Глава 21 Дакар

Демографический взрыв в странах третьего мира приведет к диспропорции в расовом составе планетарного населения. Последствием этого явится ожесточенная борьба за сырье и ресурсы, которая будет маскироваться под национальные и религиозные противоречия и территориальные претензии, абсолютно неразрешимые мирным путем. Терроризм превратится в государственную политику ряда стран, в том числе таких, которые располагают ядерным оружием и другими средствами массового уничтожения.

«Меморандум» Поля Брессона,

Доктрина Восьмая, Пункт Второй

Он вспомнил.

Скаф парил над холмом, заросшим огромными дубами, кленами, соснами и елями, над древним одичавшим парком, где, вероятно, сменилось не одно поколение деревьев. Сверху можно было разглядеть тетрашлаковое шоссе, серой лентой взбегавшее на возвышенность, остатки ворот и ограды обсерватории и полуразрушенную башню главного телескопа; все остальное тонуло в буйной зелени, в покрове из трав, ветвей и листьев, милосердно скрывавшем руины. Из этих джунглей, разросшихся за тысячелетие, доносились стрекот и писк, шуршание и шелест, птичьи вскрики и щебетание. Надо думать, никто не нарушал покоя этого царства насекомых и пернатых – по крайней мере, за последний век.

Машина описывала круги в километре от древесных крон, и, подумав об этом, он тут же сделал поправку: не километр, всего лишь десять метров. Для успешных поисков – хотя он еще в точности не знал, что ищет, – приходилось мыслить в прежнем масштабе, соотносить дистанцию не с нынешними его размерами, а с шагом и ростом нормальных людей. Он смутно припоминал, что от обсерваторной башни вроде бы надо двигаться наискосок, в дальний угол парка, к одноэтажному бетонному строению, похожему на дот времен Великой Отечественной, только раз в пять побольше. Шел он, кажется, минуты три-четыре, что составляло четверть километра в прежних мерах, и по дороге встретил дуб у теннисного корта, гигантское дерево в пару обхватов, с черной морщинистой корой. Ну, это не ориентир, мелькнула мысль, теперь от дуба даже трухи не осталось.

Указав Хингану направление, он уставился на землю, неспешно проплывающую под ними в разрывах древесных крон. Конечно, ни дорожек, ни скамеек, ни теннисных кортов не сохранилось, да и сами развалины были неузнаваемы: вместо кирпичных зданий – бурые холмы и заросли крапивы, вместо бетонных – хаос разбитых плит и перекрытий да ржавые прутья арматуры. Но дот был прочный и должен был успешнее сопротивляться времени.

Дот, дот… Что-то еще было связано с этим словом, кроме воспоминаний о низком приземистом строении. Строение само собой, но был еще и человек, старый приятель, которого тоже звали Дотом… Почему? Имя вроде бы не русское… Не имя, прозвище! – внезапно понял он и тут же увидел суховатое костистое лицо, зеленые глаза, впалые щеки и рыжую, тронутую проседью шевелюру.

Дот!.. Дмитрий Олегович Терлецкий! Однокашник по физическому факультету! Учился в теоргруппе вместе с ним, еще на матмех ходил, слушать лекции по астрофизике… Димка Терлецкий! Димыч! А Дот – потому, что так подписывался: три заглавные буквы имени, отчества и фамилии…

Он застыл, потрясенный своим открытием, и в этот момент Эри коснулась его плеча.

– Искусственный камень, Дакар, огромные глыбы, а между ними – колодец или шахта… Не это ли ты ищешь?

Треснувший бетон, рухнувшая кровля, сосна, вцепившаяся корнями в одну из трещин, темный прямоугольный провал с остатками лестницы, казавшийся бездонным, обломки перекрытий невероятной толщины…

Он посмотрел вниз, вздрогнул и вспомнил все.

