Сталин в преддверии войны

«Взоры устремлены на восток»

Разгром Франции, эвакуация английского экспедиционного корпуса, бросившего все вооружение во Фландрии, на Британские острова, завоевание ряда стран Западной и Северной Европы коренным образом изменили военно-политическую обстановку в мире. Вермахт воочию продемонстрировал свою мощь на полях Европы. В Европе оставались только две реальные военные силы: фашистская Германия в блоке с Италией и Советский Союз, находившийся, по существу, в политической изоляции. Вопрос о схватке между Германией и СССР, который существовал со времени прихода фашистов к власти, теперь выступил на первый план, хотя внешне обе державы продолжали соблюдать рамки пакта о ненападении и демонстрировать дружбу. В этой обстановке Советскому Союзу приходилось считаться с возможностью переброски германских войск на Восток для нападения на СССР и одновременного захвата Прибалтики. Действительно, вскоре началось сосредоточение германских войск в Восточной Пруссии, там была объявлена дополнительная мобилизация, проводились и другие мероприятия, которые свидетельствовали о возможной угрозе фашистского вторжения в Прибалтику.

В результате перегруппировки войск вермахта только из Франции немцы перебросили на Восток несколько десятков дивизий, значительное число которых было направлено в районы Польши и на границу Германии с Литвой. В результате к середине июля в Восточной Пруссии оказалось сосредоточено 12 дивизий, а на территории Польши — до 36 дивизий[413].

Наряду с наращиванием сухопутных сил против СССР Германия сразу же после ввода советских войск на территорию Прибалтийских стран фактически начала вести активную крейсерскую войну в зоне непосредственных военно-политических интересов СССР в Балтийском море. Германское морское командование не ограничилось организацией крейсирования своих военных кораблей у входа в Финский и Рижский заливы. В устье этих заливов под предлогом контроля над торговыми судами Латвии, Эстонии и Финляндии, перевозящими в шведские порты грузы, предназначенные для Англии, оно направляло свои корабли.

В сложной обстановке лета 1940 года руководство СССР и лично Сталин не могли не учитывать и тревожную информацию, получаемую от разведки и из других источников, о враждебных СССР настроениях правящих кругов, многих высших военных и политических деятелей Прибалтийских стран, о их связях с Германией. В самом деле, политическая ситуация в Прибалтике начала обостряться уже в ходе советско-финляндской войны. Эстония и Латвия в нарушение договоров с СССР оказывали помощь Финляндии. Из Эстонии, в частности, в Финляндию прибыло несколько десятков добровольцев. В феврале 1940 года президент Литвы Сметона направил в Берлин директора департамента госбезопасности Повилайтиса на секретные переговоры об установлении в Литве германского протектората. В начале 1940 года состоялась встреча министра иностранных дел Эстонии Сельтера с Герингом. Летом усилился приток в Прибалтику, в частности в Литву, немецких туристов, журналистов. По мере роста германских успехов в ходе кампании на Западе и на фоне неудач Красной Армии в войне с Финляндией, правящие круги Прибалтийских республик все более активизировали антисоветскую деятельность.

В связи с этим Советское правительство сочло необходимым принять срочные меры по укреплению обороны Прибалтийских республик. Оно направило ноты руководству Литвы (14 июня), Латвии и Эстонии (16 июня), где указывало, что считает совершенно необходимым и неотложным сформировать в них такие правительства, которые могли бы обеспечить «честное проведение в жизнь» договоров о взаимной помощи с СССР, а также потребовало увеличить численность советских войск на территории Прибалтики. Эти ноты СССР были продиктованы объективной необходимостью, поскольку немногочисленность советских гарнизонов в Прибалтике и невысокие боевые возможности армий Прибалтийских государств не обеспечивали надежного заслона в случае гитлеровской агрессии.

Однако составленные в грубой форме, присущей стилю Сталина и Молотова («чтобы немедленно было сформировано…», «чтобы немедленно был обеспечен…»), советские ультиматумы являлись отражением сталинских методов во внешней политике, а требование изменить состав правительства, конечно же, было нарушением международного права, вмешательством во внутренние дела суверенных государств.

Но было бы ошибкой утверждать, что методы силового давления в годы войны были присущи только СССР или только тоталитарным государствам. Нет, они широко применялись в то время и буржуазными демократиями. Нарушения международного права при решении проблем национальной безопасности в условиях войны были в то время распространенным явлением. Воюющие державы не раз в годы войны игнорировали правовые нормы, когда это диктовала стратегия. Расстрел или интернирование французского флота англичанами 3 июля 1940 года, еще до того как были порваны дипломатические отношения с Францией (5 июля), вступление английских и советских войск в Иран, высадка американских войск в Марокко, вопреки воле правительств этих стран или без их разрешения, захват англичанами о. Мадагаскар в 1941 году, принадлежавшего не участвовавшей в войне вишистской Франции, — такими примерами полна история войны. Стратегические приоритеты отодвигали нормы международного права на второй план.

Утром 17 июня 1940 года в республики Прибалтики вступили крупные силы советских войск в составе 10 стрелковых дивизий и 7 танковых бригад[414]. В Таллин и Двинск (Даугавпилс) прибыли корабли и суда Балтийского флота.

Эта мера была продиктована в первую очередь интересами национальной безопасности СССР в условиях усилившейся угрозы войны. Здесь создавалась мощная группировка Красной Армии. Незамерзающие порты обеспечивали действия флота на Балтике круглый год. В случае войны Балтийский флот получал возможность проводить крейсерские операции, организовывать рейды подводных лодок, осуществлять минирование акватории Балтийского моря у берегов Восточной Пруссии и Померании, блокировать доставку в Германию железной руды из Швеции. Аэродромы, расположенные в Прибалтике, позволяли советской авиации действовать на территории Германии. Именно отсюда были нанесены первые воздушные удары по Берлину в августе 1941 года.

В то время мотивы действий СССР были понятны военным специалистам других стран. 21 июня 1940 года германский посланник в Риге фон Котце писал: «Вступающие войска столь многочисленны, что… невозможно себе представить, чтобы только для подчинения Латвии необходима была такая обширная оккупация. Я думаю, что в русских мероприятиях сыграла свою роль мысль о Германии и имеющихся у нее возможностях и что планы русских имеют оборонительный характер»[415]. Его коллега в Каунасе Э. Цехлин докладывал в Берлин в тот же день. «Совершенно очевидно, — писал он, — что столь внушительная демонстрация силы не может проводиться только с целью оккупации Литвы. С учетом всей политической обстановки становится ясно, что Советский Союз направил сюда такое огромное количество войск из недоверия к Германии с чисто оборонительными целями»[416]. Такого же взгляда придерживался и глава Британского МИДа Э. Галифакс. В те дни он считал, что «концентрация советских войск в Прибалтийских государствах является мероприятием оборонного характера»[417].

Вступление дополнительных контингентов войск Красной Армии в Прибалтийские государства было встречено народом хотя и без энтузиазма, но с пониманием обстановки, а некоторыми слоями населения и с радостью. Английский посланник в Латвии К. Орд телеграфировал в Лондон: «Значительная часть населения встретила советские войска приветственными возгласами и цветами»[418].

Не обошлось и без эксцессов. Так, например, командир советской военно-морской базы в Таллине С. Кучеров в ультимативном тоне потребовал предоставить в его распоряжение ряд помещений. Конечно, это было незаконное требование. По этому поводу 18 июня 1940 года командир 65-го отдельного стрелкового корпуса комдив Тюрин докладывал командующему Ленинградским военным округом генералу Мерецкову: «Командир морской базы (С. Кучеров) предъявил эстонцам ультимативные требования об освобождении огромного количества зданий Таллина, включительно до министерства, с указанием срока предоставления — 24 часа 19 июня. Требует передать всю зенитную артиллерию и аэродромы сухопутной авиации… Указанные действия считаю недопустимым захватничеством. Войска НКО и ВМФ по утвержденной дислокации частей должны устраиваться иным порядком… Кучерову указал на незаконность его действий. Авиацию приказал убрать на свои аэродромы»[419].

В те дни в странах Прибалтики массовые митинги и демонстрации положили начало формированию народных правительств. Присутствие советских войск и изоляция Прибалтики от стран Запада, разделенных войной, не позволяли буржуазным правительствам рассчитывать на поддержку извне. Поэтому этот процесс протекал мирным путем.

Мирный характер перехода к народным правительствам, законность этих правительств получили признание во внешнем мире. Так, новое правительство Латвии, например, было признано 19 европейскими государствами, поддерживавшими дипломатические отношения с Латвией. 14–15 июля в Латвии, Литве и Эстонии состоялись выборы. В них принимали участие широкие слои населения.

В Литве и Латвии были избраны народные сеймы, в Эстонии — Государственная дума. Они провозгласили в Прибалтийских республиках советскую власть и постановили просить Верховный Совет СССР принять Советскую Латвию, Советскую Литву и Советскую Эстонию в состав Советского Союза.

Таким образом, вступление Прибалтийских республик в состав СССР летом 1940 года было продиктовано в первую очередь интересами советской внешней политики. Но этот процесс определялся не только резко выраженными интересами СССР. На него влияли и динамически развивающиеся события, происходившие в самих Прибалтийских республиках. Демократические круги общественности требовали замены авторитарных режимов и радикальных изменений в жизни этих стран, которые должны были произвести новые демократические правительства. Некоторая часть народа, как показали многочисленные митинги, стояла за вступление в состав СССР в надежде на защиту от фашистской оккупации.

