С другой стороны, описанные различия касались не формализации вообще, но формализации по определенным основаниям, давно не являющимся единственными. Так, интуиционистская формализация придает исключительно большое значение содержательной стороне знания, которая создается конструктивной деятельностью нашего разума, и вообще не ставит задачу снятия языковой полисемии путем формализации (отказ от неограниченного применения закона исключенного третьего и т.д.)49. Примером может служить следующая формулировка "трех методологических принципов интуиционистской грамматики":
1. Categorize what you can.
2. Do not categorize what you cannot.
3. Quasicategorize what you can50.
Так называемые неклассические основания формализации знания сегодня представляют уже, во всяком случае, не маргинальный путь в развитии аппарата формальных теорий, позволяя некоторым исследователям утверждать, что общая тенденция переориентации логики с анализа языков математических теорий на естественный язык не вызывает никаких сомнений51 и что естественный язык способен служить источником новых логик и математик52.
Поэтому для многих направлений исследований специальное категориальное различение, проводимое между знаками семиотических систем различного происхождения, может не быть необходимым. Синхронное статическое описание, вообще говоря, способно отвлекаться от такой дистинкции без потери результативности.
Но в то же время, поскольку абстракция формального языка и абстракция естественного языка - или абстракции языка, используемые общей (логико-философской) и специальной (лингвистической) теорией языка очевидным образом отличны друг от друга, то представляется целесообразным для объяснения стабильности знаков естественных языков учитывать сущностные (идентификационные) особенности лингвистической абстракции языка. Поскольку она предполагает рассмотрение системы языка в ее непрерывном развитии, постольку учет динамики значений означает применительно к семантической системе их генетический анализ. Сама же системность языка диктует выбор тех уровней языка, единицы которых могут выступать в качестве знака.
Вопрос о том, какой именно из элементов языка способен выступать в качестве знака, обычно ставится в зависимость от их "значимости", способности обозначать нечто за пределами языка. Так, еще Аристотель на самой ранней стадии теоретического обобщения поставил проблему "имени" как основной единицы языка в ключе противопоставления вне- и внутриязыкового значения этих единиц, разделив слова на две категории - "имена" (существительные и глаголы) и слова-связки (все остальные). С его точки зрения, только существительные и глаголы имеют внесистемное значение, в то время как другие слова принимают на себя лишь грамматические функции.
Дистинкция вне- и внутриязыкового значения единиц языка была актуализована в связи с развитием общей семантики; так, принято различать:
* "значение обозначения", относящееся к связи между языковыми элементами и внеязыковой реальностью, и
* "смысловое значение", подразумевающее систему связей между самими языковыми элементами и касающееся только внутрисистемных отношений53.
В основе языкового кодирования лежат именно значимые (несущие в себе дополнительную к внутриязыковой информацию) единицы. В соответствии с аргументацией "значимости" языковых элементов признается, что "подлинными значащими элементами языка являются последовательности звуков, оформленных в виде слов, значащих частей слов или словесных комбинаций"54.
Среди предельных единиц языковых уровней (фонема, морфема, слово, синтагма, предложение, текст) критерию значимости отвечают все, кроме фонемы, обладающей не смысловой, но лишь смыслоразличительной функцией. Представляется важным остановиться на причинах, затрудняющих, с такой точки зрения, рассмотрение в качестве языкового знака также морфемы, являющейся минимальным значимым элементом.
Постановка проблемы в более широком горизонте, включающем формальные знаковые системы, показывает, что знак должен обладать внутренними качествами, делающими его пригодным для данной системы кодирования и для использования его субъектами коммуникации.
Слово (синтагма, предложение, текст) как знак располагает такими качествами, которые позволяют ему легко изменяться морфологически и сохранять при этом свою базисную структуру, что представляется весьма важной закономерностью языковых систем. Слово легко принимает морфологические изменения, накладываемые на него правилами грамматики, но, что не менее важно, никогда не изменяется до неузнаваемости. Всегда в полученном результате можно распознать первоначальную (словарную) форму слова и ту морфологическую модификацию, которую слово получило. Это позволяет в каждый данный момент видоизменения системы следить за перипетиями каждого знака и за степенью его соответствия как первоначальной форме, так и смысловым нюансам. Рассмотрение в качестве знака морфемы вызвало бы сдвиг во всех построениях в сторону абстракции самого знака, его большей отдаленности от обозначаемого, его способности "оставаться самим собой" при всех грамматических трансформациях и, главное, в возможностях следить за операциями с обозначаемым явлением в процессе работы системы. По-видимому, в этом заключается еще одно характерное качество знака: с одной стороны, он должен быть достаточно удален от обозначаемого предмета, чтобы активно включиться в системные трансформации, а, с другой стороны, достаточно однозначно указывать на предмет, чтобы постоянно отражать обозначаемое в любых своих трансформациях.
В формальных системах уровни ниже лексического (или его аналога) обычно не выделяются. Помимо чисто технических причин, на это есть, видимо, и причины концептуальные.
Формальный язык может быть, как правило, рассмотрен как метаязык по отношению к некоторому объектному языку. Но с метаописательной точки зрения морфема не может выступать в качестве предельной единицы объектной знаковой системы, поскольку является таким минимальным отрезком текста, на котором сохраняются сущностные признаки, характерные лишь для морфологического уровня языка. Этот уровень не может быть признан релевантным для описания функционирования языка как знаковой системы, т.к. синтагматика обращения морфем в речевых цепочках заранее исключает применение в метаописании принципа, согласно которому одному кванту обозначения соответствовал бы только один квант значения. Поэтому последовательно логико-ориентированные грамматики - например, система Ельмслева - оказались неприменимыми к описанию естественных языков.
С точки зрения лингвистической типологии формальные языки являются языками аналитического строя. Их индекс Гринберга (соотношение в тексте количества минимальных значимых отрезков, т.е. морфем, и количества словоупотреблений) равен единице; иными словами, термины формальных языков не содержат внутренних частей, конституирующих их значение таким образом, каким это происходит с терминами естественных языков, состоящими более чем из корня. Как правило, они не содержат также флексий. Возможно, снятие полисемии в формализованных языках связано именно с редуцированием морфологии, обеспечивающим, таким образом, прозрачность композициональных смыслов в сложных знаках (синтагмах, предложениях, текстах), и, за счет этого, однозначность контекстов - которая, в свою очередь, ставит более жесткие ограничения возможным вариантам интерпретации.
Поэтому языковым знаком следует, при подобном рассмотрении, признать не только не всякую предельную единицу языковых уровней, но и не всякую значимую единицу языка, а лишь обладающую некоторой внутриязыковой автономностью. Причем дело тут не в "самости" или "самоидентичности" этой единицы, но в ее формальной полноте, цельнооформленности, функциональной внутрисистемной нагруженности. Значимость знака, таким образом, заключается не только в его способности указать на предмет, но и в его способности сообщить нечто об этом указании, о его характере и/или связи с другими указаниями.
Таким образом, знак выступает линейной единицей языка, которая может быть употреблена отдельно от других единиц речи без потери своей референции. В современной лингвистике этому соответствует понятие "высказывание", определяемое чисто формально как "речевое проявление, способное выступать самостоятельно, т.е. между двумя главными паузами; ... покрывающее такие речевые проявления, как словоформа, словосочетание, предложение, фраза, период, абзац и т.д.", где словоформа - минимальное высказывание, не содержащее других высказываний55. Эта дефиниция восходит к позиции Л. Блумфилда, определившего слово как минимальную свободную форму, а морфему как несвободную, связанную форму. Признак свободы/связанности проверяется возможностью языковой формы (единицы) быть самостоятельным высказыванием. Поэтому термины "знак" и "высказывание" будут далее пониматься как синонимы.
Определение знака, учитывающее все описанные выше особенности, может выглядеть, например, так:
знак - это феномен, представленный носителем знака и представляющий в языковом коллективе как в сообществе интерпретаторов некое содержание, которое заменяет означаемое в речевой деятельности для достижения определенной цели в определенном контексте.
Цель и контекст выступают в качестве интерпретанты, представляющей собой тот (новый) знак или знаки, которые рождаются в языковом сознании на базе исходного знака или оказываются с ним связанными, т.е. которые включают знак в цепочку знаков. C такой точки зрения, знак не существует ни вне системы знаков, ни в отсутствие интерпретатора, который интерпретирует знак с помощью семиотического кода, используя определенную интерпретанту знака или создавая на основе кода новую. Интерпретация при этом оказывается связанной со всеми компонентами коммуникационного акта.
В то же время такое определение не противоречит представлениям соссюрианского круга, но, напротив, развивает на новом уровне ключевые для них положения о системном характере и контекстуальной детерминации знака.
1.4 ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ НЕПРОИЗВОЛЬНОСТИ ЗНАКА КАК ПРОБЛЕМЫ СООТНОШЕНИЯ ЕГО СТАБИЛИЗАТОРОВ
1.4.1 НЕПРОИЗВОЛЬНОСТЬ ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА КАК СТАБИЛЬНОСТЬ ЕГО УПОТРЕБЛЕНИЯ
Постановка проблемы природы языкового знака - или, вообще говоря, проблемы значения, - как проблемы обусловленности связи между означаемым и означающим восходит к Соссюру, чья концепция знака является одной из наиболее влиятельных. Согласно ней, знак имеет немотивированную, произвольную природу:
означающее немотивированно, то есть произвольно (indetermine) по отношению к данному означаемому, с которым у него нет в действительности никакой естественной связи56.
В качестве факторов, ограничивающих произвольность знака в такой трактовке, в теориях языка описываются детерминативы двух родов: внутри- и внеязыковые.
В качестве внутренних обусловливающих факторов описываются синтагматические отношения в языке - внутренняя форма слова (именно в этом смысле Соссюр говорит, например, что в английском языке значительно больше немотивированного, чем в немецком57), правильность предложения, композициональность значения предложения, связность текста и т.д.
К внешним детерминативам можно отнести закономерности употребления языка и его функционирования в обществе. Соссюр не рассматривал такие факторы в качестве обусловливающих отношение между означающим и означаемым (и вообще подлежащих рассмотрению теорией языка), отмечая как тривиальный факт невозможности изменения знака членом языкового сообщества по индивидуальному намерению. Между тем следствия из этого факта оказались плодотворными для разработки как общих философских теорий языка (ср. аргумент "индивидуального языка" у позднего Витгенштейна), так и специальных лингвистических дисциплин - сравнительно-исторического языкознания, ареальной лингвистики, социолингвистики и т.д. Результаты, полученные в этих областях, позволили Ю. С. Степанову вывести "фактически действующий в современной лингвистике" "постулат о пространстве-времени", ограничивающий произвольность языкового знака58.
И отстаивая произвольность знака, и делая оговорки об относительности этой произвольности, Соссюр исходит из развиваемого им положения о том, что языковой знак связывает не вещь и ее название, а понятие и "акустический образ"59 ("имя"). Тем не менее фактически единственный аргумент, рассматриваемый им в качестве возможного свидетельства в пользу детерминированности знака - это традиционный аргумент ономатопеи (в опровержении которого Соссюр не более чем повторяет Аристотеля), относящийся к "вещи", во всяком случае, не менее, чем к "понятию" о ней. В пользу же своей точки зрения о произвольности он опирается на соображения, имеющие форму "аргумента границы", т.е. касающиеся различий между языками и самого факта существования различных языков: означаемое "бык" выражается означающим b?uf по одну сторону языковой границы и Ochs по другую.
По мнению Ю. С. Степанова,
в словесной формулировке де Соссюр утверждал произвольность связи между означающим - означаемым в пределах одного языка, а на деле понимал ее как произвольность отношения знака в целом (с его двумя сторонами - означающим и означаемым) к предмету объективного мира и доказывал это наличием языковых границ - резких, дискретных различий языка в пространстве.
То, что связь между означающим и означаемым как двумя сторонами знака не является произвольной, было хорошо показано позднейшей критикой и в настоящее время не вызывает ни у кого сомнений. Более существенно показать, что языковой знак не произволен и в другом отношении - как целое (состоящее из означающего и означаемого) в его отношении к объективному миру...
