Старинные часы

Нельзя иначе

— Давай его усыновим!

— Ты с ума сошел! Ведь у него есть мать.

— Никудышная. Пьянчуга. Что с нее толку?

— Какая ни есть, она — мать… Кстати, как ее состояние? Ты хотел сегодня позвонить.

— Да уж идет на поправку. Но пролежит еще порядочно. Шутка ли — кости таза, чудом не повреждены почки. А плечо уже срослось. Здоровущая баба. — Герасим Петрович нагнулся, приоткрыл дверцу газовой духовки и заглянул в нее: — Дай нам с Сашкой пирожочка!

Марина Викторовна хлопнула мужа по руке:

— Да ты что открываешь раньше времени! Потерпите. Скоро поспеют.

— А пахнет как вкусно! — Герасим Петрович втянул ноздрями воздух. — М-м-м!

— Дя-а-дя Гера! — раздался из столовой тонкий голос. — У меня задача не получается!

— Иду-у! — прогудел Герасим Петрович.

В маленькой, тесной кухне сразу стало просторно. Высокий, большой, уже грузноватый в свои сорок два года, Герасим заполнял ее — и не повернешься. А здорово он все-таки потолстел за эти десять лет. Как ребенок, любит сладкое. И всякие «пирожочки».

Десять лет? Да, они женаты уже почти десять лет. Судьба подарила ей целые годы счастья с этим обожаемым ею человеком. Счастье было бы безоблачным, если бы…

На какие только курорты она не ездила, каким врачам не показывалась, подвергалась мучительным процедурам… Заподозрив Герасима, она и его погнала к медикам. Он возмутился:

— Маришка, я же все-таки врач! Хирург, правда, а не этот самый… Но кое-что понимаю.

Но у врача, конечно, побывал — разве мог он в чем-нибудь ей отказать? И у него не нашли никаких отклонений.

Без горечи она не могла видеть, как Герасим, раскатисто хохоча, катает на плечах своих племянников, возится с ними. В сквере стоило им пять минут просидеть на скамейке, и уже какой-то ребенок оказывался возле его колен. Герасим разговаривал и играл с ним так самозабвенно, что ей приходилось решительно напомнить: им пора идти.

С год назад, решив, что дольше ждать бессмысленно, она предложила взять ребенка на усыновление.

— Не было бы тебе трудно? — сказал он заботливо и тут же просиял: — Я буду помогать! Вот увидишь.

Дело оказалось очень сложным. Так называемых «отказных» детей в домах ребенка почти не было. И те, на которых матери подписали «отказ», были или больные, ослабленные, и предложить их усыновителям не имели права, или их разбирали с поразительной быстротой: на детей была очередь.

Марина Викторовна записалась в нескольких домах ребенка, ждала вызова. Раза три ей предложили посмотреть детей. Но этих, предложенных, взять она не решилась: один был рыжий, как огонь (ни у нее, ни у Герасима рыжих в роду не было), другая — резко выраженного кавказского типа, третий уж очень, бедняжка, некрасивый: нос крючковатый, лицо несколько асимметричное — вполне ли полноценный? Его и предложили с сомнением.

Герасима она с собой в дома ребенка не брала. Боялась, что он схватит первого попавшегося: улыбнется ему ребенок — ну и все…

А с месяц назад в институте, где работала Марина Викторовна в химической лаборатории, умерла пожилая сотрудница бухгалтерии Ольга Васильевна. Жилось ей нелегко. Дочь, шофер грузовой машины, часто пьянствовала, тянула с матери деньги, скандалила. Только из жалости к Ольге Васильевне жильцы не отправляли скандалистку в милицию. От кого-то она прижила ребенка. Во внуке старушка бухгалтер души не чаяла, постоянно рассказывала о своем Сашеньке сотрудницам, приводила его на елки, сетовала, что пришлось отдать его в школу-интернат. Как сам управится, когда из школы вернется? Да и вообще в интернате ему спокойнее. А уж по воскресеньям она глаз с него не спускает.

В квартире щадили непутевую шоферицу. Но кара настигла ее вне дома. В нетрезвом виде (при разбирательстве администрация гаража утверждала, что напилась она уже в поездке, а выехала «в порядке») Лариса, попала в аварию, в тяжелом состоянии была доставлена в больницу. Через три дня, вероятно из-за нервного потрясения, Ольга Васильевна внезапно скончалась от инфаркта.

Все хлопоты по похоронам взял на себя институт: Ольга Васильевна проработала в нем сорок лет. Разные формальности пришлось выполнять и Марине Викторовне как члену месткома.

В морге она увидела мальчика лет восьми. Лопоухий, с неровно отросшими, во все стороны торчащими волосами, в измятой школьной форме, он топтался между какими-то женщинами с испуганным и подавленным видом.

На кладбище небольшая кучка женщин следовала за гробом: две сотрудницы бухгалтерии, Марина, остальные, очевидно, соседки по квартире, какие-то дальние родственницы. Единственным мужчиной среди провожавших был этот мальчонка, похожий на взъерошенного воробья.

Когда шли к выходу с кладбища, мальчика вела за руку остроносая, суетливая женщина средних лет с усталым и сердитым лицом — Марина уже знала, что это троюродная племянница Ольги Васильевны. Женщина что-то говорила мальчику. Почему-то он то и дело спотыкался. Глаза у него были красные, рот кривился в беззвучном плаче.

Приблизившись, Марина услышала ворчливые слова:

— Что ногами заплетаешь? Не маленький!

Марина взяла мальчика за другую руку:

— Тебя, кажется, Сашей зовут?

Он поднял на нее испуганные глаза и промолчал.

— Сашей, Сашей, — отозвалась женщина. — Завтра воскресенье, перебудет у меня. В интернат с вечера надо будет свезти. Не ближний свет, через весь город тащиться. А у меня муж больной. А в понедельник с утра мне и вовсе не успеть до работы. Сам-то не научился ездить! — Она дернула мальчика за руку.

Тот сгорбился, опустил голову, из-под сжатых век покатились слезинки. И вдруг так споткнулся о какой-то камень, что, не поддержи его Марина Викторовна, непременно свалился бы на дорожку.

— Да иди ты по-человечески! — прикрикнула — вполголоса из уважения к месту, где они находились, — троюродная племянница. Вздохнула и проговорила уныло: — Надо похлопотать, чтобы плату с него сняли. Матка в больнице… Да и прежде с нее разве получишь? Все тетя Ольга платила… Теперь един как перст! — Она так и сказала «един», а не «один».

— Мы похлопочем, наш местком, насчет оплаты в интернате, — сказала Марина Викторовна и, движимая жалостью к этому «единому как перст», неожиданно для себя предложила: — Хотите, я его отвезу в интернат в понедельник утром? Выйду на работу попозже.

— Вот спасибочко-то! — обрадовалась женщина. — А то муж у меня больной, я и так с ног сбивши… Только как же оно выйдет? Вы приедете за ним в понедельник утречком? Я ведь на работу чуть свет ухожу. И далеко тоже… А может, он как-нибудь дома у себя перебудет воскресенье?

— Один? — Про себя Марина Викторовна невольно добавила: «как перст».

— Ну, там соседки есть, накормят, поди, чем-нибудь.

— Знаете… просто я возьму его сейчас с собой.

Женщина взглянула на Марину почти с восхищением:

— Ну, если вас не затруднит…

Марина наклонилась к мальчику:

— Саша, поедешь ко мне?

Он кивнул безразлично.

За обеденным столом мальчуган сидел забавно одетый. Дома Марина прежде всего выкупала его в ванне. Облачила Сашу в рубаху Герасима, подвернув рукава до самых плеч, сверху накинула свой фланелевый халат. Несколько раз Саша принимался плакать. Не выпуская из правой руки ложки. Поплакав минуту-две, объяснял извиняющимся тоном:

— Это я по бабушке!

Утирал нос левым кулаком и снова принимался за еду. С аппетитом съел полную тарелку супа и две котлеты с пюре. Напился чаю с печеньем. Похоже, что в этот день его вообще забыли накормить.

Какими глазами смотрел на мальчишку Герасим! Никогда в жизни она не забудет этого выражения на лице мужа: будто в первый раз стал он свидетелем детского горя и не знал прежде, что оно существует на свете.

А ведь было и в его жизни тяжелое: блокадный ребенок многого навидался. Отец Герасима погиб на фронте в первые дни войны. Правда, мать Герка похоронил всего лет шесть назад. А у самой Марины жизнь сложилась удивительно благополучно. Грудной ее увезли в эвакуацию, отца, тоже погибшего на фронте, она совсем не помнила, поэтому и утраты не чувствовала. В конце войны мать снова вышла замуж, и очень счастливо. Живет и сейчас припеваючи со вторым мужем на Урале. Отчим любил Марину как родную дочь. Она росла здоровой, веселой, красивой девчонкой. Отлично окончив ленинградский институт, осталась в аспирантуре. На первом же году аспирантуры встретила своего Герасима. В тридцать три года она давно кандидат наук, работу свою любит, муж ее холит, Одно только горе: нет детей…

В тот первый день своего у них пребывания Саша, наевшись; успокоился и оживился. Чего он тогда сразу наболтал? А, вспомнила…

— Знаете, — говорил он, глядя прямо в лицо Герасиму, сидевшему от внимания чуть ли не с открытым ртом, — знаете, как мне повезло? Ведь я родился в тот же самый день, когда полетел Гагарин! Здорово, правда? Не в тот же год, конечно, но это неважно. В прошлом году я точно в тот самый день родился. А в этом году не совсем. Тринадцатого апреля, а не двенадцатого.

— Ты что же, не каждый год рождаешься одинаково? — с неподдельным интересом спросил Герасим.

— Просто у бабушки не было денег в точно тот день справить мне день рождения… — Саша шмыгнул носом, губы у него стали кривиться.

— Да, это очень здорово родиться того же числа, когда полетел Гагарин, — поспешно и с таким воодушевлением сказал Герасим, что слезы высохли на глазах мальчишки, не успев пролиться. — Выходит, у тебя получается двойной праздник. Со всей страной ты празднуешь первый полет человека в космос да еще вдобавок и свой день рождения.

— Вот-вот! — заулыбался Саша. — А знаете, какое у нас во дворе было происшествие? Вот в то воскресенье. Петька Воробьев на самокате через Старо-Невский ехал. И дружинник у него самокат забрал. Но если бы только самокат он забрал в детскую комнату! А то в придачу он забрал еще что-то.

— Что же он забрал в придачу?

Саша хитро прищурился:

— Не догадываетесь, а?

Герасим развел руками.

— Самого Петьку! — торжествующе воскликнул Саша. — Вот что он забрал в детскую комнату в придачу к самокату!

— Ну-у? — Герасим покрутил головой: мол, вот так история! Потом сказал: — А ведь дружинник правильно поступил. Твой Петька вместе со своим самокатом очень просто мог угодить под машину.

— Конечно! Конечно! — закивал Саша. — Особенно если шофер пьяный.

Герасим с Мариной обменялись взглядом: сейчас мальчик вспомнит о попавшей в аварию матери, ведь он еще ни разу об ней не обмолвился. Но нет. Мать и сейчас не пришла ему на ум, а если и шевельнулась у него мысль о матери, то он ничем этого не показал. Внимание Саши привлек кот, любимец Герасима. Огромный, пушистый, тот важно потягивался на диване.

— Такой котище поборет нашего Шарика. Который у нас в интернате, — сказал Саша с почтением в голосе, зевнул, оперся локтем о стол, положил голову на ладонь.

— Ты что притих? — спросила Марина. — Спать захотел?

— Он уже спит, — негромко промолвил Герасим и, чтобы мальчик не упал со стула, взял его в охапку, посадил к себе на колени. Пушистая после мытья Сашина голова лежала на его плече, веки были плотно сомкнуты.

Она постелила на диване. Сашу уложили.

Муж обнял Марину, прикоснулся губами к ее виску, сказал тихонько:

— А ты еще лучше, чем я всегда думал!

«Благодарит за то, что я привезла мальчишку, — поняла она и вдруг почувствовала себя уязвленной: — Как, значит, ему мало одной меня!»

С вечера она выстирала Сашину рубашку, трусы и носки, утром все выгладила, отпарила и тщательно выгладила его школьную форму. Мальчик принял совсем другой вид. А когда явился из парикмахерской, куда сводил, его Герасим, то казался просто хорошеньким, как будто даже пополнел. Под мышкой Саша зажимал большую треугольную коробку. Вертолет.

«С места в карьер баловство», — подумала Марина.

— Я говорил дяде Гере, что не надо такой дорогой покупать, — виновато сказал Саша.

Неужели что-то почуял в ее взгляде, брошенном на коробку? Она смутилась, пригладила ему чуб:

— А хорошо постригли! Сейчас будем обедать.

— А потом опробуем эту штуку! — С детской радостью Герасим разглядывал вертолет.

Из кухни она слышала, как они о чем-то заспорили. Вдруг Саша захохотал заливисто и звонко, что-то упало, послышалось пыхтенье, возгласы. Она заглянула в столовую: Герасим и Саша боролись на диване. Они были счастливы обществом друг друга.

А после ужина, усталый и сонный (еще бы, часа три подряд, в компании каких-то случайных мальчишек, они запускали в сквере вертолет), Саша в первый раз помянул свою мать. Вышло это так.

— Не забыть бы завести будильник, — сказала Марина. — Завтра нам надо выехать очень рано. А на чем же отсюда ехать до твоего интерната? На какой он улице?

— На… — Саша замялся, покраснел, — я немножко забыл…

— Вот так штука! — сказал Герасим.

Марина догадалась спросить о номере школы-интерната. Номер Саша знал. По телефону узнали в справочном адрес. Да-а, далековато…

— Тебя кто туда отвозил? — спросила она. — Наверно, то мама, то бабушка?

Саша презрительно усмехнулся:

— Что вы — мама! Разве она встанет? Дрыхнет себе и бабушку ни за что ругает. А бабушка… — голос у него стал глухим, — бабушка, старенькая такая, до самых дверей меня ведет. И стоит, рукой машет. Даже в метель. А там через пустырь идти… А мама… ей хоть бы что!

— Твоя мама сейчас очень тяжело больна, — нахмурившись, сказала Марина.

— А не пьянствуй! — отрезал Саша. И добавил, явно повторяя чьи-то слова: — Ладно, никого не задавила, а то за решеткой бы ей сидеть.

В следующую субботу Герасим забеспокоился с самого утра:

— Ты поедешь за Сашей или мне съездить?

О том, возьмут ли они его к себе на воскресенье, вопрос для Герасима не стоял…

— Сама съезжу, мне надо поговорить с директором насчет платы.

Еще через неделю Герасим поехал в интернат сам, застал Сашу в изоляторе, простуженного, привез его на такси. И вот уже несколько дней Саша не ездит в интернат. Оба стараются вернуться домой пораньше. Но Сашка и один не тужит в обществе кота, заваленный заводными игрушками и детскими книгами. По вечерам Герасим с ним занимается, чтобы не отстал. И вот — пожалуйста! — «Давай его усыновим!».

Об усыновлении при живой матери не может быть и речи. Только Герасим способен предложить такое. Но и бросить мальчика, отказаться от заботы о нем уже невозможно. Нет, невозможно. И что же будет дальше?

С содроганием Марина Викторовна представила себе ситуацию. Мать выписывается из больницы… Куда будет приезжать Саша по воскресеньям? И на каникулах? Она посетила эту Ларису в больнице. Смазливая, разбитная бабенка. Подобострастно благодарила за заботы о Саше и тут же, как-то ухмыльнувшись, с деланной небрежностью и со страхом в глазах, что получит отказ:

— Трешки у вас не найдется? Право слово, отдам.

Марина поспешно вынула из сумочки три рубля. Потом сообразила, что деньги по бюллетеню Лариса получает, товарки, очевидно, приносят их в больницу. Впрочем, сколько она получает по бюллетеню? Ведь места работы меняла… Неужели, из-за Саши, и дальше придется иметь дело с этой отвратной теткой? Ужасно!

Со вздохом Марина Викторовна вытащила из духовки противень с пирожками. Два подгорели. Так задумалась, что пропустила время.

В коридоре звонкий голос Саши:

— Я спровоцировал Тимофея попить водички, а он все пролил. Какой неловкий, ага?

Густой смех Герасима:

— Спровоцировал? Это что же значит?

— Да не знаю. Мама все, бывало, кричит: «Спровоцировали вы меня на скандал!» Ну, а я кота…

Что-то, видно, смешное пробасил Герасим: Саша расхохотался. Им было весело. И они ни о чем не думали…

Саша выздоровел и уже третий день находился в интернате, когда пришло письмо из районного дома ребенка: Марину Викторовну приглашали приехать.

«Опять ничего не выйдет», — подумала Марина, почему-то не ощущая прежнего энтузиазма: непременно, непременно взять ребенка. Но не поехать было неудобно: столько беспокоила людей. И любопытство разбирало.

Девочке было немногим больше двух лет. В приемную ее вынесли сонную: только что подняли после дневного сна. Беленькая, курносая, пухленькая, она сердито хмурила крошечные брови, таращилась исподлобья на руках медсестры. Круглые светлые глаза рассеянно остановились на Марине. И вдруг блеснули. Девочка потянулась к ней. Хрипловатый — со сна или простужена? — голосок произнес:

— Ма-ма!

Марина взяла девчушку на руки, почувствовала теплую тяжесть малого, беспомощного существа, доверчиво приникшего к ней. Внезапно волна нежности нахлынула на нее.

— Конечно, я твоя мама, — прошептала она, прижимая губы к мягким волосам. — Ты моя доченька!

Неужели случилось такое совпадение и она оказалась похожа на мать этой малышки? Но ведь та была гораздо моложе…

Историю девочки Марине рассказали еще до показа ребенка. Родители не отказывались от нее. Оба молодые, здоровые, они одновременно погибли при автомобильной катастрофе. Близких родных у девочки не было. Полгода ждали, не объявятся ли какие-нибудь дальние родственники.

Формальности по усыновлению заняли немного времени: все необходимые документы были давно приготовлены и лишь возобновлялись.

Катя водворилась у них в доме и — вот уж неожиданность! — почему-то невзлюбила Герасима. Махала на него рукой и гудела:

— Уйди, дядька!

— Катюша, это же папа! — уговаривала Марина.

— Не папа! — сердито говорила Катя. — Дядька, у-у-у!

Она была маленького для своих лет роста, но говорила много и отчетливо, хоть и не произносила некоторых букв. Большая удача: можно изъясняться! Марина знала, что ребята, находившиеся в доме ребенка с грудного возраста, начинают говорить поздно. Но эта-то воспитывалась в семье.

А Герасим, едва переступив порог, задавал неизменный вопрос:

— Сашка не звонил?