Однако, на наш взгляд, в сложной обстановке лета 1940 года советское руководство не проявило достаточной политической мудрости. Если усиление группировки Красной Армии в Прибалтике давало определенный стратегический выигрыш, то курс на государственное объединение Прибалтийских республик с Советским Союзом обернулся крупным политическим просчетом советского руководства. Ввод дополнительных соединений РККА и замена авторитарных правительств в странах Прибалтики были встречены большинством зарубежных государств как вполне объяснимая мера, продиктованная интересами безопасности СССР в складывавшейся обстановке (о чем свидетельствует признание новых правительств многими странами). Но когда Прибалтийские республики были включены в состав СССР, международное сообщество расценило это как аннексию, как проявление «имперских амбиций коммунистического тоталитарного государства», как попытку «множить число советских республик». Реакция была незамедлительной. Резко ухудшились отношения Советского Союза с Англией и США, то есть с теми странами, которые являлись потенциальными союзниками СССР, причем как раз в тот момент, когда все явственнее обозначились противоречия Советского Союза с рейхом, и обстановка требовала всемерного улучшения отношений с западными державами.

Это была крупная политическая ошибка Сталина с далеко идущими последствиями и в отношении народов Прибалтики. Когда Прибалтийские республики объявили себя социалистическими государствами, союзными СССР, это было объяснимо и понятно в ситуации 1940 года. Но вступление их в состав Советского Союза, поспешное внедрение модели сталинского социализма осложнили внутриполитическую ситуацию. Негативные последствия этих процессов сказываются в Литве, Латвии, Эстонии и в наши дни.

Встал также вопрос об укреплении юго-западных границ СССР. Антисоветская политика правительства Румынии ни для кого не являлась секретом. Во время советско-финляндской войны румынская печать пропагандировала англо-французские планы завоевания Кавказа. Король Румынии Кароль II, посетив в январе 1940 года Бессарабию, заявлял, что и Одесса является исконно румынским городом. Румынское правительство возлагало большие надежды на поход западных держав против СССР. В начале 1940 года была усилена группировка румынских войск в Бессарабии и Буковине.

С весны 1940 года произошла полная переориентация правящих кругов Румынии на Германию. Румынское правительство обратилось к Германии за помощью в строительстве укреплений вдоль Днестра, демонстративно провело мобилизацию более 1 млн. резервистов, увеличило военные расходы. 19 апреля Коронный совет Румынии под председательством короля выразил готовность к военному конфликту с СССР в случае, если он потребует возвращения Бессарабии[420]. 29 мая между Румынией и Германией был подписан договор, по которому за поставки румынской нефти в Третий рейх Германия обеспечивала Румынию современной военной техникой и вооружением[421].

Поспешность, с которой происходило подчинение Румынии фашистской Германии, делала весьма вероятным превращение гитлеровцами в плацдарм для нападения на СССР румынской территории, а также Бессарабии и Северной Буковины, которые были оккупированы Румынией в 1918 году. Советский Союз никогда не признавал аннексию Румынией этих территорий. Дело в том, что Бессарабия вошла в состав России еще в 1812 году, то есть задолго до образования государства Румыния. Что касается Северной Буковины, то СССР исходил из того факта, что в ноябре 1918 года Народное вече Буковины приняло решение о воссоединении с Советской Украиной. Правительство Советской Украины тогда не признало румынской оккупации Буковины и заявило, что использует все средства, чтобы освободить ее от румынского владычества.

В создавшейся к лету 1940 года обстановке Советское правительство потребовало незамедлительно решить бессарабский вопрос, чтобы обезопасить юго-западные границы страны и вернуть бессарабское население и территорию в состав СССР. В беседе с германским послом в Москве графом Шуленбургом 23 июня 1940 года В. М. Молотов сообщил, что если Румыния «не пойдет на мирное разрешение бессарабского вопроса, то Советский Союз разрешит его вооруженной силой. Советский Союз долго и терпеливо ждал решения этого вопроса, но теперь дальше ждать нельзя», и подчеркнул, что Советское правительство считает этот вопрос чрезвычайно срочным[422]. Через три дня Советское правительство передало румынскому правительству ноту. В ней говорилось: «Советский Союз считает необходимым и своевременным в интересах восстановления справедливости приступить совместно с Румынией к немедленному решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу. Правительство СССР считает, что вопрос о возвращении Бессарабии органически связан с вопросом о передаче той части Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава»[423].

Правительство Румынии, желая выиграть время и затянуть решение бессарабского вопроса, дало уклончивый ответ на эту ноту, согласившись лишь на ведение переговоров по этому поводу. Тогда Правительство СССР в ноте от 27 июня потребовало вывести румынские войска с «территории Бессарабии и Северной Буковины в течение четырех дней, начиная с 14 часов по московскому времени 28 июня»[424]. Попытки румынского правительства заручиться поддержкой Германии не имели успеха. В Берлине не отрицали правомерность советских требований на Бессарабию, но резко возражали против присоединения к СССР Северной Буковины, даже не входившей в состав России или СССР. Вступление советских войск на эту территорию противоречило гитлеровским планам антисоветской войны. Это вызвало у германского руководства озабоченность. В то же время оно стремилось не допустить в тот момент военных действий между Румынией и СССР, так как это поставило бы под угрозу нефтяные источники Румынии, так необходимые Германии для ведения войны. Поэтому, когда румынский король обратился с просьбой оказать военную помощь в конфликте с СССР, германское правительство официально посоветовало Румынии уступить, сопроводив устным советом «пока уступить», намекая на скорую войну против Советского Союза и компенсацию Румынии за счет советских земель[425]. Вечером 27 июня Коронный совет Румынии принял советские предложения о немедленном урегулировании бессарабского вопроса и передаче СССР Северной Буковины.

28 июня части Красной Армии вступили на территорию Бессарабии и Северной Буковины.

К исходу 30 июня вся территория Бессарабии и Северной Буковины была освобождена, и государственная граница СССР была установлена по рекам Прут и Дунай. Эта граница была признана США, Великобританией и другими государствами антигитлеровской коалиции, участвовавшими вместе с СССР в 1947 году в подписании мирного договора с Румынией.

На примере Бессарабии и Северной Буковины наглядно видно, что именно интересы стратегии определили советскую политику в отношении новых западных территорий, вошедших в СССР в 1940 году. С территории Бессарабии советская авиация могла держать под угрозой нефтяные промыслы Румынии, которая была главным поставщиком нефти для Германии. Северная Буковина, никогда ранее не принадлежавшая России, нужна была потому, что через ее территорию проходила рокадная железная дорога стратегического значения. Она проходила от Одессы через Кишинев, Черновцы на Львов и имела европейскую колею. Это позволяло использовать подвижной состав для передвижения по железным дорогам Европы. О важности этой дороги для СССР Молотов говорил Шуленбургу 26 июня 1940 года[426].

Вопрос об использовании этой магистрали вставал в ходе Чехословацкого кризиса 1938 года, когда речь шла о возможностях переброски советских войск в Чехословакию. (Сталин, видимо, хорошо знал цену дороги Черновицы — Львов. В 1920 году он был членом Военного совета Юго-Западного фронта, который проводил тогда львовскую операцию Красной Армии.)

В освобожденных районах были восстановлены органы советской власти. 2 августа 1940 года VII сессия Верховного Совета СССР приняла закон об образовании Молдавской ССР и включении в состав УССР Северной Буковины, а также южных и северных районов Бессарабии, в которых преобладало украинское население. Образованием МССР завершился процесс становления молдавской советской государственности. Крестьянам бесплатно было передано свыше 268 тыс. в Бессарабии и 146 тыс. в Северной Буковине гектаров земли, конфискованной у помещиков и королевской семьи. Свыше 130 тыс. бедняцких крестьянских хозяйств были освобождены от сельскохозяйственного налога. Принимались решительные меры по ликвидации безработицы, повышению жизненного и культурного уровня трудящихся и т. д.

Вместе с тем необходимо отметить, что, вступая в состав Советского Союза, трудящиеся Прибалтики, Бессарабии, Северной Буковины считали СССР государством социальной справедливости, демократии и широких прав трудящихся. Однако введение советских порядков проводилось силовыми методами, в спешке, с нарушением национальных традиций, без учета местных особенностей. Происходившие в Прибалтике социалистические преобразования с первых же дней несли на себе печать сталинского казарменного социализма. Повсюду стала устанавливаться административно-бюрократическая система, уже господствовавшая на всей территории СССР. Как и по всей стране, в новых республиках проводились репрессии и массовые депортации. Все эти беззакония компрометировали идею социализма, вызывали разочарование в среде трудящихся, делали многих из них противниками советского строя. Все это так. Но при оценке событий, происходивших на западных рубежах СССР в 1939–1940 годах, необходимо учитывать весь комплекс международных и внутренних факторов, в том числе и военностратегическое положение стран и территорий, вошедших в состав Советского Союза, национальные интересы населения этих регионов, симпатии трудящихся к СССР, а также неправомерные действия сталинских эмиссаров. Видимо, следует помнить и то, что народы республик Прибалтики, Бессарабии, Северной Буковины вместе с другими народами СССР и стран антигитлеровской коалиции оказались в дальнейшем в общем строю объединенных наций, боровшихся против фашистских захватчиков, и внесли свою лепту в победу над фашизмом.