Новый постулат утверждает: произвольность знака в его отношении к объективному миру сильно ограничена в силу того, что не существует категории дискретной языковой границы: языковые различия в пространстве, на разной территории, тождественны языковым различиям во времени, на одной территории; существование языка в пространстве и существование языка во времени - одно и то же явление существования языка во времени - пространстве60.
Следует тем не менее заметить, что Соссюр не оперировал категорией "объективный мир". Более того, он вообще избегал в теории языка заключать о внешнем по отношению к языку мире. Так же, как и аргумент ономатопеи, "аргумент границы" относится к представлению о предмете не менее и не более, чем к самому предмету; в отличие от аргумента ономатопеи, о нем можно сказать даже, что он в равной степени не относится ни к тому, ни к другому. Аргумент такой формы скорее признает знак некоторой автономной сущностью, наделенной особым способом бытия - или, еще скорее, сущностью, наделенной бытием с определенной очевидностью.
Эта "онтологическая сдержанность" Соссюра заметно отлична от теорий референции, помещающих предмет указания в центр дифференцированного, причинно обусловленного внешнего мира (зачастую "материального" или "объективного" мира). Последнее обстоятельство предстает связанным с широко описанными затруднениями, испытываемыми такими теориями по отношению к интенсиональным контекстам, актуализующим "смысловое значение" языковых единиц; именно в направлении решения этих проблем развиваются теории такого типа. Хотя и отклонение реификации истинностных условий61 не снимает этих затруднений, именно онтологический статус отсылки к предмету указания остается стержнем проблемы референции как проблемы значения.
Различные усовершенствования, принимаемые расширенными теориями референции, в самом деле, выступают в роли стабилизаторов значения, поскольку ограничивают произвольность знака, причем именно в отношении его "значения обозначения", т.е. по отношению к обозначаемой им внешней вещи. Такие теории, как теория естественных родов Крипке - Патнэма, пытаются объяснить, каким образом, например, химическое соединение Н2О могло быть правильно обозначено еще до того, как стала известна его формула. В то же время последовательное развитие теорий референции в этом направлении ведет, как представляется, к неизбежному усложнению взглядов на структуру знака, усвоению процессуальных, конструктивных представлений.
Отсюда, в частности, видно, что попытки установить природу и степень обусловленности языкового знака внешними и внутренними факторами требуют уточнения самого понятия обусловленности. В самом деле, сегодня невозможно говорить о детерминации и детерминизме в том же смысле - и, соответственно, в тех же терминах, - что и во времена Соссюра.
Детерминизм как научная стратегия доказал свою универсальную плодотворность блестящей "академической карьерой" от Декарта почти до наших дней. Практически вся современная наука возникла в результате целенаправленного поиска детерминистских, физикалистских инвариантностей, объясняющих и предсказывающих наблюдаемые феномены. Таковой явилась бы и установка, прямо противоположная соссюровской. Результативность этой методологии традиционно была впечатляющей, поэтому в эпистемологическом отношении детерминистской парадигме, подразумевающей безальтернативную Вселенную, прощалось некоторое "злоупотребление доверием" субъекта, лишаемого возможности влиять на результаты событий. Детерминированный мир, где мы можем заключать о будущем, детерминированная причинная связь являются фундаментальными понятиями, "жестким ядром" исследовательских программ, актуальных и поныне, и прежде, чем отказаться от этой парадигмы в пользу новой, возникшей в результате развития физики, биологии, теории информации в XX веке, уместно задаться вопросом, будет ли новая стратегия работать лучше. В то же время эти последние результаты настолько весомы, что для дальнейшего использования прежней стратегии она должна быть существенно модифицирована.
Рассмотрение проблемы детерминизма, согласно сложившимся традициям, затрагивает весьма широкий круг тем; тем не менее понимание науки как знаковой деятельности выдвигает на первый план взаимодействие между инструментами разума и объектом исследования. Уяснение возможностей "орудий умственного труда" и ограничений этих возможностей, накладываемых их природой, фиксирует важные для эпистемологии черты современной научной ситуации.
Любое явление, способное стать объектом научного или философского рассмотрения, должно быть прежде всего как-то описано. Следовательно, обращение к проблеме "случайность vs. детерминизм" должно начинаться с анализа того языка, на котором осуществляется описание феномена. Даже лапласовский детерминизм есть прежде всего проявление убеждения в неограниченных возможностях языка научного описания. Таким образом, в современных дискуссиях вопрос о детерминизме касается скорее языка современной науки, чем устройства "объективной реальности" и связан с выразительными возможностями современных научных теорий62. Последние же, по самой своей сути, являются детерминистскими. Собственно, описанное на формализованном языке - это уже детерминированное. "Случайное", "непредвиденное" и т.п. могут быть рассмотрены как негативные понятия, обозначающие то, для чего не нашлось места в нашем языке, что осталось невыразимым в нем. В этом случае сами понятия случайного и детерминированного имеют смысл только относительно описания событий на формализованном языке (или на языке, метаязык которого известен). Отказ от допущения об универсальном и бесконечном познающем субъекте ("третий мир" Поппера) дает нам новый вид знания, который иначе, оставаясь на позициях абстракции всеведения, мы бы не получили. При этом не происходит отказа от научной строгости и определенности, но устанавливается новый вид определенности, учитывающий особенности описания и интерпретации этого описания.
Подобное признание современной наукой информативности случайного и непредвиденного перекликается с установкой обыденного сознания - возможно, наследующей упрощенное понимание сциентистской ориентации, - которая склоняет видеть в самом случайном и непредсказуемом нечто предопределенное и неслучайное, расшифровывать непредвиденное как знак. Это, в частности, свидетельствует о необходимости отделить изучение языковых знаков от изучения различных видов тел, которые способны функционировать в качестве знаков. Подлежащие семиотической интерпретации тела имеют различную природу и поддаются делению на три класса - тела, которые:
1) могут существовать в природе (например, метеорологические знаки, симптомы болезни и др.);
2) могут создаваться человеком для других целей (например, предметы одежды, постройки и др.);
3) могут специально производиться как носители знаков (например, слова и тексты).
Языковые знаки принадлежат лишь к классу 3), но тот факт, что они могут быть рассмотрены в более широком горизонте семиотических систем, напоминает о том, что субстанциональный характер знака, наличие у него собственного "тела" или "носителя" (vehicle) - такое же неотъемлемое свойство знака, как и передаваемое им содержание. Ч. Пирс писал в этой связи о том, что signans - воспринимаемо, осязаемо, тогда как signatum - схватываемо разумом, постижимо, интерпретируемо (intelligible), или, как настаивал на этом Р. Якобсон, - переводимо (translatable)63.
Коды или семиотические системы, построенные с участием разных по своей субстанции знаков, воспринимаются по-разному и различаются по своему коммуникативному использованию: знак воспринимаем, но зрительный знак воспринимается не так, как слуховой, и т.д. Устная и письменная речь, демонстрирующие использование разных по своему типу знаков, обладают специфическими особенностями своей организации уже потому, что для графических знаков в принципе существует возможность использовать их зрительные и пространственные характеристики (двухмерность плоскости становится важным ориентиром в понимании текста, аналогичным образом зрительная закрепленность текста позволяет при необходимости возвращаться к любому месту текста, а шрифтовая разбивка иконически свидетельствует об иерархическом подчинении одной части текста другой; поэзия вообще может быть формально определена как фиксация текста на плоскости установленными способами и т.п.).
Таким образом, кроме соссюрианского подхода к знаку как к ментальному конгломерату, объединяющему акустический образ знака с понятием, возможно предположить, что знак сочетает не две ментальных сущности, а феноменальную с трансцендентной - со знаконосителем, по основанию которого, в частности, производится интерпретация знака. Некоторые возможные пределы интерпретации задаются этим внешним по отношению к сознанию "телом знака". Устройство знака в таком случае объясняется и
(i) соотнесением с неким объектом вне знака или же его референтом, и
(ii) его внутренней организацией, внутренним строением.
Так, Р. Якобсон показывает, что классификация знаков может быть построена не только на учете соотношения разных типов знаков с объектами вне знака, но и зависима от того, как тело знака определенной природы репрезентирует свое содержание, т.е. от того, как соотносятся между собой signans и signatum знака. Развивая эту интенцию, Якобсон продемонстрировал наличие в языковой системе не только идеальных знаков-символов, но и обязательное присутствие в ней индексальных знаков (шифтеров), а также иконических знаков и явлений так называемого диаграмматического иконизма. Якобсон, комментируя Пирса, выделяет вслед за ним три типа знаков:
1) действие иконического знака основано на "фактическом подобии означающего и означаемого";
2) действие индекса - на "фактической, реально существующей смежности означающего и означаемого";
3) действие символа основано на "установленной по соглашению, усвоенной смежности означающего и означаемого"64.
Если иконический знак детерминирован своей внутренней структурой, то символ предстает детерминированным лишь внешней конвенцией; внутренне же символический знак произволен, случаен (arbitrary). Причем сложность языковой системы предстает при таком подходе не только как манифестируемая особой организацией знаков разного типа, но и как проявляющаяся в ее гетерогенности, наличии в разных ее участках индексов, иконических знаков и символов; различие трех основных классов знаков - это лишь различие в относительной иерархии. В основе разделения знаков на иконические знаки, индексы и символы лежит не всеобъемлющее наличие или полное отсутствие подобия или смежности между означающим и означаемым, равно как и не исключительно фактический или исключительно условный, привычный характер связи между двумя составляющими, а лишь преобладание одного из этих факторов над другими. Поэтому в классификации семиотик и самих знаков можно учитывать различные степени "знаковости"65.
Классификация Пирса - Якобсона представляет альтернативу тезису Соссюра о немотивированности и произвольности знака66. Представляется совершенно справедливым замечание Якобсона о том, что если бы работы Пирса были опубликованы тогда, когда он их написал (то есть до Соссюра), а не в 30-е годы, то все развитие наук о языке могло бы пойти по иному пути67.
Таким образом, свойственные современной семиотике представления о знаке связаны с общей характерной чертой эпистемологических парадигм, актуализуемых современными исследовательскими программами: отказаться от противоположения детерминизма и индетерминизма, трактовать их как взаимодополнительные подходы или инструменты человеческого познания и преодолеть ограниченность классического детерминизма, сняв противопоставление необходимости и случайности. Случайность, неопределенность, многозначность более не трактуются как показатель неполноты знания, некачественности нашей информации о предмете исследования; напротив, отказ от стремления исключить их из картины мира означает терпимость (согласно принципу толерантности Карнапа - Хюбнера) к альтернативности, дополнительности, вариабельности теорий.
Такой подход позволяет уйти от противопоставления необходимости и случайности как двух несовместимых онтологических абсолютов. Особенно (если не наиболее) продуктивным способом рассмотрения детерминированности явления оказывается поэтому рассмотрение детерминированности его описания и интерпретации этого описания. Детерминированность при этом важна не как причинная обусловленность, но как открытость описания для верификационных метатеоретических процедур, подразумевающих интерпретацию в более широком метаописательном контексте. В самом деле, будучи описанными, сингулярные факты уже тем самым получают онтологический статус и не нуждаются в дальнейшей реификации, а следовательно, не могут и не должны быть сравнены в онтологическом плане с чем бы то ни было, кроме себя самих. Единственной необходимостью, достаточной для их онтологичности, является необходимость быть описанными. Обратное предположение приводит к неразличению языка как метаязыка определенного уровня и языка как коррелята некоторой внеязыковой сущности - в то время как разведение этих понятий сущностно значимо для философского описания языка. Любая ментальная сущность, которая может быть присуща знаку, не является автономным содержанием сознания в том отношении, что ее присутствие не является независимым от окружающих условий. Поэтому если даже нам известно, что такое обладание понятием, мы не сможем объяснить словесное выражение этого понятия, обращаясь к ментальной ассоциации между ними двумя. При объяснении того, что такое для слов обладать соответствующим значением, мы скорее вынуждены описывать их употребление, не считая заранее известными выражаемые ими понятия. Описание, устанавливая то, что составляет знание этих значений, само покажет, в чем заключается обладание этими понятиями68.
