы седели вместе обретая лучистый собою лик солнца – вы не знали а жена Бога – Смерть – любимая и непроменяемая – поседевшее наше мироучастие – серебро инея по ногам – серебро волос насильно на плечи – любимой своей в волосы звёзды – мириады последних надежд в седину – смотри глазами в дрожь своих рук когда напрочь будешь расставаться с разумом и с никчёмной своей жизнью – загубленной вселенной отважное смело-необходимое начало – по уже никогда не живому разрез острым скальпелем моей непосредственности – моё непосредственное участие в карательных акциях всех времён и народов – отважная свадьба на небесах когда одиночество брало за себя смерть – чтобы надёжа – чтобы в тепле – чтобы на века… а оставшимся в живых в награду было бы небытие да не осталось живых… ходи хоть и по небу пешком… никого никого… никого… там же нет никого… тошнотой вселенской тошнотой стонет энтропия… уравненного мира полное отсутствие любви… капелька ты моя капелька …капелька …льда… нет больше кровушки… …кап… кап… кап…

Она

смешно быть богом совершенно не помогают удары головой о вдребезги разлетающиеся стены… и можно творить что хочешь и созидание явственно отдаёт смертью… недолговечные игрушки смертоносные погремушки запредельности… не взрывай мне мозг новыми болями… они ни к чёрту ни к чёрту… наркотическая зависимость от этой сволочной жизни… из жизни не вывернешь… из жизни ещё никто не уходил… лёгкие воздушные шарики на ветру качающиеся… невиноватые… лёгкие… разноцветные… кстати пульта нет больше… пульта больше не будет… там вывернуло всё с корнем… до жути… жизненно-необходимый адреналин… жизненно-необходимая компонента смертоубийства… кто теперь порешит бога… кто отважится спасти его от тихого безумия бесконечности… на небесах можно смеяться до ощущения вечности… пока на зубах не выступит кровь от осознание само себя/ / /_ богоубийцу в боги… спасителя в боги… щедрая награда любому лишь зародившему в себе мысль по делам его_ _ _

никто не выжил в последней братоубийственной мясорубке – в отважном поиске Истины – Истина порешила нас всех огненным всплеском внутричерепного давления – и утешила нас – одиночеством Бог выбрал себе имя Он стал зваться ОДИН

я пришёл в комнату – в операторскую – в операционную (может я ещё искал спасительный скальпель?) – может быть – пульт разорвало какой-то страшной энергией вывернуло и на нём не было цветных кнопочек – больше – не было – ага – а я пришёл себе и всё – куда хочу туда хожу – на то я и бог – всемогущий и вездесущий – смертельно хотелось сказать – вот вам всем! – но не было никого – а интересно всё-таки сквитался я за своих маленьких семерых или нет – сквитался – или нет – мне теперь отчего-то всё смешно – и никого-никого больше кругом… никогда… странный вид убийства – Восхождение… сам бойся – и никого… я бродил по коридорам пустого мира опустевшего осиротевшего мной мира впереди тропинок много и одна у нас дорога – куда захочешь? – куда тебе идти? – заходи не бойся выходи не плачь – ходи ходи ходи себе – конец… вот… ага… так… уж… оно… не сдохни… Один

стучись во внутрь мозга упрямая мысль – я не пущу тебя – я не сотворю больше великое чудо – и ничего не буду творить – натворил уже – натворился – ага это он думает так уже – да куда ты денешься – в своих бесплодных попытках помереть – лучше уж сотвори – а правда знаешь что – сотвори ты нам что-нибудь хорошее чистое детское – сейчас – ага… – сейчас вот всё брошу – и по коридорам шататься и всё прямо вот побросаю вот так и насоздаю… я вам… кому? – о чём это я – никого – никого нет – лезут тут всякие ёжики – ёжики-карёжики – я сходил за горизонт и как из кармана извлёк оттуда разум – кому бы раздать – наделить – не всякого уговоришь – тем более если никого нет – ладно пусть пока так

сделал я её сам – и назвал сам – седьмую последнюю мою маленькую красавицу – ОНА – так я её назвал – специально не в той комнате делал потому что та комната уже не была похожа на родильную палату – да и к чему когда весь мир роддом – я сделал её здесь и назвал она – она хорошая получилась – добрая малышня а где-то далеко-далеко во мне бились остатки когда-то существовавшей программы – я немного был ещё – проводник

но я не стал сразу прямо вот вести её – куда тут поведёшь – ложись баиньки – утро вечера мудренее – тем более что ни утра ни вечера ещё не было – это потом я делал всё – породил я седьмое своё чудо – непрочную попытку забвения – и тогда уже делал делал делал всё-всё возможное – чтобы… ага… значит – сразу это не объяснить – …чтобы забыть…

она спала ещё а в мире существовали уже тьма и свет и прочая смехота живая неживая весёлая грустная с этим не сильно сложно – сложнее забыть… – изобретённая как наверное самый уникум в мире периодическая память не только периодически уничтожает мою вечность но так же вот – периодически – даёт сбои – постоянные сбои – и я не могу уйти от осознания от полного осознания себя и своего одиночества – хе-хе от осознания к которому так стремлюсь когда периодическая память ещё работает – кто хехекал? – тоже наизобретал их тут вот – чертей валяных – а они туда же – хехекать тут будут – ага – И Сотворил Господь Зерцале – да не одно – живые потешные – плодитесь и размножайтесь сказал – ховался ховался Он так от самого себя ховался – вон сколько люду разве один я живой – ОДИН – Я_ _ _ – различный радиус закругления у зеркал и одни грустные другие весёлые – ты кого обманываешь? – здесь же нет никого кроме тебя – вот себя значит и того… вот… ну и что зато я амнезию придумал – вот же ведь дитё малое ты в который раз её то придумал – ну и что… – обиделся вот а чего обиделся то – а того что налепил вот людей хочу теперь и обижаюсь – смотри зато как налепил и добра всякого им впридачу немерянно – солнышко птички поют речки там всякие с звёздами – теперь можно её маленькую мою будить – она малышка вставай это вот тут – утро

Он

вот и проводил их всех потихонечку – господи да что ж она взялась такая тоска – жар теплом окутывающий леденящий жар – говорят так бывает – потом пройдёт – думал прорвемся мы обязательно прорвемся – прорвались… – укатало старого солдата с семерых смертей – ничего это ничего ничего – тишина указательным пальцем льнёт к губам – это затаённая та же всё извечная боеготовность – испить за семерых водицы глоток в глоток – внутрь упрятанным по живой капельке – закапает издревле берёзовый сок – застигнет врасплох как всегда – надпись на могилке «здесьупокоенный» – зачем-то нужная травка согнётся к земле и будет язычком тихий шёпот из-под земли шевелящийся – затемно набегут ребята – барсуки полоскуны и енотовидные собаки – травку топтать а травки и след простыл – страшно ребятам – на травкином месте горит огонёк – не боись армия – становись на задние лапы – хоровод водить – пока не увидал никто – а там глядишь и образуется всё и речка двинется вдаль вдаль вдаль – и хоть на один денёк оживёт родимое сердечко – и покинет покинет уже навсегда – напогиб – на непросыхаемую долю одну из всех доль – и никто-никто не распознает нас – муравьиных тружеников зазакатного – пересмешинок терзающегося неба – а мы падаем падаем вам на ресницы чтобы вам легче и не так часто бы умирать – только вы моргаете смешные животные и серьёзно стараетесь выжить.