Он заставил Сашу заучить номер их телефона, иногда мальчику разрешали позвонить из канцелярии.

— Нет, не звонил. Все Саша да Саша, — проворчала как-то Марина. — Катю бы к себе приучил.

Герасим обиделся:

— Не стараюсь я, что ли? А ты, кажется, ревнуешь меня к этому мальчугану?

— Я не полоумная!

— Ревность бывает разная…

Они привезли Катю в понедельник. А в субботу Герасим задержался на срочных операциях. Марина не могла оставить Катю: по субботам ясли, куда сразу устроили девочку, не работали. Съездить за Сашей было некому. «Хоть бы позвонил в самом деле, — думала Марина с досадой и тут же упрекнула себя: — Мне надо было позвонить директору, чтобы тот предупредил Сашу, ведь ждет мальчишка! И Герасим хорош! Вечно суматошится, а не сообразил…»

И вдруг звонок. На пороге — взволнованный Саша и незнакомая женщина. Оказывается — воспитательница интерната, из другой группы:

— Я ехала в эту сторону. Он так просил, так плакал, чтобы я его отвезла. Но может быть, сегодня вам неудобно его принять?

— Нет, нет, спасибо большое! Неожиданно получилось, что съездить за ним некому. Спасибо. Раздевайся, Сашок!

Сев на стул в передней, Саша разувался, когда в дверь просунулась любопытная Катина мордочка:

— Кто плишел?

— Познакомься, Катенька, — весело сказала Марина, — это Саша. Саша, это наша дочка Катя. Дядя Герасим теперь уже скоро придет.

Саша встал со стула и стоял — на одной ноге сапог, другая в чулке. Лицо у него было растерянное.

— Ну, что ты стоишь? Сейчас я тебя накормлю.

— Я обедал, — стесненно сказал Саша. — Вы, значит, взяли эту… в дочки? И она все время будет здесь жить?

— Конечно. Нравится тебе Катя?

Саша пожал плечами. Снял наконец второй сапог и пробормотал, явно из вежливости:

— Хорошенькая… Бант на ней какой красивый…

— И фалтук! — Катя горделиво ткнула пальцем в вышитый фартучек. — А у нас кот Тимоса!

— Я знаю, — грустно сказал Саша.

Машинально переоделся в домашний костюм, убрав в шкаф школьную форму, вымыл руки, покорно пошел за тащившей его за руку Катей, сел на ковер, стал вертеть в руках целлулоидную куклу.

Катя топталась вокруг него, гостеприимно совала ему в руки игрушки. Он молчал. Оживился только, когда пришел Герасим. Рассказывал, как удалось ему приехать, потом — про какие-то происшествия в интернате.

Марина хлопотала в кухне, время от времени покрикивая оттуда:

— За Катькой присматривайте! Чтобы чего не набедокурила!

— Мы присматриваем! — отзывался Герасим.

Вскоре он пришел в кухню сам не свой.

— Мариша! Это ужасно! Знаешь, что спросил меня Саша? И так, знаешь, робко, в глаза не глядит… спросил: «Дядя Гера, а я смогу теперь к вам приезжать?» Ты ничего ему такого не говорила?

— За кого ты меня принимаешь?! — возмутилась Марина. — Я заметила, что Сашка что-то… — Она кое-как вытерла руки и помчалась в столовую.

Саша сидел на диване. Катя стояла на диване коленями и пыталась засунуть Саше в ухо хвост маленького резинового крокодила.

Марина рывком посадила девочку к себе на колени, отвела ручонку с крокодильим хвостом от Сашиного уха:

— Сашка, ты что выдумываешь? Дядя Гера мне сказал, что ты сомневаешься, можно ли теперь к нам приезжать? Почему такая глупая мысль?

Саша сильно смутился, у него покраснела даже шея. Потом он, наоборот, вдруг побледнел. Проговорил негромко, но с неожиданной решительностью:

— Но ведь теперь у вас эта… — подбородком он показал на Катю, которая теперь прилаживала своего крокодила к Марининой голове. — Двоих ведь и прокормить… гораздо труднее. Но я могу не есть. Разве в воскресенье немножко, а в субботу я ведь уже там ел…

— Дурачок! — Марина обняла Сашу за плечи, пригнула его голову к своей груди, потрепала по затылку: — Вот дурачок! Да хватит у нас!

И замерла пораженная: он заплакал так обильно, что ее коже в вырезе халата стало мокро.

— Саса дулачок! — запела Катя.

— Не смей брата ругать! — строго сказала Марина. — Он же твой братик.

Кажется, Герасим за ними подглядывал. Он вошел с нарочито обиженным видом:

— Нежничают тут! А папа умирает с голоду — это вам что? Баран начихал или как?

Саша поднял голову и фыркнул:

— Баран начихал! — Щеки у него были мокрые и в грязных подтеках: руки вымыл плохо.

Ничего не понимая, тоненько засмеялась и Катя.

А ночью она выла. Уже не в первый раз. Сидела в кроватке и тянула противно, тягуче, гнусаво, в нос, и вместе с тем пронзительно:

— У-у-у!

Не понять было, чего ей надо. На все вопросы: «Хочешь попить? Хочешь на горшочек? У тебя что-нибудь болит?» — девочка не отвечала. Не действовали никакие уговоры.

— Обструкция! — бормотал Герасим.

— Все-таки у нее что-нибудь болит, — в отчаянии сказала Марина. — Объяснить не умеет… Да сделай ты что-нибудь, черт возьми! Ты же врач!

— Но не педиатр… — Герасим пощупал Кате животик, заглянул в горло. Девочка сопротивлялась, извивалась. Растрепанная, измученная Марина в кое-как наброшенном халате держала лампу:

— Не сделай ей больно! Ты уж очень крепко хватаешь…

— Горло чистое, живот мог бы быть помягче, но ничего страшного, температура нормальная. Оснований для вызова неотложки не вижу.

— А я, пожалуй, вызову! Раз опытный, казалось бы, хирург ничего не понимает…

Из столовой, где он спал на диване, пришлепал босиком, в пижаме, сонный Саша. Посмотрел на них, поежился, — видно, после теплой постели пробрала дрожь — и посоветовал:

— Поставьте ей клизьму!

— «Клизьму»! — передразнил Герасим. — Почему тапки не надел? Опять простудишься. Зачем ей клизма?

Но Марина оживилась:

— А что, правда? Ведь у нее сегодня стула не было.

— Но ведь она и позавчера устроила такую же… обструкцию, причина в чем-то другом…

— Поставим, поставим. Попробуем! — решительно сказала Марина.

Катя открыла зажмуренные глаза и ненадолго притихла: заинтересовалась суетой. Марина бегала из спальни в кухню, грела воду, Саша, пытаясь помочь, ронял то мыльницу, то клеенку. Герасим бестолково топтался вокруг кроватки.

Во время процедуры Катька орала оглушительно. Марина кричала на Герасима: «Осторожнее! Медведь!» А когда все кончилось, девочка, сидя на горшке, вдруг протянула к Марине руки, сказала кротко: «Катя хочет бай!» — и, уложенная, крепко заснула.

Герасим вытер со лба пот:

— Сашка, быть тебе медиком! Моя квалификация была поставлена под сомнение… Гм! А ну, марш все в постели! Впрочем, завтра воскресенье, есть надежда выспаться…

«Обструкции», как называл их Герасим, Катя устраивала все реже и реже, потом они совсем прекратились. Марину перестали тревожить сомнения, что удочерили они невротичку: Катя была здоровенькая и смышленая, только очень упрямая. Как что заладит — не собьешь с глупой точки. К Марине она привязалась сразу и безоглядно. И какое же это было счастье: мягкие, теплые ручки вокруг твоей шеи, доверчивые, наивные, как у котенка, глаза заглядывают в самую душу, тоненький голосок: «Мамуля моя!» Да, ей хотелось ребенка. Но она даже не подозревала, что дочка — это такая радость.

А Герасима Катя не слишком жаловала: то ли побаивалась, то ли что… Неизменно он был с ней ласков, пробовал шутить, девочка отталкивала его, надутая и сердитая. Странно: все дети так тянулись к Герасиму, а тут, можно сказать, своя — и не желает признавать. Называла она его «дядя Гела», иногда «дядя папа», а рассердившись — просто «Гелка». Не найдя сочувствия у приемной дочки, Герасим тем крепче привязался к Саше. Когда они были вместе, то и дело раздавались взрывы смеха: заливисто-звонкого — и густого, раскатистого. Занимаясь хозяйственными делами, Марина из кухни, из ванной прислушивалась к их болтовне.

— Сегодня в нотной тетради писали древесный ключ. И ноту си, — рассказывал Саша.

— Ключ не древесный, — говорил Герасим, и по голосу слышно: усмехается.

— Ах да, тряпичный!

Герасим гогочет:

— Сам ты тряпичный! Скрипичный ключ, понял? Скрипичный!

— А что Катя делает? — кричала она ревниво. — Почему ее не слышно?

Саша прибегал в кухню:

— Тетя Марина, не беспокойтесь! Катя играет с будильником.

Отставив сковородку, чтобы не подгорели котлеты, она врывалась в комнату.

— Герка, ну что ты позволяешь? Ведь испортит! Как мы по утрам будем вставать?

Она отнимала будильник. Катя ревела: «Мама бяка!» Случалось, девочка получала от Марины шлепка, от Герасима — никогда. Выходило, что мама строгая, сердитая, а «папа Гела» — добряк. И в конце концов Катя это оценила, заявила как-то: «Любу Гелу тоже, он доблый, позволяет Кате и Сасе все блать».

— Заработал дешевый авторитет, — насмешливо сказала Марина. — Совсем девчонку разбаловал.

— Так она же маленькая, — оправдывался Герасим. — А помогать я стараюсь…

И правда старался помочь: ходил в магазин, пылесосил ковер. Иногда мыл посуду, по воскресеньям гулял с детьми. И все-таки она отчаянно уставала. Главное — не высыпалась. И очень многое не успевала сделать. Где идеальная прибранность и порядок в квартире? Везде игрушки, какие-то железки и палки — это уж Сашка натащил, а Герасим не позволяет выбрасывать. Необходимых вещей часто не найти. Где тихие, уютные вечера, когда она сидит в кресле с книгой, а Герасим рядом смотрит, приглушив звук, чтобы ей не мешал, спортивную программу по телевизору? Теперь и фильмы-то поглядеть некогда. К докторской диссертации, начатой еще в прошлом году, она просто-напросто не притрагивается. Пытались найти домработницу — куда там… В гостях не вспомнишь когда и были. Друзья заходят гораздо реже: у большинства свои ребята, и тоже некогда, а одинокие пары не любят детской кутерьмы. «Что я сделала со своей жизнью?» От усталости, прежде всегда ровная, спокойная, она иной раз сильно раздражалась. Герасим пугался не на шутку:

— Маришка, ну зачем так резко? Устала ты, моя бедняга! Заставляй меня делать побольше. Что ж бы нам придумать, чтобы тебе было полегче?

— А что придумать? Отступного нет. Когда что-нибудь дарят, разве подарок потом отнимают?

Помогая ей развешивать детское белье и Сашины рубашки, он взглянул с недоумением.

— Ну, если ты подарил кусок своего сердца… — объяснила она. — И кому? Ребенку…

— Понял. — Он чмокнул ее в щеку. — Так ты ничуть не жалеешь, что взяла Катю?

Она остолбенела: вот так «понял»! Сказав «отступного нет», она имела в виду Сашу: дополнительная стирка, тревога, как он доберется из интерната, когда Герасиму некогда за ним съездить, постоянный страх, что мальчишка заболеет гриппом, скарлатиной, корью и заразит Катюшу, а впереди перспектива общения с ужасной матерью… Как мог Герасим хоть на секунду подумать, что она жалеет, что взяла Катю?! Да отними у нее эти ручонки, смех, топот маленьких ног, все это малое существо… подумать страшно! Жизнь потеряет смысл…

— Ступай отсюда, — сказала она. — Сама развешу, ты мне только мешаешь.

— Кажется, я что-то не то сказал? Извини.

Избегая его проницательного взгляда, испугавшись, что он догадается об ее мыслях, показавшихся самой ей постыдными — бедный мальчик так любит Герасима, и весь их дом, и ту же Катю, и разве он виноват, что у него такая мать? — Марина подтолкнула мужа в спину, пошутила:

— От тебя так тесно, что некуда белье вешать…

Когда он ушел, еще раз упрекнула себя: я несправедлива к мальчику, фу, какой стыд!

Чтобы иметь возможность у них бывать, Саша проявил немалую инициативу: научился сам приезжать из интерната на двух трамваях, убедил директора, что прекрасно изучил дорогу, и та скрепя сердце отпускала его одного. Он стал появляться и по средам — день, когда также разрешалось посещать родных. Утром уезжал чуть свет и ни разу не проспал, не опоздал. Придя, еще с порога спрашивал Марину: «Что надо помочь?» Катя кидалась к Саше и визжала от радости.

А вскоре он совсем у них поселился, стал ходить в обычную школу. Школа-интернат, где учился Саша, закрылась, ребят переводили в другой интернат, за городом. Саша был в отчаянии: как он будет ездить в такую даль и кто же сможет приезжать за ним? Объясняя, что получается, он плакал навзрыд. Катя тоже громко плакала, просто так — за компанию. Застав дома этот вселенский рев и разобравшись в его причинах, Герасим вздохнул с облегчением:

— Я-то думал, невесть что случилось! Закрой, Сашук, свой фонтан, ты просто уйдешь из этого интерната, вот и все!

— Но нет же другого рядом! — ревел Саша.

— Школы-то есть. Совсем близко, даже дорогу переходить не надо. Просто будешь жить у нас.

Она и продумать ничего не успела, как все было решено. Возражать было бы бесполезно. Она чувствовала: всегда покладистый, Герасим в этом вопросе будет непреклонен. Изрядно медлительный и неповоротливый в организационных делах, он проявил недюжинную энергию: съездил в больницу к Ларисе, заручился ее письменным согласием на проживание у них сына, съездил в гороно, в отдел опеки и в отдел школ, и добился разрешения, чтобы Саша учился в ближайшей школе и жил в их семье.

И неожиданно стало легче. Теперь можно было даже уйти вечером: Саша был разумный мальчишка, ненадолго с ним вполне можно было оставить Катю. Тем более что девочка слушалась его больше, чем Марину, не говоря уж о Герасиме. Саше случалось и шлепнуть ее, и прикрикнуть — девочка не обижалась.

— Я ведь только за дело, — объяснял Саша. — Она понимает. Еще как понимает-то, не думайте! Маленькая, а соображает.

— Правда, хорошая у нас Катюшка? — спрашивала Марина, лаская девочку.

— Только немножко вредная, — честно отвечал Саша. — Упрямая, как три осленка сразу. А так, конечно, очень даже хорошая. Еще бы!

Месяца через четыре после того, как Саша у них поселился, его мать выписалась из больницы. Организм у этой Ларисы был действительно крепкий, поправилась она вполне, только легкая хромота осталась. Лишь через неделю после выписки она навестила сына. Сидела за столом стесненно усмехаясь, поглядывала на Сашу. Тот стоял возле стола ни жив ни мертв: отчаянно боялся, что мать его заберет, и приготовился к отпору. Герасим сидел мрачнее тучи, казалось, сразу погрузнел и даже постарел.

Поблагодарив за заботы о сыне, Лариса сказала удивленно:

— А говорили, что вы бездетные, а у вас вон дочка…

— Да, у нас дочка, — подтвердила Марина. — Но мы любим Сашу, как родного.

Лариса откровенно обрадовалась, слегка покраснела, сказала извиняющимся тоном:

— Еще немножечко вы его у себя не подержите? Я, видите ли, уезжаю… Да, да! Завербовалась на стройку. И мой… муж со мной едет. Устроимся на новом месте — мы Сашку зараз выпишем. Комнату я забронировала, ведь Саша там прописан. Ключ оставила соседке, так что, если надо, вы комнатой пользуйтесь.

Уже при первых ее словах «еще немножечко не подержите ли у себя» хмурое лицо Герасима просветлело. Он стал любезным, даже галантным.

— Вы очень удачно придумали поехать на интересную стройку! Прекрасная мысль! Не беспокойтесь за Сашу. Если вздумает баловаться, уж я его приструню! Поезжайте спокойно!

Поколебавшись, Лариса попросила денег:

— Вы мне взаймы не дадите? Отдам все непременно. С первой же получки вышлю по почте.

Денег у них было в обрез: через три дня зарплата и у того, и у другого. Герасим поспешно отдал последние тридцать рублей:

— Пожалуйста! Пожалуйста!

Когда мать его ушла, Саша сел на ковер и крепко-крепко обнял примостившуюся возле него Катю. На глазах мальчика блестели слезы.

Писем Сашина мать не писала. Месяца через три позвонила по телефону соседка Ларисы по квартире: кто же будет платить за комнату? Подумав, Марина пошла в райсовет, в Сашину комнату жакт пустил временных жильцов из маневренного фонда, они и стали вносить квартплату.

Сашины опасения были напрасны: на еду им, конечно, хватало. Но вообще с деньгами стало гораздо труднее. Одежда и обувь детей — оба росли, — множество каких-то расходов, о которых прежде и не помышляли. А Герасим никак не мог отучиться от всегдашнего своего транжирства: по-прежнему дарил ей дорогие духи, цветы по рублю штука, игрушки детям — охапками, книги, и взрослые, и детские, — пачками… Давно бы ей нужно новое пальто. Вот, например, такое. Сколько оно может стоить?

Через стекло витрины Марина разглядывала выставленные пальто. Потом вошла в магазин. В зеркале увидела свое отражение. И поморщилась. Как она постарела и подурнела! Шапочка зимняя сидит на голове как-то нелепо. Шапочка тоже старая. Впрочем, покупать, кажется, надо уже весеннюю. От вечной спешки, усталости она и времен года уже не замечает.

Так и не приценившись к пальто, в дурном настроении; Марина вышла из магазина.

Медленно шла по проспекту. Сегодня Герасим сам возьмет Катю из садика, она предупредила, что задержится с дипломанткой. А дипломантка не явилась. Неожиданный резерв времени. Обед Герасим сумеет разогреть. Впрочем, и Саша уже научился сам разогревать… Воздух-то совсем весенний. Лужи блестят. Посидеть бы на солнышке, ни о чем не думая. Прежде они в выходной непременно поехали бы за город, куда-нибудь к заливу подышать. А хорошо ли Герасим одел Катю, не забыл ли повязать шарфик? Непременно надо напомнить Саше, чтобы не ходил нараспашку, он легко простужается, весенняя погода предательская. А масло Герасим не забыл купить? Нет, это просто наваждение: не отвязаться от мыслей о доме, о хозяйстве! Как она устала! Ей все надоело…

Как нарочно, едва переступив порог, Марина попала в атмосферу домашнего неблагополучия.