При таком понимании непроизвольность языкового знака может быть определена как
инвариантность интерпретации знака сквозь все возможные индивидные события его употребления.
Поэтому в этой связи - вне зависимости от того, предстает ли философия языка методологией лингвистики, методологией семиотики, или же пытается апеллировать непосредственно к обыденному языку, т.е. к индивидуальной языковой компетенции исследователей - корректнее, вероятно, говорить о непроизвольности знака не как о его детерминированности, а как о стабильности его употребления, или о стабильности значения знака.
1.4.2 ФАКТОРЫ СТАБИЛЬНОСТИ ЗНАЧЕНИЯ
Допущение о том, что отражаемое в знаке приходит в язык не непосредственно из внешнего мира, а только через наше сознание, было схематически трансформировано в известный "базисный треугольник"69, призванный в графической форме представить соотношение между именем, концептом и референтом.
Имя А
Референт В С Концепт
Динамические модели учитывают, с одной стороны, актуализацию значения в процессе коммуникации, с другой - изменения в значении языковых единиц в связи с изменениями, которые претерпевают обозначаемые реалии во внешнем мире и, соответственно, с изменениями, происходящими в сознании носителя языка и языкового сообщества. Схема знака, позволяющая отразить эти интенции, должна быть более дифференцированной, включая две плоскости семантического значения: "смысловое значение" и "значение обозначения" (см. 1.3.4), где обозначение имеет дело со связями между языковыми элементами и внеязыковой реальностью, тогда как смысловое значение подразумевает систему связей между самими языковыми элементами и касается только внутриязыковых отношений.
Учитывающая эту семантическую дистинкцию схема языковой деятельности может выглядеть следующим образом:
Языковое сознание А
Метаязык D В Неязыковой мир
С Язык
Приведенная схема состоит из двух половин, представляющих два взаимосвязанных и взаимопроникающих аспекта речевой деятельности.
Площадь треугольника АВС представляет то, что было выше названо "значением обозначения", то есть оперирование данными о внеязыковом мире, отраженном в языке и через язык. Все, что субъекту речевой деятельности известно о мире, реальности (в том числе и о себе), включено в этот объем. В процессе коммуникации из этого корпуса знаний обычно бывает задействована лишь часть, касающаяся предмета сообщения; но эта часть находится под активным контролем, из нее черпается информация и, следовательно, все это воздействует на выбор лексических и грамматических средств, которые практически реализуют языковую коммуникацию.
Дополняющая это множество смысловая область, представленная треугольником АСD, включает все наши знания, явные и неявные, о том языке, на котором ведется речевая деятельность: все языковые единицы, известные говорящему, и все правила их употребления (синтаксические и прагматические). Знания о мире, проходя через эту область, получают языковую оболочку.
Обе области задействованы одновременно и работают, дополняя друг друга (линия АС). Говорящий обращается к обеим областям, как бы пропуская данные из двух источников по двум цепочкам: АВС и АСD; эти данные соприкасаются и дополняют друг друга. Обе области равнозначны для речевой деятельности, и сама речевая деятельность - результат их постоянного взаимодействия.
Значение языковой единицы может быть представлено как производное от этой схемы: знак получает значение из внеязыкового мира. Приобретение значения происходит не только за счет отдельной изолированной связи "означающее означаемое", но в результате активного влияния всего корпуса знаний, имеющихся в распоряжении языкового сообщества. Иначе говоря, обозначение отдельной реалии не может оказаться актом, независимым от других реалий и человеческого представления о них. На это обозначение (и, следовательно, на появление новой языковой единицы) влияет вся картина мира. Наряду с этим на значение знака воздействует и лингвистическая компетенция, регулирующая внешнюю оболочку знака, правила его трансформаций и включения в синтагматические единицы разной длины. Кроме того, для успешного функционирования в качестве единицы языка знак должен быть понят, истолкован - а следовательно, он может быть рассмотрен со стороны наличия оснований для интерпретации.
В соответствии с этим в структуре знака выделяются минимум четыре компонента:
* имя, включающее внешний сознанию носитель знака и его ментальную репрезентацию ("акустический образ");
* референт;
* концепт (сигнификат) - смысл знака, подвергающийся интерпретации;
* интерпретанта, представляющая ассоциативные, прагматические и иные свойства знака, влияющие на его интерпретацию.
В этой связи (постольку, поскольку рассматриваются эти факторы) схема, представляющая речевую деятельность в целом, может быть рассмотрена и как схема значения языковой единицы.
Концепт А
Интерпретанта D В Референт
С Имя
Отнюдь не все знаки системы проходят оба показанных в схеме треугольника: в языке существуют знаки, созданные специально для оперирования его системой (функциональные слова, индексикалы). В этом случае их значение определяется исключительно правилами и законами смысловой сферы - метаязыка и концептуальных соотнесенностей (линия AD). Эта область языковых взаимодействий не получает отражения в схемах, проецирующих языковые знаки только на внеязыковой мир. В то же время следует отметить, что ни одно обозначение внешних реалий из концептуальной схемы не проходит мимо формальной языковой нагрузки: любое слово должно быть оформлено по правилам языка (линия АС). Даже самые прозрачные ономатопеи приобретают свойства данной языковой системы.
Основной смысл связи речевой деятельности с проблемой значения языковых единиц в том, что она позволяет подойти к значению слова с двух сторон: знаний о мире и знаний о языке. Операционные определения знака (внутрисистемные его отношения) следует рассматривать не как альтернативу к внесистемным отношениям, но как их дополнение.
Итак, отношения между всеми компонентами знака (все линии схемы) могут быть рассмотрены как в той или иной степени обусловливаемые различными внеи/или внутриязыковыми факторами; представление о структуре знака может быть и дальше усложнено через более дробные анализы, в результате чего возрастет число усматриваемых компонентов, а соответственно и отношений между ними, и обусловливающих эти отношения стабилизаторов, под которыми в таком случае можно понимать
факторы, обеспечивающие некоторую инвариантность интерпретации знака за счет ограничений, усматриваемых в отношениях между его компонентами.
Вероятно, все они могут быть объектом не только специального, но и философского рассмотрения. Тем не менее той общей целью, которой будут подчинены все подобные анализы, является установление природы знака в его наиболее сущностном свойстве - свойстве обозначать предмет внеязыкового мира. Для более же полного и глубокого проникновения в эту природу важно удержать представление о знаке как об элементе работающей и развивающейся системы.
Если мы готовы признать, что в качестве стабилизаторов значения выступают все факторы, ограничивающие произвольность интерпретации знака, то вопрос может быть поставлен, например, так:
каково соотношение между различными типами стабилизаторов, описываемыми в теориях языка?
Такие стабилизаторы очевидным образом могут быть разделены на две группы: внутри- и внеязыковые. Первые определяют значение через ограничения, усматриваемые в отношениях между языковыми знаками как элементами системы языка; вторые делают это с помощью ограничений, устанавливаемых для отношения языковых знаков к обозначаемым ими предметам внешнего мира.
I. В соответствии с лингвистической абстракцией языка отношения между языковыми знаками как элементами системы языка предстают связанными с идеями системного характера значения, признания зависимости значения знака от его окружения и внутренней формы. Вместе с тем они могут быть рассмотрены двояко: как отношения между элементами грамматической, лексической и т.д. системы единиц языка и как отношения между элементами порождаемых с помощью этого языка текстов (речи), т.е. языковыми выражениями. Например, А. А. Потебня утверждал:
Спрашивается, как... значение... возникает в течение веков при столь слабой поддержке со стороны звука? В одном слове это и невозможно, но одного изолированного слова в действительности и не бывает. В ней есть только речь. Значение слова возможно только в речи. Вырванное из связи слово мертво, не функционирует, не обнаруживает своих лексических, ни тем более формальных свойств, потому что их не имеет... Слово конь вне связи не есть ни именительный, ни винительный ед., ни родительный множ.; строго говоря, это даже вовсе не слово, а пустой звук70.
Наконец, эта дихотомия может быть проведена несколько иначе - и, вероятно, наиболее полно - через различение статического и динамического способов представления языка.
A. Внутриязыковыми статическими стабилизаторами значения могут быть признаны синтагматические отношения в языке - внутренняя форма слова, правильность предложения, связность текста и т.д. - в той степени, в которой они представляют семантические правила (композициональность значения). В этом случае, например, значение слова трубочист определяется значениями составляющих его морфем.
B. Внутриязыковыми динамическими стабилизаторами значения могут быть признаны синтагматические (а отчасти и парадигматические) отношения в языке в той степени, в которой они представляют правила функционирования языка (смысл как результат некоторого процесса). Процесс употребления знака отражается в том факте, что знак происходит от других знаков. В этом случае значение слова трубочист определяется значением выражения чистить трубы (или тот, кто чистит трубы), послужившего основой номинации. Сюда же относятся все виды переносов значений, их этимология и вообще все виды семантической деривации.
II. К внешним стабилизаторам можно отнести закономерности употребления языка и его функционирования в обществе. Они рассматриваются, с одной стороны, теориями, актуализующими социальные или бихевиористские аспекты употребления языка; с другой, аналитическими теориями, возникшими в значительной степени из развития представлений о значении как о функции употребления знака. В центре внимания таких теорий находится не столько даже процесс употребления, сколько сам факт "употребляемости" языка и следующая из него философская абстракция "обыденного языка".
Все эти теории рассматривают в качестве фактора, стабилизирующего значения языковых выражений, конвенцию, фактически действующую между членами языкового сообщества.
Внутриязыковые стабилизаторы значения регулируют ту непроизвольность знака, которая, по мнению Ю. С. Степанова, была хорошо показана специальными исследованиями и "в настоящее время не вызывает ни у кого сомнений". Она действительно настолько хорошо показана в лингвистике, что можно трактовать ее более точно, чем непроизвольность связи между означающим и означаемым как двумя сторонами знака. Разделение внутриязыковых стабилизаторов значения на статические и динамические позволяет предположить, далее, что эта дихотомия приложима и к внеязыковым стабилизаторам.
Конвенциональность значения как его внешний стабилизатор устанавливается для отношения знака к обозначаемому им предмету внешнего мира лишь по основанию употребления этого знака, где сам факт употребления (употребляемости) знака воспринимается как данность и служит отправной точкой, а не объектом анализа. Теории референции, явно или неявно признающие конвенцию источником значения, испытывают хорошо известные трудности с объяснением употребления языковых выражений в референциально непрозрачных контекстах. Как представляется, эти трудности могут быть рассмотрены как связанные именно с привлечением понятия конвенции для объяснения природы значения. Об этом свидетельствует, в частности, направление развития теорий референции в сторону увеличения внимания к онтологии указания (теория родовых терминов) как к более глубокому источнику значения - которое затем конвенция лишь фиксирует. В таких случаях может утверждаться, что значение, выполняя указательную функцию, соотносит звуковой комплекс с понятием, которое тем или иным способом существует вне и помимо знака, и при этом, возможно, возникает в сознании носителей языка еще до того, как они конвенционально закрепили за данным понятием особый звуковой комплекс. Предстоит исследовать, насколько такие представления продуктивны для разрешения проблем, связанных с рассмотрением понятия конвенции в качестве стабилизатора значения.
2. ЯЗЫКОВАЯ КОНВЕНЦИЯ
2.1 ОБЩИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ КОНВЕНЦИИ
Представление о том, что языковые знаки функционируют как бы по некоторому соглашению об их использовании, вызвано к жизни фактом низкой (обычно с трудом прослеживающейся или вообще не наблюдаемой) иконичности знаков естественного языка. Последние не похожи на обозначаемые ими вещи; с определенной точки зрения представляется естественным предположить, что они могли бы быть использованы для обозначения чего угодно, и мы - те, кто их использует - в действительности некоторым образом сделали так, что они обозначают именно то, что они (в действительности) обозначают, потому что так или иначе мы пришли к пониманию того, для обозначения чего мы их используем. Иными словами, ситуация действительного использования знаков естественного языка может быть рассмотрена как имеющая форму ситуации существования соглашения об их использовании, действующего между членами языкового сообщества. Мы могли бы с тем же результатом использовать эти слова иначе, или использовать другие слова, как это делают члены других языковых сообществ; тогда ситуация была бы иной, но имела бы ту же самую форму. Более того: трудно представить себе, какую еще форму она могла бы иметь.