Ввод советских войск в Прибалтику, Бессарабию и Северную Буковину свидетельствовал, что советское руководство принимает решительные меры по созданию стратегического предполья на своих западных рубежах, на котором могли бы развернуться военные действия. Против кого? Ответ был ясен: предстояла смертельная схватка между СССР и Германией. Шла напряженная борьба обоих государств за выигрыш пространства и времени. Стремление советского руководства расширить стратегический плацдарм на своих западных границах, на котором в случае войны могли бы развернуться военные действия, было встречено в Берлине весьма враждебно. «Претензии советского правительства в отношении Буковины — нечто новое, — писал Риббентроп 25 июня 1940 года Шуленбургу. — Буковина была территорией австрийской короны и густо населена немцами… В других районах Румынии Германия имеет очень важные экономические интересы… Германия поэтому, как мы неоднократно информировали советское правительство, крайне заинтересована в том, чтобы эти районы не стали театром военных действий»[427]. В завершение продолжительных переговоров с Шуленбургом советский нарком 26 июня заявил, что «Буковина является последней недостающей частью единой Украины». Молотов сообщил германскому послу, что СССР сможет ограничиться Северной Буковиной, где преобладает украинское население. В результате Советский Союз «получит прямую железнодорожную связь от Бессарабии через Черновицы в Лемберг (Львов). Молотов добавил, что «советское правительство ожидает поддержки Германией советских требований»[428].

Несмотря на то что предпринятые ранее Советским Союзом попытки договориться с Германией и Италией относительно обеспечения своих интересов в Юго-Восточной Европе закончились неудачей, Молотов в беседе в те же дни с итальянским послом в СССР А. Россо заявил, что «в Средиземноморье советское правительство признает гегемонию Италии при условии, что Италия признает гегемонию Советского Союза на Черном море»[429]. Однако это предложение не получило развития. Отношение Италии к СССР было далеко от дружественного, и, кроме того, без участия рейха какие-либо вопросы балканской политики Италия решать была не в состоянии. Позиция же Германии заключалась в том, чтобы закрыть СССР путь на Балканы. Правда, вскоре СССР вновь предложил Италии установить торговые отношения в «новом стиле». 27 июля нарком внешней торговли СССР Микоян в беседе с тем же Россо разъяснил, что «новый стиль» означает «выяснение политических отношений» с завершением чем-то подобным советско-германскому пакту 1939 года[430]. На этот раз итальянское правительство дало согласие начать торговые переговоры с СССР. Однако после согласия советской стороны принять торговую делегацию Рим под разными предлогами начал оттягивать ее приезд. Это объяснялось тем, что, начав подготовку к войне против СССР, Германия всячески препятствовала развитию и расширению советско-итальянских отношений[431].

Все это свидетельствовало о том, что отношения СССР и Третьего рейха становились все напряженнее. Демонстративным антисоветским актом явился Венский арбитраж, проходивший 30 августа 1940 года по поводу территориального спора между Румынией и Венгрией, который должны были разрешить Германия и Италия. В результате арбитража спорную область — Трансильванию — Румыния вынуждена была передать Венгрии. Одновременно оба партнера по оси гарантировали Румынии неприкосновенность ее новых границ[432]. Это лишний раз доказывало, что Румыния полностью включалась в сферу интересов Германии.

Советский Союз выступил с нотой протеста, обвинив Германию в нарушении статьи 3 Договора о ненападении, предусматривавшей консультации сторон по проблемам, которые затрагивали общие интересы, и квалифицировал решение о гарантии румынских границ как «прямо направленное против СССР»[433]. Протест против Венского арбитража усилил напряженность в германо-советских отношениях. Это и неудивительно. Ведь уже 22 июля германский генеральный штаб по указанию Гитлера засел за разработку плана войны против СССР, а 31 июля на расширенном заседании командования вермахта были уточнены общий замысел войны, стратегические цели и ориентировочные сроки ее начала. Тогда Гитлер заявил: «Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года»[434].

Сентябрь принес новые осложнения: в Румынию прибыла немецкая военная миссия. Ее появление в Советском Союзе расценили как «окончательное политическое и экономическое подчинение Румынии Германии и дальнейшее проникновение Германии на Балканы»[435]. По оценке полпреда СССР в Румынии, ввод германских войск означал, что «укрепление немцев на Черном море, постройка авиационных баз непосредственно угрожают интересам Советского Союза»[436]. 22 сентября войска вермахта появились на территории Финляндии. Через пять дней в столице рейха был подписан Тройственный (Берлинский) пакт между Германией, Италией и Японией, который предусматривал взаимную помощь друг другу при нападении на одну из этих стран какой-либо державы, не участвующей в данное время в войне. Политическая суть пакта заключалась в завоевании мира тремя этими державами и разделе его между ними.

Все эти события вызывали тревогу у советского руководства, тем более что вступление немецких войск в Финляндию было явным вторжением Германии в «сферу интересов» СССР. Тройственный же пакт рассматривался Советским Союзом как непосредственная угроза своей безопасности. Становилось ясно, Что у северных и южных границ СССР происходит сосредоточение немецких войск. С целью дезинформации гитлеровский МИД принимал меры дипломатической маскировки. Так, 16 сентября Риббентроп направил в Москву следующую телеграмму Шуленбургу: «Лично послу! Пожалуйста, посетите днем 21 сентября господина Молотова и, если к тому времени Вы не получите иных инструкций, сообщите ему устно и как бы между прочим, лучше всего в разговоре на какую-нибудь случайную тему, следующее:

Продолжающееся проникновение английских самолетов в воздушное пространство Германии и оккупированных ею территорий заставляет усилить оборону некоторых объектов, прежде всего на севере Норвегии. Частью такого усиления является переброска туда артиллерийского зенитного дивизиона вместе с его обеспечением. При изыскании путей переброски выяснилось, что наименее сложным для этой цели будет путь через Финляндию. Дивизион будет предположительно выгружен около Хапаранды, а затем транспортирован в Норвегию, частью по железной дороге, частью по шоссе.

Финское правительство… разрешило Германии эту транспортировку. Мы хотим заранее информировать советское правительство об этом шаге»[437].

Характер инструкций послу и указанное время беседы с советской стороной говорили о том, что СССР ставят, по существу, перед фактом выгрузки германской части в Финляндии, тем более что в финляндской прессе появилось сообщение о существовании германо-финляндского соглашения на право прохода немецких войск через Финляндию в Норвегию. Вскоре в Советском Союзе стало известно о высадке немецких войск в Ваазе, Свеаборге и Пори, хотя Германия не информировала об этом СССР. Советскому Союзу неизвестен был и текст германо-финляндского соглашения.

Накануне подписания Тройственного пакта Шуленбург по условному сигналу из Берлина (текст шифровки был получен ранее) вечером 26 сентября сообщил Молотову о предстоящем подписании договора между Германией, Италией и Японией, его целях и содержании, особо выделив, что новый союз трех держав «ни в коем случае не затронет отношения каждой из них с Советским Союзом… останутся в полной силе и действии договоры, заключенные тремя державами с Советским Союзом»[438]. Кроме того, посол передал, что в ближайшем будущем Риббентроп обратится к Сталину с личным письмом, в котором среди других вопросов будет приглашение Молотову нанести визит в Берлин[439].

Несмотря на все эти заверения, концентрация немецких войск в Финляндии и Румынии продолжалась. 7 октября «Правда» поместила сообщение из Нью-Йорка со ссылкой на бухарестского корреспондента агентства «Юнайтед Пресс», в котором говорилось, что в последние 24 часа в Румынию прибыло «4 или 5 эшелонов» с германскими войсками, включая моторизованные части. На следующий день с опровержением этого сообщения выступил германский МИД, который заявил, что в Румынию прибыли лишь офицеры-инструкторы для румынской армии и образцовые германские части, имеющие учебные цели[440]. На деле же исполнялся подписанный Гитлером еще 19 сентября приказ о сосредоточении в Румынии дивизии вермахта. Посланной военной миссии предписывалось осуществлять руководство войсками вермахта таким образом, чтобы обеспечить захват нефтяных областей, а также выгодных стратегических рубежей в случае войны против СССР[441].

Все это были шаги в одном направлении: подготовить условия для нападения на СССР. Они предусматривали укрепление фашистской коалиции во главе с Германией, подготовку плацдармов для агрессии в Восточной Европе и на Балканах, политическую изоляцию СССР как до нападения, так и с началом войны против него. А для выполнения столь обширной программы предусматривалось всячески отвлекать Советский Союз от каких-либо мер по укреплению своей безопасности и обороноспособности, развивая у его руководства иллюзии самого дружественного к нему отношения Германии.

Поскольку действия Третьего рейха продолжали вызывать у Советского правительства большие подозрения, в Берлине решили пригласить советскую делегацию во главе с Молотовым «для дальнейшего выяснения вопросов, имеющих решающее значение для будущего наших народов и для обсуждения их в конкретной форме»[442].

В приглашении, направленном Риббентропом лично Сталину, разъяснялись мотивы действий Германии, что, по мнению немецких дипломатов, должно было развеять обеспокоенность Советского правительства. Выражая уверенность, что «вопрос лишь в том, сколько пройдет времени до того момента, когда Англия в результате наших операций признается в окончательном поражении», Риббентроп писал: «На этой последней фазе войны, защищаясь от каких-либо действий, которые Англия в своем отчаянном положении все еще может предпринять, ось[443] в виде естественной меры предосторожности была вынуждена надежно защитить свои военные и стратегические позиции в Европе, а также свои политические и дипломатические позиции во всем мире. Кроме этого, она должна обеспечить необходимые условия для поддержания своей экономической жизни. Сразу же после окончания кампании на Западе Германия и Италия приступили к этой задаче и уже в общих чертах ее выполнили. В связи с этим можно также упомянуть беспрецедентную для Германии задачу охраны ее норвежских прибрежных позиций на всем протяжении от Скагеррака до Киркенеса. Для этого Германия заключила со Швецией и Финляндией определенные чисто технические соглашения, о которых я уже информировал Вас полностью через германское посольство (в Москве. — Прим. авт.). Они заключены исключительно с целью облегчения снабжения прибрежных городов на севере (Нарвика и Киркенеса), до которых нам трудно добраться по суше.