* * *

Не все сохранили верность науке в тяжелые перестроечные времена. Сам он стал писателем, но многие из его сокурсников, людей немолодых, на шестом десятке, трудились бухгалтерами или программистами, перебивались частным репетиторством или извозом на «Жигулях»-«копейке», а кое-кто не брезговал и телевизоры чинить или отделывать квартиры под евростандарт. Те, кто еще занимался физикой, перебивались с хлеба на воду: полсотни долларов в месяц – профессорский оклад, а у доцентов с кандидатами еще меньше. Жаловались, страдали и, чувствуя безмерное свое унижение, говорили: не за себя обидно, за российскую науку…

Димыч-Дот не жаловался и не страдал. Причин к тому имелось три, одна основная и две дополнительные. К последним относились полная свобода (Дот был холост и бездетен) и скудные, но регулярные гранты, перепадавшие его лаборатории; забот о семье Димыч не знал, а личные его потребности были примерно такими, как у древних пустынников с Синая. Что же касается главной причины, то состояла она в том интересе к науке, который не требует ни признания, ни степеней и наград, ни материальных благ; чистое святое любопытство – источник жизненных сил и нерушимый фундамент самоуважения.

Дот позвонил ему в начале мая, сказал, таинственно понизив голос: на чудо хочешь поглядеть?.. Ну, приезжай, писатель-фантаст! Он поехал. Сгинуть от почечной недостаточности, не увидев чуда, – это было бы слишком! К тому же с Димычем стоило потолковать о бренности земного и быстротечности времени, к которому Дот имел прямое отношение: его лаборатория занималась изучением темпоральных процессов в объектах Галактики, замкнутых в сферу Шварцшильда. Разумеется, теоретически и с помощью опытов, какие можно провести в земных условиях; сквозь эту сферу не просачивалось ничего, ни кванта света, ни даже нейтрино.

Доту передали бункер, построенный в шестидесятых годах для прецизионных экспериментов: сверху – бетонный колпак метровой толщины, а под ним – два подземных этажа и еще третий, самый глубокий, где находилось помещение, которое сотрудники Дота именовали нуль-камерой. Этажи соединяла лестница, достаточно широкая, чтобы протащить по ней шкаф или компьютер; на каждой лестничной площадке была дверь – овальный люк из стали, куда приходилось входить согнувшись. На минус первом этаже – небольшой коридор, пять кабинетов и туалет, на минус втором – зал с таинственными установками; ну, а на минус третьем – предбанник и нуль-камера. В общем, место экзотическое, достойное, чтобы его описали в романе.

Об этом он и думал, когда Никита, юный гений и помощник Димыча, спускался с ним по лестнице в предбанник. Там находились два стола – обычных, не письменных, полка с посудой, табуреты и холодильник. Вкусно пахло кофе, и кружка для гостя – большая, граммов на четыреста, – была уже полна. Дот сидел на табуретке с такой же кружкой в руках: рыжий вихор свисает на лоб, зеленоватые глаза смеются, ноздри костистого длинного носа подрагивают.

Обнялись. Он достал из сумки бутылку вина и две свои последние книги. Димыч поглядел на обложки, где мускулистые бойцы рубились с инопланетными чудищами, и уважительно пробормотал:

– Ну, Пашка, ты даешь! С благодарностью принимаю. Цена на книжки нынче кусается…

Выпили втроем вино, выпили кофе, поговорили о здоровье и друзьях-однокашниках, кто где служит и чем жив; потом Дот посмотрел на часы и кивнул Никите:

– Свободен, господин поручик. Танечке скажи, чтоб не беспокоили. Если позвонят из дирекции, у меня эксперимент. Важный и неотложный! Моделирование ядра квазара с целью проверки его гравитационной устойчивости к мировым константам.

– Такому они не поверят, Дмитрий Олегович, – усмехнулся Никита.

– Сам тогда придумай. В первый раз, что ли?

Помощник исчез, а Дот с усилием повернул рычаг на бронированной дверце за холодильником.

– Старость не радость… когда-то пальцем открывал… Ну, Пашенька, заходи!