На вопрос, почему соль называется солью, не только не считаем нужным, но и не находим никакой возможности ответить. Единственное объяснение этого "так говорят"1.
2.1.1 МОДЕЛИРОВАНИЕ КОНВЕНЦИИ
Признание конвенционального характера языковых значений свойственно не исключительно какой-либо одной философской школе, но является более или менее общим местом в объяснении природы значения. В то же время основания, по которым оно может быть оспорено (и было оспорено, например, У. Куайном2) достаточно очевидны.
Согласно Куайну, предполагаемые языковые конвенции не могут иметь форму эксплицитного соглашения. Если представить, что употребление языковых выражений (вообще говоря, естественного языка в целом) регламентируется соглашением, заключенным между членами языкового сообщества, то возникающий при этом вопрос таков: на каком языке велось бы обсуждение такого соглашения? Ведь такое допущение фактически уводит в дурную бесконечность.
Кроме того, мы достоверно знаем о себе, что мы никогда ни с кем не договаривались об употреблении выражений естественного языка. Мы также никогда не сталкивались с достоверным описанием факта заключения такого соглашения. Предложенное описание такого события было бы воспринято нами как метафора.
Итак, идея конвенции вызывает на уровне обыденной очевидности возражения двух родов:
1. опытное. Ни мы, ни другие люди не заключали такого соглашения.
2. теоретическое (модельное). Неясно, каким образом могло бы быть осуществлено заключение такого соглашения.
С такой точки зрения, мы не располагаем такой концепцией соглашения, которая позволила бы языку быть конвенциональным; мы можем констатировать, что ситуация действительного использования знаков естественного языка имеет форму ситуации существования соглашения об их использовании, но мы не можем сказать, в силу чего она имеет такую форму. Мы можем продолжать разделять такой подход, как и сам Куайн, но мы не приблизимся тем самым к лучшему пониманию языка. Поэтому даже продолжая использовать миф о языковой конвенции, мы должны иметь в виду, что в действительности речь идет о не более чем о регулярностях, наблюдаемых в нашем использовании языка, и это все, о чем у нас есть основания говорить в этой связи.
Тем не менее разговор о более отвлеченном понятии, чем эмпирически фиксируемая регулярность в употреблении знаков, оправдан уже в том отношении, что все члены языкового сообщества способны отличить правильное употребление от неправильного; правила, которым можно следовать, так или иначе существуют в сознании членов сообщества. Принятие этих правил, согласие им следовать может быть описано через разделение некоторого соглашения - подобно тому, как это происходит с формальными (искусственными) знаковыми системами, когда некоторое количество людей договаривается между собой о значении определенных знаков. Можно предположить, что значение знаков естественного языка также имеет форму условного значения.
Для формальных языков такое описание было предложено, например, К. Айдукевичем в концепции "радикального конвенционализма". Айдукевич вводит такие логические понятия языка, переводимости и т.д., которые не могут быть адекватными соответствующим понятиям лингвистики: он накладывает на них настолько жесткие ограничения, что для естественных языков они оказываются неприменимыми. Тем не менее они могут, с его точки зрения, рассматриваться как упрощенные схемы, идеализированные модели лингвистических объектов3.
Если понимать язык как систему выражений, наделенных значением, то для его однозначной характеристики необходимо и достаточно установить запас выражений, а также значения, принадлежащие выражениям в этом языке. С такой точки зрения, устанавливая значения выражений, мы тем самым устанавливаем возникающие между ними связи, на основании которых можно сформулировать некоторые правила употребления выражений, называемые правилами значения.
Рассмотрим два примера:
1. Если кто-либо, говорящий на русском языке, отказывается признать выражение "Треугольник имеет три угла", то мы с полным правом можем сделать вывод, что этот человек связывает со словами этого выражения не те значения, которые принадлежат им в русском языке. То же самое можно сказать, если кто-нибудь признает выражение "Иван старше Петра" и одновременно отрицает "Петр моложе Ивана", или же признает "Если А, то В" и предыдущий член этого выражения "А", но вместе с тем отрицает "В". Если мы пользуемся значениями, которые имеют слова этих выражений в русском языке, мы обязаны признавать выражения, вытекающие из первых.
2. Если кто-либо испытывает чувство боли и вместе с тем отказывается признать выражение "болит", то он связывает с этим словом не то значение, которое принадлежит ему в русском языке.
Отсюда можно установить следующие правила: только тот пользуется выражениями языка L в значении, которое они имеют в этом языке, кто всегда, находясь в ситуации S, готов признать выражение типа Т. Такого вида правила Айдукевич и называет правилами значения языка.
Он выделяет три вида правил:
1) аксиоматические правила значения, указывающие те выражения, отрицание которых, независимо от ситуации, в которой это отрицание происходит, указывает на нарушение присущих данному языку значений;
2) дедуктивные правила значения, выделяющие пары выражений такого вида, что, признав первое выражение, нужно быть готовым признать и второе, если не нарушать значений, присущих словам данного языка;
3) эмпирические правила значения, ставящие в соответствие опытным данным определенные выражения, которые нужно признавать, чтобы не нарушать значений слов данного языка.
В приведенных выше примерах выражение "Треугольник имеет три угла" является аксиомой языка и подчиняется аксиоматическому правилу. Два последующих примера иллюстрируют дедуктивные правила, и, наконец, четвертый подчиняется эмпирическому правилу значения.
Таким образом, совокупность правил значения языка при наличии определенных данных опыта выделяет класс предложений этого языка вместе с суждениями, образующими их значения. Мы не можем их отрицать, не нарушая значений слов этого языка. К ним принадлежат:
1) предложения, являющиеся, в силу своей тавтологичности, аксиомами языка, признание которых не зависит от ситуации;
2) предложения, признавать которые нас вынуждают эмпирические правила значения при наличии определенных опытных данных;
3) предложения, которые можно вывести на основе дедуктивных правил из аксиом или высказываний, установленных с помощью эмпирических правил значения.
Выделение этих типов правил позволяет Айдукевичу ввести понятия связанного и замкнутого языка.
Связанный язык. Два выражения называются непосредственно связанными по смыслу в тех случаях, когда:
* оба входят в состав одного и того же предложения, продиктованного аксиоматическим правилом значения, либо
* оба входят в состав одного и того же предложения, продиктованного эмпирическим правилом значения, либо
* оба содержатся в одной и той же паре предложений, связанных дедуктивным правилом.
Если все выражения какого-либо языка нельзя разложить на два непустых класса так, чтобы ни одно из выражений первого класса не было непосредственно связано по смыслу с каким-либо выражением второго класса, то такой язык Айдукевич называет связанным языком. В противном случае язык будет несвязанным.
Замкнутый язык. Язык является открытым, если существует другой язык, содержащий все выражения первого с теми же самыми значениями, но в который входят также выражения, не содержащиеся в первом языке, причем по крайней мере одно из этих выражений непосредственно связано по смыслу с каким-либо выражением, содержащимся также и в первом языке. Язык, который не является открытым, называется замкнутым. Открытый язык беднее, чем соответствующий ему замкнутый. В открытом языке можно увеличить запас выражений, не изменяя их значения, и таким образом преобразовать его в замкнутый язык. Если же замкнутый язык дополнить новыми выражениями, то он перестанет быть связанным и распадется на два самостоятельных языка.
Система всех значений, принадлежащих выражениям замкнутого и связанного языка, составляет понятийный аппарат данного языка, а совокупность суждений, образованных из элементов этого понятийного аппарата и навязанных нам правилами значения на основе опытных данных, можно назвать картиной мира, связанной с этим понятийным аппаратом.
Основной тезис радикального конвенционализма Айдукевич формулирует следующим образом:
..Все суждения, которые мы признаем и которые составляют нашу картину мира, не являются еще однозначно детерминированными опытными данными, а зависят также от выбора понятийного аппарата, с помощью которого мы отображаем данные опыта. Мы можем, однако, выбрать тот или другой понятийный аппарат, вследствие чего изменится и вся наша картина мира. Это значит, что, пока кто-либо пользуется некоторым понятийным аппаратом, данные опыта заставляют его признавать определенные суждения. Однако... он может выбрать другой понятийный аппарат, на основе которого те же самые опытные данные не вынуждают его больше признавать эти суждения...4 Вместе с изменением понятийного аппарата меняются и проблемы, которые мы решаем, опираясь на те же самые опытные данные5.
Практически в тех же терминах излагается, например, принцип лингвистической относительности Сепира - Уорфа, который будет рассмотрен ниже. Б. Уорф также утверждал, что "сходные физические явления позволяют создать сходную картину Вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем"6. Формулировки Уорфа и Айдукевича почти дословно повторяют друг друга; но если Уорф строил обоснование своего принципа чисто эмпирически, то Айдукевич попытался дать его теоретическое доказательство. Для этого ему потребовалось понятие замкнутого языка, так как если язык представляет собой открытую систему, то его всегда можно дополнить таким способом, чтобы включить в него все слова и соответствующий понятийный аппарат другого языка. Картина мира оказалась бы зависимой от понятийного аппарата, но не от структуры языка.
Тем не менее естественный язык представляет собой открытую систему в том отношении, что он постоянно в процессе исторического развития изменяет свой лексический и грамматический состав. Поэтому, если бы даже Айдукевичу удалось обосновать корректность понятия замкнутого языка, то это понятие трудно было бы применить к естественному языку (например, воспользоваться им для подтверждения гипотезы лингвистической относительности).
Однако причины, по которым Айдукевич вскоре после создания своей концепции отказался от нее, были связаны с достижениями логики - прежде всего с появлением теоремы Тарского об истинности. Согласно Тарскому, понятие истинности непротиворечивой формализованной системы, охватывающей рекурсивную арифметику, неопределимо в этой системе. (И, далее, семантическая замкнутость языка является причиной семантических парадоксов.) По Айдукевичу же, об истинности картины мира, созданной в рамках замкнутого и связанного языка при помощи понятийного аппарата, принадлежащего этому языку, можно говорить, лишь используя этот понятийный аппарат.
Тем не менее, несмотря на подобную ограниченность этой попытки формализации, понятие конвенции применимо к ситуации употребления формального языка или другого искусственного кода хотя бы на уровне обыденного здравого смысла. Для каждой из таких ситуаций факт заключения соглашения является эксплицитным - например, язык эсперанто, дорожные знаки или таблица Менделеева. И именно это обстоятельство коренным образом отличает такой тип ситуаций от ситуации употребления естественного языка и затрудняет привлечение понятия конвенции для ее объяснения.
Единственный описанный случай заключения конвенции по поводу естественного языка - это изложенная в Библии история о соглашении Бога с Адамом об употреблении родовых терминов7.
Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей.
Бытие 2:19
Вне зависимости от того, понимать ли этот текст метафорически или иным способом, в силу своей огромной ассоциативной нагруженности он представляет чрезвычайно содержательную модель номинации. Обеспечение стабильности знака предстает здесь онтологическим принципом, отношение к которому важно для любой возможной теории языка, поскольку она берется заключать об именах (знаках языка) как о соответствиях вещей.
Прежде всего, здесь получает обоснование инструментальное понимание языка, лежащее в основе конструктивной парадигмы. Между языком и актом создания устанавливается связь, вооружающая человека некоторым полаганием, убежденностью по поводу сути, сущности, заложенных в каждом слове языка той убежденностью, которую сегодня философы-аналитики называют "verbal belief". Наделение именами животных является актом творения - утверждением подлинного, актуального места человека в мировом процессе, символом контроля человека, поскольку номинация естественных родов конституирует некоторые идентичности способов существования различных частей мира.