Политика, которой мы следовали совсем недавно в румынско-венгерском споре, преследует те же цели. Наши гарантии Румынии определяются исключительно необходимостью защиты этого балканского района, особенно важного для нас с точки зрения снабжения Германии нефтью и хлебом, от какого-либо нарушения стабильности, вызванной войной, саботажем и т. п. внутри этой зоны, а также от попыток вторжения извне»[444].

Объясняя создание Тройственного пакта, глава германского МИДа утверждал, что «обмен мнениями привел Берлин, Рим и Токио к полному единодушию в том смысле, что в интересах скорейшего восстановления мира должно быть предотвращено какое-либо дальнейшее расширение войны и что лучшим средством противодействовать международной клике поджигателей войны будет военный союз трех держав»[445]… Далее Риббентроп сообщал, что этот пакт «ни в коем случае не нацелен против Советского Союза». Он предлагал СССР согласовать свои долгосрочные политические цели с государствами Тройственного пакта и, «разграничив между собой сферы интересов в мировом масштабе, направить по правильному пути будущее своих народов»[446].

Поскольку пишут, что в этом письме германское правительство предлагало СССР присоединиться к Тройственному пакту, необходимо отметить, что это не соответствует действительности. Чтобы убедиться в этом, необходимо прочитать текст письма внимательно. О Тройственном пакте в нем говорится как о «военном союзе трех держав». О возможном присоединении СССР к этому военному союзу в письме нет и речи. Что касается германо-советских отношений, то Риббентроп упомянул только о «политическом и экономическом сотрудничестве». Имея в виду также Италию и Японию, германский министр писал, что историческая задача четырех держав заключается в том, чтобы согласовать свою политику на длительное время. На деле же ни о каком сотрудничестве с СССР в Берлине не думали.

В своем ответе Сталин приветствовал желание немецкой стороны «подвести итог обмену мнениями, начавшемуся в прошлом году, по вопросам, интересующим обе стороны». Далее советский руководитель писал: «Что касается обсуждения ряда проблем с Японией и Италией, то, в принципе, не возражая против этой идеи, я считаю, что этот вопрос должен будет подвергнуться предварительному рассмотрению»[447]. Прибытие Молотова в Берлин планировалось на 11–12 ноября.

Визит советского наркома состоялся 12–14 ноября. Молотов имел две беседы с Гитлером и дважды встречался с Риббентропом. Советская делегация настаивала на немедленном выведении немецких войск из Финляндии и интересовалась целями политики Германии в Турции, Болгарии и Румынии. В беседе с Гитлером Молотов заявил, что Советское правительство расценивает германо-итальянские гарантии, данные Румынии, как направленные против интересов СССР и, «если позволительно высказаться прямо», требует аннулировать эти гарантии. Гитлер отверг это требование. Когда советская сторона заявила о своем намерении дать подобные гарантии Болгарии, немцы ответили, что им ничего не известно о том, что Болгария такие гарантии просит. Позиции партнеров по переговорам явно не совпадали. Тем не менее переговоры продолжались. Главным вопросом стал вынесенный германской стороной вопрос об определении «сферы интересов» при переделе мира между государствами — участниками Тройственного пакта и Советским Союзом[448].

Гитлер и Риббентроп предлагали Советскому Союзу заключить договор со странами Тройственного пакта и принять участие в разделе Британской империи «между Германией, Италией, Японией и СССР» и, кроме того, рекомендовали ему расширить свою «сферу интересов» в направлении Персидский залив — Индийский океан. Молотов преднамеренно ограничивал свою задачу выяснением намерений рейха в отношении европейской безопасности и проблем, которые имели непосредственное отношение к СССР[449]. Вопросы, поднятые советской делегацией, касались положения в Финляндии, Турции, Болгарии, Румынии, Югославии, Греции и Польше[450].

В конце переговоров немецкая сторона выдвинула проект соглашения между державами Тройственного пакта и СССР.

СССР было предложено одобрить цели держав Тройственного пакта и следовать той же политической линии. В свою очередь Германия, Италия и Япония должны были признать существующие границы СССР. Все четыре державы обязывались не только уважать сферы взаимных интересов, но и всеми силами помогать друг другу. Предполагалось, что кроме соглашения договаривающиеся стороны подпишут два секретных протокола. Протокол № 1 определял «сферы интересов» каждой из четырех держав, причем СССР предлагалось признать, что «его основные территориальные интересы лежат к югу от территории Советского Союза в направлении Индийского океана»[451].

Протокол № 2, который должны были подписать Германия, Италия и СССР, касался Турции и предусматривал ее отказ «от взятых ею на себя международных обязательств», а также вовлечение «в политическое сотрудничество» с указанными тремя державами. Предполагалась замена конвенции о проливах, заключенной в Монтре, новой конвенцией, по которой СССР, Германия, Италия и черноморские страны получали бы право прохода через проливы для своих военно-морских флотов в любое время, тогда как всем остальным странам такого права не предоставлялось[452].

Смысл предложенного Риббентропом проекта состоял в том, чтобы не позволить Советскому Союзу проводить активную политику в Европе, в частности на Балканах и в Скандинавии. Германия, по существу, стремилась получить свободу рук в Европе, отстранить СССР от участия в европейских делах и добиться, чтобы он сделал главным направлением своей политики Южную Азию и Средний Восток, где он столкнулся бы с интересами Британской империи.

Советский нарком не дал какого-либо определенного ответа на эти предложения, считая необходимым обсудить проект этого соглашения в Советском правительстве.

Официальный ответ СССР был передан 25 ноября 1940 года. Советское правительство выражало готовность принять проект пакта четырех держав о политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи, но выдвигало ряд условий. Оно требовало оказать содействие в заключении советско-болгарского договора о взаимной помощи с предоставлением СССР военно-морской базы на территории Болгарии, создать режим наибольшего благоприятствования для Советского Союза в черноморских проливах, признать интересы СССР в районе южнее Баку, Батуми, в общем направлении Персидского залива, вывести немецкие войска из Финляндии, оказать влияние на Японию, чтобы она отказалась от концессий на Северном Сахалине[453]. Советское правительство недвусмысленно показывало рейху, что оно будет отстаивать свои интересы в Европе и бассейне Черного моря, то есть в странах, соседствующих с СССР.

Все положения этого документа свидетельствовали о том, что условия, выдвинутые советским руководством, давали Гитлеру полную свободу в Западной Европе, но препятствовали ему создать благоприятные условия для войны против СССР на Балканах и в Северной Европе.

Таким образом, переговоры в Берлине по своей сути были зондажом со стороны и Германии, и СССР в отношении дальнейших политических планов сторон. Факты свидетельствуют, что осенью 1940 года советско-германские противоречия углублялись и ни о каком укреплении союза между ними не могло быть и речи. В сентябре 1940 года Сталин в беседе с послом Великобритании в Москве С. Криппсом прямо говорил, что СССР не заинтересован быть вовлеченным в войну с Германией, но единственная реальная угроза Советскому Союзу исходит именно от Германии[454]. Известно также, что в день прибытия Молотова в Берлин — 12 ноября 1940 года — ОКВ издал директиву № 18, в которой, в частности, говорилось: «Политические переговоры с целью выяснить позицию России на ближайшее время начаты. Независимо от того, какие результаты будут иметь эти переговоры, продолжать все приготовления в отношении Востока, приказ о которых уже был отдан ранее»[455].

Исследователи, утверждающие, что Советский Союз был готов присоединиться к Тройственному пакту, ссылаясь при этом на ответ Правительства СССР («Советское правительство готово принять проект пакта четырех…»), выдают явление за сущность. А сущность состоит в том, что этот ответ давал ясно понять, что СССР отвергает предложения Германии, что он не уйдет из европейской политики и будет настойчиво отстаивать свои национальные интересы в этом важнейшем регионе.

Нужно сказать, что в то время многие политики и дипломаты рассматривали советско-германские переговоры в ноябре 1940 года реалистически. Так, оценивая визит Молотова в Берлин, посол Великобритании в Москве С. Криппс писал в Лондон, что «результаты встречи были отрицательными… Русские хотели сохранить свою свободу действий и не реагировали на усилия Гитлера, направленные на то, чтобы добиться их сотрудничества в отношении германских действий на Балканах и Среднем Востоке»[456].

Визит Молотова наглядно продемонстрировал противоречия, которые все резче обозначились в политических позициях СССР и Германии, и в то же время позволил выяснить некоторые намерения руководителей Третьего рейха. Советское правительство уяснило для себя, что возможность компромисса между Третьим рейхом и Англией в ближайшие годы маловероятна. Из этого, казалось бы, напрашивался вывод, что в перспективе можно рассчитывать только на Великобританию как потенциального союзника. Однако, как показали дальнейшие события, практических шагов в этом направлении так и не было сделано. Здесь, по-видимому, взяло верх опасение окончательно подорвать и без того напряженные отношения с Германией раньше времени.