Катя капризно плакала и топала ногами. Босыми. Хоть по ковру топала, а не по голому полу, и то хорошо. На ковре валялись рейтузы, колготки, носки. Все мокрешенькое. И тут же — а не в передней — стояли Катины сапожки. Мельком Марина в них заглянула: светлая подкладка потемнела от сырости.

Когда, сбросив в передней пальто и обувь, Марина вошла в столовую, Герасим и Саша растерялись. Из-за Катиного плача не слышали, как отпирается дверь, ее появление было для них неожиданным.

— Не хочет переодеваться, — виновато сказал Герасим.

Саша торопливо объяснил:

— Она прямо в лужу прыгнула. Ни с того ни с сего. Когда мы шли. Мы за ней вместе ходили.

— А ну перестань! — Марина схватила девочку за руку, шлепнула по голому задику. — Где у вас сухое?

— Трусики вот! — Герасим протянул ей трусики, казавшиеся крошечными в его больших руках. — А колготки вон, на диване.

— Как это вы вдвоем упустили девчонку в лужу? — свирепо спросила Марина. — Да у нее ноги совсем холодные!

— Это произошло с катастрофической внезапностью.

У Сашки неувязка: двойка по математике…

Саша сконфузился, пробормотал:

— Дядя Гера, зачем ты…

— Значит, плакались друг другу в жилетку, — насмешливо сказала Марина, — а ребенок иди в лужу! Совести у вас нет!

Саша кротко вздохнул. А Герасим надулся, как маленький:

— Мы же не нарочно! Ну, не усмотрели… Маришка, не злись ты, право!

Окинув взглядом комнату, она пробормотала:

— А кавардак-то, господи!

Сдерживаясь, чтобы не раскричаться, чувствуя себя раздраженной, некрасивой, неуклюжей, она заметалась по квартире: подобрала с полу мокрые вещи, унесла в переднюю Катины сапожки, что-то рассовала по местам.

— Обедали, надеюсь? Ты и Саша.

— Да, знаешь, не успели еще. Саша меня ждал, сразу пошли за Катей.

— Уж парня-то мог бы накормить!

— Я в школе завтракал, ничего, — поспешил Саша выгородить Герасима.

Она отправилась в кухню. И здесь черт ногу сломит. Линолеум в каких-то пятнах, раковина полна грязной посуды, — вчера после ужина не успела вымыть, и утром добавилось. Поставив разогреваться суп, Марина пустила в раковину горячую воду. Тарелки, блюдца замелькали в ее руках.

И вот уже оба сидят за столом. От тарелок с супом идет пар. Катя грызет яблоко. Ее обедом кормить не надо: недавно полдничала, позднее, поужинает.

— А ты почему не садишься? — спросил Герасим.

— Мне не хочется.

— Напрасно. Суп очень вкусный.

Катя погрозила коту пальчиком и строго сказала:

— Нет у тебя совести, Тимоса!

Герасим и Саша переглянулись, но засмеяться не посмели.

Убрав со стола, она решила вымыть пол в кухне. Но сначала — опять проклятая посуда!

В кухню вошел Герасим.

— Тебе чем-нибудь помочь? — И, не дожидаясь ответа: — Мариночка, что-то я не нахожу чистой рубашки. Мне завтра с утра на конференцию, да и вообще…

О господи! Она и правда забыла приготовить ему рубашку. Когда такое бывало?

У Марины вдруг потемнело в глазах — от досады на себя, от возмущения мужем — неужели вчера не мог напомнить? — от ощущения: да ведь этому конца-краю нет! И она закричала грубо:

— Я вам не робот!

Лицо у Герасима стало по-настоящему испуганным. Ей было больно, просто невыносимо видеть таким лицо мужа. А в дверях, привлеченные ее криком, стояли дети — она увидела их краем глаза. Они стояли взявшись за руки, и лицо у Саши было тоже испуганное, а у Кати глаза совсем круглые.

За плечи Герасим торопливо вытеснил детей из кухни. Вылез сам и прикрыл за собой дверь. Донесся его шепот — Теркин шепот за версту слышно!

— Мама немножко заболела. Голова у нее болит. Идите, милые, не приставайте…

Марина плюхнулась на табуретку, уткнулась лицом в кухонное полотенце и расплакалась.

Нет, так продолжаться не может! Она превращается в какую-то сварливую тупицу, погрязшую в кухонной сутолоке, в посуде, в стирке. А ее любимая работа на каком-то двадцатом месте. И Герку ничуть не волнует, что она почти не прикасается к диссертации. Бездумный увалень, тряпка избалованная! На словах — «помогу, помогу», а на деле…

Скрипнула дверь. Марина услышала шаги мужа, почувствовала его присутствие. Но не подняла головы.

— Мариша! — Голос у Герасима был странный. — Он говорит: это все из-за меня… Это я, говорит, мешаю. Он там собирается…

— Кто собирается? Куда? — Она посмотрела в лицо мужу. Беспредельная, совершенно ребячья растерянность в глазах. И губы распустил. Тоже по-ребячьи.

— Да Сашка же! Говорит: поеду в свой интернат, попрошусь, чтобы взяли обратно. Он считает, что из-за него у нас… такое…

— Еще чего? — Марина вскочила, оттолкнула Герасима, кинулась в столовую.

Саша стоял у стола и складывал в стопку учебники. На полу — раскрытый старенький чемодан, его чемодан, в котором почти год назад они привезли его скудный гардероб. Вытащил, значит, из кладовки! Катя сидела возле чемодана на корточках и, что-то приговаривая, укладывала туда куклу.

Вид этого обшарпанного чемоданишки живо напомнил ей Сашу, каким она увидела его впервые. Мальчонка с торчащими во все стороны волосами идет с кладбища и спотыкается, сидит за столом завернутый в ее халат, плачет, не выпуская из руки ложку: «Это я по бабушке…» Сейчас у него совсем другое выражение лица: не испуганно-отрешенное, а, наоборот, сосредоточенное и решительное. А вырос-то как!

Волна нежности захлестнула ее. Если он уйдет, как же они — без него? Герка… да он с ума сойдет. Катюшка, которая в Сашке души не чает. И она сама… она-то будет ли хоть секунду спокойна, не зная, что делается с этим вот… поросенком?

— Ты куда это собрался? — спросила она строго и тут же сорвалась, закричала, с каждым словом распаляясь все больше: — Ты что выдумал? Забыл, что это твой дом, негодный мальчишка? Изверги! Уж и рассердиться на них нельзя! Неженки! И твой драгоценный дядя Гера, и ты! У меня скверный характер? Ничего, еще испортится. Я еще заставлю вас самих обед готовить! Уйди-ка попробуй! Да я с собаками розыскными тебя найду! И пусть кто-нибудь посмеет не вернуть мне тебя! Какой пример ты подаешь младшей сестренке своими нелепыми выдумками, об этом ты подумал, бессовестный?

Саша стоял с учебником в руках и с разинутым ртом. Странное дело: лицо его все больше светлело. И вот он улыбнулся смущенно и счастливо, пробормотал чуть слышно:

— Прости меня, тетя Мариша!

В первый раз он обратился к ней на «ты», Герасиму «тыкал» давным-давно. Сам он этого «ты» не заметил, но она-то заметила…

Сидевшая на полу и глядевшая исподлобья то на Сашу, то на Марину Катя вдруг развеселилась, похоже, приняла всю сцену за не совсем понятную игру. Воскликнула в восторге;

— Мама Шашу и ш шобаками найдёт! — Буква «с» в последние дни почему-то стремительно превращалась у девочки в «ш».

«Не пришлось бы вести к логопеду, — мельком подумала Марина. — А это что за фырк?»

Она обернулась. Герасим, большой, грузный, поместился в кресле, сидел прикрывая руками подбородок.

«Ах, тебе смешно?» Марина гневно раздула ноздри и… внезапно успокоилась.

Да как же она до сих пор не поняла? Ведь для них — и уже порядочно времени — наступила совсем другая жизнь. Они с Геркой не прежние и уже никогда не будут прежними. Бездетное житье, житье для себя — кончилось, к нему нет возврата. И детей у нее не двое, а трое. Потому что этот, что хихикает в кресле, при всем своем уме, знаниях и, казалось бы, жизненном опыте, в чем-то недалеко ушел от Сашки. Сам остановить мальчишку он, конечно, не мог — кинулся к ней за помощью. Она в ответе за всех троих, и ничего тут не поделаешь, и нельзя иначе! Если вдруг, не дай бог, чертова мамаша востребует Сашку, то она за него поборется, не отдаст. Кажется, с десятилетнего возраста спрашивают детей в отделе опеки, в суде, с кем они хотят жить, а Сашке через полгода исполнится десять…

Подчеркнуто высокомерным тоном Марина сказала мужу:

— Давай, изверг, свои рубахи, я их постираю, к утру высохнут. А ты, Сашка, живо поставь чемодан на место. Чтобы через секунду я эту рухлядь не видела! Ясно?

Заноза

Мальчик, бедный и худенький, сидел на скамейке в школьном вестибюле. Ноги его не доставали до полу, он ими осторожно болтал.

Мамы, бабушки и немногочисленные деды загодя пришли за своими первоклассниками. В ожидании звонка они сидели на скамьях возле гардеробных, стояли, прислонившись к колоннам, подходили к стендам, читали объявления.

Низенькая старушка в синей мохеровой шапочке, из-под которой выбивались седые кудерьки, подсела к мальчику. Ноги в заскорузлых, нечищеных сапожках настороженно замерли, потом снова заболтались — быстрее, с вызовом.

— Брата ждешь? — улыбаясь, спросила старушка.

— Нет. Друга.

— Сам ты на будущий год пойдешь в школу?

— Да уж, наверно, пойду! — нахмурился мальчик.

— А в детсад ты ходишь?

С усталым раздражением мальчик развел руками:

— Вы же видите, что я здесь сижу! Как же я могу быть в детсаду?

Продолжая улыбаться, старушка внимательно присмотрелась к своему собеседнику. Личико изрядно замурзанное, пальто потрепанное и скособочилось: не на ту пуговицу застегнуто.

— Твой друг учится в первом классе?

— В четвертом. — Взгляд мальчика был откровенно враждебен: мол, чего пристала?

«Такая малявка и такая колючка, — с удивлением и с жалостью подумала старушка. — И это почти взрослое раздражение с примесью усталости».

Она промолвила ласково:

— Значит, с четвероклассником дружишь?

— Значит, значит, пристяжная скачет! — шепотом выпалил мальчонка, соскочил со скамейки и отошел к лестнице.

— А коренная не везет, — машинально и растерянно закончила старушка.

В эту минуту залился звонок. Тишина взорвалась. С широкой лестницы понеслись ребята. По ступенькам бежали, мчались, перескакивали и третьеклассники, и шестиклассники, и даже семиклассники. Будто сорвались все с привязи. Лишь рослые, высоченные старшеклассники — и не разберешь, из десятого или из восьмого эти полногрудые девы и широкоплечие, длинноволосые юноши с пробивающимися усиками, — спускались не спеша, снисходительно отстраняя мечущуюся под длинными их ногами мелюзгу. Гамом, смехом, вскриками наполнился вестибюль.

Дошкольник крутился в водовороте ребят. Смело раздвигал локтями, проскальзывал чуть ли не между ног у самых высоких, — видно, крутеж этот был для него привычен. Вот он ринулся, пробился, ухватил за рукав кудрявого кареглазого мальчишку. Тот обернулся, засмеялся, хлопнул дошкольника по плечу. Дошкольник вывернулся, отбежал за колонну, высунулся оттуда, помахал рукой. Кудрявый кинулся за ним.

«Видно, это и есть друг», — подумала старушка, с любопытством следившая за дошкольником, даже шею вытянула, стараясь не потерять его в толпе ребят.

Мальчонка прятался уже за другой колонной. Выскочил — и сразу его мальчик ростом повыше кудрявого подтолкнул к третьему мальчишке. Третий, обхватив малыша поперек живота, перебросил его кудрявому. Кудрявый ловко его подхватил, точно это мячик. Дошкольник раскраснелся, заливался счастливым, тоненьким смехом.

«Да он же играть сюда приходит!» — вдруг догадалась старушка. И засеменила к лестнице навстречу собственному внуку. Парами, в сопровождении учительницы, в раздевалку спускались первоклассники.

— Подождешь меня во дворе? — спросил Кит. — Я живо домой сбегаю, портфель положу, съем чего.

Тишка помялся: подождать ему очень хотелось. Все-таки покрутил головой:

— Не. Бабушка там… сердится. Хватилась если. Я ведь потихоньку сбежал.

— Ну смотри. — Кит, как взрослому, протянул Тишке руку. Торопливо и радостно Тишка ее пожал.

Когда Кит скрылся в подъезде, Тишка поплелся к своему, часто попадая в лужи, в которых плавали желтые листья, тонули коричневые, сморщенные, совсем уж пропащие.

Пришлось позвонить: ключа у Тишки не было. Он стоял, опустив голову, перед соседкой тетей Дусей. Бигуди на тети Дусиной голове сердито позвякивали.

— Шастаешь взад-вперед. Мне во вторую смену, дел невпроворот, а тут бегай на твои звонки.

Боком, чтобы не задеть тети Дусин халат своим пальто, Тишка проскользнул в переднюю.

В их комнате застыла и как-то сгустилась нудная тишина. Бабушка дремала, по обыкновению. Казалось, в кресло приткнули что-то грузное, закутанное в шаль. Если б не склоненная голова, и не подумаешь, что человек сидит. Седые жидкие волосы, сквозь которые просвечивала серая кожа, слегка шевелились.

Еще недавно — задремлет бабушка, Тишка сразу заглянет ей в лицо: «Не спи! Не спи!» Пальцем ковыряет, разлепляет бабушкины веки. Но теперь другое дело: способность бабы Мани вдруг задремать Тишке очень даже кстати.

Похоже, что не хватилась его, ругаться не будет.

— Баб, я есть хочу! — проныл Тишка и слегка поскреб пальцем бабкино темя.

— А и где ж ты был? — вскинулась бабушка. — Гляжу, а тебя и след простыл.

— Гулял. Есть очень хочу. — Тишка чихнул.

— Не спросившись утек. Вон и насморк похужел, горе ты мое! — Ворча, баба Маня зашаркала на кухню, Тишка пошел за ней.

Жареная картошка у бабы Мани подгорела. Вдобавок сослепу баба сыпанула сверху вместо соли щепотку сахара. Но Тишка, коротко вздохнув, уплел и картошку, и вчерашнюю котлетину, и кисель.

— Я сейчас в магазин сползаю, — прибрав со стола, сказала бабушка. — А ты сиди. Убежать и не помышляй, ишь взял моду! Ежели удерешь, выпорю, право слово, выпорю. И матери пожалуюсь.

«Выпорю» — звук пустой. Баба Маня сроду Тишку пальцем не тронула, только грозилась. Но вот если взаправду пожалуется матери… Мать может и ремнем угостить, а уж накричит так, что в ушах зазвенит и тошно станет. Кому такое терпеть охота?

Тянуло во двор — даже ноги заныли. Но сбежать вторично за один день Тишка не посмел. Вернется баба — он выпросится гулять, по закону поступит. А пока вяло возил за веревочку грузовик, посадив туда зайца с оторванным ухом, красную целлулоидную обезьянку и мягкого Шарика, бывшего когда-то пятнистым, а теперь просто серого: от грязи коричневатые пятна с белой шерстью слились воедино. Настоящую бы собаку завести! Но уж такое-то невероятное везение просто не могло случиться. У кого бы кого, да только не у Тишки. Ни в чем же ему не везет. Баба Маня часто вздыхает: «Незавидная у нас с тобой, Тишка, судьбина! Чего ж поделаешь — стерпим».

В школьной раздевалке привязалась к нему чья-то бабушка с детским садом. Впервые, что ли, спрашивают его: «В детсад ходишь?» Например, когда слоняется он по двору среди дня. Нет, не ходит, не ходит! Прежде ходил, но без конца простужался. Надоело маме по бюллетеню сидеть (а уж по справке и вовсе невыгодно, денег не платят), надоело таскать Тишку в поликлинику, да еще анализы эти — чистая канитель! А дома у них как-никак бабушки, старенькая-престаренькая, за восемьдесят сильно шагнула; по правде, Тишка ей не внук, а даже правнук, а все равно не один Тишка. Ну и бросила мать водить его в детсад.

Сперва бездетсадное житье Тишке понравилось: утром спи сколько влезет, днем делай чего хочешь. Но вскоре скучно стало без ребят, без воспитательницы. Хоть и много Тишка сидел дома со своими простудами, да нет-нет и пойдет в садик, вместе со всеми очутится. А теперь и вовсе безо всех. На вопросы Тишкины бабушка отвечает бестолково, а то и промолчит: не слышала, может, или не поняла. Книжки вслух, как, бывало, воспитательница, бабушка редко-редко почитает, а сам Тишка еще не все буквы знает, какое слово сложит, а какое — никак.

К ребятам во дворе Тишка очень-то не лезет. Все больше в сторонке торчит, смотрит, как играют. Куда ему с завязанным горлом? Того и гляди, чья-нибудь мать или бабка скажет; «Заразишь ангиной, или что там у тебя». Если не видать чужих мам, бабушек, он, случалось, и кинется в гущу ребят, а ему какой-нибудь брякнет: «Куда лезешь, макарона с завязанным горлом? Зашибем невзначай, разбирайся потом с твоей бабкой». Ну и отойдет Тишка не солоно хлебавши. А вступиться за него некому. У каждого есть какой-нибудь защитник: старший брат, сестра, бабушка не такая еще старая, мать, а то и… отец. Да, отец! Вот в этом вопросе Тишке окончательно не повезло. Мать-то у него есть, хоть и очень занятая и сильно крикливая. Придет со своей картонажной фабрики, поест, отдохнет малость и если не стирает, не гладит, не чинит чего-нибудь, ругаясь при этом с бабушкой, то нарядится, подкрасится и опять уйдет «по делам». Мать есть, каждый день утром и вечером и по выходным перед глазами у Тишки и бабушки мелькает. А вот отца у него совсем никогда и не было. Если бы он хоть когда-нибудь был, Тишка непременно что-нибудь о нем помнил бы, потому как память у Тишки «шибко вострая», баба Маня всегда говорит. И то правда. Прочти Тишке стихи два раза подряд, а то и один разик, — без спешки, — он их тут же повторит слово в слово. Сказки, что бабушка ему рассказывала, тютелька в тютельку помнит. И воспитательница в детсаду Тишку часто за хорошую память хвалила. А вот об отце Тишка не помнит ни-че-го-шеньки. Значит, и не было его совсем никогда.