Называя вещи, Адам делал их такими, каковыми им надлежало быть и каковы они есть сейчас. Имя становилось неотъемлемой принадлежностью и важнейшей органической частью называемого. В оригинальном тексте на иврите онтологичность описываемого акта номинации еще более очевидна: употребленное здесь в значении "имя" слово hashem означает также и "Бог". Дать имя в этом смысле означает придать Божественное начало, вложить Божественное содержание, конституирующее уникальность вещи в ее целостности и позволяющее идентифицировать вещь.
С такой точки зрения связь между вещью и ее именем не (или, по крайней мере, не только) выступает как нечто внеположное (данное) человеку, но определяется языковой деятельностью человека. Вместе с тем конкретность приведенной модели дает основания для реализующего это положение конвенционального подхода к анализу природы языка. Содержание имени здесь ставится в зависимость от того способа, которым Адам употребляет это имя. Принимая этот способ, Бог тем самым заключает с Адамом соглашение о его дальнейшем употреблении. Имя является произвольно выбранным знаком, установленным в результате общего согласия конкретного языкового сообщества. Участие члена сообщества в языковом коммуникативном акте выражает его согласие на принятие соответствующего кода.
Приведенное описание предстает также и историей того, как Бог наделил Адама речью. Это первый случай произнесения Адамом слов; до этого он лишь слушал Бога. После того, как животные не проходят на роль "помощника, соответственного человеку", Бог создает второго человека - женщину, способную выступать в роли собеседника и поддержать языковую конвенцию. Имя ей также дает Адам, поэтому уже начиная со второго человека - первого нового члена конвенции - соглашение выступает для нового члена свершившимся фактом постольку, поскольку он может лишь принять его либо - с самыми саморазрушительными последствиями - отвергнуть8, но не изменить преднамеренно его условия. Согласие Евы, в отличие от согласия Адама, уже не выражается волеизъявлением: оно внедряется необходимостью существовать внутри данного сообщества, принятым порядком вещей, традицией и образованием.
Поскольку необходимость принятия конвенции носит внеязыковой характер, постольку конвенция выступает внешним стабилизатором значения. Но поскольку необходимость следовать грамматическим (внутриязыковым) правилам также может быть рассмотрена как результат конвенции, постольку она предстает и внутренним стабилизатором. В связи с этим может быть задан следующий вопрос: о чем, собственно, заключено подразумеваемое соглашение? Что является предметом конвенции? Иными словами,
что значит "условиться об употреблении языковых выражений"?
2.1.2 КОНВЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ В УСЛОВИЕ-ИСТИННОСТНЫХ КОНЦЕПЦИЯХ ЗНАЧЕНИЯ
Если мы считаем, что предметом конвенции является значение языковых выражений, то тем самым подразумевается, что мы уже знаем, чтo имеем в виду, когда говорим, что данное высказывание имеет данное конкретное значение. Но ведь именно для прояснения понятия значения мы и привлекаем представление о конвенции. Для размыкания намечающегося таким образом круга привлекаются как и для определения значения в более широком рассмотрении, а не только в связи с конвенцией - внешние по отношению к языку феномены: намерения и цели говорящего, а также его убеждения, желания и т.д. Конвенция в таком случае призвана объяснять связь (или, скорее, управлять связью) между языковыми значениями, с одной стороны, и установками и действиями людей, описываемыми в нелингвистических терминах, с другой.
Исходя из подобных соображений, Д. Дэвидсон выделяет три подхода к анализу понятия конвенции (возможны их любые комбинации):
1. теории, утверждающие конвенциональный характер связи произносимого предложения с намерениями говорящего или с какой-либо более общей целью;
2. теории, анализирующие конвенциональный характер каждого предложения (в том смысле, что буквальное значение каждого предложения, согласно Дэвидсону, не зависит от его скрытой цели);
3. теории, доказывающие наличие конвенции, связывающей конкретные слова с их экстенсиональным или интенсиональным значением9.
По мнению Дэвидсона, с помощью конвенции можно связать значения употребляемых нами слов (то есть их буквальные семантические свойства, включая истинность) с той целью, для достижения которой мы их употребляем (например, для того, чтобы высказать истину)10. Дэвидсон предпринимает подробный разбор теорий конвенции, предложенных М. Даммитом (пункт 1) и Д. Льюисом (пункт 3), применительно к понятию коммуникативного намерения и приходит к следующему выводу:
Несмотря на то, что при помощи принципа конвенциональности мы можем описать одно из общих свойств языкового общения, этот принцип не дает объяснения, что же такое само языковое общение. ... нельзя с уверенностью утверждать наличие убеждений, желаний, намерений у существ, лишенных возможности пользоваться языком. Как убеждения, желания, намерения - это условия существования языка, так и язык является условием для их существования. Однако возможность приписания тому или иному существу убеждений и желаний есть условие для того, чтобы иметь с ним общие конвенции. ... конвенция не является условием существования языка. Поэтому я считаю, что философы, рассматривающие конвенцию как необходимый элемент языка, ставят все с ног на голову: на самом деле язык есть условие для выработки конвенций11.
Говорить о том, что "на самом деле" вторая крайность лучше первой - и, в частности, оспаривать наличие у животных намерений и полаганий, не говоря уже о желаниях - можно, видимо, лишь в одном отношении: допуская, что конвенция позволяет нам принимать определенные утверждения за истинные в определенной ситуации. Дэвидсон следует здесь направлению анализа, предложенному, например, Даммитом:
...существует общая конвенция о том, что высказывание того или иного предложения (за исключением особых контекстов) понимается как намерение высказать предложение, содержащее истину12.
Понятие коммуникативного (или, возможно, декларативного) намерения используется здесь для экстериоризации конвенционального значения, его выведения из "тумана внутреннего". Подобное стремление к большей определенности соответствует общей для современной философии языка тенденции перехода от автономного изучения семантического и прагматического аспектов значения к их совместному, целостному рассмотрению. Но в таком случае, поскольку мы признаем ту или иную связь значения выражения с условиями его истинности, постольку мы должны объяснить, каким образом истинность выражения может быть конвенциональна.
Здесь недостаточно обоснования конвенционального характера самой истины: представления такого рода ("унаследованные нами знания имеют бледно-серый цвет - они черны от фактов и белы от конвенций"13) не мешали Куайну выдвигать упоминавшиеся выше возражения против языковой конвенции.
Дэвидсон привлекает для объяснения Т-конвенцию Тарского, в соответствии с которой, как он считает, удовлетворительная теория истины для языка L должна полагать, что для каждого предложения s из L существует теорема формы "s истинно, если и только если р", где "s" заменяется описанием s, а "р" самим s (или переводом s на тот язык, совокупность всех тривиально истинных предложений которого единственным образом определяют объем понятия истины для его носителя, если L не является таковым). Отвлекаясь от собственно определения истинности, Т-конвенция воплощает нашу интуицию о том, как должно использоваться понятие истины применительно к языковым выражениям14.
По мнению самого Дэвидсона, его теория находится в рамках стандартной теории истины Тарского - или, по крайней мере, очень хорошо согласуется с ней. Тот вариант подхода Тарского, который принял Дэвидсон, стал настолько популярен, что его, по мнению С. Крипке, уже стали путать с исходным подходом Тарского15.
В самом деле, предъявленное Дэвидсоном требование выводимости Т-утверждений формально совпадает с требованием, сформулированным Тарским для понятия истины в формализованных языках16. Вместе с тем, по замечанию А. Л. Блинова, в условие-истинностных концепциях значения Т-утверждения призваны играть роль, в некотором смысле противоположную той роли, которую они играют в теории истины Тарского17. Цель, которую ставил перед собой Тарский, заключалась в том, чтобы дать "содержательно адекватное и формально корректное" определение истины для формализованных языков. В условно-истинностной теории значения предикат "истинно" рассматривается как исходное, а не определяемое в рамках теории понятие. Предполагая, что понятие истинности уже задано предварительно, Дэвидсон использует построение Тарского для формулировки требований, предъявляемых к теории значения: если дано предложение S языка L, то утверждение о его значении вида "S значит P" может быть заменено соответствующим Т-утверждением.
Тем не менее язык, о котором идет речь у Тарского - формальный, а не естественный язык, и, соответственно, его употребление регулируется ad hoc'овой, а не тотальной (по выражению Блинова), т.е. заключенной между всеми членами языкового сообщества, конвенцией. Последняя очевидным образом отличается по форме от первой: она не была заключена явно, не ограничена во времени и т.д. Поэтому уместно задать следующий вопрос: что происходит с Т-конвенцией при использовании определения истинности "в духе Тарского" для определения значения в естественном языке?
Если семантическая теория должна иметь форму теории, определяющей условия истинности (в соответствии с Т-конвенцией) для анализируемых предложений языка, то знание семантического понятия истины для языка L означает знание того, что означает для предложения S языка L быть истинным. Дэвидсон пишет:
Если мы характеризуем предложения только по их форме, как это делает Тарский, то возможно, используя методы Тарского, определить истину, не используя семантических концепций18.
Вместо точного определения истина характеризуется конечным множеством аксиом. Теория значения при этом рассматривается в качестве системы утверждений, предназначенных ответить на вопросы об отношениях друг к другу языковых выражений, тогда как теория истины выступает в качестве теории указания, т.е. системы утверждений, предназначенных ответить на вопросы об отношениях языковых выражений к миру.
Таким образом, в соответствии с подобным подходом конвенция может быть признана управляющей значениями лишь аналитически истинных высказываний естественного языка - или, если заменить аналитико-синтетическую дистинкцию различением концептуальной схемы и наполняющего ее содержания (как это происходит, например, в концепции Сепира - Уорфа), управляющей интерпретацией высказываний. Т.е., если воспользоваться схемой, конвенция будет регулировать содержание области ADC, но не АВС.
Концепт А
Интерпретанта D В Референт
С Имя
Отсюда видно, что языковая конвенция не может служить источником референциальных значений выражений естественного языка. Тем не менее для рассмотрения конвенции в качестве фактора стабильности употребления языкового знака это положение, само по себе тривиальное, нуждается в дальнейшем (или, скорее, предварительном) прояснении. Каким образом могут быть конвенциональны основания употребления? Значения оказываются конвенциональны, по крайней мере, в некоторой своей части; как устанавливается эта часть? Откуда она берется?19 Иными словами,
где пролегают границы языковой конвенции?
Попытаемся проанализировать, как работает понятие конвенции для обоих видов дистинкций: аналитико-синтетической и концептуальной схемы vs. содержания мира.
2.2 АНАЛИТИКО-СИНТЕТИЧЕСКАЯ ДИСТИНКЦИЯ
2.2.1 КОНВЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ КАК АНАЛИТИЧЕСКАЯ ИСТИННОСТЬ
Аналитическая истинность представляет такой вид истинности, который устанавливается только на основе анализа логических и дескриптивных терминов предложений без привлечения эмпирических процедур и положений конкретных научных теорий. Очевидно, что невозможно, чтобы эмпирически (синтетически) истинное предложение было аналитически ложным: класс аналитически истинных предложений является собственным подклассом любого класса эмпирически и теоретически истинных предложений.
Хотя различие между аналитическими и синтетическими высказываниями до недавнего времени было принято большинством философов-эмпиристов за эпистемологически основное и считалось аксиомой20, оно было подвергнуто сомнению Куайном как слабо обоснованная "догма эмпиризма".
Несмотря на то, что такие примеры подстановок в логические законы, как "ни один неженатый человек не женат", можно принять, не обращаясь к конкретным фактам, тем не менее то, что содержится в этом высказывании, это, по мнению Куайна, скорее логическая истинность, а не аналитичность21. Среди аналитически истинных предложений выделяется такой класс предложений, истинность которых устанавливается исключительно на основе анализа логических терминов и/или с использованием логических средств. В этом случае процедура проверки истинности предложения еще более упрощается, так как нет необходимости анализировать дескриптивные термины предложения. Такие предложения относятся к классу логически истинных (ложных) предложений. Так, истинностная оценка предложения "идет дождь, или неверно, что идет дождь" основывается на анализе смысла союза "или", который соответствует логической связке строгой дизъюнкции. Для выделения класса логически истинных предложений в семантике используется понятие описания состояния, которое восходит к возможным мирам Лейбница, где под описанием состояния понимается класс предложений, который содержит для любого простого предложения или само это предложение, или его отрицание, но не то и другое вместе, и не содержит никаких других предложений (Р. Карнап). В этом определении содержатся две существенные характеристики классического описания состояния непротиворечивость и полнота. Используя это определение, можно сказать, что предложение является логически истинным, если оно истинно во всех описаниях состояний. В этом смысле логически истинные предложения не несут никакой информации и отличаются от других типов предложений, которые выделяют некоторые подклассы описаний состояний, где они получают семантическую оценку "истинно".