Еще в августе 1940 года Англия предложила СССР советско-британский пакт о ненападении. Но препятствием к заключению такого договора являлось отношение Англии к вопросу о вхождении в СССР республик Прибалтики. Британское правительство наложило арест на золото Прибалтийских стран, хранившееся в английских банках, захватило 24 латвийских и эстонских парохода, которые в те дни оказались в английских портах, интернировало их экипажи. По этому поводу 7 августа Молотов заявил британскому послу Криппсу: «Можно признать, и Советское правительство признает, что имеется возможность достигнуть улучшения в торговых отношениях между СССР и Англией… Что же касается экономических отношений между странами, которые затронул г-н Криппс, то этот вопрос может получить соответствующее развитие, если наделе будет доказано благожелание со стороны Англии, и вопрос будет разрешаться с обоюдной выгодой как для Англии, так и для СССР». Далее, касаясь британской позиции, Молотов обратил внимание посла на то, что «вместо того, чтобы улучшать отношения, имеется новый сюрприз со стороны Англии, как, например, дело с прибалтийским золотом»[457]. 22 августа нарком внешней торговли Микоян в беседе с Криппсом поставил условием торгового соглашения урегулирование вопросов между СССР и Англией, связанных с вступлением Прибалтийских республик в СССР[458]. Попытки Криппса воздействовать на правительство Черчилля с тем, чтобы оно изменило свою позицию в отношении Прибалтики, успеха не имели. 22 октября Криппс официально предложил Микояну проект торгового соглашения, которое в дальнейшем можно было бы дополнить советско-английским пактом о ненападении, аналогичным договору между СССР и Германией[459].

Он подчеркнул конфиденциальность этого предложения, однако в начале ноября содержание его стало достоянием общественности. Это совпало по времени с начавшимся визитом Молотова в Берлин и, конечно, осложнило англо-советские переговоры. Криппс полагал, что сама обстановка благоприятствует улучшению англо-советских отношений. Осенью 1940 года он приложил немало усилий, чтобы убедить СССР принять английский проект. Однако политика британского правительства по отношению к СССР в тот период не отличалась последовательностью. Стремясь, по понятным причинам, не допустить сближения Советского Союза со странами Тройственного пакта, оно выступало против нормализации советско-японских отношений, считая нежелательным, «чтобы Советское правительство заключило какой-либо пакт с Японией», склоняло Иран к враждебной политике по отношению к СССР. В результате всех этих действий Великобритании после ряда совместных совещаний в феврале 1941 года Молотов официально объявил об отказе от британского предложения.

Отношения СССР с США также были далеко не из лучших. Хотя в ноте госдепартамента от 1 июля 1940 года указывалось, что правительство США готово сотрудничать с Советским Союзом и «поддерживать нормальные торговые отношения между СССР и США, которые возможны при нынешнем международном положении», американское правительство предприняло ряд недружественных актов, особенно в связи с «прибалтийским вопросом»[460]. Оно заморозило в июле 1940 года находившиеся в США фонды Прибалтийских республик и задержало золото, закупленное ранее госбанком СССР у этих стран. Правда, в августе между СССР и США была достигнута договоренность о продлении американо-советского торгового соглашения на год — до 6 августа 1941 года, но, не смотря на это, советские закупки в США по ряду важных позиций — авиационному оборудованию, некоторым видам станков — существенно сократились. В общем экспорте США доля СССР в 1940 году составила всего 2,2 %[461]. О советско-американских отношениях «нельзя сказать ничего хорошего», — заявил Молотов Верховному Совету СССР 1 августа 1940 года[462].

Что касается экономических отношений СССР с Германией, то они поддерживались на уровне имевшихся договоренностей, несмотря на явно ухудшавшиеся политические отношения. Более того, Германия в январе 1940 года согласилась поставить в СССР двух- и трехорудийные корабельные башни для строящихся военных кораблей: три 381-мм орудийные башни в марте — сентябре 1941 года, а три 280-мм орудийные башни несколько позже, в 1942–1943 годах. Совместное соглашение было подписано с советской стороны Микояном, с германской — особоуполномоченным правительства по экономическим вопросам Г. Риттером[463].

Весной 1940 года в Ленинград был отбуксирован из Германии корпус крейсера «Лютцов», который в дальнейшем планировалось оснастить немецким вооружением. В июне Советскому Союзу были переданы пять самолетов «Ме-109», два «Ю-88», два «Дорнье-215», пять «Хейнкель-100»[464].

11 февраля 1940 года было заключено так называемое хозяйственное соглашение. Оно предусматривало вывоз из СССР в Германию сырья, нефтепродуктов и продуктов питания в обмен на промышленные товары (станки, оборудование и т. п). 10 января 1941 года было подписано расширенное хозяйственное соглашение, по которому объем взаимных поставок должен был увеличиться[465]. Однако если СССР пунктуально выполнял свои обязательства, то Германия выполняла их с задержками, а в начале 41-го вообще встала на путь саботажа (оно и понятно: полным ходом шла подготовка по плану «Барбаросса»). В январе-феврале СССР снизил темпы поставок. Германский МИД отмечал «заметную сдержанность советской стороны в практической реализации советских поставок, что, вероятно, частично было связано с охлаждением политических отношений с рейхом»[466].

Действительно, визит советского наркома в Берлин со всей очевидностью показал Гитлеру, что СССР не намерен слепо следовать предначертаниям, разработанным в Берлине, и будет бороться за свои интересы в Финляндии, на Балканах и в Восточной Европе. В то же время выяснилось, что не удастся не только столкнуть СССР с Великобританией, но и обострить советско-английские отношения в желанной для рейха степени. Стало очевидно и то, что Москва не намерена уступать Берлину в спорных вопросах. Скрытое политическое и дипломатическое соперничество между Германией и СССР по нарастающей обретало форму острой политической конфронтации.

Берлин не ответил на советские предложения от 25 ноября. Получив телеграмму Шуленбурга с советскими предложениями, Гитлер сказал: «Россию надо поставить на колени как можно скорее»[467]. По существу, он и не мог дать какого-либо удовлетворительного ответа: уже шла форсированная подготовка к нападению на СССР. 18 декабря Гитлер подписал план «Барбаросса».

Между тем Советский Союз шел своим путем. Несмотря на сильное противодействие Германии, правительство СССР продолжало вести дипломатическую борьбу за Балканы. Так, еще осенью 1939 года велись переговоры с Турцией о заключении пакта о взаимопомощи в зоне ограниченного района — Черного моря и проливов. Предполагалось, что СССР и Турция должны принять обязательства прийти на помощь друг другу в случае нападения какого-либо третьего государства на одну из договаривающихся сторон. Турецкий министр иностранных дел Ш. Сараджоглу, прибывший в Москву на переговоры, подразумевал под «третьим государством» Германию. Но Сталин не хотел предпринимать чего-либо, что могло вызвать подозрение у немцев. Советская сторона потребовала, чтобы правительство Турции дало гарантии не пропускать через Босфор и Дарданеллы суда нечерноморских государств. Сараджоглу отказался дать такие гарантии, сославшись на существующие международные конвенции. Переговоры зашли в тупик, и турецкий министр покинул Москву. Вскоре Турция заключила договор о взаимной помощи с Англией и Францией, но не пошла на подписание какого-либо соглашения с СССР. После начала итало-греческой войны Турция в октябре 1940 года запросила СССР о возможностях советской помощи в случае вовлечения ее в войну, однако определенного ответа не получила, ибо Москва сослалась на отсутствие каких-либо официальных договоренностей. Лишь в марте следующего года произошел обмен заявлениями об обоюдном нейтралитете в случае нападения на одну из сторон[468]. 18 июня 1941 года турецкое правительство подписало пакт «О дружбе и ненападении» с Германией. Стороны обязывались «войти в будущем в дружественный контакт относительно всех дел, затрагивающих их совместные интересы»[469].

Между тем Германия, готовясь к войне против СССР, сколачивала антисоветскую коалицию. 20 ноября 1940 года Венгрия присоединилась к Тройственному пакту. При этом гитлеровская пропаганда изображала дело так, будто эта акция была совершена Венгрией «при сотрудничестве и полном одобрении СССР». ТАСС 23 ноября опроверг германскую версию. В тот же день находившийся с визитом в Берлине глава румынского правительства И. Антонеску подписал протокол о присоединении своей страны к Тройственному пакту. На следующий день примеру Румынии последовала «независимая» Словакия.

Стремясь воспрепятствовать расширению создаваемой Третьим рейхом антисоветской коалиции, правительство СССР 25 ноября предложило Болгарии заключить пакт о взаимной помощи, однако ее правительство через пять дней отклонило это предложение[470]. В начале января 1941 года в международных кругах стали распространяться слухи, будто в Болгарию с ведома и согласия СССР перебрасываются немецкие войска. 13 января ТАСС опроверг эти сообщения[471]. 17 января Молотов в беседе с Шуленбургом выразил удивление по поводу того, что правительство Германии столь долго не отвечает на предложения советского руководства от 25 ноября 1940 года. В тот же день германскому МИДу был вручен меморандум о Болгарии и проливах, в котором подчеркивалось, что «Советское правительство… будет рассматривать появление любых иностранных войск на территории Болгарии и в проливах как нарушение интересов безопасности СССР»[472]. Тем не менее 1 марта 1941 года Болгария присоединилась к Тройственному пакту и дала согласие на ввод войск вермахта на ее территорию. Уже эти шаги свидетельствовали, что Гитлер не намерен считаться с интересами СССР в Юго-Восточной Европе.

Но Сталин и Политбюро все еще пытались противоборствовать рейху в его политике на Балканах, на этот раз в Югославии, которая 25 марта 1941 года также присоединилась к Тройственному пакту. Подобная акция правительства Югославии вызвала в стране взрыв народного возмущения, прокатилась волна митингов и демонстраций протеста против профашистского курса правящих кругов. Недовольство народа грозило перерасти в массовое выступление, направленное против правительственной власти. В ночь на 27 марта в Югославии был совершен государственный переворот: прогерманское правительство Д. Цветковича было заменено проанглийским правительством генерала Д. Симовича, которое тем не менее не отвергло протокола о присоединении Югославии к Тройственному пакту, хотя и не ратифицировало его. В Берлине это расценили как антигерманскую акцию, что, впрочем, соответствовало действительности, и Гитлер принял решение захватить Югославию, чтобы обезопасить свой балканский фланг перед нападением на СССР. Выступая на совещании с руководящим составом вермахта 27 марта, он заявил, что «если бы правительство страны было свергнуто во время реализации плана «Барбаросса», то для Германии это имело бы более тяжелые последствия»[473]. Он приказал «сделать все приготовления для того, чтобы уничтожить Югославию в военном отношении и как национальную единицу»[474].