Он протиснулся в люк следом за Димычем. Камера была пуста – ни приборов, ни компьютеров, ни столов, ни другого оборудования. Голые серые бетонные стены, голые пол и потолок, если не считать четырех рефлекторных светильников по углам. На полу, в самом центре, нарисован белой краской круг – небольшой, можно перешагнуть.

– С полгода как вынесли оборудование, – произнес Дот, прищурившись и посматривая на круг. – Изучали, снимали спектры во всех диапазонах, а толку – ноль. Убрали весь хлам, чтоб не чинить помехи Феномену.

– Феномену? – Он тоже уставился на круг.

– Да, Паша, Феномену, причем с заглавной буквы. Вот здесь он и возникает, в самой середине, примерно в четырнадцать часов и с постоянным сдвигом. Через несколько лет мы будем наблюдать его в три пополудни, затем в четыре и так далее… Частота фиксированная, сутки с хвостиком.

– А смысл в чем? – спросил он, соображая, не разыгрывает ли его приятель.

– Смысл… если бы я знал смысл… – протянул Димыч, поглядывая на часы. – Ну, время у нас еще есть, целых двадцать семь минут, так что, Паша, расскажу во всех подробностях и ничего не утаю. Может, посоветуешь что-нибудь умное, а может, на что другое пригодится… роман там сотворишь или рассказ… – Он помолчал, потом вытянул руку к белому пятну: – Вот здесь, раз в сутки, в определенный момент появляется свечение. Такая, знаешь ли, призрачная колонна, вспышка или выплеск с заметной вихревой структурой и спектральными характеристиками… Ладно, бог с ними, суть все равно в другом. Появляется ненадолго, мелькнет и исчезнет, так что ты этот миг не пропусти. Стоит, Пашка, поглядеть!

– Это и есть Феномен?

– Да. Та его часть, которую можно обозревать и регистрировать, снимать на пленку и тыкать в нее разными предметами. Чем мы и занимались четыре месяца. Теперь прекратили. Думаем, что бы еще сотворить, но мысли пока – одна тривиальщина.

У него вдруг кольнуло в почках. Сморщившись, он потер спину, вспомнил, что завтра ехать на диализ, нашарил в сумке тюбик с лекарством и проглотил таблетку. Потом спросил:

– Этот выплеск похож на электрический разряд? Что-то вроде шаровой молнии?

– И близко нет, Паша! Во-первых, никаких звуковых эффектов, ни треска, ни шипения, а во-вторых… Во-вторых, просто не похоже. Током не бьет, на мышах проверяли. Никита даже кота притащил…

– Природное явление, Димыч?

– Как же, природное! – Зеленые глаза Дота сверкнули. – Я же сказал: периодическое!

– В природе масса периодических процессов, тем более таких, которые идут с суточной регулярностью. Смена дня и ночи, например, или приливы…

Пятерня Дота взъерошила волосы.

– Кстати, о приливах… Ты еще помнишь, что такое приливное трение?

– Разумеется. Термин, которым обозначают влияние Луны на период обращения нашей планеты вокруг оси. Луна тормозит Землю, и наши сутки постепенно удлиняются.

– Вот именно! Помнишь, я сказал, что частота Феномена – сутки с хвостиком? Этот период выдерживается с поразительной точностью, и он таков, какими будут наши сутки через десять-двенадцать тысяч лет. Ну, и что ты теперь скажешь?

Они переглянулись, ясно сознавая, что оба находятся в некотором смущении. Затем он тихо произнес:

– Считаешь, что там, через десять или двенадцать тысяч лет, проводятся какие-то эксперименты? С машиной времени? На этом самом месте?