Основную трудность при этом представляют такие считающиеся аналитическими высказывания, которые хотя и не являются логическими истинами, но могут быть превращены в них путем замены одних синонимов другими, например: "Ни один холостяк не женат". Необходимое для подстановки понятие синонимии нуждается в разъяснении не меньше, чем само понятие аналитичности. Для выяснения понятий синонимии и аналитичности бесполезно обращаться к процедуре определения, так как определение само зависит от синонимии. Взаимозаменяемость salva veritate также не дает результатов, так как в высказывании ""Холостяк" содержит меньше десяти букв", конечно, нельзя заменить термин "холостяк" термином "неженатый человек", не изменяя значения истинности. Во всяком случае, в экстенсиональном языке, в котором любые два предиката, истинные для одних и тех же объектов, взаимозаменяемы salva veritate, эта взаимозаменяемость salva veritate не является гарантией синонимии. Нет также никакой гарантии, что экстенсиональное совпадение терминов "холостяк" и "неженатый человек" основано на значении этих выражений, а не на случайном, по мнению Куайна, факте, как это имеет место для экстенсионального совпадения понятий "существо, имеющее сердце" и "существо, имеющее почки"22.
Попытки спасти синонимию и аналитичность с помощью обращения к семантическим правилам искусственных языков рассматривают эти понятия как несводимые в их особых употреблениях и представляют, по Куайну, мало ценности с точки зрения действительного языкового поведения. Попытки же определить аналитическое высказывание в терминах верификационной теории значения как высказывание, которое подтверждается чем угодно, выглядят правдоподобно, поскольку истинность высказываний зависит, по-видимому, от различимых языковых и неязыковых компонентов. Но известно, что полное подтверждение любого индивидуального высказывания невозможно, и с такой точки зрения "бессмысленно - и является корнем многих бессмыслиц - говорить о языковом и фактическом компонентах истинности какого-либо индивидуального высказывания"23.
Фундаментальное исследование конвенции, предпринятое Дэвидом Льюисом24, следует именно в русле проблемы аналитичности в том виде, в каком она была поставлена Куайном. Льюис пытается полностью ответить на вызов Куайна и спасти конвенцию, реабилитировав аналитичность. Для этого он четко соблюдает разграничение внешних и внутренних по отношению к языку факторов. Льюис стремится объяснить, каким образом языковая конвенция может иметь форму неязыковой - описанной, например, Юмом как "взаимное осознание взаимного интереса".
По мнению Льюиса, существует два рода семантических теорий:
1. Один род семантических теорий анализирует истину, аналитичность и т.д. интерпретируемого языка в отвлечении от ситуаций его употребления, характеристик его носителей и т.д. Это - род семантики, представленный Фреге, Тарским и (большей частью) Карнапом. Его недостатками являются хорошо известные затруднения с референциально непрозрачными контекстами: неспособность различать коэкстенсивные выражения с различными значениями и неспособность описывать индексикальные особенности языка. Для разрешения этих проблем Д. Льюис предлагает рассматривать экстенсиональные значения относительно возможного мира, времени произнесения, говорящего, и т.д.
2. Другой род семантических теорий анализирует истинность, аналитичность и т.д. относительно агента (говорящего) или множества агентов (языкового сообщества) - т.е., возможно, как функцию от условий употребления языкового выражения. Это - род семантики, представленный поздним Витгенштейном, П. Грайсом, Б. Скиннером, Куайном, Ч. У. Моррисом и (частично) Карнапом. Его недостатком является, по мнению Льюиса, "нежелание рассматривать больше чем одно языковое выражение одновременно"25.
Это различие, по Льюису, не может быть описано через различение семантики формального vs. естественного языка. Оба рода теорий могут быть применены и к тому, и к другому; оба лучше работают на упрощенных фрагментах естественных языков (используемых в качестве формальных), чем на полных естественных языках.
Описанное различение используется Льюисом для ответа на критику аналитичности, выдвинутую Куайном. Согласно Куайну, аналитичность в смысле Карнапа такова: утверждение является аналитическим в языке L, если и только если оно истинно на основании семантических правил для L (причем исключительно на этом основании); при этом язык L - по крайней мере, если это искусственный язык - соответствует некоторому множеству семантических правил, определяющих условия истины. Куайн замечает:
Но таким же путем мы могли бы более просто рассматривать искусственный язык L как соответствие (ordered pair), вторым компонентом которого является класс аналитических утверждений этого языка; тогда аналитические утверждения L станут уточняемыми просто как утверждения во втором компоненте L. ...
Обращение к гипотетическим языкам искусственно простого вида могло бы очевидно быть полезно в освещении аналитичности, если ментальные, поведенческие или культурные факторы, релевантные для аналитичности - чем бы они ни являлись - могли бы так или иначе быть обрисованы в этой упрощенной модели. Но модель, которая рассматривает аналитичность просто как нередуцируемый признак, вряд ли прольет свет на проблему объяснения аналитичности26.
Согласно Льюису, любой (а не только искусственно упрощенный, как для Карнапа) возможный язык в самом деле может быть представлен как соответствие, вторым компонентом которого является множество семантически правильных истинных предложений; но ментальные, поведенческие или культурные факторы при этом будут должны учитываться в самих правилах истинности. Собственно, это и есть то, что с ними происходит при их использовании для определения значения. Предположим, что мы вступили в общение с человеком, говорящим на непонятном для нас языке, и у нас имеется определение истинности, сформулированное в духе Тарского; можем ли мы в таком случае судить о применимости этого определения к данному языку? Если высказывание "Gwyn yw eira" является истинным на некотором возможном интерпретируемом языке в том и только в том случае, если снег бел, а некто Морган заявляет "Gwyn yw eira", то говорит ли он истину? Тот факт, что возможный рассматриваемый язык назван валлийским потому, что это - язык уэльсцев, не объясняет, чтo мы имеем в виду, когда говорим, что Морган сообщает истину на своем языке, или чтo мы имеем в виду, когда мы просто говорим, что Морган сообщает истину. Для объяснения того, чтo мы имеем в виду в этом случае, мы будем должны ввести некоторые ментальные и/или социально-бихевиоральные факторы.
Льюис формализует ситуацию, учитывающую эти факторы, с помощью семантики возможных миров. Технический аппарат семантики возможных миров привлекается в подобных случаях для обеспечения квантификации референциально непрозрачных контекстов, где понятие "возможный мир" представляет собой способ описания ситуаций или событий в реальности, альтернативных некоторому описанию "действительного мира". Используя фиксированную систему понятий (слов с фиксированным значением), мы описываем альтернативные универсумы. Считая, что некоторые предложения должны быть истинными просто из-за включаемых в них понятий и значений, а другие истинны благодаря тому, что происходит в мире, мы должны будем признать, что при описании возможных миров мы используем только предложения второго типа. Каждый из возможных миров содержит некоторое количество индивидов с определенными свойствами и определенными отношениями между ними; тогда квантификация таких выражений возможна лишь в том случае, если некоторый термин "а" выбирает из области индивидов действительных и возможных миров один и тот же индивид а. Для этой цели должна существовать процедура, которая позволяла бы осуществлять указание или "распознавание" индивида в возможных мирах. Согласно Льюису, носитель языка определяет аналитические предложения своего языка, определяя, который из возможных языков является его языком.
Конвенции здесь не создают и не отменяют фактические утверждения о том, что является возможным (или сами фактические возможности): конвенция членов языкового сообщества может выражаться лишь в выборе одного языкового выражения скорее, чем другого, для высказывания истины на основании фактов относительно возможных миров. Можно сказать, что "женатых холостяков" или "круглых квадратов" не существует в силу конвенции, но это будет означать, что в соответствии с соглашением не может существовать языковое выражение "женатый холостяк" или "круглый квадрат", а не что невозможно быть одновременно женатым и холостым или круглым и квадратным в соответствии c соглашением. Последняя невозможность не может быть конвенциональна.
Таким образом, аналитичность определяется Льюисом (вслед за Карнапом, связывавшим аналитичность, в духе лейбницевской традиции, с методом описания состояния) как истинность во всех возможных мирах. Аналитическая истинность высказывания для агента А зависит как от фактов в возможных мирах, так и от языка L, который А использует. L зависит от конвенции, которую разделяет А. И эта конвенция - не что иное, как регулярность в поведении, поддерживаемая заинтересованностью участников языкового общения во взаимной координации своих действий и их ожиданием, что другие будут выполнять свою часть соглашения, т.е. поступать так же27.
Вместе с тем привлечение технического аппарата возможных миров несколько усиливает модальность ситуации: в каком отношении вообще можно говорить о конвенциональности там, где истинность выражения устанавливается с необходимостью?
Вообще говоря, семантическое понятие аналитичности часто уравнивается (или смешивается) с эпистемологическим понятием априорности и метафизическим понятием необходимости. Понятие априорной истины - в том виде, как оно было введено Kaнтом, - представляет собой такую истину, которая может быть известна независимо от опыта. Необходимая истина, однако, является истиной несколько иного вида, а именно такой, которая не могла бы быть ложью. С определенной точки зрения представляется интуитивно ясным, что многое из того, что случается, могло бы и не случиться; и в этом смысле то, что истинно, не является необходимо истинным, и этот факт, собственно, не имеет отношения к состоянию нашего знания. При этом допущение о том, что все необходимое известно а priori, или что все известное а priori является необходимым, является подлежащим обсуждению тезисом, а не эквивалентностью в определении. Например, Крипке резко разделяет эпистемическую и метафизическую истину: он утверждает, что существуют контингентные априорные истины (истины о состояниях дел, которые не основаны на опыте), равно как и необходимые апостериорные истины (необходимые истины, которые мы обнаруживаем через опыт).
Одна из причин смешения необходимой и априорной истинности состоит в том, что, начиная с Лейбница, необходимое принято объяснять как нечто истинное во всех возможных мирах. С такой точки зрения, умозрительно рассматривая все возможные миры, мы должны быть способны видеть, необходимо ли истинно суждение, и знать это а priori. Однако можно было бы предположить, наоборот, что если нечто известно а priori, это должно быть необходимо истинно, потому что, будучи истинным а priori, это было известно без обращения к фактическому миру. Если бы истина зависела от некоторой контингентной особенности мира, то это не могло бы быть известно без обращения к миру; фактический мир мог бы быть одним из миров, в которых проверяемое суждение было бы ложно. Это, однако, предполагает, что любой способ знания о фактическом мире без обращения к миру является способом знания обо всех возможных мирах. Если мы теперь раскроем термин "аналитически истинный" в его обычном понимании, как "истинный в силу (своего) значения", то с такой точки зрения оказывается, что все аналитические истины необходимо истинны, но не наоборот. В этом отношении модель Льюиса также рассматривает аналитичность как нередуцируемый признак и не выходит из круга критики Куайна.
Если сам способ отсылки к миру не является конвенциональным, то как мы можем уйти от жесткого логического детерминизма в трактовке значений? Но, с другой стороны, как может быть конвенциональна сама референция?
2.2.2 ИДЕНТИФИКАЦИЯ В РЕФЕРЕНЦИАЛЬНО НЕПРОЗРАЧНЫХ КОНТЕКСТАХ
Распространение Т-теорий на модальные и косвенно-речевые контексты, естественный язык в целом обнаружило их ограниченность, состоящую в том, что стандартная теория оказалась не в состоянии обеспечить указание в такого рода контекстах в силу нарушения принципа подставимости тождественного. Контексты с ложной подставимостью тождественного не подлежат квантификации и определяются как референциально непрозрачные: переменные в этих контекстах находятся не в указательных позициях.