События в Югославии привлекли внимание и правительства СССР. Сталин увидел в государственном перевороте в Белграде новый шанс укрепить свои позиции на Балканах. 31 марта полпред СССР в Югославии от имени Советского правительства предложил направить в Москву югославскую делегацию для переговоров о заключении договора. В инструкции Молотова полпреду указывалось на срочность этой акции, ибо «дорог каждый час»[475]. На следующий день министр без портфеля в новом правительстве М. Гаврилович уже был в Москве. В беседе с заместителем наркома по иностранным делам А. Я. Вышинским он сообщил о твердой решимости Югославии не присоединяться к Тройственному пакту. Вышинский расценил это решение как единственно правильное, особенно намерение нового правительства «не демобилизовывать армию и готовиться к защите независимости страны»[476]. Югославская делегация предлагала заключить договор о взаимной помощи; однако советская сторона, опасаясь столь демонстративного антигерманского шага, не пошла на соглашение, связанное с военными обязательствами, и предложила заключить договор о дружбе и ненападении. При этом она не исключала помощь военными материалами[477].

5 апреля в Москве был подписан договор о дружбе и ненападении между СССР и Югославией. Несмотря на отсутствие военных обязательств, это был открытый вызов рейху. Договор предусматривал взаимные обязательства воздерживаться от всякого нападения друг на друга. Если одна из сторон, говорилось в документе, подвергнется нападению со стороны третьего государства, другая договаривающаяся сторона «обязуется соблюдать политику дружественных отношений к ней»[478]. Однако не успели высохнуть чернила на этом договоре, как на рассвете 6 апреля германские войска вторглись в Югославию. Силы были слишком неравны: 15 апреля югославское правительство капитулировало.

В первый же день агрессии германское посольство в Москве вручило Молотову сообщение, в котором указывалось, что вторжение вермахта в Югославию и Грецию было вынужденным, что действия рейха в этой зоне «направлены исключительно на предотвращение получения Англией еще одного плацдарма на континенте», что германские войска «уйдут с Балкан после выполнения этой задачи». Молотов, как поспешил доложить Шуленбург в Берлин, «несколько раз повторил, что «крайне печально, что, несмотря на все усилия, расширение войны таким образом оказалось неизбежным»[479].

Вторжение немцев в Югославию, с которой только что был подписан договор о дружбе и ненападении, явилось последним ударом по советской балканской политике. Сталину стало ясно, что дипломатическое противоборство с Германией проиграно, что отныне господствующий почти повсеместно в Европе Третий рейх не намерен считаться со своим восточным соседом. Оставалась одна надежда: отодвинуть сроки теперь уже неизбежной германской агрессии.

В этой обстановке важной задачей стало урегулирование отношений с Японией, чтобы обезопасить себя с востока и исключить войну на два фронта. Переговоры с Японией по поводу подписания пакта о ненападении или нейтралитете велись с лета 1940 года. Японская сторона пошла на создание смешанной комиссии по уточнению границы между Маньчжоу-го и МНР. В результате 9 июня было подписано соглашение, четко определившее границу — в районе Халхин-Гола[480]. Более того, в июле правительство Японии через своего посла в Москве официально предложило начать переговоры о заключении пакта о ненападении.

Такой поворот в политике Токио объяснялся тем, что военно-политическое руководство страны на время отказалось от «северного варианта» — нападения на СССР, а принялось разрабатывать «южный вариант» — агрессию против США и европейских держав, имевших колонии в бассейне Тихого океана. Тогда, летом 1940 года, в Советском Союзе отнеслись к японскому предложению весьма настороженно. «Можно признать, что вообще есть известные признаки желания японской стороны к улучшению отношений с Советским Союзом, — говорил Молотов на седьмой сессии Верховного Совета СССР в августе 1940 года. — Но еще во многом не ясны действительные политические устремления этих кругов, что относится и к советско-японским отношениям»[481]. В связи с взаимным выяснением позиций переговоры затянулись, и только во время визита министра иностранных дел И. Мацуоки в Москву 13 апреля 1941 года пакт о нейтралитете был подписан. Это явилось крупным достижением советской дипломатии, ибо оно нанесло серьезный удар по планам Гитлера. Так же, как в августе 1939 года советско-германский договор нарушил планы японских милитаристов, так и теперь советско-японский пакт о нейтралитете накануне агрессии рейха против СССР снимал непосредственную опасность на восточных границах Советского Союза. Японии это тоже было весьма кстати, так как она переключилась на «южный вариант». И хотя опасность нападения на востоке для СССР полностью не была ликвидирована, на какое-то время угроза войны на два фронта отошла на второй план. Это позволило усилить западные военные округа за счет войск Дальнего Востока.

В апреле — июне 1941 года советская политика в отношении Германии вступила в новую фазу, весьма напоминавшую западную политику умиротворения накануне Второй мировой войны. Гитлер не предъявлял к СССР никаких требований, однако Сталин всем своим поведением стремился показать, что он готов на любые дружественные акции и делает все, чтобы исключить малейший повод для конфликтов между СССР и Германией. О том, что в Берлине вынашиваются агрессивные замыслы против СССР, знали как в Москве, так и за рубежом.

В Кремле хорошо понимали, что, несмотря на огромные усилия советской военной промышленности и командования Красной Армии повысить обороноспособность страны и боеготовность Вооруженных сил, решение этих задач наталкивается на клубок проблем. Здесь и репрессии, и все упущения 30-х годов, и общая отсталость страны, унаследованная от царизма. Когда Сталину в феврале 1941 года доложили, что для укомплектования новых механизированных соединений не хватает 12,5 тыс. средних и тяжелых танков, 43 тыс. тракторов, 300 тыс. автомашин, он не мог поверить: ведь это означало, что формируемые корпуса обеспечены лишь, на 30 %. Аналогичная картина наблюдалась и в авиации. Новых типов самолетов насчитывалось не более 10–20 %[482]. Весьма плохо обстояло дело с производством боеприпасов и многих видов вооружения. В общем, страна и армия не были готовы к схватке с таким врагом, как Германия.

Конкретные данные о подготовке Третьего рейха и его союзников к войне органы госбезопасности и военная разведка начали получать с ноября 1940 года, тут же направляя эту информацию руководству страны. С весны 1941 года поток донесений о возрастающей угрозе войны Германии против СССР резко увеличился. С конца марта по Берлину волнами пошли слухи о готовящемся нападении на Советский Союз. В донесениях дипломатов и разведчиков замелькали различные сроки начала вторжения вермахта в пределы СССР: 6 апреля, затем 20 апреля, потом 18 мая, наконец, 22 июня. Советское полпредство в Берлине регулярно докладывало в Москву и об этом. «На протяжении нескольких месяцев мы, работники посольства, видели, как в Германии неуклонно проводятся мероприятия, явно направленные на подготовку операций на восточном фронте», — писал впоследствии сотрудник советского полпредства В. М. Бережков[483].

Одновременно в политических кругах Европы циркулировали слухи, распространявшиеся германской службой дезинформации о том, будто войска вермахта сосредоточиваются на востоке вне досягаемости английской авиации для подготовки к десантной операции на Британские острова. Кроме того, муссировались предположения и о том, что Германия собирается заключить с СССР новое торгово-экономическое соглашение, поскольку нужды затяжной войны требуют укрепления немецкой экономики. А войска сосредоточиваются на востоке якобы для демонстрации силы на случай, если Советский Союз проявит вдруг несговорчивость[484].

Но кроме всевозможных домыслов постепенно накапливались и более достоверные разведывательные сообщения. По данным разведывательного управления РККА, за январь — март 1941 года группировка немецких войск в Восточной Пруссии, Польше и Румынии возросла на 9 дивизий. В начале апреля у западных границ СССР уже насчитывалось 72–73 дивизии, а к маю — 103–107 дивизий[485]. По мере приближения германского нападения на СССР объем разведывательной информации нарастал. 6 июня стало известно, что на советско-германской границе сосредоточено около 4 млн. немецких и румынских солдат.

Вечером 16 июня было получено срочное спец-сообщение из Берлина. Его тут же доложили Сталину и Молотову. В сообщении говорилось: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время… В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия. Часть германских самолетов, главным образом истребителей, находится на венгерских аэродромах»[486]. Одновременно советским разведчикам удалось узнать содержание приказа по авиации, в котором ей ставились задачи по бомбардировке советских городов, портов и аэродромов в начале войны.

Знакомство ныне с данными разведки, поступавшими весной и в первые недели лета 1941 года в Кремль, создает впечатление, будто обстановка была предельно ясной. Кажется, Сталину оставалось только дать директиву Красной Армии о приведении ее в полную боевую готовность к отражению агрессии. Он, однако, этого не сделал, и, безусловно, это его роковой просчет, обусловивший трагедию 1941 года. Все это так. Но надо учитывать и то, что международная обстановка была значительно сложнее, чем это может показаться при изучении ставших доступными только в послевоенный период разведывательных сведений о приготовлениях вермахта у советских западных границ.