– Ты сказал!.. – Дот выпрямился и запрокинул голову к потолку. – Сказал! А теперь – насчет места, Паша. Место ведь не случайное! Если отбросить мудреную терминологию, в моей лаборатории изучают время. Представь, что в будущем тут сложится научный центр, и эта камера, – он широко повел рукой, – станет чем-то вроде исторической реликвии, местом, где проводились первые исследования. Весьма вероятно, что наши потомки, добившись успехов, решат, что запуски нужно проводить отсюда… Так сказать, из уважения к памяти предков… Тем более если будет точно известно, что эта камера в том или ином виде сохранялась на протяжении тысячелетий, начиная с 1962 года, когда построили весь комплекс. Ведь лучше места не найдешь! – Дот снова уставился в потолок. – Место прочное, надежное и безопасное… Ну, разумеется, могут быть и другие удобные пункты, но мы их не наблюдаем постоянно, а значит, не в силах обнаружить Феномен.

В почках кольнуло сильнее. Разволновавшись, он проглотил еще одну таблетку.

– Так что же, ты полагаешь, что этот выплеск – машина времени? Нечто, посланное из будущего в прошлое?

Дот покачал головой:

– Машина… Не будем мыслить столь примитивными категориями, Паша! Я понятия не имею, что они там творят, какие ставят эксперименты. Я не знаю, можно ли двигаться против потока времени или по нему, и что такое этот поток, я тоже ни бум-бум… Мы не можем выяснить, машина ли у них или другое устройство физической либо биологической природы. Известно лишь одно: наблюдается Феномен искусственного происхождения, и его периодичность соответствует земным суткам, таким, каким они будут через десять-двенадцать тысяч лет. Все остальное – предположения, гипотезы и домыслы.

Он ощутил, как по спине бегут холодные мурашки. Вместе с тем его охватило чувство глубокого удовлетворения, если не сказать восторга. Не каждый перед смертью сподобится увидеть чудо! Дот приглашал его очень настойчиво… Может быть, хотел преподнести ему подарок? Показать такое, о чем приятно вспомнить и скрасить этим воспоминанием последние минуты? Знал ли Дот о его неприятностях с почками, о том, что он обречен? Мог узнать – у жены или у сына…

Мысли промельнули стремительно и исчезли. Он спросил:

– Среди этих домыслов и гипотез есть что-то разумное? Такое, что подкрепляется расчетом?

– Есть одна идея… – с нерешительным видом заметил Дот. – Видишь ли, если принять за аксиому, что путешествия во времени возможны, то получается такая штука: темпоральное перемещение должно порождать некий след, если угодно – темпоральный ветер. Точно так же, как движение в жидкой или газообразной среде ведет к появлению ламинарных течений и турбулентных вихрей, которые тянутся за судном или самолетом… Очень отдаленная и неточная аналогия, но другой я пока не придумал. И если так, то Феномен – не машина времени, а какой-то связанный с нею эффект. – Дот нахмурился и тихо прошептал: – Это ветер, который дует то из будущего в прошлое, то наоборот, смотря по тому, куда движется машина.

– Ветер… – повторил он. – Но ветер может что-то увлечь за собой, не так ли? Это подвергалось проверке?

– Разумеется, Паша, разумеется. Чего мы только туда не совали! Спички, монеты, часы, автоматическую камеру… Никакой реакции! Все предметы остаются на месте, и с ними ничего не происходит. Ровным счетом ничего!

– А живая материя? Кажется, ты говорил о мышах?

– Да, и еще о кошке, которую притащил Никита… здоровый такой персюк, прямо красавец… Все то же самое – никакой реакции. – Димыч пригладил растрепанные волосы и задумчиво покосился на белый круг. – Но в сущности это ничего не доказывает. Мы, Паша, не знаем, что такое время, слишком уж загадочная это штука. С одной стороны, объективная категория, с другой – субьективная, доступная восприятию лишь высокоразвитого мозга… Персюк у Никиты, конечно, хорош, но говорить не умеет, только мяукает.

– Про обезьяну не думали? Шимпанзе там или гориллу?

Дот вздохнул.

– Думали. Только не по карману нам шимпанзе. Если зарплату всех сотрудников сложить и на десять умножить, и то не хватит. – Снова вздохнув, Димыч посмотрел на часы. – Ну, сейчас начнется, Паша… минуты через две.

«Что я теряю? – внезапно подумал он. – Верный шанс скончаться мучительной смертью? Доставить сыну и жене столько горя, что не расхлебаешь и за десять лет?»

Вопросы были риторические, он уже все решил. Жизнь прожита, и, кажется, неплохо: дома, правда, не построил, не насажал деревьев, но сына все-таки родил. Не обманывал, не льстил, не делал зла и не оставил долгов… Отчего не позволить себе последнее приключение? Скорее всего, закончится оно ничем, только Димыч до судорог перепугается. Зато как будет благодарен, когда испуг пройдет!

– Пять секунд осталось, – произнес Дот. – Внимание, Паша! Сейчас начнется! Смотри!

Он бросил сумку и, судорожно сглотнув, шагнул в центр белого круга. Панический вопль Дота еще звучал в его ушах, когда пространство со всех сторон заволокло призрачным сиянием, подобным блеску лунного света на воде. Этот невесомый ореол, охвативший его, не таял, не пропадал, а длился и длился, заполняя Вселенную, что мнилось странным – ведь Дот говорил о быстротечности явления: вспышка, выплеск, мелькнет и исчезнет…

Это было его последней мыслью. Очнулся он в вагоне поезда.

* * *

– Дакар! Что с тобой, Дакар? – Эри трясла его за плечи.

Треснувший бетон, рухнувшая кровля, сосна, вцепившаяся корнями в одну из трещин, темный прямоугольный провал с остатками лестницы, казавшийся бездонным, обломки перекрытий невероятной толщины…

Он глубоко вздохнул и пришел в себя.

– Сколько сейчас времени, Эри?

– Начало третьей четверти. Ты в порядке?

– В полном. Время, время… Скажи поточнее.

– Двенадцать минут второго. Ты…

Он прервал ее движением руки.

– Хинган, мы можем опуститься в эту шахту? В ближайшие полчаса?

– Клянусь Паком! Да на это и минуты хватит!

Скаф плавно пошел вниз. Лестничная площадка на минус первом этаже наполовину уцелела; за ней виднелись округлый дверной проем и коридор, казавшийся огромным, вчетверо больше, чем зал на станции метро. Такой же гигантской была и шахта – дно в пятнадцати метрах от поверхности земли, но сейчас это расстояние превратилось в полтора километра. Мысленным усилием он настроился на прежние масштабы, стараясь, чтобы лестница снова стала лестницей, а не частью бесконечной уступчатой пирамиды.

Минус второй этаж он не разглядел – скудный солнечный свет, проникавший в шахту, позволил увидеть лишь темное пятно на месте входа. Внизу валялись расколотые бетонные ступени, полузасыпанные плотной слежавшейся пылью; кое-где на них зеленели пятна мха. Он поднял голову. Вверху, на высоте Монблана, торчали ветви корявой сосны, а над ними плыли кучевые облака.

Скаф неторопливо опускался, и стены шахты сдвигались за ним, словно пытаясь поймать нежданного гостя в ловушку. Крепкие стены, почерневшие, закаменевшие, неподвластные времени… Как Димыч говорил: место прочное, надежное и безопасное… Ну, будем надеяться, что Дот не ошибся, мелькнула мысль.

– Куда теперь? – Хинган подвесил машину над грудой разбитых ступенек и включил прожектор. Крошечный лучик света скользнул по бетонной поверхности и провалился в темноту, в космический мрак, в котором не сияли ни звезды, ни галактики. Предбанник, решил он. Место, где выпиты последняя кружка кофе, последний стакан вина…

– Тут должен быть дверной проем и дальше – комната, а за ней – еще одна. То, что мне нужно… Двигайся вперед, но с осторожностью, здесь могут быть всякие… хмм… всякие предметы. Мебель, приборы, обстановка… Не налететь бы!

Столкновение с холодильником было бы фатально, подумалось ему. Даже с кофейной кружкой или пустой бутылкой… Хотя вряд ли они пережили целое тысячелетие.

– Ты откуда вылез, корм крысиный? Вчера из инкубатора? – буркнул Хинган. – На что мы можем налететь? Это же скаф, а на нем – автоматика!

– Это хорошо, что автоматика, – отозвался он. – А вылез я, кажется, отсюда. Из этой вот пещеры с темпоральной дыркой.

– Какой? – переспросила Эри, дыша ему в затылок.

– Дыркой во времени, – пояснил он, всматриваясь в темноту.

Скаф, бросая перед собой конус света, двигался в плотном черном пространстве, словно субмарина в океанских безднах. Секунды, казавшиеся ему часами… Наконец, огромная, как подводный утес, выплыла закраина стального люка, усеянная точками ржавчины. Люк висел на одной петле и был раскрыт; тьма за ним казалась еще плотнее и гуще.

– Теперь прямо на… – он прикинул размеры нуль-камеры, – на триста метров. Там остановись и посвети вниз, на пол.

Скаф стремительно прыгнул в темноту и так же быстро затормозил. Инерция прижала его к спинке сиденья, потом швырнула вперед.

– Что-то белое внизу, – сказал Хинган. – Белое, как рожа манки.

Краска превратилась в пыль, и очертания круга можно было скорее домыслить, чем увидеть. Впрочем, это уже не имело значения – он находился в том самом месте, только позже на одно тысячелетие. Дата была такой же подходящей, как и любая другая в будущем; кто бы и как бы ни странствовал во времени, он должен был пролететь через этот день, через каждый его час, минуту и секунду. Пролететь, оставив след, который был виден лишь краткое мгновение… Почему? Этого он не знал.

– Назад, к проему люка, Хинган! – Когда Охотник выполнил маневр, он добавил: – Теперь остановимся и подождем.

– Чего, крысиная моча?

– Там, в середине комнаты, будет вспышка. Я хочу на нее посмотреть.

– И долго нам здесь торчать?

– Который час, Эри?

– Двадцать две минуты второго.

– Значит, ждем минут сорок – сорок пять. Может быть, немного дольше. Выключи прожектор, Хинган.

Свет погас, Хинган откинулся в кресле и прикрыл глаза. Дакару показалось, что он слышит возбужденное дыхание Эри, потом рука девушки легла на его плечо. Прижавшись к ней щекой, он погрузился в размышления.

Машина времени? Нет, разумеется, никакая это не машина – Дот был прав, не стоит мыслить примитивными категориями. Вряд ли можно проникнуть в будущее или прошлое в телесном обличье и в каком-то агрегате из металла, пластика и стекла. Слишком много парадоксов с этим связано, а значит, есть закон природы, запрещающий всякие нелепости, временные петли и развилки, убийство собственного дедушки и рандеву с самим собой. В конце концов, прогресс науки есть движение к определенным пределам, поиск фундаментальных ограничений – таких, как принцип Паули, соотношение Гейзенберга и постоянство скорости света в вакууме. Было бы странно, если б не оказалось запретов на путешествия во времени, каким они грезились Уэллсу, Андерсону и Азимову. Но всякий запрет можно понимать двояко, как нерушимую догму или как руководство к действию, в том смысле что, если прямо путь закрыт, стоит найти обходную дорогу. Какую, он мог лишь фантазировать, но чувствовал: решение лежит на стыке физики, физиологии мозга и психологии. Ведь сам он был тому примером! Он перенесся в будущее, но не телесно, а неким другим путем, непостижимым, загадочным и безусловно связанным с тайной сознания и мышления. Может быть, далекие потомки научились экстрагировать эти тонкие материи и отправлять их куда угодно без плотской оболочки?

Гипотетический вариант! Но что бы они ни сделали, как бы ни ухитрились обойти вселенские законы и запреты, ясно одно: эти потомки существуют и, очевидно, здравствуют в своем далеком далеке. Не просто здравствуют – даже преодолели технологический коллапс и снова занимаются наукой! Значит, отступление под землю было временным, как темные столетия Средневековья, и люди возвратились на Поверхность, ушли из среды обитания в естественный мир, дарованный им эволюцией. А если так, не означает ли это, что Метаморфоза обратима? Ведь невозможно жить на Земле и властвовать над ней пигмеям в восемнадцать миллиметров ростом! Или в двадцать, если говорить о Крите…

Внезапно он уверился, что этот Новый Мир – реальность. Наверно, не такая, как в книгах Ефремова или Азимова, не благостный рай коммунизма и не империя на всю Галактику, а что-то более земное – возможно, не без проблем и не сулящее каждому горы счастья среди равнин справедливости и братской любви. Он не знал и даже представить не мог, чем занимаются люди в этом Новом Мире, хороши они или плохи, или, как в его времена, намешано в них разное, доброе и злое, отвага и трусость, подлость и благородство, талант и бездарность в определенной генами пропорции. Таких деталей он не знал, однако не сомневался в их соразмерности с природой, в их человеческом, а не пигмейском естестве. И этого было достаточно.

– Два часа, – сказала Эри, высветив таймер на своем браслете. – Что мы увидим, Дакар?

– Вспышку света. Нечто подобное сиянию.

– Такое же, как выплески на силовом экране?

– Н-нет, не думаю, – с запинкой произнес он. – Понимаешь, солнышко, мне неизвестно, как это выглядит со стороны. Мне сказали: призрачная сияющая колонна…

– Кто сказал?

– Мой друг, с которым я находился в этой камере тысячу лет тому назад. Ученый, обнаруживший это странное явление. Ему хотелось, чтоб я тоже увидел феномен, а вместо этого произошло совсем другое. Дьявол под руку толкнул… или скорее дал хорошего пинка.

– Явление! – буркнул Хинган, ворочаясь в кресле. – Не знаю, откуда ты сам явился, парень, но если ты что-то и когда-то видел, то все это сгнило и рассыпалось, как хлам в Отвалах. Тысяча лет! Подумать только, крысиная задница!

– Данный феномен не стареет со временем, – произнес он с улыбкой, – и этому есть причины. Увидите сами. Через минуту или, возможно, через…

Сияющий полупрозрачный вихрь, лезвием света прорвав темноту, взметнулся посередине камеры. Он в самом деле выглядел колонной из хрусталя неимоверной чистоты, но не статичной, не застывшей, а словно бы теплой и живой; что-то перемещалось под ее поверхностью, кружилось, двигалось по сложным траекториям, словно мысль, созданная миллионами нервных импульсов, скользящая беззвучно и стремительно в необозримом пространстве мозга. Призрачные спирали, сетчатые поверхности, сгущения пятен, свернутые фестонами ленты вспыхивали и мгновенно гасли или, подчиняясь какой-то сверхсложной топологии, перетекали одна в другую; их пляска была загадочной, быстрой и молчаливой. На миг ему показалось, что он различает что-то знакомое, подобный бабочке аттрактор или иной фрактальный объект, но это мгновение было таким безумно кратким! Как, впрочем, и жизнь этой сияющей структуры, разорвавшей беспросветный мрак.

Хрустальная колонна исчезла. Они сидели, потрясенные; в горле Хингана что-то хрипело, булькало и клокотало, пальцы Эри вцепились в его плечо, а сам он чувствовал, как в груди, под сердцем, медленно тает ледяной комок. Все-таки явился, явился! Фантом, феномен, мираж… Должно быть, тогда, когда он стоял рядом с Дотом – и если бы остался там стоять! – впечатление не оказалось бы настолько сильным и ошеломляющим: камера была пять метров высотой, а этот выплеск – втрое выше человеческого роста. Всего лишь втрое! Но сейчас они видели зрелище куда грандиозней и величественней – гигантский полукилометровый столб серебристого пламени. «У пигмеев есть свои преимущества», – подумал он и улыбнулся.

Эри, дернув его за рукав, нарушила молчание:

– Что мы видели, Дакар? Что это было? Что…

Он нежно погладил ее по волосам.

– Ураган времени, милая. Ураган, мелькнувший перед нами и улетевший в неведомое, за тысячи лет. Тот, который принес меня сюда.

Загрузка...