Основанные на корреспондентной теории истины условно-истинностные концепции значения могут не оперировать понятием "смысл" или "значение", но, поскольку они стремятся к тому, чтобы их положения давали знакам верные референции - а это намерение равносильно требованию, чтобы они демонстрировали значение выражений, - постольку они содержат явную или неявную отсылку к "способу, которым дается референт" (Фреге), т.е. постольку такие концепции явно или неявно предполагают, что T-теории могут предоставлять больше, чем сами по себе истинностные условия выражений, а именно, что они могут предоставлять истинностные условия в таком аспекте, который "показывает" или "отображает" значения выражений. Для этого может утверждаться, что в то время, как два выражения имеют один и тот же референт, подобно "Цицерон" и "Tуллий", они имеют отличные друг от друга значения, так как выражения имеют различные режимы, или алгоритмы представления, т. е. они представляют референт "Цицерон/Tуллий" различными способами. Поскольку "Цицерон" и "Tуллий" имеют различные значения, то, например, в убеждениях кого-то, кто полагает, что Цицерон был лыс и что Tуллий не был лыс, может не содержаться противоречия.
Традиционно возникающие в этой связи вопросы таковы: могут ли T-теории работать с подобными интенсиональными контекстами, т.е. представляют ли теоремы такой теории только референты выражений, или также и значения? Правая сторона T-предложения отсылает к выражению слева: каков характер этой отсылки? Простое ли это указание или же эта ссылка может до той или иной степени показывать или отображать некоторое значение? Может ли это значение быть конвенционально? Если да, то каким образом?
Предполагается, что способность T-теории отображать значения является наиболее важной при обсуждении вопроса о том, может ли T-теория служить теорией значения. Для построения теории значения на основе теории истины следует определить некоторые условия адекватности, которые теория истины должна рассматривать для того, чтобы функционировать как теория значения, пригодная для интерпретации выражений языка L28. В таком случае, если T-теория предназначена служить теорией значения, то она должна быть T-теорией такого вида, которая может отображать значения (смыслы). В противном случае следует отклонить условия адекватности.
Адекватная T-теория для агента A будет содержать теоремы (1) - (2), но не теоремы (3) - (4).
(1) "Цицерон лыс" - истинно ТТТ Цицерон лыс
(2) "Tуллий лыс" - истинно ТТТ Tуллий лыс
(3) "Цицерон лыс" - истинно ТТТ Tуллий лыс
(4) "Tуллий лыс" - истинно ТТТ Цицерон лыс
Если агент A полагает, что Цицерон лыс, но не что Tуллий лыс, то T-теория, порождающая теорему (3), будет неправильно характеризовать семантическую компетенцию А. Опасность введения (3) в семантическую теорию для А состоит в том, что это ведет к неправильной атрибуции суждения в следующем виде:
(a) А полагает: "Цицерон лыс";
(b) А полагает, что "Цицерон лыс" - истинно (из (a) и допущения о рациональности А);
(с) А полагает, что "Цицерон лыс" истинно ТТТ, когда Tуллий лыс (посредством гипотезы);
(d) А полагает: "Tуллий лыс" (из (b), (с), и предположения о замкнутости выражения)29.
Шаг (с) основан на предположении о том, что А фактически принимает за истину теоремы T-теории. Это предположение исходит из того, что А, не обладая специальными семантическими познаниями, имеет тем не менее некоторые убеждения (по крайней мере, делает заключения) относительно теорем T-теории определенного вида. Поскольку нельзя сказать, что А (не семантик) обладает отчетливым (осознающим себя) знанием относительно таких вопросов, то отсюда следует, что А должен обладать некоторым неявным знанием о (3).
Допущение о том, что введение (3) будет позволять нам выводить (d), требует обоснования важного предположения, задействованного в приведенном выше рассуждении. А именно, приписывает ли теорема (3) агенту больше семантических знаний, чем (1)? Ведь утвердительный ответ на этот вопрос в категориях корреспондентной теории истины означал бы, по сути, отказ от представления об аксиомах и теоремах T-теории как о предложениях, изоморфных аксиомам и теоремам любой другой науки.
В самом деле, при рассмотрении предложений других наук (научных языков) способ представления классификаций (законов) не имеет для нас важности в том смысле, что мы не выводим, например, свойства атомов из названий элементов. Убеждение в том, что свойства атомов элемента не изменятся при переименовании элемента, как не меняются они при склонении и других изменениях названия элемента в процессе речи, характеризует позитивное научное знание в его наиболее существенных основаниях. И если мы пытаемся строить семантическую теорию на таких основаниях, то она не должна быть чувствительна к имени, которое мы даем семантическому значению, подобно тому, как экономические законы не чувствительны к разновидностям валют, а геологические - к названиям минералов и именам горных хребтов. Поскольку, далее, теория представляет собой разработанную структуру с большим числом следствий, постольку эти следствия должны включать как можно больше явлений. В традиционной теории истины к явлениям относится событие, фиксируемое Т-предложением; тогда, если теория истины строится по подобию научной теории, Т-предложения должны быть доказуемы.
В рамках условно-истинностной концепции значения может предполагаться, что T-теории трактуются "дефляционным" способом - так, чтобы они не отсылали к объекту (предмету) или состоянию дел30. Теория истины, которая приписывает возможные состояния дел или факты указательным предложениям, назначает одни и те же истинностные условия предложениям "Цицерон лыс" и "Tуллий лыс". Тем не менее условно-истинностные теории значения вовсе не обязательно должны иметь такую форму: стандартная теория Дэвидсона отклоняет реификацию истинностных условий31. Отсутствие отсылки к вещам не мешает таким условиям выполнять свою функцию - сертифицировать истинность предложений.
Но и так называемые дефляционные теории не преодолевают основной трудности на пути отображения значения. Фундаментальная проблема здесь состоит в следующем: при использовании языкового выражения (например, русского языка) с правой стороны T-предложения то, что утверждается с правой стороны, не может быть ни больше ни меньше, чем то, что утверждается этим языковым выражением. Вопрос тогда может быть поставлен так: о разных ли вещах идет речь в предложениях "Цицерон лыс" и "Tуллий лыс"? Поэтому эта проблема свойственна не исключительно определенным видам T-теорий, в которых полагается, что правая сторона T-предложений отсылает к определенному состоянию дел; скорее она вытекает из того факта, что для установления истинностных условий используется некоторый язык, и, поэтому T-теория может отображать не более, чем то, что сообщается выражением этого языка, используемым для установления истинностных условий.
Но в том случае, если теоремы T-теории являются частью языковых знаний говорящего, то способ, в котором это знание выражается, становится релевантным. В самом деле, если теоремы входят в языковую компетенцию агента, то они могут быть помыслены как встроенные в традиционный для рассмотрения в аналитической философии контекст вида "агент знает, что..." При том, что эти контекстные среды непрозрачны, использование теоремы (1) для характеристики семантических знаний агента может быть адекватным, но использование теоремы (3) - нет.
Поскольку эта среда непрозрачна, то теоремы (1) и (3) (и их непосредственно составляющие) не будут просто указывать на референты, но скорее будут содержать отсылку к интенсионалам. Так как интенсиональные значения (1) и (3) различны, то теоремы (1) и (3) будут в таком контексте выражать различные вещи.
Трудность здесь состоит в том, что поскольку среды, вызываемые обычным использованием контекстов вида "знает, что", непрозрачны - и, следовательно, случаи (1) и (3) могут различаться, - то отношение "А знает, что b", используемое в семантической теории, не является отношением, обозначаемым этим выражением повседневного языка, но скорее техническим отношением в абстрактной логико-ориентированной теории значения. Оно отличается от обычного отношения "А знает, что b" прежде всего тем, что учитывает "неявное знание" - знание, которое агент может не сознавать или не признавать. Не будучи семантиком, агент без сомнения не будет эксплицитно признавать (осознавать) большинство аксиом и теорем семантической теории, однако, согласно такой теории, агент все же будет соблюдать - и, таким образом, "знать" эти аксиомы и теоремы. Интенсиональные обороты, выражающие такое отношение, были подвергнуты Дэвидсоном запрету для языка теории значения (например, следующего вида: "Интерпретатор языка L знает, что в данной теории утверждается, что...")32. Тем не менее нельзя отрицать, что при наличии таких радикально различающихся типов отношений, имеющих одинаковую форму "А знает, что b", интуиции относительно того, что выражается в обычной среде, неприменимы к теории значения. Невозможно представить, что в среде, вызываемой техническим отношением, теорема (3) выражает что-либо отличное от (1). В частности, можно сказать, что агент, неявно знающий (1), должен таким образом неявно знать (3). Знания (1) и (3) выступают для агента способами знания друг о друге.
Предположим, однако, что мы откажемся от понятия неявного семантического знания и используем обычное отношение "А знает, что b" для характеристики семантической компетенции агента. Это позволяет утверждать, что теорема (3) выражает нечто отличное от (1). Но поскольку неискушенный в семантике агент может произвольно интерпретировать фактически любое выражение, содержащее семантическую терминологию, то запрет на неявное знание исключит из теории даже выражения вида "x указывает на y" или "x удовлетворяет P".
Поэтому семантические теории знаний агента о значении могут быть разделены следующим образом:
а) Теории, использующие обычное отношение "А знает, что b", будут допускать, что теорема (3) выражает нечто иное, чем теорема (1), но они будут неадекватны для обеспечения дифференцированных (пригодных для описания естественного языка) семантических теорий.
б) Теории, представляющие техническое отношение "А знает, что b" для допущения неявного знания, могут обеспечивать дифференцированные семантические теории, но в таких теориях неясно, что теорема (3) будет выражать нечто иное, чем теорема (1).
Следовательно, такая теория, которая отображала бы значение выражения, должна состоять:
а) из теорем T-теории;
б) из теории выражений, используемых в T-теоремах.
Очевидно, что такая теория более высокого порядка не является собственно T-теорией: это - T-теория, объединенная с теорией, обеспечивающей способ, которым агент представляет истинностные условия предложения, т.е. теорией, демонстрирующей (хотя и не отображающей непосредственно) значения выражений объектного языка. Конвенциональный характер носят, соответственно, теоремы группы б), но не а).
Постоянство указания, таким образом, обеспечивается с помощью некоторой его интерпретации. Инвариантность интерпретации сквозь все возможные индивидные события употребления и представляет стабильность языкового знака как конвенциональность, регулирующую здесь способы представления истинностных условий. Различные способы представления истинностных условий, разработанные с целью обеспечить постоянство указания в рамках расширенных теорий референции К. Доннеланом, С. Крипке, Х. Патнэмом, М. Девиттом, Г. Эвансом, Р. Бойдом и другими, нашли отражение в дискуссиях по теории идентифицирующих дескрипций и теории терминов естественных родов.
Способы представления истинностных условий, призванные прояснить использование понятия конвенции для объяснения значений естественных языков, могут (и, вероятно, должны) предполагать рассмотрение системы языка в ее развитии, что означает применительно к семантической системе учет динамики значений. Следовательно, использование понятия конвенции должно опираться на генетический анализ значений - которые именно в силу этого могут быть описаны конвенционально.
Позиция Куайна, с которой полемизировал Льюис, состояла в следующем: когда мы говорим о конвенции, то в действительности речь идет о не более чем о регулярностях, наблюдаемых в нашем использовании языка. Льюис дополнил понятие регулярности внеязыковыми факторами - "взаимным ожиданием" и т.д., и конвенция заработала как понятие, условно говоря, "формальной прагматики". Но в таком случае нуждается в разборе и сам предмет регулярности, включая происхождение этой регулярности. Так, в частности, если языковая конвенция должна иметь форму тотальной, она не должна быть ограничена во времени: языковые знаки должны одинаково интерпретироваться в любой момент. Это обстоятельство подчеркнуто Дэвидсоном:
Регулярность в данном контексте должна означать регулярность во времени, а не просто соглашение на данный момент. Чтобы конвенция (в понимании Льюиса и, я бы сказал, в любом понимании) могла иметь место, нечто должно повторяться во времени. Единственным кандидатом на то, чтобы быть этим "нечто", является интерпретация звуковых образов (sound patterns): и говорящий, и слушатель должны регулярно, намеренно и во взаимном согласии интерпретировать одинаковые звуковые образы говорящего одинаковым способом33.