Не следует забывать, что Германия весной этого года продолжала вести интенсивную войну против Англии, причем успехи вермахта были весьма впечатляющими. Люфтваффе продолжало регулярные бомбардировки британских городов, ширилась морская блокада Британских островов. К тому же особенно обострилась обстановка на Ближнем Востоке. В марте премьер-министром Ирака, где были расположены английские морские и авиационные базы, стал Рашид-Ал и, ярый сторонник Гитлера. 2 мая в Ираке вспыхнуло антианглийское восстание. Британские войска сосредоточили максимальные силы на удержании портов в Персидском заливе и авиабазы Хаббания. 13 мая на иракский аэродром Мосул прибыли немецкие самолеты. Через Сирию с разрешения правительства Виши в Ирак перебрасывались военные грузы[487]. 75 процентов военной техники, сосредоточенной в Сирии и находившейся под контролем итальянской комиссии по перемирию, также было направлено в Ирак. Немецким самолетам предоставлялось право пользоваться сирийскими аэродромами[488].

20 мая вермахт начал Критскую операцию и к концу месяца овладел островом. В боях за Крит английский флот понес огромные потери. После эвакуации с Крита средиземноморский флот англичан имел в боевой готовности всего 2 линкора, 3 крейсера и 17 эсминцев[489].

Господство на море в восточном Средиземноморье было временно утрачено. Дорога через вишистскую Сирию в прогерманский Ирак, а также в Египет была для немцев открыта. А это означало, что, захватив эти страны, Германия отрезала своего противника от нефтеносных районов, без которых продолжать войну Великобритания не могла. Объединенное разведывательное управление британского комитета начальников штабов считало, что главной целью рейха в 1941 году остается именно разгром Англии. Что же касается накапливания сил вермахта у границ СССР, то английские разведчики полагали, что это не более чем демонстрация силы с целью оказать давление на Советский Союз, если он откажется продлить торгово-экономическое соглашение с Германией. В Лондоне предполагали, что такое соглашение необходимо Гитлеру для укрепления германской экономики, если война с Англией примет затяжной характер. Только 12 июня английская разведка пришла к выводу, что «Гитлер решил покончить с помехами, чинимыми Советами, и напасть»[490].

В Кремле также преобладало мнение, что в обстановке, близкой к победоносному завершению войны с Великобританией, Гитлер не пойдет на гибельную для Германии, как уже доказала история, войну на два фронта, начав военные действия против СССР. Вот почему советское руководство считало, что летом 1941 года Гитлер направит главные усилия на то, чтобы разгромить уже основательно ослабленные английские вооруженные силы, отсечь Англию от источников нефти и принудить ее к миру. Кроме того, обладание богатыми нефтяными районами (разумеется, полученными после поражения Англии) позволит Гитлеру более успешно вести войну против СССР.

Неблаговидную роль сыграли и донесения начальника разведывательного управления РККА генерала Ф. И. Голикова в этот период. Передавая точно фактическую сторону дела (где, сколько и каких войск сосредоточено), он делал выводы, не вытекавшие из содержания донесений.

Так, еще в марте 1941 года советская разведка получила важнейшие сведения о том, что командование вермахта создает три группы армий для нанесения ударов по Ленинграду, Москве и Киеву. «Начала военных действий против СССР следует ожидать между 15 мая и 15 июня 1941 г.». Докладывая эти данные Сталину, Голиков делал следующий вывод:

«1. Считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки»[491].

В спецсообщении разведуправления 31 мая 1941 года указывалось, что «против Англии (на всех фронтах) — 122–126 дивизий, против СССР — 120–122 дивизии, резерв — 44–48 дивизий». Начальник разведуправления, считая необходимым выделить ту мысль, что «немцы в значительной степени усилили свое правое крыло против СССР, повысив его удельный вес в общей структуре своего восточного фронта против СССР», подчеркнул, что «немецкое командование, имея уже в данное время необходимые силы для дальнейшего развития действий на Ближнем Востоке и против Египта… в то же время довольно быстро восстанавливает свою главную группировку на западе… имея в перспективе осуществление главной операции против английских островов»[492]. В конце спецсообщения отмечалось, что «перегруппировки немецких войск после окончания Балканской кампании в основном завершены».

Действительно, в начале лета обстановка для Великобритании складывалась более чем неблагоприятно. Естественно, пытаясь спасти страну от катастрофы, ее правительство было крайне заинтересовано в том, чтобы главные силы Германии были отвлечены от Британской империи и направлены в другом направлении. В такой ситуации, полагал Сталин, правительство Черчилля сделает все, что в его силах, лишь бы спровоцировать войну рейха против СССР. Поэтому, очевидно, он и не верил ни своей разведке, ни советской агентуре за границей, считая, что сведения о масштабном сосредоточении вермахта близ советских границ — это все плоды британской провокации.

Германская пресса лицемерно сетовала на то, что усилившиеся слухи о близящемся нападении СССР на рейх, которые, кстати, немцы сами и распространяли, весьма омрачают германо-советские отношения. Как вспоминал маршал Г. К. Жуков, Сталин опять-таки считал это происками все тех же англичан. «Вот видите, — убеждал он окружающих, — нас пугают немцами, а немцев пугают Советским Союзом и натравливают друг на друга. Это тонкая политическая игра»[493].

К тому же произошел ряд важных событий, укрепивших подозрения Сталина. 18 апреля посол Великобритании в СССР Криппс вручил советскому наркому иностранных дел меморандум, в котором говорилось, что в случае затягивания войны на длительный срок определенным кругам в Англии может «улыбнуться мысль» об окончании войны с рейхом на германских условиях. И тогда немцам откроется неограниченный простор для экспансии в восточном направлении. Криппс не исключал, что подобная идея может найти последователей и в США. «В связи с этим следует помнить, — писал посол, — что правительство Великобритании не заинтересовано столь непосредственно в сохранении неприкосновенности Советского Союза, как, например, в сохранении неприкосновенности Франции и некоторых других западноевропейских стран». Меморандум заканчивался вопросом: «Намерено ли Советское правительство улучшить отношения с Англией или оно желает оставить их в таком состоянии, в каком они находятся сейчас?»[494] Этот документ явно предупреждал советское руководство, что возможен такой поворот событий, когда СССР окажется в одиночестве перед угрозой фашистского нашествия.

Советское руководство восприняло его как намек на возможность нового антисоветского сговора «мирового империализма» против СССР. Надо отметить, что в Англии были круги, ратовавшие за мирные переговоры с Германией. Прогерманские настроения были особенно характерны для так называемой кливлендской клики, возглавляемой герцогом Гамильтоном. Сторонники Гамильтона поддерживали связи с лидерами нацистской партии. По их мнению, Германии «должна быть предоставлена свобода рук против России на востоке в качестве награды за заключение мира» с Англией[495]. Настороженность Кремля еще более возросла, когда на следующий день, 19 апреля, Криппс передал Молотову письмо английского премьер-министра, написанное еще 3 апреля и адресованное лично Сталину. Черчилль давал понять, что, по мнению британского правительства, Германия готовится совершить нападение на Советский Союз. «Я располагаю достоверными сведениями… — продолжал он, — что, когда немцы сочли Югославию пойманной в свою сеть, т. е. после 20 марта, они начали перебрасывать из Румынии в Южную Польшу три из своих пяти танковых дивизий. Как только они узнали о сербской революции, это передвижение было отменено. Ваше превосходительство легко поймет значение этого факта[496].

Эти два сообщения, совпавшие по времени, уже давали повод подозрительному по природе Сталину рассматривать происходящее как провокацию. Кроме того, ему стало известно, что 10 мая на Британские острова прилетел Р. Гесс, заместитель Гитлера по партии, третье лицо в рейхе, и, что еще более утвердило его в своем прогнозе, в тот же день прекратились бомбардировки английских городов. В чем состояла миссия Гесса, какова реакция англичан — неизвестно, но подозрения о возможном англо-германском сговоре, как это было не раз в прошлом, витали в кремлевских кабинетах.

Эти предположения вскоре подтвердились и данными разведки. 14 мая известный советский разведчик К. Филби сообщил из Лондона: «Гесс, прибыв в Англию, заявил, что он намеревался прежде всего обратиться к Гамильтону… Гамильтон принадлежит к так называемой кливлендской клике. Киркпатрику, первому чиновнику «Закоулка» (ходовое обозначение британского МИДа. — Прим, авт.), опознавшему Гесса, тот заявил, что привез с собой мирные предложения. Сущность мирных предложений нам пока неизвестна». 18 мая Филби доложил, что, как заявляет сам Гесс, целью его прибытия в Англию является заключение компромиссного мира, который «должен приостановить увеличивающееся истощение обеих воюющих сторон и предотвратить окончательное уничтожение Британской империи»[497].

Тайна пребывания Гесса в Англии продолжала мучить Сталина и в дальнейшем. В 1942 году, когда немцы вышли к Сталинграду, а союзники по антигитлеровской коалиции отказались открыть второй фронт и прекратили ленд-лизовские поставки по северному маршруту, Сталин направил советскому полпреду в Лондоне Майскому следующую телеграмму: «У нас у всех в Москве создается впечатление, что Черчилль держит курс на поражение СССР, чтобы потом сговориться с Германией Гитлера или Брюнинга за счет нашей страны. Без такого предположения трудно объяснить поведение Черчилля по вопросу о втором фронте в Европе, по вопросу о поставках вооружения для СССР… по вопросу о Гессе, которого Черчилль, по-видимому, держит про запас…»[498].

В те же дни наряду с донесениями разведки продолжают поступать сообщения от британских дипломатов о скором нападении Гитлера на СССР. Отсюда недоверие Сталина к донесениям агентуры, его крепнущее убеждение, что Англия хочет столкнуть Германию с СССР и отвести от себя угрозу разгрома в войне.

Вот как описывает бывший начальник разведки госбезопасности НКГБ генерал-лейтенант П. М. Фитин реакцию Сталина на указанное выше донесение агентуры от 16 июня 1941 года из Германии, когда на следующий день в полдень нарком госбезопасности В. Н. Меркулов и он, Фитин, были вызваны к главе государства: «В кабинете Сталин был один. Когда мы вошли, то он сразу обратился ко мне: «Начальник разведки, не надо пересказывать спецсообщение, я внимательно его прочитал. Доложите, что за источники это сообщают, где они работают, их надежность и какие у них есть возможности для получения столь секретных сведений». Я подробно рассказал об источниках информации. Сталин ходил по кабинету и задавал различные уточняющие вопросы, на которые я отвечал. Потом он долго ходил по кабинету, курил трубку и что-то обдумывал, а мы с Меркуловым стояли у дверей. Затем, обратившись ко мне, он сказал: «Вот что, начальник разведки. Нет немцев, кроме Вильгельма Пика, которым можно верить. Ясно?» Я ответил: «Ясно, товарищ Сталин». Далее он сказал нам: «Идите, все уточните, еще раз перепроверьте эти сведения и доложите мне»[499].

В те же дни англичане неоднократно передавали советскому послу в Лондоне Майскому сведения о подготовке немцев к нападению на СССР. 2, 10 и 13 июня министр иностранных дел Великобритании А. Иден, а 16 июня его заместитель А. Кадоган сообщали о сосредоточении войск вермахта у границ СССР. Это подтверждалось и данными советской разведки. Однако в Кремле все это расценивалось как стремление Англии втянуть Советский Союз в войну с Третьим рейхом. Сталин искренне полагал, что правительство Черчилля хочет, чтобы СССР приступил к развертыванию войсковых группировок в приграничных районах и тем самым спровоцировал нападение Германии на Советский Союз.

Только теперь, когда стали известны все обстоятельства роковых событий, до некоторой степени понятна установка Сталина: любой ценой оттянуть неминуемую германскую агрессию хотя бы до 1942 года, когда, по его мнению, СССР будет готов к эффективной обороне. Поэтому весной 1941 года Советское правительство проводит политику «умиротворения» Гитлера, чтобы не дать ему повода обвинить СССР в действиях, враждебных Германии.

8 мая ТАСС опровергает слухи о сосредоточении советских войск на западных границах. На следующий день СССР разрывает дипломатические отношения с эмигрантскими правительствами Бельгии, Норвегии и Югославии. 12 мая он признает прогерманский режим в Ираке, установленный там в ходе антибританского восстания. Запланированные поставки в рейх по хозяйственному соглашению от 10 января 1941 года четко выполняются. В меморандуме МИДа от 15 мая 1941 года по этому поводу отмечалось: «Положение с поставками советского сырья до сих пор представляет удовлетворительную картину. В апреле были произведены поставки следующих, наиболее важных видов сырья: зерно — 208 тыс. т, нефть — 90 тыс. т, хлопок — 8,3 тыс. т, цветные металлы — 6,34 тыс. т (меди, олова и никеля)… Транзитная дорога через Сибирь пока еще в действии. Поставки сырья из Восточной Азии, в частности каучука, перевозимого в Германию по этой дороге, продолжают, быть существенными… В данное время объем сырья, обусловленный договором, доставляется русскими пунктуально, несмотря на то что это стоит им больших усилий; договоры, особенно в отношении зерна, выполняются замечательно…»[500].

Хотя с весны 1941 года резко возросло количество немецких самолетов-разведчиков, нарушавших воздушное пространство Советского Союза, на территории страны продолжала действовать директива народного комиссара внутренних дел СССР от 28 марта 1940 года, которая строго запрещала сбивать их. Директива предписывала ограничиваться составлением актов о нарушении государственной границы, что было в дальнейшем подтверждено советско-германской конвенцией «О порядке урегулирования пограничных конфликтов и инцидентов» от 10 июня 1940 года. В марте 1941 года эта директива была распространена и на Балтийский флот. 21 апреля НКИД направил германскому послу в Москве ноту протеста по поводу участившихся случаев нарушения воздушных границ СССР немецкими самолетами (с 27 марта по 18 апреля — 80 случаев нарушения). Поверенный в делах германского посольства в Москве В. Типпельскирх докладывал в Берлин: «В ноте еще раз подчеркнуто выражается надежда комиссара иностранных дел, что германское правительство предпримет все необходимые меры, чтобы предотвратить нарушение государственной границы СССР германскими самолетами в будущем»[501]. Германский МИД проигнорировал эту ноту. И хотя нарушение воздушного пространства СССР немецкой авиацией приобретало не только систематический, но и уже наглый характер (только с 19 апреля по 19 июня — 180 нарушений, в некоторых случаях немецкие самолеты вторгались на 100–150 км в глубь советской территории), советская сторона не принимала никаких мер[502].

Как вспоминал маршал Жуков, даже в последние предвоенные дни Сталин вопреки настояниям наркома обороны и начальника Генштаба не разрешал привести войска западных приграничных округов в повышенную боевую готовность. Его осторожность переросла в маниакальную боязнь «спровоцировать» Гитлера на войну против СССР. Он настолько уверовал, что его оценка международной обстановки соответствует реальности, что даже 21 июня, когда руководство Наркомата обороны принесло ему на одобрение директиву о приведении войск западных округов в полную боевую готовность, он посчитал ее преждевременной, а решившись, наконец, одобрить, потребовал указать в ней, что «нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений»[503].

14 июня, когда в Кремле напряженность в ожидании решающих событий приблизилась к критической черте, в печати появляется сообщение ТАСС. Его смысл — вызвать реакцию Германии, выяснить намерения Гитлера, завязать с ним новые переговоры и постараться протянуть время до осени, когда погода сделает наступление вермахта невозможным. В сообщении, в частности, указывалось: «2. Поданным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям…

3. СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными;

4. Проводимые сейчас летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии как враждебные Германии по крайней мере нелепо»[504].

Текст этого сообщения Молотов еще накануне передал Шуленбургу. Однако в германской прессе сообщение ТАССтак и не было опубликовано. Не отреагировало на него нацистское правительство и через дипломатические каналы. Гитлер считал уже излишними какие-либо объяснения с Советским Союзом. Зато в СССР оно сыграло крайне негативную роль: в самый канун войны советский народ очередной раз был введен в заблуждение.

Однако в Москве все еще не теряли надежды попытаться втянуть немцев в переговоры, которые позволили бы протянуть время. 18 июня советский посол в Берлине Деканозов встретился со статс-секретарем германского МИДа Вейцзеккером с целью выяснить реакцию немцев на сообщение ТАСС. Однако беседа не дала никаких результатов. Через два дня Деканозов просит аудиенции у Риббентропа, чтобы заявить еще одну ноту протеста по поводу нарушения воздушного пространства СССР немецкими самолетами. Его принимают только на следующий день в 21 час 30 минут, но не Риббентроп, а Вейцзеккер, который заявил, что «он не осведомлен о протестах на границе», но, напротив, «информирован о многочисленных нарушениях советскими самолетами германской границы»[505].

В Москве вечером 21 июня Молотов пригласил германского посла Шуленбурга, пытаясь выяснить позицию его правительства, оперируя слухами о близкой войне между Германией и СССР и недовольстве в Берлине Советским Союзом. Но посол смог лишь сказать, что передаст изложенное наркомом своему правительству[506]. 22 июня в 4 часа утра Риббентроп, вручив советскому послу в Берлине меморандум, заявил, что «сосредоточение русских вооруженных сил на самой границе представляет для рейха такую серьезную угрозу, что фюрер решил предпринять военные контрмеры»[507]. Полтора часа спустя в Москве аналогичное заявление сделал наркому Шуленбург.

В меморандуме, врученном Молотову, содержались обвинения СССР в нарушении пакта о ненападении и подготовке войны против Германии. В нем, в частности, говорилось: «Вскоре после заключения германо-русских договоров возобновил свою подрывную деятельность против Германии Коминтерн с участием официальных советских представителей, оказывающих ему поддержку. В крупных масштабах проводился открытый саботаж, террор и связанный с подготовкой войны шпионаж политического и экономического характера. Во всех странах, граничащих с Германией, и на территориях, оккупированных германскими войсками, поощрялись антигерманские настроения, а попытки Германии учредить стабильный порядок в Европе вызывали сопротивление. Советский начальник штаба предложил Югославии оружие против Германии, что доказано документами, обнаруженными в Белграде. Декларации, сделанные СССР в связи с заключением договоров с Германией, относительно намерений сотрудничать с Германией оказываются, таким образом, продуманным введением в заблуждение и обманом, а само заключение договоров — тактическим маневром для получения соглашений, выгодных только для России. Ведущим принципом оставалось проникновение в небольшевистские страны с целью их деморализовать, а в подходящее время и сокрушить… Таким образом, Советское правительство нарушило договоры с Германией и намерено с тыла атаковать Германию, в то время как она борется за свое существование. Фюрер поэтому приказал германским вооруженным силам противостоять этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами»[508]. Германский посол добавил, что совместно с Германией должны выступить также Румыния и Финляндия.

Таким образом, попытки Сталина дипломатическими средствами оттянуть нападение рейха на СССР не увенчались успехом. Расчеты на вовлечение правительства Германии в длительные переговоры, которые позволили бы протянуть время до осени и сделать невозможным нападение Германии на СССР в 1941 году, не оправдались. Боясь спровоцировать Гитлера на войну против СССР, советское руководство хотя и смогло значительно повысить военно-экономический потенциал страны, но в последние предвоенные месяцы не приняло необходимых мер для подготовки населения и вооруженных сил к отражению тщательно спланированного немцами нападения. Удар колоссальной силы, который вермахт обрушил на СССР, оказался внезапным для советского народа.