Изрядно унылая была жизнь у Тишки. Вот именно что — была. До тех пор, пока не познакомился он с Китом. А приключилось это так.

Стоял Тишка во дворе недалеко от своего подъезда и смотрел, как ребята играют в пятнашки. Горло у Тишки было, по обыкновению, обмотано белым головным платком. Хоть бы просто шарфом, а то белая повязка сразу в глаза бросается. Впрочем, шарф тоже ни к чему: теплынь на улице, бабье лето, ребята в одних курточках, а то и просто в рубашках, друг за другом гоняются.

Вдруг к Тишке подскочил кудрявый темноглазый мальчишка.

— А ты чего не играешь?

Этого мальчика Тишка всего несколько раз видел, он в их дворе недавно появился, видно, откуда-то приехал.

— Так… — ответил Тишка.

— Смотрю, ты какой-то… все в сторонке. Тебя как зовут?

— Тишка.

Ребята звали:

— Кит! Кит! Иди скорей! — Хоть и недавно появился, а все его знали.

— Тишка? — переспросил мальчик. И зачастил: — Тише, мыши, кот на крыше! А еще лучше так: Тишка-мышка, Кит на вышке! — И расхохотался.

Тишка насупился, совсем собрался обидеться. Но не успел: мальчишка схватил его за руку:

— Бежим играть! — На завязанное Тишкино горло он и не взглянул, притащил Тишку к ребятам: — Я его запятнал. А Олю раньше, сейчас она вода!

Целый час Тишка на равных играл вместе с ребятами. И никто его не прогонял. Его же Кит ввел в игру, а Кита все слушались.

А еще через несколько дней произошел случай, который Тишке, можно сказать, вею душу перевернул.

В их доме жил пес Мавр, громадный, величиной с теленка, косматый и черный, как самая черная тушь. Мавр ненавидел мальчишек. Чем уж они так ему досадили, неизвестно, но при виде мальчишек пес весь напружинивался, сверкал глазами, издавал глухой, грозный рык. Хозяин Мавра, тощий морщинистый пенсионер, поспешно укорачивал поводок, притягивал к себе поближе свое чудище. Ребята спасались бегством, не особенно надеясь на крепость пенсионерских рук. Ходили слухи, что однажды свирепый и сильный, как лев, пес вырвался, повалил хозяина и проволок его по тротуару почти полквартала. Сердце у Тишки замирало и куда-то проваливалось, когда он, хотя бы вдали, замечал черный силуэт гордо вышагивающего Мавра.

Однажды Тишка прогуливался у ворот, поджидая из школы Кита. Решил сбегать домой, вошел во двор и… задрожал. Возле Тишкиного подъезда сидел на скамейке хозяин Мавра, а у его ног возлежал, откинув назад громадную, страшную голову, сам Мавр.

Тишка сделал несколько неуверенных шажков. Пес повернул голову в его сторону. Тишка замер. И в этот момент в ворота вбежал Кит. Ранец подскакивал у него на спине. Кит сразу оценил ситуацию.

— Боишься? — Кит понизил голос. — Но ведь он с хозяином…

— Да хозяин и сам его, наверно… Ой! Смотри! Смотри!

Вытянутое лицо пенсионера, чем-то сильно напоминающее сухую воблу, и в самом деле выразило беспокойство. За поводок он рывком притянул к себе пса, двумя руками повернул его чернущую, в свисающей шерсти голову затылком к мальчикам, чтобы пес их не видел. А Мавр уже не лежал, уже стоял. Уши его поднялись квадратными навесиками. Он упрямо воротил башку, скашивал глаза. Внезапно хозяин ударил кулаком по собачьей морде.

Кит с изумлением, а Тишка с ужасом смотрели на происходящее.

— Убежим, — прошептал Тишка. — На улице переждем.

— Еще чего! Идем! — твердо сказал Кит. — Я тебя провожу. — Крепко держа Тишку за руку, он увлек его за собой.

Подошли к подъезду. У пенсионера слегка покраснели желтые, ввалившиеся щеки. Двумя руками он плотно обхватил шею пса. Утробный грозный рокот сотрясал Мавра.

Кит заслонил собой Тишку, сам стоял лицом к зверю, раскрасневшись, сдвинув брови, всей своей позой выражая решительность. За спиной Кита Тишка на ослабевших от страха ногах прошмыгнул в подъезд. Кит живо проскочил вслед за ним. Мальчики поспешно закрыли входные двери и бегом поднялись на второй этаж.

У Тишкиной двери отдышались.

— Ну и злой, черт! — сказал Кит.

— Он его еле-еле держал! — восторженно воскликнул Тишка. — Ой! А как же ты пойдешь назад?

— Так и пойду. Эта порода называется ньюфаундленд. Обычно ньюфаундленды добрые, к людям относятся хорошо, тонущих спасают.

Тишка смотрел на Кита с восхищением: он же его спас, как ньюфаундленд — тонущего! Сердце Тишкино еще колотилось от пережитого страха. И чувство благодарности к Киту затопило Тишку с головы до ног, до самых пяток и до каждого пальца на ноге, Спас и защитил! Есть теперь и у Тишки друг-защитник, есть!

Иной раз, не в силах дождаться, когда Кит придет из школы, Тишка шел его встречать прямо в школу. Товарищи Кита привыкли к Тишке, любили с ним позабавиться. А товарищей у Кита было хоть пруд пруди. И не только из четвертого, а даже из пятого — шестого класса. Которые в их дворе жили. Ух и весело же бывало Тишке в школьной раздевалке! Правда, приходилось остерегаться взрослых. Раза два школьная нянечка Тишку шуганула:

— Это кто тут бегает, носится, порядок мне нарушает? Ты к кому пришел?

Заметив нянечку или учительницу, Тишка спешил спрятаться за спины ребят, затеряться в толпе.

Как-то, когда они вместе возвращались из школы, пошел сильный дождь. Пустились бегом. Кит ловко перескакивал через лужи, Тишка раза два угодил в самую середину. Дохлюпали до Китова подъезда.

— Пошли ко мне! — предложил Кит. — Вертушку покажу, вчера сделал, здорово вертится.

Войдя в переднюю, он сбросил сапоги, в носках помчался в комнату, крикнул оттуда:

— Гляди, гляди, как здорово!

Тишка бросился на зов. Бумажная мельничка-вертушка, насаженная на палочку, быстро крутилась в руке Кита, бегавшего по комнате. Оба хохотали от радости. Вдруг раздался возмущенный возглас:

— Никита! Ты с ума сошел! Что это за безобразие?

В дверях стояла старшая сестра Кита, девушка лет шестнадцати, очень на него похожая, только карие глаза больше и глубже и волосы еще кудрявее. Тишке она показалась настоящей красавицей. Но красавица оказалась очень злой. Пальцем показывая на грязные следы на паркете и на линолеуме в передней, она кричала на Кита и Тишку, ругала их «поросенками».

Тишка чувствовал себя очень виноватым: ведь это он забыл разуться, из-за него попало другу. За спиной сестры Кит показал ей язык, шепнул Тишке:

— Может, двойку схватила в своем техникуме, вот и разоряется.

— Я пойду, — прошептал Тишка.

Кит его не удерживал.

К себе Тишка пригласить Кита не решался: вдруг бабушка или соседка чего-нибудь разворчатся и Киту у них не понравится… Знакомство домами не сладилось.

Случалось, они не виделись по нескольку дней. То Тишка окажется в постели не только с завязанным горлом, а и весь в горчичниках, так прочно затолканный бабушкой под одеяло, что уж не выскочишь, то погода очень плохая, и баба начеку: «На улицу не моги и думать!» В такие дни Тишка сильно скучал, мечтал, полеживая, об играх с мальчиками в школьной раздевалке. Потом опять наступили погожие деньки.

И тут вдруг случилось нечто ужасное, невообразимо плохое, скверное до полного отчаяния!

Вместе с Китом Тишка гулял во дворе.

По высокому небу проплывали белесые облака. Солнечные лучи просачивались сквозь них и, низвергаясь с высоты, озаряли отвесные стены домов. Двор-колодец сразу светлел и делался уютно-приветливым.

Мальчики прогуливались по асфальту вдоль подъездов. Повернувшись лицом к другу, задрав голову, насколько позволяла шея, туго обмотанная бинтом, а под ним толстый слой ваты — сегодня баба Маня действовала с особой беспощадностью, — Тишка самозабвенно слушал. Кит весело рассказывал: вчера один из их класса, Пучков, схватил у доски двойку по математике. Что такое па-ра-лле-ле-пи-пед, и мно-жество, и уравнение всего лишь с одним иксом, было Тишке неведомо. Но тем сильнее захватывал его рассказ Кита: жизнь четвертого класса поражала своей загадочностью.

Мальчики присели на скамейку. На другом конце скамейки уже сидели бабушка с внучкой лет пяти.

Бело-розовый капор сплошь в оборках и с розочками по краю, очень похожий на согнутый колесом кремовый торт, красовался на голове у внучки. Из кремовой глубины выглядывали тоже розовые, но ярче капора, щеки, курносый нос и, под русой челкой, два больших прозрачных синих кружка — то ли озерца, то ли пуговицы из яркого стекла, а вокруг густая темная щеточка.

Кит, сидевший ближе, искоса посматривал на девочку и с улыбкой прислушивался.

Посверкивая озерцами-пуговками, девочка важно говорила:

— Знаешь, баба, был большо-ой пожар.

— Ну-у? Где же это? — поинтересовалась бабушка.

— Не знаю где. Но по проспекту ехали, ребята в детсаду сказали, целых три пожарных машины. Больших как… электричка. Я пред-по-ла-гаю, что в каком-то доме только что народился ребенок. Он взял спички, и… — тон у девочки сделался грустно-рассудительным: — …вот, пожалуйста, пожар!

Кит захохотал, придвинулся ближе к девочке, заглянул под капор-торт:

— Ты думаешь, только народившийся ребенок может взять спички?

Тишка сказал пренебрежительно и хрипло:

— Который только что народился и ходить-то не умеет. Как же он спички найдет? Ведь их от детей прячут.

Улыбавшаяся бабушка посмотрела на Тишку и внезапно посерьезнела;

— А почему у тебя горло завязано?

— Я пред-по-ла-гаю, — звонко сказала девочка, — что у этого мальчика шкар-ла-ти-на.

Кит рассмеялся:

— Да просто ангина. Вечно у него ангины. Так что предположения твои…

Но девочкина бабушка всполошилась:

— Ангина тоже очень плохо. Прилипчивая. Ты бы отошел от нас подальше, мальчик.

И тут-то и случилось страшное.

Продолжая улыбаться, Кит сказал:

— Отойди, правда, Тишка. Раз люди боятся.

Тишка не поверил своим ушам. Кто так сказал? Кит? Не может быть! А если Кит, то вот сейчас, сию минуту, он скажет: «Да пошутил я. Сиди себе! Неужто из-за какой-то девчонки я прогоню друга?»

Но ничего такого Кит не сказал. И даже не взглянул на Тишку. Девчонку разглядывал, слегка к ней наклонился, чтобы лучше слышать: девчонка опять чего-то болтала. Что именно, Тишка не разобрал. У него зашумело в ушах, потемнело в глазах.

Еще сколько-то секунд — и он потерял надежду. Сполз со скамейки и зашагал прочь. Смутно почувствовал: в сапоге стало мокро. В лужу глубокую влез, черпнул через край? Пусть! Издалека, может за километр, донесся до него голос девчонки:

— Я пред-по-ла-гаю…

Обидное какое-то слово. Что оно значит? Не все ли равно! И смех, смех, смех Кита.

Двор превратился в мрачное ущелье. Высились кругом равнодушно-неприязненные стены. Окна насмешливо подмигивали: где твой друг? Где? Тишке казалось: стены сдвигаются вокруг него, вот-вот задавят. И никто не придет на помощь, один же он — безо всякой защиты. Слезы душили Тишку. Ничего не видя, просто ногами нащупывая дорогу, он покинул ставший враждебным двор.

Александра Ивановна шла по улице в неизменной свой синей мохеровой шапочке. Тяжелая продуктовая сумка оттягивала ей руку. С такой поклажей быстро не пойдешь. Да Александра Ивановна и не спешила. Внук-первоклассник из школы приведен и обедом накормлен. Часочек и один посидит. Спички спрятаны. Соседские, может, и лежат на виду, но не полезет он к ним, не приучен хватать чужое. А не дай бог, ушибется, заревет — соседка заглянет. Коммунальная квартира имеет свои преимущества: не страшно дитё ненадолго оставить.

Свежий ветерок разогнал облака, выпустил на свободу нежаркое солнце. Засветились оконные стекла, повеселели стены домов. Плотным строем здания, одно к другому впритык, серые, охристые, розоватые, блекло-коричневые. Лужи на тротуарах фиолетово отражали высокое небо. Деревья в скверах, трепеща остатней листвой, распростерли обнаженные ветки, словно кистью нанес их искусный художник на разноцветье зданий. Прекрасен он был, родной Питер, под по-осеннему скупой улыбкой солнца. Да и во всякую погоду он беспредельно хорош. На ходу, любуясь городом, Александра Ивановна отдыхала душой.

Почему именно сейчас вспомнился ей дошкольник, приходивший играть в вестибюль школы? Может быть, по контрасту? Навстречу попался за руку с мамой нарядный мальчуган в новом щегольском пальтеце, в яркой шапочке с помпоном, такой ухоженный, чистенький, благополучный. Не то что… Приходя в школу за внуком, Александра Ивановна присматривалась: не мелькнут ли в толпе ребят светлые настороженные глаза на худеньком лице, криво застегнутое пальтишко? Но почему-то не дожидался дошкольник своего друга-четвероклассника. Должно быть, ходит уже в детсад, и разводить руками с усталым раздражением ему уже без надобности.

Когда-нибудь объяснит, наверно, наука одно странное явление. Вот придет тебе кто-то на ум, вспомнится вполне беспричинно, и вскоре этот, кто вспомнился, тебе повстречается или, в крайнем случае, услышишь о нем. Словно бы вспомнившийся внезапно человек, приближаясь к тебе, подал сигнал, и ты этот сигнал принял, почуял приближение.

Соображения насчет будущих научных объяснений странного явления возникли у Александры Ивановны позднее. А в тот момент она просто удивилась: вот подумала, а он тут как тут. И удивилась-то на секунду — жалость все ее чувства поглотила.

Услышав за своей спиной детский плач, всхлипы безудержные, Александра Ивановна живо обернулась. И что же? Захлебываясь слезами, разбрызгивая грязную воду, потому что ступал куда попало и — прямиком в лужу, брел по улице тот самый дошкольник.

Александра Ивановна шагнула навстречу, взяла его за плечо:

— Что ты плачешь? Потерялся?

Он дернул плечом, высвобождаясь. Весь трясся от рыданий.

— Ну-ну! Успокойся, голубчик! — Она полезла в сумку, порылась в кульке. — Открой рот пошире, ну-ка! — В искривленный плачем разинутый рот проворно вложила шоколадную конфету. — Ты соси, соси! Не подавись только.

Невольно он стал сосать. Плач утих. Александра Ивановна взяла маленькую мокрую — тоже в слезах? — руку в свою, потихоньку повела мальчика. Заговорила вполголоса, подчеркнуто-спокойно и неторопливо, будто пойманного зверька опасалась спугнуть:

— Ты, значит, не потерялся? Нет?

Мальчик мотнул отрицательно головой и всхлипнул, пуская шоколадные слюни.

— А мы ведь с тобой знакомы. Я тебя в школе видела, внизу… Ты куда идешь? Проводить тебя домой?

Опять голова мальчика мотнулась: нет!

— Не хочешь домой? Гм! А знаешь что? Пошли ко мне в гости, я во-он в том доме живу.

Ей надо было возвращаться. А бросить посреди улицы этого утопающего в слезах малого человека было совершенно невозможно.

Обезволенный и обессиленный рыданиями мальчонка покорно переступал рядом с ней. Уже не плакал навзрыд — сладость слегка успокоила нервы, — только всхлипывал и вздрагивал.

Жизнь у Тишки вроде как окончилась. Поэтому ему все равно было, что с ним станется. Повела его куда-то чужая бабушка, ну и ладно. И вот он в какой-то комнате сидит на стуле. На нем чьи-то колготки, приятно сухие и теплые. А его штаны и носки сушатся на батарее.

Посреди комнаты стоит мальчик в пестром свитере и с недоумением разглядывает Тишку. Поразглядывав, спрашивает:

— Баба Саша, ты кого это привела?

— Кого надо, того и привела, — отвечает чужая, вот этого самого мальчика, бабушка. — Давайте знакомьтесь. Сейчас будем полдничать.

— Как тебя зовут? — спрашивает мальчик. — Меня Андрюша.

Тишка молчит, потом говорит шепотом:

— Тишка.

— Странно тебя зовут, — удивляется мальчик Андрюша.

— Тихон, значит? — весело говорит бабушка. — Прекрасное имя! За стол садитесь.

Мальчики за столом. На тарелках перед ними блинчики с вареньем. Андрюша уплетает за обе щеки. Тишка сидит неподвижно, опустив глаза.

— Ешь, пожалуйста! — просит бабушка. — Не стесняйся! Мы люди свои, что нас стесняться? А как поживает твой друг?

Тишка вздрагивает, глаза наливаются слезами. Он сопит, раздувает ноздри, слезы уже текут по щекам ручейками. И, хлюпая носом, он выплескивает из себя вместе со всхлипом:

— Нет у меня друга!

— Поссорились? — Александра Ивановна сильно смущена: опять разбередила мальца. Но кто мог думать, что именно этот вопрос задавать не стоит? — Ничего, помиритесь…

— Он… он… — вскрикивает Тишка, — сказал: «Отойди!» На девчонку польстился-а-а…

— Подумайте! — Присев рядом с Тишкой на стул, Александра Ивановна сочувственно качает головой. — А… большая девчонка?

Внук Андрюша таращит глаза, рот у него набит — от удивления забыл жевать.

— Ма-а-ленькая, — плачет Тишка. — Глупая. «Я пред-по-ла-гаю!» Это она так. А Кит: «Отойди! Раз люди боятся».

Проглотив наконец, Андрюша говорит:

— Врешь ты, что рыба сказала: отойди! Рыбы же не говорят.

— Какая рыба? — сердится Тишка. — Кит мой друг… бывши-и-ий… — Последнее слово тонет в потоке слез.

— От Никиты часто зовут Китом. — Александра Ивановна осторожно гладит Тишку по голове. — И кит не рыба, а животное морское. Ну, не плачь, Тишенька! Кушай! — Она натыкает блинчик на вилку, подносит ко рту Тишки. — Открой! Вот так.

Тишка машинально жует.

— А почему он… этот с рыбьим именем, сказал: «Отойди, раз люди боятся»? — допытывается Андрюша.

— Это та, глупая, что «пред-по-ла-гаю»… она сказала: «У него шкар-ла-ти-на!» — Тишка с возмущением шмыгает носом и тычет себя пальцем в забинтованное горло.

Выражение лица у Александры Ивановны становится напряженным: не привела ли к Андрейке заразу?

— У тебя болит горло?

— Да ничуть! — восклицает Тишка. — Да-авно болело когда-то. А баба Маня все мотает на шею. Гулять не пускает незамотанного.

— Ты уже ходишь в школу? — спрашивает Андрюша.

— Я бы ходил! — В тоне у Тишки зависть и обида. — Мне уже через месяц семь лет будет. Попросить бы — и приняли б! Всего-то двух месяцев, ну еще три дня, не хватало. Просто маме некогда было записать меня в школу. Вот!

Поколебавшись — кто знает, какой вопрос вызовет слезы у этого бедолаги, — Александра Ивановна спрашивает:

— В детсад так и не ходишь?

— Некогда маме со мной на анализы таскаться, — угрюмо говорит Тишка, уже самостоятельно принимаясь за второй блинчик.

— Все твоей маме некогда! — восклицает Андрюша. — Так пусть папа тебя в школу запишет!

Тишка усмехается и произносит пренебрежительно-снисходительным тоном, который ясно дает понять, что слова Андрюши глупы до чрезвычайности:

— Так у меня же нет папы! И никогда не было.

— А поче…

— Андрей! Ты носом ел, что ли? — торопливо говорит Александра Ивановна. — На кончике носа у тебя варенье. Клевал, видно. Вишь какой дятел!

Андрюша хохочет:

— Я дятел! Я дятел!

Тишка скупо улыбается. И вдруг, снова став сумрачным, выпаливает:

— Я зря родился!

Минута тишины. Андрюша пялится на Тишку, не зная, как отнестись к его словам. Александра Ивановна растерянно моргает. Сильно закашливается — даже слезы на глазах выступают, — бормочет:

— Чем-то я поперхнулась… — Откашлявшись, говорит: — Мне кажется, Тихон, я услышала от тебя какую-то глупость. Никто не родится зря. Даже маленькая мушка, лягушонок или… комар. А ты человек. Ты еще летчиком станешь.

— Нет, — говорит Тишка.

— Почему?

— У меня самолет упадет.

— Чего ради? Ну, космонавтом. Там некуда падать… в безвоздушном пространстве. — А сама подумала: «Из такого болезненного какой космонавт?. И вообще мелю какую-то чушь… кажется, падают и из космоса…»

— А я буду моряком! — радостно заявляет Андрюша. — Пойдем покажу, какие у меня пароходы! — Он тащит Тишку в другую комнату.

Убирая со стола, Александра Ивановна все время слышит через открытую дверь веселый, бойкий голос Андрейки, лишь изредка — хрипловатый, стеснительный Тишкин. Этот их неожиданный гость младше Андрея на полгода, меньше ростом, не умеет читать, что они уже выяснили, но Александру Ивановну не оставляет ощущение, что он старше ее внука — отличника и спортсмена.

Дав ребятам поиграть, Александра Ивановна напяливает на Тишку, поверх колготок внука, Тишкины штаны, просохшие на батарее, обувает его в старые Андрюшины сапоги — побывавшие в лужах еще полны сырости — и провожает Тишку домой.

На прощание Андрюша подарил Тишке резинового страусенка, очень симпатичного. Тишка не хотел брать. Андрюша совал ему страусенка, а Тишка прятал руки за спину. Баба Саша забрала у внука игрушку и со словами: «Спасибо, Андрюшенька» — положила страусенка Тишке под пальто — голова торчит между пуговицами, а одна пуговица не застегнута. Так страусенок и пропутешествовал к Тишке домой.

Теперь надо было познакомить его с Шариком, обезьянкой, грузовиком и одноухим зайцем. Страусенковым клювом Тишка тыкал по очереди во всех жителей и шептал:

— Здравствуйте, здравствуйте! Я родом из Африки и бегаю быстрее лошади. Подрасту — я ведь еще маленький — и тебя, грузовик, обгоню в два счета.

О том, что страусы — лихие бегуны, Тишка узнал от Андрюши и очень за страусенка гордился. Шарик пофыркивал и ворчал:

— А я зато лаять умею! — считал, что страусенок слишком хвастается.

Копошась в своем углу, Тишка краем уха прислушивался к разговору двух бабушек — своей бабы Мани и Андрюшиной бабы Саши.

Рядышком они сидели на диване, на котором на ночь стелила себе мама, когда была ей охота стелить, а не просто повалиться в халате, прикрывшись пледом, и тогда бабушка подходила, наклонялась и принюхивалась, не пахнет ли, не дай бог, от мамы вином; Сидели обе бабы такие разные, друг на дружку непохожие: одна широкая, расплывшаяся, еле шевелящаяся, только голова трясь-трясь помаленьку, другая сухонькая, узенькая и даже сидя подвижная, то выпрямится, то седыми кудерьками тряхнет и рукой их подправит, то плеча бабы Мани коснется — птичья лапка взметнулась, — то сморкнется в платочек, из кармана вязанки вынутый.

Разговор бабушек протекал по взгорьям и оврагам: вздымнется кверху, потом вниз ухнет, пропадет и опять вздымнется, Андрюшина баба Саша шелестела чуть слышно, слов не разобрать — овраг. А баба Маня гудела — взгорье, разобрать-то можно, но зато все такое привычное, что Тишке совсем не хотелось слышать: сто или тысячу раз уже слышал.

— Притопталась я… за всю-то жисть! — гудела баба Маня. — Скоро девять десятков стукнет, поди, натопчешься. И все-то померли. Которых хвороба или что, которых война сглотала. Одна только Клашка и осталась, меньшого мово сынка самая младшенькая. Да я, старая кочерга. Вот и живем. А было у меня восемь дитёв.

Чего-то прошелестела баба Саша, и снова гуд:

— Польстилась на его посулы, поверила. Конешно, дело ее молодое, ну и не соблюла себя. А как энто самое обнаружилось, так его, охламона, и след простыл. Эва как! Сама яще вовсе шалая. И нужон он ей, малый-то? Зря он, конечно, родился…

Бурно зашелестело, настойчиво. Птичья лапка опустилась на плечо бабы Мани.

— Так я рази чего говорю? — прогудела та. — И очень даже хороший. Смышленый. Так ведь болеет бесперечь. Оброшенный, ясное дело. Клашке недосуг об ём заботиться. Работает она справно, и заработок хороший, а опосля-то работы знай вертится где ништо. Уж один раз осеклась, так живи аккуратно. А то не ровен час…

Что мама «вертится где ништо» и про какой-то «неровен час» у Тишки навязло в ушах, как затяжной дождь за окном поздней осенью.

Страхи какие-то и воркотня бабы Мани, переругивания ее с мамой, когда та, возвратившись поздно, вздыхала, потягиваясь, утомленно и радостно: «И натанцевалась же я!» А Тишка, разбуженный голосами, сонно взирал на них с кровати… Все это ему надоело, опостылело. И зачем о всей этой паршивой неразберихе баба Маня рассказывает Андрюшиной бабушке? Рассказала бы лучше, как мама иной раз красиво приберется в комнате, приготовит вкусное, смотришь, пирожных даже купит, и кормит их с бабушкой, веселая, ласковая, смеется: «Птенчики вы мои, старый да малый!» И после ужина книжку почитает Тишке. Случается ведь и такое.

— Ты зачем бабе Саше говоришь про всякое худое, а? — подал Тишка из угла голос. И прозвучал в нем сильный упрек.

Баба Саша засуетилась на диване.

— Что ты, Тишенька! Ничего худого твоя бабушка не рассказывает. Мы просто так про жизнь говорим. Охота же нам побеседовать.

— Ишь ты! — усмехнулась баба Маня. — Указчик нашелся! Волю взял. Поверишь, Ляксандра Иванна, сбегать удумал!

— Как — сбегать? — удивилась баба Саша. — Неужели?

— Гулять он, само собой, ходит. Негоже не гулять. Куда такому квёлому без воздуху?

— Еще бы! Еще бы! — поддакнула баба Саша. — Нельзя не гулять.

— Ну и гуляй себе! — прямо-таки паровозным гудком отозвалась баба Маня. — Но мне с им несподручно это самое… прогуливаться, ноги страсть пухнут. В магазин ежели сползаю, и на том спасибочки. А и в магазин внучка все больше сама. А он, Тишка-то наш, моду взял, пошел погулять, и — нетути, сгинул!

— Никуда я не сгинаю, — сердито сказал Тишка. — Ты, баба Маня, часов не понимаешь. Я полчаса гуляю, а тебе кажется: три часа прошло.

— Эва! Слыхали? — затрясла головой баба Маня. — Я не понимаю! А он, вишь, все понимает! Мудрец!

— Выпал он из сферы, — грустно промолвила баба Саша.

— Чего? — баба Маня приставила руку к уху, из которого как-то даже задорно торчал пучок седых волос.

И Тишка изумился:

— Откуда это я… выпал?

Баба Саша рассмеялась:

— Это я просто так… Подумала вслух…

Что объяснять этим двоим «оброшенным»? Не поймут ничего, только обидятся. Семья полноценная, детсад, общество сверстников — вот та сфера, обычная, необходимая… Лишен ее этот мальчик, «выпал»…

— Ежели сбег, где его искать? — упорствовала баба Маня. — И кто подсобит? Клашки дома нетути, у меня ноги не ходют. В компанию худую встревать вроде мал еще. А все опасностев прорва.

— Никаких опасностев у меня нету! — Сидя на корточках, Тишка из-под спутанных, давно не стриженных волос бросил на бабушку гневный взгляд. — Наговорила… с три короба!

— Тишенька, — просительно сказала баба Саша, — ты слушайся бабушку. Старенькая ведь она, трудно ей. Марья Кузьминична, а вы, пожалуйста, отпускайте к нам Тишу почаще. Внук у меня немножко постарше, поиграют вместе. Тут совсем близко, через три дома.

— Сказывался б, куда побег. А так что ж? Пусть играют.

— Тиша, ты запомнил, где мы живем? — спросила баба Саша.

— Нет, — сказал Тишка.

— Ну, я зайду за тобой. На днях зайду. Не убегай далеко, чтобы тебя можно было найти.

Тишка пожал плечами.

— А куда мне бежать? Было б куда, может, и побег бы. А то некуда.

Не очень Тишка надеялся, однако баба Саша и вправду зашла за ним. На другой же день и зашла вместе с Андрюшей. По пути из школы. Нашли Тишку дома, он как раз обедал. Баба Маня без возражений отпустила его в гости.

Дома у Андрюши Тишка подождал, пока тот пообедает, тоже поел компота. Потом втроем, вместе с бабой Сашей, они погуляли в ближнем сквере. Вернулись домой. Тишка думал: станут играть. Но баба Саша сказала:

— Сейчас Тиша сам поиграет в игрушки. А ты, Андрейка, садись за уроки.

Тишка покраснел, побледнел, опять покраснел и сказал отрывисто, как в яму прыгнул с размажу:

— Я тоже хочу… уроки.

— А тебе, во-первых, ничего не задано! — закричал Андрюша. — У тебя и тетрадей, в-третьих, нету!

У Тишки задрожали губы. Он молча пошел к двери.

Баба Саша ухватила его за рукав.

— Ты куда? Андрей! — сказала она строго. — Занимайся своим делом. Пиши что задано. А мы своим делом займемся. Пошли, Тихон! — Прихватив книгу сказок, она повела Тишку в другую комнату.

А через три дня Тишка увидел во дворе Кита.

Улыбаясь, Кит шел навстречу. Тишка обмер, спина у него вспотела, он весь затаился. Сейчас, вот сейчас Кит скажет; «Я тогда нечаянно тебя прогнал. Ты уж меня прости! Я никогда, никогда не буду так делать!» И все опять повернется по-хорошему…

— Ты куда исчез? — спросил Кит. — Опять болел? — Выражение лица было у него дружески-вопросительное и самое-пресамое обыкновенное.

— Нет, я не болел, — пробормотал Тишка.

— А чего же не гулял? Погода хорошая.

— Я гулял. Не здесь…

Не поинтересовавшись, где именно гулял Тишка, Кит предложил:

— Давай с нами в прятки! Вон Петька с Мишкой бегут. — Крикнул весело: — Петька, ты будешь искать!

Тишка стал играть в прятки. И в другие дни он играл во дворе вместе с ребятами. И с Китом! Будто ничего не случилось… Однажды мимоходом сообщил Киту:

— А я читать умею! И немножко писать. И считать до двадцати туда и обратно.

И правда, через два гостеванья у Андрюши и его бабушки Тишка научился читать. Оказалось, что почти все буквы он уже знает; а которые не знал, сразу запомнил. Теперь по вечерам он не знал, что такое скука. С увлечением разбирался в словах и фразах, и смысл прочитанного прояснялся с каждым днем все быстрее. Баба Маня сладко посапывала под громкое, со спотыками Тишкино чтение.

— Да ты молодец! — похвалил Кит.

Прежде похвала Кита привела бы Тишку в восторг. Но теперь он принял ее равнодушно. Даже самому странно стало; хвалит его Кит, а ему — хоть бы что.

Кит и теперь нравился Тишке. Еще бы, такой смелый, веселый, все его любят и слушаются. Но… кто его знает? Сейчас с Тишкой он очень хороший, а вдруг появится кто-нибудь, и наплевать будет Киту на него, Тишку.

Заноза недоверия остро и бескомпромиссно вонзилась в Тишкино сердце да там и застряла. На всю жизнь. И невдомек было Тишке, что друг его Кит, которому так беззаветно и преданно отдал он всего себя без остатка, даже не заметил, какое страшное предательство он совершил.

Непапа

— Ты знаешь, баба, мы шли с мамой и видим: на том углу пьяный лежит. Головой прямо на тротуаре и… кровь! — В тонком голосочке ужас, отвращение, брезгливость, маленькая теплая рука вздрагивает в руке бабушки.

Наде шестой год. Светлые, легкие кудряшки взлетают, когда она поднимает голову, качается хохолок на макушке, перетянутый "бантом. Они возвращаются из детсада. Улица залита солнцем. Недавно прошел дождь, прибил пыль. В поблескивающих лужах плавают первые осенние листья.

— Да, это ужасно, — соглашается бабушка. — А погода-то какая хорошая! Мы еще с тобой сегодня погуляем. — Но отвлечь внучку не удается.

— И у него есть дочка, — продолжает Надя. — У того, что лежал… головой, ну, прямо на тротуаре!

— Большая?

— В детсад ходит. В старшую группу.

— Откуда ты знаешь?

— Мама говорила, что у него есть дочка… Боится очень папу, когда он пьяный.

— Бояться не надо, — с тяжелым вздохом говорит бабушка. — Он же папа, дочку так любит.

— Папу-то и я люблю! — с непонятной для бабушки многозначительностью говорит Надя и бежит за кошкой.

Задрав хвост, кошка важно шествует по двору. Заметив приближающуюся Надю, пускается галопом и скрывается в подвальном окне.

— Не дала погладить, — огорчается Надя. И добавляет себе в утешение: — Наверно, к котеночкам торопилась.

Дома Надя занялась своими игрушками, разговаривает с ними, смеется. Но когда узнает от бабушки, что скоро семь часов, притихает, бросает игрушки, ходит по комнатам, беспокойно прислушивается. Мама сидит на диване и вяжет с нахмуренным, лицом, то и дело раздраженно пересчитывает петли.

Наконец щелкает дверной замок. Раздается веселый голос:

— Как поживаете, народ?

Надя мчится в переднюю и повисает на шее у отца с радостным криком:

— Папуля! А у нас в детсаду черепаха убежала!

Папа подхватывает дочку под мышки, поднимает высоко над полом:

— Ну и негодница же эта черепаха! Ничего, назад прибежит!

Болтая в воздухе ногами, Надя восторженно хохочет. И все вокруг довольные, улыбаются, шутят. От этого так приятно и спокойно, и, когда укладывается в постель, Наде спится сладко-сладко.

А через несколько дней, услышав щелканье замка, Надя выглядывает в переднюю и в испуге отскакивает, быстро захлопывает дверь детской.

Кто-то высокий, широкоплечий не входит, а влезает в квартиру, пошатываясь. Этот, кто пришел, такого же роста, как папа, и у него такого же цвета волосы. Но это не папа, нет, нет! У этого дядьки чужое лицо, и он что-то невнятно бормочет.

Через закрытую дверь Надя слышит, как вскрикивает мама:

— Опять! Мерзавец! Скотина!

Смятенный голос бабушки:

— Раздевайся скорей! Иди ложись! Не смей лезть к ребенку! Не смей!

Дверь, за которой притаилась Надя, распахивается. Непапа вламывается в детскую. Бабушка хватает его за плечи. Но Непапа сильнее (конечно, это не папа, ведь папа всегда так ласков с бабушкой!). Он отталкивает бабушку и пошатывающейся походкой направляется к Наде, протягивает длинные руки. Надя отбегает с плачем, мечется по комнате, забивается в угол.

— Ты же пугаешь ее! Убирайся! — Бабушка загораживает собой Надю. Мама колотит Непапу кулаками по спине и всячески ругает.

С трудом маме и бабушке удается вытолкать его из детской в другую комнату. Приблизившись на цыпочках, Надя осторожно туда заглядывает. Готовая каждую секунду убежать, она наблюдает, как с Непапы сдирают пальто, обрушивают его на диван и стаскивают с него ботинки. Все это делает бабушка, а мама ей помогает и в то же время продолжает лупить Непапу чем попало — снятой со своей ноги туфлей, раскрытой книгой. Уже можно бы не лупить: ой не сопротивляется, лежит неподвижный и беспомощный. Но мама от обиды и злости не может остановиться.

— Ну будет, будет, — уговаривает ее бабушка. — И как он домой добрался? Как его дружинники не задержали?

— Товарищи до самой двери проводили, — злым голосом отвечает мама. — Все они заодно. А пили, это уж точно, на его денежки! Сколько же у него было с собой? — Она наморщивает лоб, соображая. Красивое лицо мамы осунулось, обычно аккуратно уложенные волосы висят вдоль щек.

Наде неприятно видеть всегда прибранную маму такой растрепой. И она сердито думает: «Он виноват! Он! Непапа!»

За ужином Надя отказывается от еды. Бабушка сидит возле нее и потихоньку упрашивает:

— Кушай, пожалуйста!

Мама тоже ест нехотя, вдруг бросает вилку, не донеся до рта, и выходит из кухни.

Надя говорит шепотом:

— Пошла проверить, не закурил ли. Прожжет окурком диван, уже сколько на одеяле дырок.

Бабушка смотрит на нее с испугом!

— Да ешь ты, ради бога! — и сама подносит к Надиному рту ложку с пюре.

В эту минуту возвращается мама. И сразу взрывается:

— Кормите с ложки?! Да вы с ума сошли! Избаловали — больше некуда!

Крик обижает Надю, и она начинает плакать.

— А ну замолчи, а то отшлепаю! — сердится мама. Плач переходит в рыдание.

— Ребенок-то ведь не виноват, — тихонько говорит бабушка.

— Больше всего виноваты вы! — резко говорит мама. — Всегда все ему позволяли. Ваш сыночек! Воспитали сокровище!

Бабушка виновато вздыхает и молчит. Наде становится ее жаль. Перестав плакать, она недовольно смотрит на маму и уже открывает рот, чтобы сказать: «Не ругай бабушку!» Но не решается — уж очень у мамы раздраженное лицо — и молча закрывает рот.

Уложенная бабушкой в постель, она засыпает быстро, но во сне мечется, вскрикивает: «Не хочу! Не хочу!» Сквозь сон смутно чувствует, как гладят ее по спине, по голове бабушкины руки, и затихает. Потом снова лезет к ней кто-то страшный, и она снова мечется…

…Наде семь лет. Она уже первоклассница, и к тому же отличница, веселая и живая девочка. Знает она, как ей кажется, очень много. Хоть спросонок ответит, что после точки слово пишется с большой буквы и всякие имена тоже, а если шесть плюс икс равно десяти, то икс конечно же будет равен четырем. Читает она без единой запинки и прочла уже кучу книг. А стихов наизусть и всяких песенок знает уйму.

Обо всех окружающих у нее имеется собственное представление, и действует она соответственно этому представлению.

Учительницу надо любить, потому что она хорошая, и надо слушаться, потому что она учительница, а не кто-нибудь.

С ребятами — девочками и мальчиками — так интересно! То дружишь, то поссоришься на всю жизнь, потом — опять на всю жизнь — помиришься и весело играешь.

Маму нельзя не слушаться: накричит, отшлепает, а это обидно. Правда, обида проходит довольно быстро. Попросишь прощенья, прижмешься к маме, и так хорошо станет: ведь это мама! Хуже всего то, что, рассердившись, мама может запретить гулять, и сиди как привязанная!

Вот бабушку не послушаться очень даже можно. Скажет бабушка: «Сейчас гулять не ходи!» А Надя хвать с вешалки пальтишко, шапку на голову и — вниз по лестнице бегом. Бабушка что-то кричит вслед, а Надя знай себе скачет через ступеньки. Вернется с неразрешенной прогулки и бабушке на шею кинется, обнимет, целует морщинистые, мягкие щеки: «Прости, что я убежала!» Немножко виновато себя чувствует, но на душе легко и спокойно: бабушка только делает вид, что сердится, а сама все равно Надю приласкает, приголубит, и Надя еще больше любит бабушку за то, что ее можно не послушаться.

Папа? О папе лучше не думать, просто радуйся, когда он дома и когда… С ним интересно и весело, как ни с кем, спроси о чем хочешь — на все вопросы ответит, все объяснит. И шутит, смеется. Так хорошо с ним, распрекрасно, когда он «в порядке»…

Давно Надя знает: краснолицый, с мутными глазами, противный до отвращения, который — и не так уж редко! — вваливается в квартиру ничего не соображая, этот краснолицый — все-таки папа! Это она маленькая, глупая считала, что кто-то другой, незнакомый. Да, это папа, хотя смотреть на него тошно. И Надя не боится его, кик бывало. Чего бояться? В один миг она убежит, а то еще кулаком стукнет, маме поможет колотить. Колотушек-то он вполне заслужил: сколько раз обещал и маме, и бабушке, и Наде больше не пить, а слово свое не держит. Надя редко пускает в ход кулаки только потому, что бабушку жалко: еще больше расстроится. А маму тоже не всегда поймешь.

Однажды папа ввалился шатаясь, зацепился за половик и грохнулся на пол во весь свой длинный рост. Чуть-чуть Надя не разревелась: так она его ждала, хотела разгадывать вместе ребус. И все это теперь невозможно. На то, что начнется сейчас, глаза бы не глядели! Мама станет кричать, бабушка засуетится растерянно, потащат его… У Нади навертываются слезы. Но плакать из-за этого бессовестного, который слово свое не держит, — ни за что! И чтобы удержаться от слез, Надя всплеснула руками и громко расхохоталась.

— Как ты смеешь смеяться над отцом? — с возмущением закричала мама.

Вот так так! Мама не на папу, а на нее, Надю, рассердилась. Надя-то чем виновата? И она еще громче расхохоталась. Да мельком взглянула на бабушку, а та вся сжалась, вид до того испуганный, точно ее, старенькую, ударили. У Нади сердце как-то оборвалось. Она круто повернулась ко всем спиной, ушла в детскую, где они с бабушкой жили, села за свой письменный стол, ладони к ушам прижала, чтобы ничего не слышать, а слезы из-под сжатых век сами собой побежали ручьями…

В субботу Надя пригласила к себе в гости подружек. Как раз мама уехала в командировку, так что можно поиграть вволю. Девочки обещали Наде прийти часов в пять.

Накормив Надю обедом, бабушка ушла в магазин покупать папе ботинки. Папа ведь инженер, и все его на работе любят и ценят, а ходит в стоптанных башмаках, конечно, нужно новые купить. Сам папа в этот день был на субботнике у себя в институте, уехал ни свет ни заря.

Надя весело готовилась к приходу гостей. Усадила на диване кукол в ряд, вытащила из ящика с игрушками кукольную посуду, приглядела заранее, где лежат бабушкины платки и мамины шляпки на случай, если они захотят наряжаться и что-нибудь представлять.

Стукнула входная дверь. Вроде для девочек еще рано? Бабушка вернулась или папа приехал с субботника? И тут же Надя услышала сопенье… Неужели? Кинулась в переднюю. Так и есть! Шатается, головой мотает, рот кривит… Но ведь скоро придут девочки. Они увидят… Стыд какой!

— Иди ложись сейчас же! — закричала Надя.

Она толкала папу в комнату, тянула за рукав. Он спотыкался, ноги его не слушались. Папа ласково бормотал:

— Что ты, доченька? Что ты? — Но все-таки шел.

Тумаками слабых своих кулачков она направляла его к дивану, все время прислушиваясь, не раздастся ли звонок, испуганная, торопливая. Она вся дрожала: вот-вот придут девочки! Они увидят, догадаются, что он пьяный, а она столько раз рассказывала им, какой умный, добрый и хороший у нее папа. Да она просто умрет от стыда!

— Скотина! Мерзавец! — твердила Надя, повторяя много раз слышанное от мамы, и ненавидела его в эти минуты остро, жгуче.

Уф-ф! Наконец-то! Он растянулся на диване, лежит на спине. Этот бессовестный в пальто, разве ей под силу снять с него пальто? И некогда, некогда! Надя поспешно набрасывает на него плед.

— Спи! Спи!

Тяжело дыша, Надя стоит возле дивана, с неприязнью рассматривая покрасневшие щеки, вспотевший лоб, полуприкрытые веки отца. Как будто засыпает. Но вдруг он проснется, встанет, вылезет из комнаты и… в детскую, а там девочки? Нет, этого нельзя допустить. Ни за что! Как же быть? Да очень просто: надо его привязать! Скорей! Скорей!

Надя вихрем носится по квартире, находит свою скакалку, сдергивает с металлической перекладины в шкафу галстуки и пояса, все это бросает на спящего. Потом лихорадочно думает, к чему же папу привязать? Привязать не к чему. Значит, надо просто связать, чтобы не встал, не вышел. Он уже похрапывает. Очень хорошо. Но до чего тяжелые у него ноги: она еле-еле приподнимает обеими руками одну, потом другую, подсовывает скакалку и завязывает ее узлом, стягивает изо всех сил. Теперь руки. Тоже тяжелые, как булыжники. И какие огромные! Никогда она не думала, что у папы такие громадные кисти рук. Но подсовывать, стягивать и завязывать галстуки гораздо легче, чем скакалку: они мягкие. Ну, все! Теперь не встанет и не развяжется. Надя снова накидывает на папу плед и, успокоенная, выходит из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

В передней машинально взглядывает на себя в зеркало. Батюшки, она красная, как помидор! Девочки просто испугаются. Надя идет в ванную, чтобы умыться, а выйдя оттуда, слышит какие-то вздохи, мычание, постанывание. Звуки доносятся из спальни родителей… Да это же папа во сне! А если девочки услышат и спросят: «Что там?» Валя тут же побежит посмотреть…

Надя снова бросается в спальню, с минуту стоит в раздумье. Потом вытаскивает из шкафа чистое полотенце, комком засовывает в папин приоткрытый рот, сверху натягивает ему на голову плед. Стоит и слушает. Сопенье стало гораздо тише. А из другой комнаты его и совсем будет не слыхать.

И в эту минуту звонит звонок. Пришли девочки.

— Мы немножко запоздали, — объясняет Валя. — Я зашла за Яной, а она долго копалась.

— Ничего, ничего, — говорит Надя, а сама думает: «И очень хорошо, что запоздали, а то как раз наткнулись бы…»

Они играют в «дочки-матери», ходят друг к другу в гости. Надины дети на всякий случай громко поют. Впрочем, все так шумят, что из другой комнаты не только вздохи, а и крики не сразу услышишь.

Неожиданно в дверь заглядывает бабушка. Никто, конечно, не слышал, как она пришла.

— Играете? А папа еще не пришел?

— Ты уже вернулась? — восклицает Надя. Подбегает к бабушке, шепчет на ухо: — Спит… — И многозначительно подмигивает.

Потом возвращается к девочкам. Игра продолжается?

Дверь в пёреднюю приоткрыта. Надя мельком замечает: бабушка пробегает из спальни в кухню, потом торопится обратно почему-то с тазиком в руках. Что это она? Да все равно. Бабушка дома — можно ни о чем не беспокоиться.

Вскоре Яна заявляет:

— Мне пора домой. Меня ненадолго отпустили, а мы и то…

— Побудьте еще! — упрашивает Надя.

Но подружки уходят. Надя провожает их до лифта, возвращается, и сейчас же ее окликает бабушка.

— Надя! Иди сюда! — Голос у бабушки какой-то странный.

Оживленная, еще вся разгоряченная после игры, Надя входит, улыбаясь:

— Что, бабуля?

Бабушка сидит на стуле у дивана, на котором, высоко приподнятый на двух подушках, лежит папа. Лицо у бабушки совсем белое и какое-то чужое, на нем ни тени обычной мягкой ласковости.

— Надя! — негромко говорит бабушка. — Кто это засунул папе кляп?

— Кляп? — в недоумении переспрашивает Надя. — Какой кляп?

— Ну, полотенце в рот… Это ты?

Надя кивает:

— Я, конечно! Чтобы девочки не услышали, как он тут… сопит, бормочет. Бабушка, подумай! Девочки вот-вот должны прийти, а тут он… явился! Еле-еле я успела его уложить. Девочки бы увидели… Стыд-то какой! Сначала связала, чтобы не вышел, а потом…

— Но ведь он мог бы задохнуться. Об этом ты не подумала?

— Задохнуться? От полотенца? Но через полотенце же проходит воздух. И вообще дышать надо через нос, мама всегда говорит…

Надя смотрит на отца. У него полузакрыты глаза, на лбу мокрое полотенце, ворот рубашки расстегнут, шея голая и мокро блестит.

— Баба… папа заболел? — спрашивает она дрогнувшим голосом.

— Когда человек в таком состоянии, нельзя затыкать ему рот… Ступай отсюда… — В голосе у бабушки что-то такое, что Надя не смеет ослушаться и медленно, нога за ногу, выходит, растерянная и поникшая.

Выпроводив внучку, бабушка долго сидит, бессильно сложив руки. Уловив движение сына, наклоняется над ним и говорит сурово, жестко и очень отчетливо:

— Ты чуть не превратил собственную дочь в убийцу!

Сын широко открывает глаза, взор у него проясняется, он внезапно трезвеет.

А в это время Надя в детской, среди разбросанных игрушек, забившись в угол дивана и вся скорчившись, горько плачет. Она не понимает, что такое произошло. Только что было так весело, и вот все запуталось. Она же хотела сделать как лучше, а получилось что-то непонятное, нехорошее и даже страшное…

Старинные часы

Следователь по делам несовершеннолетних Марина Алексеевна Сергеева, лет тридцати пяти, привлекательная, кареглазая женщина, сидела на табуретке в богато оснащенной кухне и смотрела на сидящего у кухонного стола подростка.

Парнишка был низкорослый, щупленький, с детским лицом. На вид лет четырнадцати — не больше, хотя ему уже исполнилось шестнадцать. Слезы струились по бледным щекам мальчишки. Плача от злости, он бубнил:

— Я для них подонок, дрянь последняя, слякоть под ногами! А сами-то, сами! Такие уж чистенькие, да? Почему не указали пистолет? Ну, почему? На суде ни в чем не признаюсь! Отопрусь! Скажу, что меня заставили, вынудили…

— Воло-одя! — протянула Марина Алексеевна с горестным упреком.

Перед ней сидел преступник, чьи деяния заслужили кары, и немалой. И все же она испытывала к нему и жалость, и сочувствие. Мало того: в глубине души, с некоторым смущением, она чувствовала, как ни парадоксально это было, что он ей симпатичнее, чем некоторые из его жертв.

В милицию поступил ряд жалоб: обворованы квартиры. Что украдено? Главным образом, драгоценности, в основном — бриллианты.

В поле зрения угрозыска попал подросток. Не верилось, что именно он мог совершить кражи. Однако… К нему стали внимательно присматриваться.

Несколько месяцев назад парень этот вернулся из детской воспитательной колонии. Попал туда за участие в групповой краже. Отца у него не было. Мать — уборщица пошивочного ателье, пьяница и гулёна. Учился мальчишка неважно: постоянно пропускал школу, болтался в сомнительных компаниях. Правда, читал очень много, запоем, был записан в трех библиотеках. В колонии пробыл два года, окончил там восемь классов — отметки отличные. Вернулся к матери в Ленинград, а там все то же: мать часто выпивает с мужчинами, в комнате не продохнешь от спиртного угара и галдежа. Парень приходил домой только ночевать, да и то не всегда. Где-то скитался дни напролет, часами просиживал в читальнях. В милиции сообщил, показав отличный аттестат, что готовится в техникум, осенью будет держать экзамен. Ну что ж, занимайся.

Все это Марина Алексеевна, узнала, когда Володя был уже задержан. Побывала и в школе, где он учился до ареста, и дома у него, изучила документы, связалась с воспитателями колонии. О своем «подопечном» следователь должен знать как можно больше…

Впервые увидев Володю, Сергеева с трудом скрыла изумление. Неужели это и есть «бриллиантщик»? Какой-то цыпленок, вдобавок изрядно пощипанный.

Но взгляд у подростка был спокоен, решителен. Держался он с завидным хладнокровием и, похоже, не очень даже огорчался тем непреложным фактом, что кончилась его довольно бурная деятельность. Очень интересовался, каким образом его раскрыли. Ведь к «операциям» своим он готовился весьма тщательно. Не спеша, обстоятельно выслеживал квартиры, где могли находиться интересующие его ценности, устанавливал, когда жильцов нет дома. Уверившись, что квартира пуста, вскрывал замки. Чутьем, что ли, он каким-то обладал? Или догадливостью, особой сметкой? Как бы то ни было, искомое находил и в ограбленном жилище не задерживался.

Пострадавшие представляли в милицию списки украденных вещей. Кроме бриллиантов и золотых украшений там встречались и другие предметы. Например, мохеровый свитер и иностранные игральные карты. Свитер был обнаружен в скупке. Выяснилось, что сдал его туда именно Володя, за которым уже велось наблюдение. Продавщица скупки узнала парня. А на его пиджаке были найдены ворсинки мохера той же расцветки и выделки. Ниточка потянулась…

Сколько же это раз они беседовали? Сразу и не сообразить.

— Володя, ведь это ты обворовывал квартиры?

— Почему вы так думаете?

— Мы в этом уверены. Неужели ты полагаешь, что совсем не наследил?

В том, что именно он занимался квартирными кражами, Володя признался довольно быстро.

— Да, это делал я. Но работяг я не трогал. Грабил только богачей. Сами-то они честные? Вы уверены, что все эти богатства приобретены честным трудом? Вот, например, тот… вы называли фамилию… Он директор большого магазина, наверняка «левый» товар сплавляет. А косметичка… Да она лопатой деньги огребает со всяких дамочек. Что-то я среди ваших жалобщиков ни одного рабочего не вижу…

Были, оказывается, у него свои принципы. Наметив квартиру, он старательно разузнавал, кто в ней живет.

Итак, преступник — вот он, сидит перед ней. И признание есть. Но нет вещественных доказательств. А они необходимы.

— Где находятся украденные вещи?

— Ищите! — Взгляд становится холодным и отчужденным. — Я все забыл, где, что, когда…

— Пожалуйста, не выдумывай! Память у тебя отличная. И способности хорошие. Вот захотел учиться, и — ни одной троечки. Так что нечего прибедняться.

Подумала, но вслух не сказала: «Да разве, не, обладая умом и тонкой наблюдательностью, организуешь все эти сложные кражи?»

Во время одного из допросов Марина Алексеевна сказала задумчиво:

— Понимаешь, Володя, среди украденных вещей есть очень особенная: старинные часы. Такие старинные, что давным-давно не ходят, не действуют. Они золотые, но не в этом их ценность. Часы — память, понимаешь, память. Старушка, у которой ты их взял, просто убивается. Эти часы принадлежали ее деду, а потом отцу. Она хранила их свято. Часы — единственная вещь, которая осталась ей от любимого отца, погибшего в бою еще в гражданскую войну. И от деда. Маленькой девчонкой она, бывало, сидела на дедовых коленях, теребила его бороду, когда он заводил часы. Раздавалась музыка — когда-то в часах и музыка играла, — и они слушали ее, прижавшись друг к другу. Вот какая это память! — Марина Алексеевна вздохнула. — Владелица часов — блокадница. Но и в блокаду, погибая от голода, она не сменяла часы на продукты, хотя ей не раз предлагали. Она просто не могла с ними расстаться. Ей казалось, что в них как бы осталась частичка души ее близких, которых давно нет на свете…

Негромко рассказывала она про часы, скорее не сидящему напротив рассказывала, а самой себе, — как бы думала вслух.

Лицо подростка дрогнуло. В какой момент это случилось? Кажется, когда она сказала про музыку, некогда в часах игравшую. Быть может, какие-то воспоминания детства в нем всколыхнулись, ведь и он сидел когда-то на чьих-то коленях…

— Так вот эта старушка говорит: «Я бы сама с радостью заплатила, все бы продала, лишь бы мне часы вернули». Но вообще-то вещь антикварная, дорогая. А пенсия у старушки невелика. Ты за сколько их продал?

— За семьдесят рублей, — буркнул он угрюмо.

— Совсем продешевил. А кому продал?

— Есть такая шахермахерша, все берет. А уж за сколько она, эта… — Он побледнел и замолчал: чуть не вырвалось у него имя. В своей растерянности был сейчас похож на провалившегося у доски семиклассника, если не шестиклассника.

— Володя! Забери у этой твоей… шахермахерши старушкины часы, пожалуйста! Может быть, она еще никому их не спустила. Видел бы ты, как старушка переживает!

Колебался он не больше минуты. Решительно встал со стула, махнул рукой:

— Ладно, поехали. Только скорей! Ведь правда сбагрит…

Выехали сразу. Возбуждение подростка передалось и ей: скорей! скорей!

Милицейскую машину оставили за углом. Конечно, сотрудники в штатском следовали за Сергеевой и ее подследственным.

Но в квартиру к «шахермахерше» он пошел один. Марина Алексеевна осталась на лестничной площадке этажом ниже. В этом был риск. Но так она с ним условилась. И ведь скупщицу краденого надо было еще «прояснить»…

— А ты не убежишь от меня? Через какой-нибудь черный ход?

— Вернусь. Сказал же! Ждите.

— Я верю тебе.

Тон-то какой: «Сказал же!» А ведь волевой парень.

Пришлось ей постоять на лестничной площадке в ожидании. И поволноваться.

Стукнула дверь этажом выше. Володя спускался с лестницы с торжествующим видом. В руках что-то тряпкой обернуто. Объявил:

— Вот они. Часы!

— Что же ты ей сказал? И без денег согласилась отдать?

Спускаясь по ступенькам впереди Марины Алексеевны, он хмыкнул:

— Попробовала бы не отдать! Я про эту Стэлку много чего знаю. А сказал, что подвернулся выгодный покупатель: старину любит, дает хорошие деньги. И я ей с приплатой верну ее деньжата.

К владелице часов они отправились уже без сопровождающих. Машину поставили открыто, напротив дома. В квартиру поднялись вместе.

Аккуратная, седая до серебряной белизны старушечка открыла дверь и при виде Марины Алексеевны расплылась в приветливой улыбке:

— Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, пожалуйста!

Из-за спины следователя выступил Володя. Шагнул к старушке, протянул ей сверток и брякнул:

— Вот они, ваши часы!

— Как?! Господи! — Приняв сверток, старушка сунула его на столик под зеркалом, развернула дрожащими руками и буквально заметалась, заквохтала: — Они! Точно они! И где ж вы их, родимые мои, сыскали? Радость-то какая, господи! Ведь дедушкины еще, и папочка их так любил!

Слово «папочка» в устах бабки, десятков восемь, а то и с хвостиком, прожившей уже на свете, было смешно. Подросток сжал губы, но не выдержал — усмехнулся.

— Чайку попейте! Я сейчас, сейчас! — суетилась старушка, за руки втягивая их в комнату. — Люди вы занятые, я понимаю. Но уж не обижайте! Да я живо, живо!

Усадив дорогих посетителей на диван, она засеменила в кухню и обратно в комнату, достала из буфета чашки и прочее для чаепития. А сама что-то все говорила слегка дребезжащим, старческим голосом, захлебываясь от радости.

Очень вкусный был чай, горячий, крепкий. Старушка подкладывала варенье в розетки, едва они пустели — у Володи это происходило довольно быстро; — подвигала поближе вазочку с дешевым печеньем.

— Кушайте, дорогие, кушайте! Вы ж меня как на свет заново народили. А это, значит, помощничек ваш? — подув на блюдце с чаем, показала она подбородком на Володю. — Молоденький какой!

— Да, помощник, он мне очень… — Марина Алексеевна не успела кончить фразу.

Володя покраснел малиново, не только лицом, а и ушами, шеей. Произнес резко:

— Это я украл у вас часы!

— Ты-ы? — Пораженная старушка поставила на стол блюдце, из которого пила, по-старинному держа его на пальцах. — Как же это ты, милый? Вот бедненький! — И вдруг потянулась к Володе, сухонькой, морщинистой рукой погладила его по голове.

Парнишка вздрогнул, слезы выступили на его глазах.

— Он же не знал, какая это для вас память, — промолвила Марина Алексеевна.

— Верно, верно! — закивала старушка. — Уж такая память! Да ты кушай, мальчик, кушай! Дай-ка я тебе еще налью.

В передней, когда уже уходили, она опять осторожно провела рукой по Володиным волосам:

— Ну, будь здоров, милый! — В блеклых от старости глазах были жалость и вопрос, даже много вопросов: как же ты дошел до жизни такой, и есть ли у тебя мать, и как вообще ты живешь, мальчик? А в тюрьму-то не сядешь? Но вслух она ни о чем не спросила, только легонько перевела дыхание.

В ожидавшей их машине Володя сидел молча, насупленный и хмурый.

— Вот видишь, — мягко сказала Марина Алексеевна. — А ты говорил, что только богачей грабишь. Бабушка эта всю свою жизнь трудилась.

— Это случайность, — пробормотал он. И громче: — Исключение из моих правил!

А у нее в кабинете он заговорил торопливо, напористо и откровенно. Все рассказал, называл адреса ограбленных квартир, которые, впрочем, она и без него знала, и где какие вещи брал, и — главное! — куда их затем девал. Бриллианты, всегда по дешевке, относил Стэлле, девице без определенных занятий, уже побывавшей в колонии за неоднократное хулиганство в пьяном виде. Золото — цыгану, чистильщику сапог у станции метро «Площадь Мира». Прихваченную в одном месте болонку редкой породы продал за несколько рублей тут же на улице, отойдя всего несколько шагов. Кстати, этот поступок также помог пойти по его следу: купившие болонку описали внешность подростка. А нашли болонку быстро: ветеринар хорошо знал ее хозяев и сразу признал тоскующую собачонку, как только новые владельцы ее к нему принесли.

— Зачем ты болонку-то стащил? — спросила Марина Алексеевна.

— Она на меня лаяла. А на руки взял — замолчала. Так с ней и вышел. Не нести же назад.

— Резонно… А скажи, Володя, квартира на проспекте, — она назвала проспект, — ведь тоже твоих рук дело?

— О, это было давно! Я уж как-то… не то чтобы забыл, а просто… Там очень противные живут…

Заявление об этой квартирной краже действительно было давнее. Это было «глухое дело». Раскрыть его не удавалось. А похищены были опять-таки золотые вещи и бриллианты. Просто «по наитию» она, как бы между прочим, спросила об этой квартире Володю. И попала в точку.

— Что ты там взял, помнишь?

— Покажите список.

Она нашла старое дело, извлекла из папки список похищенных вещей. Он склонился над бумагой с видом эксперта — ей даже забавно стало. Прочитал раз-другой, помедлил, помялся, заерзал на стуле. И вдруг выпалил:

— А тут не все указано!

— Да-а? А что же они забыли указать?

— Хорошую одну штуку. Из-за нее я и молчал про эту квартиру. Давно было, в самом начале… Думал, уж вы отступились…

— Какая штука? Володя!

Она не стала ему напоминать о чистосердечном раскаянии и об активном способствовании раскрытию преступления: уже много раз об этом ему говорила.

— Ну… так что же? И где она, «эта штука»?

— У меня… спрятанная… Мало ли, вдруг понадобится… — Еще поколебался, вздохнул… Но действовал тогда — еще как действовал-то! — настрой тот, своего рода вдохновение, которое получил он от встречи с владелицей старинных часов, счастливый тот перелом. И он решился: — Это — пистолет!

— Неужели? В самом деле пистолет тут не значится.

Большинство ценностей с помощью Володи удалось разыскать. Цыган, оказалось, ничего не перепродал: сам любил золото до страсти, к тому же явно хранил его для каких-то особых целей. Стэлла «сбагрила», как выражался Володя, лишь небольшую часть наживы: боялась, решила переждать. Но вот как раз похищенное из квартиры по «глухому делу» нашли не полностью: куда-то оно уплыло, слишком много времени прошло.

Отправились возвращать то, что удалось найти.

Это была большая квартира. Жил в ней с семьей очень ответственный работник, часто выезжавший по делам за границу. Он и сейчас отсутствовал, дома были его жена и теща. Жену Марина Алексеевна тут же забыла, только заметила мельком ее сверхособенный заграничный пеньюар. Зато теща! Молодящаяся, сильно накрашенная, несмотря на немалые годы, разряженная — пальцы в перстнях, на морщинистой шее колье (не все, видно, было украдено, или уж вновь приобрели).

По тому, как следователь потребовала, чтобы указал подросток, где он что брал, сверкавшая украшениями дама сообразила, что это и есть грабитель! И накинулась на него с яростью рассвирепевшей кошки.

— Подонок! — кричала она. — Негодяй! Повесить тебя мало! У-у, отродье проклятое! Зачем ты и на свет родился?

— Перестаньте! Сейчас же перестаньте!

Но голос Сергеевой потонул в этих неистовых воплях. Вдобавок озверевшая владелица драгоценностей, брызжа слюной, наступала на парнишку — вот-вот ударит…

Володя побледнел до синевы. Он весь дрожал. Раздув ноздри, выдавил сквозь зубы с ненавистью и с презрением:

— Сами-то вы! Такие ли уж чистенькие? Почему пистолет не указали? Почему?

Марина Алексеевна схватила его за плечи и насильно увлекла в кухню.

В комнате остались ее помощник со списками и вещами для опознания и понятые.

— Ничего не скажу! Ни-че-го! Отопрусь! — бубнил Володя.

— Будь мужчиной! — убеждала она его. — Будь выше этой мещанки! Она вела себя как базарная торговка. Обзывала тебя по-всякому, потому что за свои бриллианты готова на части разорвать. А ты пренебреги!

— Я — подонок! Распоследний! Мне и на свет не надо было появляться! А они почему пистолет не указали? Почему?

— Перестань о пистолете! — Марина Алексеевна уже знала, что ни у ответработника, ни у его жены, ни тем более у тещи разрешения на ношение оружия нет. С этим еще предстояло разбираться. И напрасно он выпалил про пистолет при этих дамах. — Пистолетом мы сами займемся.

— А я его не верну!

— Вернешь, Володенька! Он очень нужен следствию. Не суди ты о всех по этой расфуфыренной мещанке. Вспомни других, к которым тебя приводили, — разве все так относились? А уж старушечка… с часами-то! Ты бы попросился, она бы тебя, наверно, жить к себе взяла. Вместо внука.

Он стиснул зубы, замолчал, замкнулся, заперся на сто замков. Больше в этот день не произнес ни слова. Так и увезли его, в состоянии немоты, обратно в тюрьму.

Никогда еще не видела Марина Алексеевна Володю таким озлобленным. Ни разу. А ведь уже сколько часов просидели они рядом. И постепенно он раскрылся. Появилась в нем почти ребячья доверчивость. По-своему он был честен: начав рассказывать, рассказывал все, до конца. Даже о том, как в колонии познакомился с «очень интереснейшим типом», который и посоветовал ему красть «настоящие» ценности, ерундой не заниматься. Научил его разным тонкостям подготовки ограбления, тщательного выслеживания.

— Интересно-то как! — с воодушевлением говорил Володя. — Это не в карман залезть или паршивый ларек грабануть!

Она только головой качала, думала с досадой: «Повезло же мальчишке наткнуться на такого спеца! Надо будет о нем разузнать. Еще кого-нибудь выучит». Впрочем, имени его Володя предусмотрительно не назвал, мимоходом заметил, что тот давно «выписался» из колонии. В этом, очень, может быть, и соврал…

Вместе они строили планы дальнейшей Володиной жизни. Вот отбудет срок и пойдет учиться. Захочет, так и в институт поступит. В колонии окончит десять классов, а способностей у него хватит. Ведь ему всего шестнадцать, вся жизнь впереди. Володя слушал Марину Алексеевну, и полудетская, неуверенная улыбка озаряла худенькое, бледное лицо.

Где она теперь, эта улыбка? Угрюмый, ощетинившийся, ушедший в себя. Все пошло насмарку — доверие, раскрытость. До чего же скверная эта старая модница!

И потянулись их «свидания». Одно за другим. Чуть ли не ежедневно Марина Алексеевна приезжала в тюрьму. К ней приводили Володю.

Он входил, здоровался с подчеркнуто безразличной вежливостью, усаживался. Чинно, наклоном головы, слегка при этом привстав, благодарил за протянутую ему конфету, отправлял ее в рот.

Как-то, в пору доверчивости, он признался, что очень любит сладкое и «доходы» свои щедро тратил на пирожные и всякие сласти.

— Все люди умственного труда любят сладкое, — сказала она шутливо. — А тебе наверняка приходилось напрягать мозг, чтобы проворачивать свои безобразия.

Он засмеялся:

— А ведь и правда! Иной раз сижу, думаю-думаю, прикидываю, как и что. Чтобы не засыпаться. Что скажу, если на лестнице кого повстречаю… да всякое. Даже, бывало, голова заболит. Тогда бросишь думать, отложишь как бы… решение задачи. В читальню пойдешь — для отдыха. Я детективы люблю читать и про всякие приключения. Исторические книги тоже. Чтобы узнать, как люди прежде жили.

Неплохой ведь мальчишка, думала она тогда. Попал бы в другую среду — вышел бы толк. Кругом мать виновата. Но ведь была же и школа, и пионерия. А вот пересилила домашняя обстановка. Школу забросил, хороших товарищей. Такое дома видел, что одноклассники ему, наверно, наивными казались, к тому же уроки учить негде. Ну, и покатился… Где, когда он перешел черту? А, да, групповая кража — ограбили вчетвером какой-то ларек (как презрительно он сказал, вспоминая о своем «наставнике» в колонии: «Бриллианты это не паршивый ларек — куда интереснее!»). Нет, черту Володя перешел раньше… В ограблении ларька участвовал, вероятно, уже без колебания, внутренне подготовленный к преступлению. И не нашлось никого рядом, чтобы остановить подростка. Остановить — вот главная задача! Удержать, пока не затянуло в омут!

Теперь на допросы она захватывала с собой конфеты. Другие следователи давали допрашиваемому закурить, а она вот — конфеты. Володя не курил. И не выпивал. Очевидно, слишком насмотрелся на материных собутыльников. Так и сказал однажды: «Выпивка? Это мне ни к чему. Вспомню этих вот… у матери в гостях которые, даже тошно становится, в глотку не лезет».

Приходил на допрос Володя охотно — она это быстро приметила. И не из-за конфет, а, похоже, здесь, возле нее, он отдыхал.

— Плохо тебе в камере? — спросила она однажды.

— Да нет, ничего. Там народ не вредный. — Слегка пожал плечами. — На воле, конечно, лучше…

Чувствовал себя на допросах он явно неплохо, но — что за скверный парень! — стоял на своем: на суде от показаний своих отопрется и пистолет не отдаст. А вообще он все больше помалкивал, посасывая конфету. Говорила Марина Алексеевна.

Долбить без конца о том, что чистосердечное признание, оказание помощи следствию сокращает срок наказания, было бы нелепо. Разговор Марина Алексеевна вела о том, как правонарушители и гораздо старше его, Володи, отбыв наказание, находили затем свое место в жизни. И вспоминала случаи из своей практики.

Один случай явно навел его на размышления. Слушал он не сводя с нее глаз, даже рот приоткрыл от внимания.

На группу подростков произвел сильное впечатление фильм «Адрес неизвестен». Несколько раз они его посмотрели и решили применить увиденное на практике.

Пять мальчишек — всем по 13–14 лет — договорились заняться грабежом на «большой дороге», так сказать. Взяли немецкие автоматы, найденные когда-то на Синявинских болотах и тщательно припрятанные, и отправились к кладбищу 9 Января. Затаились в кустах. Среди бела дня, около полудня. Почему выбрали столь несуразное для грабительства время? Так им показалось еще увлекательнее.

На допросе они объяснили:

— Интересно было, поймают ли? Там ведь народу мало ходит, милиции нет. И прохожих днем хорошо видно — светло… Испугается или нет? Будет ли сопротивляться?

Первая попытка ограбления оказалась неудачной. На дороге показались женщина с девочкой, как впоследствии выяснилось, семиклассницей. Подростки выскочили из кустов и направили на них автоматы:

— Кошелек или жизнь!

Мать растерялась. А девочка, ровесница нападавших, смело на них накинулась.

— Вы что — с ума сошли? — закричала она. — Да кто вас, дураков, боится? Прочь с дороги! — И шагнула прямо на автомат: отнять хотела.

И грабители… попятились. Отступили, повернулись спиной и удрали. Стрелять, если б и умели, им все равно было нечем: патронов у них не было. И уж очень неожидан был яростный наскок девчонки.

Не повезло около кладбища, отправились на само кладбище. Крались, озираясь, между памятниками. А кругом никого — пустынно. И вот за оградой с распахнутой калиткой они заметили две женские фигуры. Старушка и девушка сажали на могиле цветы. Прячась за памятниками, мальчишки подобрались поближе.

Девушка выпрямилась, с ведром в руке вышла из оградки, пошла по дорожке прямо на злоумышленников, не подозревая об их существовании.

— Почему не напали на девушку? — спросил следователь.

— Она такая… красивая! — промямлил один из мальчишек.

Да, девушка отличалась редкой красотой — Марина Алексеевна ее видела, когда допрашивала свидетелей, — настоящая русская красавица. Сергеева отчетливо представила себе всю сцену. Притаившиеся за памятником готовы выскочить, и вдруг… перед ними такое! И они онемели, замерли.

Но когда девушка скрылась из виду, оцепенение прошло. Подростки бросились к оградке. На старенькую женщину был направлен автомат. Плача от испуга и вся дрожа, старушка поспешно протянула им тощий кошелек. Всего там и было один рубль, несколько медяков и три трамвайных талона. «Часы!» Но не помог грозный окрик: часов у старушки не было.

— Значит, перед храбростью — своей же сверстницы! — вы спасовали, — насмешливо сказала Сергеева. — На красоту напасть не осмелились. А вот старость не пожалели. Беспомощную, слабую старушку победили — герои, нечего сказать! Рыцари! А если бы старая женщина умерла от испуга? Вы стали бы убийцами! К счастью, она осталась жива, хоть и находится в тяжелом состоянии. Но все равно вы ответите за свое преступление по всей строгости закона!

На кладбище события развивались так. Подростки не успели убежать со своей жалкой добычей, когда вернулась девушка.

— Что здесь происходит? — воскликнула красавица и кинулась к старушке, обняла ее. — Бабушка, что они тебе сделали?

Мальчишки пустились наутек. Но и до ворот кладбища не добежали. Задержала милиция.

— Приключений они хотели. Романтики, знаете… — задумчиво проговорил Володя. — Испытать чувство риска. А потом — ощущение удачи…

Она поняла, что говорит он и о себе.

— Да, романтика. Но какая вредная, нелепая! Какая бездумность поступков! Хоть на секунду представили себе те мальчишки возможные последствия своей скверной затеи? Не для самих себя последствия. Что плохо им придется, если попадутся, они, конечно, понимали, но надеялись ловко избежать возмездия. А вот последствия для ограбленных ничуть их не волновали. Кстати, и тебя тоже, когда ты совершал свои кражи.

— Я ни одного человека не поранил. Не испугал даже.

— Тебе удавалось ни на кого не наткнуться. А если бы? Представь, ты забрался в квартиру, а там человек, может быть ребенок…

— Я ведь точно разузнавал, чтобы квартира была пустая, ни души в ней. И я… старался не трогать квартир, где есть дети.

— Ну, а если бы? Случается непредвиденное. Как бы ты поступил?

— Не знаю. Удрал бы. Уж ребенка-то, во всяком случае, не обидел бы.

— Ребенку, допускаю, ты бы вреда не причинил. А если бы тебя схватил кто-нибудь взрослый? И держал бы крепко? Особенно «противный» кто-нибудь, как ты говоришь. Что тогда?

— Чего вы привязались ко мне с этим «если бы»? — Все эти дни сдержанный, подчеркнуто хладнокровный, внезапно он вспылил, глаза сузились, щеки пошли розовыми пятнами.

— Еще и огрызаешься? До чего ты мне надоел!

— Так не вызывайте меня! — выкрикнул он грубо.

— Неужели без надобности вызывала бы? Ты прекрасно это понимаешь, достаточно умен, чтобы понимать. И способный, и… не злой ты человек, совсем не злой.

— Откуда вы знаете? Может, я как раз очень злющий.

— Знаю, знаю. И что упрямый ты, как десять ослов сразу, тоже теперь знаю. — Помолчала и всегдашним своим тоном, спокойным, мягким и неторопливым, сказала негромко: — Когда будешь в колонии, станем с тобой переписываться. Ты почаще пиши, не ленись, слышишь?

Сказано это было с такой уверенностью, так убежденно и просто, будто он уже сегодня, прямо сейчас уезжает в колонию, а суд над ним и все связанные с судом неприятности давно позади.

Володя посмотрел ей в лицо долгим, пристальным, изучающим и вместе с тем недоуменным взглядом. И она смотрела на него — слегка устало и очень по-доброму, а в глубине карих глаз улыбка: «Не пропадешь, ты со мной, нет, не пропадешь!»

Володя откашлялся, голос прозвучал хрипло:

— Ладно, чего там… Пора уж! Пожалуй, и верно — надоело. Ниша есть… глубокая… в одном подвале. Покажу… там он и лежит… пистолетик-то!

Переписывались они часто. Как бы ни было Марине Алексеевне некогда и как бы ни устала, она хоть ночью, но не откладывая, усаживалась писать ответ Володе на его письмо.

Нитка кораллов

Воспитательница детского дома быстро оглядела ребят. От беспокойства и досады щеки молодой женщины покраснели.

— А где Вова Костюков? Опять не вернулся вместе со всеми?

Ребята пришли из школы и в ожидании обеда собрались в групповой.

— Он шел с нами. Отстал, наверно.

— Да, шел. Я видела!

— В раздевалке школьной одевался, когда и все.

— Ну хорошо, хорошо. — Инна Сергеевна подняла руку, и гомон прекратился. — Надо, ребята, возвращаться дружнее, не застревать по дороге. Мы первоклассников отводим и приводим, а вы-то уже большие. Тем более школа близко, дорогу переходить не надо… Играйте пока. — Она достала из шкафа лото, настольный хоккей, которым немедленно завладели мальчики.

— Может быть, Вова пробежал в столярную мастерскую? Он любит там сидеть у Ивана Ефимовича. Толя, сбегай, пожалуйста, посмотри, нет ли его в столярке?

То и дело Инна Сергеевна поглядывала в окно. Со второго этажа хорошо виден двор. Асфальтовая дорожка прямиком до ворот. Только дорожка сухая, кругом грязь. Липы стоят в лужах. Мокрая, ветреная, неуютная весна.

«Да где же он? Уже не в первый раз Вовка запаздывает. И каждый раз ребята уверяют, что вышел из школы он вместе со всеми. Где он задерживается? Стоит у витрин магазинов? Может быть, заходит куда-то? Не связался бы с какой-нибудь компанией. Волнуйся тут!»

Гонцы, разосланные в столярную мастерскую, в пионерскую комнату, в раздевалку, вернулись ни с чем.

Третьеклассник Вова Костюков появился, когда группа уже собиралась идти обедать. Белобрысый, тоненький, очень серьезный, он вошел спокойно, как ни в чем не бывало. Впрочем, не совсем: воспитательница приметила на лице мальчика оживление, какую-то тайную радость.

— Вова, где ты был? — строго спросила Инна Сергеевна. — Мы уж хотели в милицию заявлять.

— Я просто так… Гулял.

— По улице?

— Да.

— Один?

— Конечно, один. Еще прохожие по улице шли.

Она вздохнула: «Да, хочется побыть одному. Всегда они вместе, всегда толпой. А Вовка известный мечтатель. Сядет в уголок и задумается…»

— Ты ни с кем не познакомился на улице? Может быть, с каким-нибудь мальчиком… не из нашей школы?

— Нет, я ни с каким мальчиком не познакомился. — Взгляд серых глаз прям, чистосердечен. — Вы не беспокойтесь, Инна Сергеевна! Ведь я и дорогу не перехожу.

— Так долго задерживаться в другой раз не смей, слышишь? Почему ты не гуляешь просто в саду, во дворе? Отойди подальше, в конец, и ходи там под оградой… один. — Он смотрел на нее с задумчивой хитрецой. — Хотя там сейчас очень грязно…

— Да, там очень грязно, — поддержал он обрадованно. — Под оградой в конце сада грязюка.

— Но болтаться по улицам одному я не разрешаю, так и знай! Не провожатого же к тебе приставлять?

Ругать Вовку было трудно. Мальчик хороший, в меру шаловливый, учится средне, но без двоек. А главное, простодушный, во лжи его ни разу не уличила.

— Инна Сергеевна, женщины часто носят коралловые бусы?

— Что? — Она удивилась и засмеялась. — Почему тебя вдруг бусы заинтересовали?

— Вот из кораллов бусы. Знаете, такие маленькие красные штучки, вроде как обломки веточек. На нитку нанизаны. Многие их носят? — Ни тени улыбки, лицо строгое, даже суровое. С напряжением он ждет ответа.

— Кораллы? Гм! По-моему, теперь очень редко, их носят. Наверно, кораллы не модны.

— Значит, не часто? — Счастливая улыбка расцвела на Вовкиных губах. Он убежал, подпрыгивая.

…Дня два-три проходили спокойно: Вова Костюков возвращался из школы вместе со всеми. А потом опять запаздывал на двадцать — тридцать минут. И всегда только после школы.

Как тут быть? Выследить Вовку, что он делает на улице, отставая от остальных третьеклассников? Прижимаясь к стенам домов, прячась в подворотнях, красться следом за девятилетним ребенком? Фу, как противно! Да и ребятам такое не поручишь.

Все-таки однажды, обнаружив, что Вовки нет, Инна Сергеевна попросила другую воспитательницу присмотреть за ее группой и, торопливо накинув пальто, пошла к школе. Через несколько минут ей пришлось перебежать на другую сторону улицы. «Если он меня заметит, скажу, что пошла в писчебумажный магазин, понадобился блокнот». Виновато смотрела она через дорогу на быстро шагавшего Вову. «Торопится. Чтобы я его не ругала. Идет действительно один. Что уж так-то ребенку не доверять?»

На почту людей заходит много. Служащие за стеклянными перегородками видят тех, кто близко подходит к их окошечку. На тех, кто в зале, обращают внимание редко.

Надежда Ивановна, озабоченная женщина лет тридцати, с мелкими чертами лица и тугим перманентом, заметила стоявшего у стены мальчика случайно. Задумавшись, она рассеянно скользила взглядом по залу. И заметила мальчика. Он стоял как раз напротив ее окна, прислонившись к стене. Худенький, в черном длинноватом пальто, в черной шапке-ушанке с висящими завязками. Лет девять-десять ему. Вроде она уже видела его когда-то. Небольшая фигурка, прислонившаяся к стене, ей знакома. В следующую секунду она уже забыла о мальчике: к окошку подошли.

Надежда Ивановна приняла заказную бандероль с книгами у девушки в кокетливой меховой шапочке. Крупный мужчина в роговых очках, астматически дыша, подал письмо в Чехословакию…

Минута затишья. Машинально Надежда Ивановна посмотрела в зал. Взгляд ее снова наткнулся на мальчика у стены. Он терпеливо стоял на том же месте. И вдруг Надежда Ивановна поняла, где она уже видела этого вытянувшегося, как часовой на посту, мальчишку в долгополом пальто. Да здесь же и видела! Не в первый раз мальчик торчит напротив ее окна. Видно, ждет кого-то. Не впервые ждет. Надежда Ивановна подавила зевок. Не забыл бы муж зайти после работы в рыбный магазин! На днях Верочка просила жареной рыбки.

Когда, отпустив несколько человек, Надежда Ивановна посмотрела в окно, мальчика уже не было.

Дня через два, снова увидев мальчика напротив своего окна, Надежда Ивановна взглянула на него с некоторым интересом. Кого он ждет? Она стала посматривать, не подойдет ли кто-нибудь к мальчику. Нет, к нему никто не подходил, он ни с кем не заговаривал. Просто выстоял у стены, неподвижно и терпеливо, минут пятнадцать-двадцать, потом исчез…

Теперь Надежда Ивановна хорошо разглядела лицо мальчика. Остроносенькое, брови светлые, еле заметные, глаза серые, небольшие. Ничего примечательного. Вот только выражение такое, будто мальчишка чем-то любуется, с ее окна глаза не спускает. На что это он всегда смотрит? Надежда Ивановна оглянулась: нет ли за ее спиной чего-нибудь интересного? На стене, между окнами, как раз позади нее табличка:

Неужели на эту табличку мальчик так заглядывается? Забавно! Да вряд ли… На плакаты в зале он еще мог бы глядеть. На них хоть картинки есть: самолет, поезд…

В свободные минуты она наблюдала за мальчиком. Он приходил не каждый день, но часто, всегда между часом и половиной второго. Однажды глаза их встретились. Лицо мальчика просияло, бледные щеки залил нежный румянец. Мальчик откачнулся от стены, подался вперед. Ей показалось, что он хотел куда-то броситься, но удержался. Движенье это было мимолетным: мальчик тотчас же выпрямился, но оно было, она не могла ошибиться.

Чья-то рука подвинула запечатанный конверт на край барьера.

— Фу, как здесь жарко! — пробормотала Надежда Ивановна, ставя штампы на письме.

В замешательстве она провела пальцем по лбу, поправила нитку кораллов на шее. Внезапная догадка поразила ее. Разогретый сургуч здесь ни при чем. Ведь это на нее мальчик смотрит! Да, на нее. На почему? Будь на месте мальчишки мужчина или юноша, она не сомневалась бы, что стала предметом их внимания. А здесь — мальчишка… Может быть, мальчик не совсем здоров? Ей стало не по себе. Вот смотрит-смотрит, а потом притащит камень да швырнет ей в голову…

Через несколько дней она решилась и, выйдя из-за барьера, прошлась по зальцу. Поравнявшись с мальчиком у стены, обронила мимоходом:

— Ты ждешь кого-то?

— Нет, я так… — Он еще больше побледнел.

— Я думала, ждешь…

Она вернулась на рабочее место.

Позже, отпустив клиентов, Надежда Ивановна с полуулыбкой сказала кассирше:

— Тут мальчишка какой-то часто стоит в зале. Не замечали? Пялится на меня, да и только!

Начальник отдела доставки, мрачный, желтолицый человек, поинтересовался:

— Что за мальчик? О чем вы?

— Да там, у стены. Вон и сейчас стоит.

Подняв на лоб очки, начальник с минуту присматривался.

— Не видите, совсем близко от него сбоку стол услуг? Где бандероли-то у нас запечатывают. Там и конверты, открытки по всему столу разложены. То-то у нас марок иной раз недосчитываются. Этак незаметно стибрить — долго ли?

— Ну уж у вас сразу о плохом мысли… — недовольно протянула Надежда Ивановна.

— А вдруг подслеживает мальчишка? Наведет еще кого-нибудь на наших инкассаторов, — высказала предположение кассирша. — Бывают такие случаи. Вот, например…

Рассказать случай ей не удалось: клиенты не стали бы ждать безропотно. Но Надежда Ивановна и сама знала предостаточно страшных историй о том, как выслеживают и затем грабят кассиров и инкассаторов. Очень может быть, что торчит здесь мальчишка неспроста. Как грустно — такой маленький!

Вышло так, что больше этого непонятного мальчика она не видела. Несколько дней он не появлялся. («Может быть, уже забрала его милиция за какие-нибудь проделки?») А потом осуществилось давнее желание Надежды Ивановны: ей удалось перейти на работу в другое почтовое отделение, поближе к дому.

…Летом в воскресный день Надежда Ивановна гуляла с дочкой в сквере. Верочка скакала через веревочку, Надежда Ивановна сидела на скамейке в тенистой аллее, издали любуясь дочкой в нарядном платьице и белых носочках.

На той же скамейке сидели молодая женщина, читавшая книгу, и грузная старуха.

— Что делается на свете! — заговорила протяжно старуха. — Третьего дни на верхнем этаже, аккурат над нами, квартиру ограбили. Приходят жильцы с работы, а у них гардероб пустехонек. Главное дело, подследили, мошенники, когда никого дома не бывает.

— Ай какая беда! — посочувствовала Надежда Ивановна.

— Вот так подслеживают, а потом — хлоп! Приходишь домой, а у тебя гардероб пустой! — возмущалась старуха. — Другой и приличный на вид, а на поверку оказывается наводчик. В шляпу нарядится, костюм хороший, — и не подумаешь… Испорченная публика! — Старуха тяжело поднялась и уплыла на другую скамейку.

— В самом деле, это ужасно! — взволнованно сказала Надежда Ивановна. — Я очень, очень боюсь всяких таких… краж, ограблений! И права эта старушка, что не угадаешь, кто именно связан с преступным миром. Вот месяца два назад был у нас на почте случай. Мальчик приходил и стоял, смотрел. Наверно, тоже выслеживал…

— На почту? Мальчик? — Молодая женщина опустила книгу на колени. — Какой мальчик?

— Небольшой. Лет десять, самое большее. Он приходил часто и стоял у стенки… напротив моего окна. Я тогда там работала, на той почте. Сейчас-то я тоже в этом районе, но в другом отделении, совсем близко от дома, так удобно; знаете, ведь у меня дочка! Ну вот, мальчик приходил… Мы думали: почему он тут стоит? А начальник наш догадался. «Он, — говорит, — конверты, марки со стола стащить хочет». А очень может быть, что и похуже намерения у мальчишки были… Подослал его кто-нибудь. На почте, знаете, много ценностей. Да и сберкасса тут же…

— На Кировском проспекте почта? — спросила женщина.

— Вот-вот! — обрадовалась Надежда Ивановна. — Как вы догадались? Наверно, живете там поблизости?

— Да. Скажите, мальчик приходил раза два-три в неделю?

— Наверно, так. Вы, может быть, тоже его заметили? Такой светлобровенький, в черном пальто… Что вы на меня так смотрите? — Надежда Ивановна перестала улыбаться.

— Так это вы? — тихо промолвила женщина, откровенно рассматривая Надежду Ивановну. И вдруг быстро взглянула на вырез блузки Надежды Ивановны: — А где же ваши кораллы?

Невольно Надежда Ивановна тронула пальцем шею:

— Рассыпались. На той неделе Верочка разорвала нитку. — Лицо ее выразило испуг, голос прозвучал жалобно: — Откуда вы знаете, что у меня есть кораллы?

— Вы и меня подозреваете, что я вас выслеживаю? — с горькой иронией спросила женщина. — Так, значит, это действительно вы!

Она вздохнула, задумчиво глядя перед собой:

— Бедный Вовка! Бедный дурачок! Как вас зовут?

— Надежда Ивановна, — последовал ответ. Голубые слегка подведенные глаза посматривали на соседку с опаской. — А вас?

— Инна Сергеевна. Это ваша дочка там со скакалкой? Она похожа на вас. Так вот, Надежда Ивановна… — Инна Сергеевна помолчала. — Вова Костюков, воспитанник нашего детского дома, приходил на почту и смотрел на вас не потому, что хотел что-то украсть. Он думал, что вы… его мать!

— Что такое? — Надежда Ивановна растерянно заморгала. — Я мать этого странного мальчишки? Как так? Он ненормальный у вас, наверное?

Инна Сергеевна покачала головой. В глазах у нее стояли слезы.

— Вовка вполне нормальный. А подумал так потому, что не помнит своей матери. Мать поместила его в детский дом, когда ему и четырех лет не было. Теперь у нее своя семья. Есть девочка, немного помладше вашей. Сына она не навещает. Насколько мне известно, муж Вовкиной матери даже не знает о Вовкином существовании.

— Но ведь это… это чудовищно! — воскликнула Надежда Ивановна. — Бросить родного сына!

Инна Сергеевна пожала плечами.

— Лицо матери Вова Костюков не помнит, но он запомнил, что у матери его были коралловые бусы. Когда-то, маленьким, он этими бусами играл. Однажды один из наших старших воспитанников пошел на почту и прихватил с собой Вову. Вова увидел вас. Видно, вы ему понравились, ему показалось, что вы похожи на его мать. А тут еще кораллы… Не удивляйтесь! Вова был твердо уверен, что вы его мать. Он ходил на почту смотреть на свою маму. И вероятно, надеялся, что вы его узнаете…

Надежда Ивановна прижала к губам носовой платок.

— Мы об этом узнали, — продолжала Инна Сергеевна, — только после того, как вас не стало на почте. Он прибежал зареванный: «Ее там больше нет! Она уехала!» Видно, он решился спросить у кого-то, где вы. Часа полтора мы с ним бились. Постепенно дознались обо всем. И про несчастные кораллы тоже…

Подбежала дочка Надежды Ивановны.

— Мама, купи мне мороженое!

Надежда Ивановна, расстроенная, заплаканная, пробормотала с упреком:

— О боже! У тебя есть мама, а ты еще требуешь мороженое!..