Условия истинности связываются Дэвидсоном с интерпретацией, и эта связь признается им конвенциональной. Аналитико-синтетическая дистинкция может быть заменена при этом различением концептуальной схемы и наполняющего ее содержания. В то время как первая модель требует различения в языке понятия и содержания, вторая предлагает вместо нее дуализм целостной схемы (языка) и неинтерпретированного содержания34. Как на наиболее наглядный пример второй модели Дэвидсон ссылается на концепцию Сепира - Уорфа, согласно которой язык производит обработку, организацию и классификацию потока чувственного опыта.
2.3 ДИСТИНКЦИЯ "СОДЕРЖАНИЕ МИРА VS. КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ СХЕМА"
Гипотеза лингвистической относительности Сепира - Уорфа представляет здесь следует согласиться с Дэвидсоном - один из наиболее ярких примеров теорий конвенциональности значения, исходящих из противопоставления концептуальной схемы, на использовании которой основано описание, и наполняющего схему содержания "внешнего" мира, трансцендентного описанию.
2.3.1 ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ КОНЦЕПЦИИ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ СЕПИРА - УОРФА
Гипотеза Сепира - Уорфа непосредственно связана с этнолингвистическими исследованиями американской антропологической школы. Формы культуры, обычаи, этнические и религиозные представления, с одной стороны, и структура языка с другой, имели у американских индейцев чрезвычайно своеобразный характер и резко отличались от всего того, с чем до знакомства с ними приходилось сталкиваться исследователям в подобных областях. Это обстоятельство, по общепринятому мнению, и вызвало к жизни в американском структурализме представления о прямой связи между формами языка, культуры и мышления.
В основу гипотезы лингвистической относительности легли две мысли Эдварда Сепира:
1) Язык, будучи общественным продуктом, представляет собой такую лингвистическую систему, в которой мы воспитываемся и мыслим с детства. В силу этого мы не можем полностью осознать действительность, не прибегая к помощи языка, причем язык является не только побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления, но наш "мир" строится нами бессознательно на основе языковых норм. Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе, те или другие явления в зависимости от языковых навыков и норм своего общества.
2) В зависимости от условий жизни, от общественной и культурной среды различные группы могут иметь разные языковые системы. Не существует двух настолько похожих языков, о которых можно было бы утверждать, что они выражают такую же общественную действительность. Миры, в которых живут различные общества, - это различные миры, а не просто один и тот же мир, которому приклеены разные этикетки. Другими словами, в каждом языке содержится своеобразный взгляд на мир, и различие между картинами мира тем больше, чем больше различаются между собой языки.35
Речь здесь идет об активной роли языка в процессе познания, о его эвристической функции, о его влиянии на восприятие действительности и, следовательно, на наш опыт: общественно сформировавшийся язык в свою очередь влияет на способ понимания действительности обществом. Поэтому для Сепира язык представляет собой символическую систему, которая не просто относится к опыту, полученному в значительной степени независимо от этой системы, а некоторым образом определяет наш опыт. Сепир, по наблюдению Дэвидсона, следует в направлении, хорошо известном по изложению Т. Куна, согласно которому различные наблюдатели одного и того же мира подходят к нему с несоизмеримыми системами понятий. Сепир находит много общего между языком и математической системой, которая, по его мнению, также
регистрирует наш опыт, но только в самом начале своего развития, а со временем оформляется в независимую понятийную систему, предусматривающую всякий возможный опыт в соответствии с некоторыми принятыми формальными ограничениями... (Значения) не столько обнаруживаются в опыте, сколько навязываются ему, в силу тиранического влияния, оказываемого языковой формой на нашу ориентацию в мире36.
Развивая и конкретизируя идеи Сепира, Уорф проверяет их на конкретном материале языка и культуры хопи и в результате формулирует принцип лингвистической относительности.
Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категориями и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном - языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию...
Это обстоятельство имеет исключительно важное значение для современной науки, поскольку из него следует, что никто не волен описывать природу абсолютно независимо, но все мы связаны с определенными способами интерпретации даже тогда, когда считаем себя наиболее свободными... Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем37.
Уорф придал более радикальную формулировку мыслям Сепира, полагая, что мир представляет собой калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашей языковой системой. Так, условия жизни, культура и прочие общественные факторы воздействовали на языковые структуры хопи, формировали их и в свою очередь подвергались их влиянию, в результате чего оформлялось мировоззрение племени.
Между культурными нормами и языковыми моделями существуют связи, но не корреляции или прямые соответствия... Эти связи обнаруживаются не столько тогда, когда мы концентрируем внимание на чисто лингвистических, этнографических или социологических данных, сколько тогда, когда мы изучаем культуру и язык... как нечто целое, в котором можно предполагать взаимозависимость между отдельными областями38.
Но главное внимание Уорф уделяет влиянию языка на нормы мышления и поведения людей. Он отмечает принципиальное единство мышления и языка и критикует точку зрения "естественной логики", согласно которой речь - это лишь внешний процесс, связанный только с сообщением мыслей, но не с их формированием, а различные языки - это в основном параллельные способы выражения одного и того же понятийного содержания и поэтому они различаются лишь незначительными деталями, которые только кажутся важными39.
Согласно Уорфу, языки различаются не только тем, как они строят предложения, но также и тем, как они членят окружающий мир на элементы, которые являются единицами словаря и становятся материалом для построения предложений. Для современных европейских языков, которые представляют собой одну языковую семью и сложились на основе общей культуры (Уорф объединяет их в понятии "общеевропейский стандарт" - SАЕ), характерно деление слов на две большие группы - существительное и глагол, подлежащее и сказуемое. Это обусловливает членение мира на предметы и их действия, но сама природа так не делится. Мы говорим: "молния блеснула"; в языке хопи то же событие изображается одним глаголом rеhрi - "сверкнуло", без деления на субъект и предикат.
В языках SAE одни слова, обозначающие временные и кратковременные явления, являются глаголами, а другие - существительными. В отличие от них в языке хопи существует классификация явлений, исходящая из их длительности. Поэтому слова "молния", "волна", "пламя" являются глаголами, так как все это события краткой длительности, а слова "облако", "буря" - существительные, так как они обладают продолжительностью, достаточной, хотя и наименьшей, для существительных.
В то же время в языке племени нутка нет деления на существительные и глаголы, а есть только один класс слов для всех видов явлений. Таким образом, определить явление, вещь, предмет, отношение и т. п. исходя из природы невозможно; их определение всегда подразумевает обращение к грамматическим категориям того или иного конкретного языка40.
Языки SAE обеспечивают искусственную изоляцию отдельных сторон непрерывно меняющихся явлений природы в ее развитии. Вследствие этого мы рассматриваем отдельные стороны и моменты развивающейся природы как собрание отдельных предметов. "Небо", "холм", "болото" приобретают для нас такое же значение, как "стол", "стул" и др.41 Вопрос, таким образом, заключается в следующем:
от чего зависит тип деления?
Или:
почему мы классифицируем мир именно таким, а не иным способом?
Уорф утверждает не то, что членение явлений мира свойственно лишь языкам SАЕ, а то, что у языков, сильно отличающихся друг от друга, различна также система анализа окружающего мира, различен тип деления на изолированные участки. Он усиливает свой тезис тем, что подчеркивает влияние языковых норм не только на процесс мышления, но и на восприятие людьми внешнего мира. Это положение явно сформулировано Сепиром и взято в качестве эпиграфа в одной из работ Уорфа:
Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения42.
Уорф исследует, каким образом категории пространства и времени фиксируются в языках SАЕ и хопи, и приходит к выводу, что хопи не знает такой категории времени, которая свойственна нашим языкам, тогда как категория пространства сходна в обоих случаях. Наш язык не склонен проводить различия между выражениями "десять человек" и "десять дней", хотя такое различие есть: мы можем непосредственно воспринимать десять человек, но сразу воспринимать десять дней мы не можем. Это воображаемая группа, в отличие от "реальной" группы, которую образуют десять человек. Такие термины, как "лето", "зима", "сентябрь", "утро", "рассвет", также образуют множественное число и исчисляются подобно тем существительным, которые обозначают предметы материального мира. Уорф считает, что в этом отражаются особенности нашей языковой системы, и называет такое явление "объективацией", поскольку здесь временные понятия утрачивают связь с субъективным восприятием времени как "становящегося все более и более поздним" и объективируются как исчисляемые количества, т.е. отрезки, состоящие из отдельных величин, в частности длины, так как длина может быть реально разделена на дюймы. "Длина", "отрезок" времени мыслятся в виде одинаковых единиц, подобно, скажем, ряду бутылок43.
Сравнивая выражение времени в языках SАЕ с хопи, Уорф отмечает, что множественное число и количественные .числительные в языке племени хопи употребляются только для обозначения тех предметов, которые образуют или могут образовать реальную группу. Такое выражение, как "десять дней", не употребляют. Эквивалентом его может служить выражение, указывающее на процесс счета, а счет ведется с помощью порядковых числительных. Выражение "они пробыли десять дней" превращается в языке хопи в "они прожили до одиннадцатого дня" или "они уехали после десятого дня". Этот способ счета не может применяться к группе различных предметов, даже если они следуют друг за другом, ибо и в таком случае они могут объединяться в группу. Однако он применяется по отношению к последовательному появлению одного и того же человека или предмета, не способных объединиться в группу. "Несколько дней" воспринимается не как несколько людей, к чему склонны, по мнению Уорфа, наши языки, а как последовательное появление одного и того же человека44. Уорф считает необоснованным тот взгляд, согласно которому хопи, знающий только свой язык и идеи, порожденные культурой своего общества, должен иметь те же самые понятия времени и пространства, которые имеем мы и которые вообще считаются универсальными.
Понятие "времени", свойственное языкам SАЕ, и понятие "длительности" у хопи, по мнению Уорфа, различны. Вместе с тем он настойчиво подчеркивает, что особенности языка хопи нисколько не препятствуют им правильно ориентироваться в окружающем мире. Более того, по его мнению, этот язык ближе к современной науке - теории относительности и квантовой механике, чем индоевропейские языки, которые дают возможность воспринимать вселенную как собрание отдельных предметов, что наиболее характерно для классической физики и астрономии.
В работах Уорфа рассматриваются главным образом фундаментальные представления - категории субстанции, времени, пространства, т.е. как раз те, которые, как можно предположить без привлечения дополнительных допущений, с наибольшей вероятностью должны были бы являться общими для всех людей. Поэтому, когда языки фиксируют в своих элементах понятия субстанции, времени и пространства, то в этих элементах исследователь с наибольшей вероятностью может обнаружить общее содержание.
Уместный здесь вопрос может быть сформулирован так: о чем идет речь в таком обсуждении - о категориальной структуре человеческого мышления или о конкретном содержании соответствующих понятий? Если мы считаем, что категории являются формами мышления, то должны будем признать, что у нас нет оснований считать возможным "непредметное" мышление, не связанное с представлениями о предмете и его свойствах (которые навязываются нам категориями субстанции и акциденции). Точно так же вряд ли возможен естественный язык, лишенный всяких выразительных средств, позволяющих мыслить в нем качественно-количественные или пространственно-временные характеристики предметов45. Единственный пункт в работах Уорфа, ставящий под сомнение "предметность" мышления, - утверждение, что в языке племени нутка нет деления на существительные и глаголы, а есть только один класс слов для всех видов явлений, - оставляет много неясностей. Сепир, напротив, настаивал на универсальности этого деления:
Какой бы неуловимый характер ни носило в отдельных случаях различение имени (существительного) и глагола, нет такого языка, который вовсе бы пренебрегал этим различением. Иначе обстоит дело с другими частями речи. Ни одна из них для жизни языка не является абсолютно необходимой46.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги