Стеклянный Дворец

1

Только один человек в харчевне знал наверняка, что это за звук разнесся над речной долиной вдоль серебристой ленты Иравади до западных стен форта Мандалай. Человека этого звали Раджкумар, и он был индийцем, мальчишкой одиннадцати лет – не та фигура, на чей авторитет можно положиться.

Звук был незнакомым и тревожным, далекий гром, за которым последовал низкий раскатистый рокот. Потом словно треск сухих веток, внезапный и резкий, который вдруг сменялся утробным грохотом, сотрясавшим харчевню, от чего дребезжали горшки с супом. В заведении имелось всего две лавки, и на обеих, тесно прижавшись друг к другу, сидели люди. Было зябко, в Центральной Бирме начиналась короткая, но холодная промозглая зима, солнце не поднималось достаточно высоко, чтобы рассеять туман, на рассвете плывущий над рекой. С первыми ударами грома в харчевне повисло молчание, а следом хлынул шквал вопросов и шепоток ответов. Люди озирались в замешательстве: Что это? Ба ле? Что это может быть? А потом сквозь гомон предположений прорезался высокий, взволнованный голос Раджкумара.

– Английская пушка, – на свободном, но с сильным акцентом бирманском сообщил он. – Они стреляют где-то на реке. Направляются сюда.

Некоторые из посетителей нахмурились, заметив, что это сказал мальчишка-слуга, калаа[1] из-за моря – индиец с зубами белоснежными, как белки его глаз, и кожей цвета полированного дерева. Он стоял в центре харчевни со стопкой щербатых глиняных мисок. И улыбался смущенно и глуповато, как будто стеснялся выставлять напоказ свои познания, неположенные по возрасту.

Его имя означало Принц, но во внешности не было ничего королевского – забрызганная маслом рубаха, небрежно завязанная лоунджи[2] и босые ноги с загрубевшими мозолистыми подошвами. Когда люди спрашивали, сколько ему лет, он отвечал, что пятнадцать, а иногда восемнадцать или девятнадцать, это придавало ему уверенности и силы – выдавать себя за взрослого и самостоятельного, зрелого телом и духом, когда на самом деле ты всего лишь ребенок. Но Раджкумар мог даже сказать, что ему двадцать, и люди поверили бы, потому что он был крупным крепким парнем, выше и шире в плечах, чем многие мужчины. И поскольку он был еще и очень смуглым, не догадаешься, что подбородок у него такой же гладкий, как ладони, без малейших признаков пробивающегося юношеского пушка.

Тем ноябрьским утром Раджкумар оказался в Мандалае по чистой случайности. Его лодке – сампану, на котором он работал матросом и мальчиком на побегушках, – потребовался ремонт после плавания вверх по Иравади от Бенгальского залива. Хозяин судна переполошился, узнав, что на починку уйдет месяц, а то и больше. Он не мог себе позволить столько времени кормить команду, а потому принял решение: кое-кому придется найти себе другой заработок. Раджкумару велено было отправляться в город, что в паре миль от реки. На базаре, у западной стены форта, он должен был спросить женщину по имени Ма Чо. Она была наполовину индианкой и держала небольшую харчевню – может, у нее найдется работа.

Вот так и получилось, что в свои одиннадцать лет, входя пешком в Мандалай, Раджкумар впервые в жизни увидел прямую улицу. Вдоль этой улицы стояли бамбуковые хибары и крытые пальмовыми листьями лачуги, между ними высились кучи отходов, там и сям лежали навозные лепешки. Но прямую линию дороги не мог осквернить никакой хаос, тянущийся вдоль нее, она была как несокрушимая дамба, рассекающая морскую зыбь. Она уводила взор вдаль через весь город, мимо красных кирпичных стен форта к далеким пагодам на холме Мандалай, сиявшим на склоне, как белые колокола.

Раджкумар был для своего возраста опытным путешественником. Сампан, на котором он работал, обычно держался в прибрежных водах, курсируя вдоль протяженного побережья, соединявшего Бирму и Бенгалию. Раджкумар бывал и в Читтагонге[3], и в Бассейне[4], и во множестве городков и деревень между ними. Но ни в одном из своих путешествий он никогда не встречал таких широких дорог, как эта в Мандалае. Он привык к улочкам и переулкам бесконечно извилистым, когда не разглядеть, что делается за следующим поворотом. А здесь нечто совсем новое – дорога, которая идет прямым неизменным курсом, и горизонт становится частью повседневности.

Когда же во всей своей грандиозности перед ним открылся форт, Раджкумар замер прямо посреди дороги. Цитадель, с ее тянущимися на целую милю стенами и безбрежным рвом, оказалась истинным чудом. Красные зубчатые стены почти в три этажа высотой, словно невесомо возносящиеся ввысь, с резными воротами, увенчанными семиярусными крышами. Длинные прямые улицы расходились от ворот в разные стороны, образуя идеально ровную геометрическую сетку. Рисунок этих улиц завораживал настолько, что Раджкумар, исследуя их, забрел далеко от нужного ему места. Почти стемнело, когда он вспомнил, зачем его послали в город. Он вернулся к западной стене форта и принялся разыскивать Ма Чо.

– Ма Чо?

– У нее харчевня, она продает еду – байя-гьо[5] и прочее. Она наполовину индианка.

– А, Ма Чо. – Неудивительно, что этот индийский оборвыш ищет Ма Чо, у нее частенько подрабатывали индийские бродяжки. – Вон она, худая такая.

Хозяйка харчевни оказалась маленькой и изможденной, кудряшки жестких волос свисали надо лбом. Ей было за тридцать, и на вид скорее бирманка, чем индианка. Она жарила овощи, прикрывая рукой глаза от поднимающегося чада. Ма Чо с подозрением взглянула на Раджкумара:

– Чего тебе надо?

Только он начал объяснять про лодку, ремонт и что ему нужна работа на несколько недель, как она прервала его. И заверещала, зажмурив глаза:

– Ты что себе думаешь – у меня тут куча работы под мышкой, просто вынь да положь? На прошлой неделе один такой смылся и прихватил пару моих горшков. Откуда мне знать, что ты не такой же? – И так далее.

Раджкумар понимал, что взрыв негодования вызван вовсе не его появлением, – это все жара, брызжущее масло и цены на овощи, а вовсе не он сам и не его слова. Опустив глаза, он героически стоял на месте, ковыряя ногой пыль, пока торговка не унялась.

Она замолчала, переводя дух, и окинула мальчика взглядом с головы до ног.

– Кто твои родители? – спросила она наконец, вытирая потный лоб рукавом влажной аинджи[6].

– У меня нет родителей. Они умерли.

Торговка поразмыслила, закусив губу.

– Ладно. Берись за работу, но помни, что получишь только еду три раза в день и место для ночлега.

– Мне большего и не нужно, – улыбнулся он.

Заведение Ма Чо состояло из двух лавок под бамбуковым навесом. Она готовила, сидя на маленькой табуретке у открытого огня. Кроме жареных байя-гьо, подавала еще лапшу и суп. Раджкумар должен был разносить посетителям миски с супом и лапшой. В остальное время он мыл посуду, поддерживал огонь и нарезал овощи в суповой котел. Рыбу и мясо Ма Чо ему не доверяла, их она резала сама узким да[7] с короткой рукоятью. По вечерам он мыл всю посуду сразу, таская ко рву форта полные корзины.

Между забегаловкой Ма Чо и рвом лежала широкая пыльная дорога, огибавшая громадный квадрат форта. Чтобы добраться до рва, Раджкумару нужно было лишь пересечь это открытое пространство. Прямо напротив харчевни Ма Чо находился мост, который вел к одному из непарадных входов, похоронным вратам. Раджкумар расчистил под мостом местечко, раздвинув лотосовые листья, покрывавшие поверхность воды. Это стало его персональной купальней, здесь он и мылся сам, и мыл посуду, а деревянные доски моста служили и зонтиком от солнца, и укрытием.

На том берегу начинались стены форта. Из того, что находилось внутри, можно было разглядеть только девятиярусный шпиль, завершавшийся сияющим позолоченным зонтиком, – это был великий золотой хти[8] бирманских правителей. Под шпилем располагался тронный зал дворца, где Тибо, король Бирмы, устраивал приемы вместе со своей супругой, королевой Супаялат.

Раджкумару было ужасно любопытно, что там в форте, но он знал, что для таких, как он, это запретная территория.

– Ты когда-нибудь бывала внутри? – спросил он однажды Ма Чо. – В смысле, в форте?

– О да, – важно кивнула Ма Чо. – По крайней мере трижды.

– И какой он?

– Очень большой, гораздо больше, чем кажется снаружи. Он как целый город, с длинными улицами, каналами и садами. Сначала дома чиновников и знатных людей. А потом вдруг оказываешься перед изгородью из громадных тиковых столбов. А за ней располагаются покои королевской семьи и их слуг – сотни и сотни комнат с полированными колоннами и блестящими полами. А прямо в центре громадный зал, как гигантский столб света, со сверкающими хрустальными стенами и зеркальными потолками. Люди называют его Стеклянный Дворец.

– А король когда-нибудь выходит из форта?

– За последние семь лет – нет. Но королева с придворными иногда прогуливается вдоль стен. Те, кто их видел, рассказывают, что придворные дамы – самые прекрасные женщины на свете.

– А кто они, эти дамы?

– Юные девушки, сироты, многие из них еще совсем дети. Говорят, девочек во дворец привозят с далеких гор. Королева удочеряет их, воспитывает, а они ей служат. И еще говорят, что она никому, кроме них, не доверяет заботиться о ней и ее детях.

– А когда эти девушки выходят к воротам? – не унимался Раджкумар. – Можно на них хоть глазком глянуть?

Взгляд его сверкал, а лицо пылало от нетерпеливого любопытства.

– Ты что, – расхохоталась Ма Чо, – надеешься пробраться туда, глупый индиец, ты, черномазый калаа? Да тебя за милю опознают и тут же отрубят голову.

Той ночью, лежа на спине на своей циновке, Раджкумар смотрел через просвет между собственными стопами и вдруг увидел, как блеснул позолоченный хти – в той стороне, где дворец; он сиял, как маяк, в лунном свете. Неважно, что сказала Ма Чо, решил мальчик, он все равно переберется через ров – до того, как покинуть Мандалай, он найдет способ это сделать.

Ма Чо жила прямо над своей харчевней в бамбуковой хибаре, стоящей на тех же сваях. Шаткая занозистая лесенка соединяла ее комнату с помещением внизу. Раджкумар ночевал прямо под жилищем Ма Чо, между бамбуковых столбов, где днем сидели посетители. Полы у Ма Чо были сколочены кое-как, из плохо пригнанных досок. Когда Ма Чо зажигала у себя лампу, чтобы переодеться, через щели в полу Раджкумару отлично было ее видно. Лежа на спине, заложив руки за голову, он, не мигая, наблюдал, как она развязывала аинджи, свободно обернутую вокруг груди.

Днем Ма Чо была измученной издерганной мегерой, хватавшейся за все дела сразу, визгливо оравшей на каждого, кто попадется ей на пути. Но к ночи, когда работа заканчивалась, в движениях ее появлялась томность. Обхватив руками груди, она приподнимала их, охлаждая, обмахивалась ладошками, медленно проводила пальцами по ложбинке между грудей, по выпуклости живота, вниз к бедрам. Пока Раджкумар смотрел на нее снизу, рука его медленно ползла под узел лоунджи, к паху.

Однажды ночью Раджкумар неожиданно проснулся от ритмичного скрипа досок наверху, стонов, вскриков и шумных вздохов. Но кто это там с ней? Он не заметил, чтобы кто-то входил.

Наутро Раджкумар увидел, как по лесенке из комнаты Ма Чо сползает маленький мужичок в очках, похожий на сову. Одет он был по-европейски: рубашка, брюки и мягкая шляпа. Наградив Раджкумара долгим печальным взглядом, незнакомец церемонно снял шляпу.

– Как поживаете? – спросил он. – Кайса хай? Суб кухх тиик-таак?[9]

Раджкумар прекрасно понял его слова – именно их можно было ожидать от индийца, – но все равно удивленно открыл рот. С тех пор как пришел в Мандалай, он повидал множество разных людей, но этот незнакомец не был похож ни на одного из них. Одевался он как европеец и, кажется, знал хиндустани – по лицу же не был ни белым, ни индийцем. Больше всего, вообще-то говоря, он был похож на китайца.

Улыбнувшись потрясенному Раджкумару, мужчина водрузил шляпу обратно на голову и растворился в суете базара.

– Кто это был? – спросил Раджкумар у спустившейся вниз Ма Чо.

Вопрос явно вызвал раздражение, она грозно сверкнула глазами, давая понять, что не намерена отвечать. Но любопытство Раджкумара лишь возросло, он не отставал:

– Кто это, Ма Чо? Ну расскажи.

– Это… – отрывисто начала Ма Чо, как будто слова рождались из самой глубины ее утробы, – это… мой учитель… мой Саяджи.

– Учитель?

– Да… Он учит меня… Он знает много таких вещей…

– Каких вещей?

– Неважно.

– Где он научился говорить на хиндустани?

– За границей, не в Индии… Он откуда-то из Малайи. Малакки, кажется. Сам спроси.

– Как его зовут?

– Неважно. Ты можешь называть его Сая, как и я.

– Просто Сая?

– Сая Джон. – Она в гневе напустилась на него: – Мы все его так называем. Хочешь знать больше, сам его расспрашивай.

Она выхватила из потухшего очага горсть пепла и швырнула в Раджкумара.

– С чего это ты расселся и болтаешь все утро, ты, полудурочный калаа? Марш работать.

В ту ночь и на следующую Сая Джон не появлялся.

– Ма Чо, – поинтересовался Раджкумар, – что случилось с твоим учителем? Почему он давно уже не приходит?

Ма Чо сидела у огня, жарила байя-гьо. Не отрывая взгляда от раскаленного масла, она коротко бросила:

– Уехал.

– Куда?

– В джунгли.

– В джунгли? Зачем?

– Он подрядчик. Доставляет оборудование на лесные делянки. Редко бывает в городе. – И вдруг она выронила черпак и спрятала лицо в ладонях.

Раджкумар нерешительно подсел поближе.

– Почему ты плачешь, Ма Чо? – Он погладил женщину по голове, неловко выражая сочувствие. – Ты хочешь за него замуж?

Она потянулась к полам его потрепанной лоунджи и промокнула глаза комком тряпки.

– Его жена умерла год или два назад. Она была китаянка, из Сингапура. У него есть сын, маленький. Он говорит, что никогда больше не женится.

– Может, он еще передумает.

Ма Чо оттолкнула его в привычном приступе раздражения.

– Ничего ты не понимаешь, тупоголовый калаа. Он христианин. Каждый раз, как он ко мне приходит, наутро должен бежать в церковь помолиться и попросить прощения. Думаешь, я хочу замуж за такого человека? – Подняв черпак с земли, она погрозила им Раджкумару. – А теперь берись за работу, не то поджарю в горячем масле твою чернявую физиономию…

Через несколько дней Сая Джон вернулся. И вновь поприветствовал Раджкумара на ломаном хиндустани:

– Кайса хай? Суб кухх тиик-таак?

Раджкумар принес ему миску лапши и стоял рядом, глядя, как тот ест.

– Сая, – решился он наконец спросить, по-бирмански. – Как вы научились говорить на индийском языке?

Сая Джон поднял голову и улыбнулся:

– Я научился в детстве. Я был, как и ты, сиротой, подкидышем. Меня принесли католическому священнику в городе под названием Малакка. Там жили люди отовсюду – из Португалии, Макао, Гоа. Мне дали имя Джон Мартинс, но оно не прижилось. Меня обычно звали Джао, но позже я стал называть себя Джоном. Они говорили на очень многих языках, эти священники, и от того из них, что был родом с Гоа, я выучил несколько индийских слов. Когда я подрос и уже мог работать, я поехал в Сингапур, где служил санитаром в военном госпитале. А солдаты там были в основном индийцы, и они тоже задавали мне тот же вопрос: как так вышло, что ты, с виду китаец, но с христианским именем, говоришь на нашем языке? А когда я рассказывал, откуда научился, они смеялись и говорили: ты дхоби ка кутта – собака прачки, на гхар ка на гхат ка – ты ничему не принадлежишь, ни земле, ни воде, и я сказал: да, я именно такой и есть. – И Сая так заразительно рассмеялся, что Раджкумар тут же засмеялся вместе с ним.

Однажды Сая Джон привел в харчевню своего сына. Мальчика звали Мэтью, ему было семь лет, симпатичный ясноглазый малыш, не по годам сдержанный. Он только что приехал из Сингапура, где жил с родственниками матери и учился в известной миссионерской школе. Пару раз в год Сая Джон устраивал для сына каникулы в Бирме.

Вечер только начинался, обычно самое бойкое время, но в честь гостей Ма Чо решила закрыть заведение пораньше. Отозвав Раджкумара в сторонку, она попросила его сводить Мэтью прогуляться на часок-другой. На другом конце форта была пве[10] – мальчику понравится ярмарочная толчея.

– И помни, – тут ее яростная жестикуляция стала совершенно невнятной, – ни слова про…

– Не волнуйся, – с невинной улыбкой ответил Раджкумар, – даже не заикнусь про твои уроки.

– Идиот калаа. – Сжав кулаки, она обрушила град ударов на его спину. – Убирайся, живо проваливай отсюда.

Раджкумар переоделся в свою единственную приличную лоунджи и надел потрепанную домотканую фуфайку, которую дала ему Ма Чо. Сая Джон вложил ему в руку несколько монет:

– Купи что-нибудь вам обоим, побалуйте себя.

По пути к пве их отвлек продавец арахиса. Мэтью проголодался и настоял, чтобы Раджкумар купил им обоим по большой порции. Они уселись на берегу рва, болтая ногами в воде и рассыпая вокруг ореховую скорлупу.

Мэтью вытащил из кармана листок бумаги. На листке картинка – трехколесная повозка, два больших колеса сзади и одно маленькое спереди. Раджкумар, нахмурившись, разглядывал картинку – по виду повозка, но непонятно, куда впрягать лошадь или вола.

– Что это?

– Автомобиль. – Мэтью показал детали – маленький двигатель внутреннего сгорания, вертикальный коленвал, горизонтальный маховик сцепления. Он объяснил, что этот механизм создает силу не меньшую, чем лошадь, и развивает скорость до восьми миль в час. В нынешнем 1885 году это устройство продемонстрировал в Германии Карл Бенц.

– Когда-нибудь, – тихо проговорил Мэтью, – у меня будет такой. – Он совсем не хвастался, и Раджкумар ему сразу поверил. Поразительно, как ребенок его возраста может так здорово разбираться в столь странных вещах.

Потом Мэтью спросил:

– Как ты оказался здесь, в Мандалае?

– Я работал на лодке, на сампане, вроде тех, что ты видел на реке.

– А где твои родители? Твоя семья?

– У меня их нет. – Раджкумар помедлил. – Я потерял родителей.

Мэтью разгрыз очередной орешек.

– Как?

– В нашем городе, Акьябе, случилась лихорадка, болезнь. Многие умерли.

– Но ты выжил?

– Да. Я болел, но выжил. Из моей семьи единственный. У меня были отец, сестра, брат…

– И мать?

– И мать.

Мать Раджкумара умерла на сампане, привязанном в мангровых зарослях в устье реки. Он помнил туннель навеса над лодкой – тростниковые обручи, поверх которых кровля из того же тростника; рядом с маминой головой, на деревянной палубной доске, стояла масляная лампа. Ее мерцающее желтое пламя затуманивало облачко ночных насекомых. Ночь была тихой и душной, мангровые деревья и их мокрые корни заслоняли от бриза, покачивающего суденышко меж двумя грязевыми отмелями. Но во влажной тьме, окружающей лодку, повисла тревога. То и дело доносились всплески – стручки падали в воду, а в илистой воде скользила рыба. Под навесом сампана было жарко, но мама дрожала в ознобе. Раджкумар обшарил лодку и накрыл ее всеми тряпками, которые сумел отыскать.

К тому времени Раджкумар уже многое знал про лихорадку. В их дом она пришла с отцом, который работал в пакгаузах у порта. Он был тихим человеком, зарабатывающим на жизнь как дубаш и мунши – переводчик и писарь – у многочисленных купцов восточного побережья Бенгальского залива. Родом их семья была из Читтагонга, но отец рассорился с родственниками и уехал оттуда вместе со всеми домашними; он медленно кочевал вдоль берега, предлагая свои услуги и знания арифметики и языков, пока в итоге не осел в Акьябе, главном порте Аракана – бурного побережья, где Бирма и Бенгалия сливались в мятежном водовороте. Здесь он задержался на дюжину лет, народив троих детей, из которых старшим был Раджкумар. Их дом стоял на берегу небольшого залива, провонявшего сушеной рыбой. Родовое имя их было Раха, и когда соседи спрашивали, кто они такие и откуда явились, они всегда отвечали, что индусы из Читтагонга. Вот и все, что Раджкумар знал о прошлом своей семьи.

Следующим после отца заболел Раджкумар. Придя в сознание, он обнаружил, что они в море, вместе с мамой. Направляются обратно в родной Читтагонг, сказала мама, и еще, что они теперь остались вдвоем – все остальные умерли.

Плавание оказалось долгим и медленным, течение было против них. Сампан с квадратным парусом и его команда кхаласи[11] пробивались вдоль побережья, прижимаясь к берегу. Раджкумар быстро поправился, но затем пришел мамин черед заболеть. За пару дней до Читтагонга она начала дрожать в ознобе. Берег густо зарос мангровым лесом, и однажды вечером лодочник завел сампан в устье какой-то речушки и решил ждать.

Раджкумар закутал маму во все сари из ее узла с одеждой, накрыл лоунджи, одолженной у лодочника, даже сложенным парусом. Но вскоре зубы ее вновь начали стучать, тихонько, как игральные кости. Она позвала его поближе, поманила пальцем, чтобы наклонился. Почти прижавшись ухом к ее губам, он почувствовал, что тело источает жар, как пылающие угли.

Она показала узелок, завязанный на подоле ее сари. Там был спрятан золотой браслет. Мама вытащила украшение, отдала ему и велела спрятать в узле его саронга. Накхода[12], хозяин судна, надежный старик, сказала мама; Раджкумар должен отдать ему браслет, когда доберутся до Читтагонга, – только там, не раньше.

Мама сомкнула его пальцы вокруг браслета, согретый жаром ее тела, металл, казалось, плавился в его ладони.

– Останься в живых, – прошептала она. – Бече тако[13], Раджкумар. Живи, мой Принц, сохрани свою жизнь.

Голос угас, и Раджкумар внезапно расслышал хлюпающие звуки – сом резвился в грязи. Подняв глаза, он увидел, что накхода, лодочник, сидит на корточках на носу сампана, попыхивая кальяном из кокосовой скорлупы, и почесывает жиденькую седую бороденку. Его команда расселась вокруг хозяина, поглядывая на Раджкумара. Они удобно устроились, обхватив покрытые саронгами колени. И трудно сказать, что скрывалось за невозмутимостью в их глазах – сочувствие или нетерпение.

Теперь у него остался только браслет – мать хотела, чтобы он заплатил украшением за возвращение в Читтагонг. Но мать умерла, и к чему ему возвращаться в город, который бросил его отец? Нет, лучше уж он заключит сделку с накхода. Раджкумар отвел старика в сторонку и попросился в команду сампана, предложив браслет в качестве платы за обучение.

Старик внимательно оглядел мальчика. Сильный и усердный и, что важнее, уцелел после лихорадки, опустошившей множество городов и селений на побережье. Одно это говорило о полезных качествах его тела и духа. Он кивнул и взял браслет: да, оставайся.

На рассвете сампан встал на якорь у песчаной косы и товарищи по команде помогли Раджкумару соорудить погребальный костер для матери. Руки мальчика задрожали, когда он подносил огонь к телу. Он, у которого прежде была такая большая семья, остался совершенно один и все свое наследство отдал за учебу у кхаласи. Но он совсем не боялся, ни единого мгновения. Испытывал лишь печаль и горечь – что родные покинули его так быстро, так рано, не познав богатства и почестей, которые, он был непоколебимо уверен, ожидают его в один прекрасный день.

Давно Раджкумар не говорил о своей семье. Среди матросов такие темы редко обсуждали. Многие из них происходили из семей, которые стали жертвами катастроф, часто обрушивавшихся на это побережье, и потому предпочитали не упоминать о печальном. Удивительно, как этот ребенок, Мэтью, с его грамотной речью и приличными манерами, сумел разговорить Раджкумара.

Раджкумар невольно расчувствовался. На обратном пути он приобнял мальчика за плечи:

– И надолго ты здесь?

– Я завтра уезжаю.

– Завтра? Но ты только что приехал.

– Знаю. Я должен был побыть тут две недели, но отец говорит, что грядет смута.

– Смута? – Раджкумар недоуменно уставился на мальчика. – Какая еще смута?

– Англичане готовятся направить флот вверх по Иравади. Начнется война. Отец говорит, они хотят захватить все тиковое дерево в Бирме. Король им этого не позволяет, поэтому они собираются его прогнать.

– Война из-за дерева? – расхохотался Раджкумар. – Да где такое слыхано?

И покровительственно похлопал мальчика по макушке: в конце концов, тот еще совсем ребенок, несмотря на взрослые ухватки и знание обо всяких чудных механизмах, – может, накануне ему просто приснился кошмар.

Но это оказался первый из множества случаев, когда Мэтью показал себя более мудрым и прозорливым, чем Раджкумар. Два дня спустя город охватили слухи о войне. Большой военный отряд промаршировал из форта и двинулся вниз по реке в направлении лагеря Минган. Смятение охватило базар, торговки рыбой повыбрасывали свой товар в помойку и поспешили по домам. Растрепанный Сая Джон примчался в харчевню Ма Чо. В руках он держал листок бумаги.

– Королевское воззвание, – объявил он. – За подписью самого короля.

Все в харчевне затихли, когда он начал читать:

– Храбрые слова, – поморщился Сая Джон. – Посмотрим, что будет дальше.

После первоначальной паники улицы быстро угомонились. Базар вновь открылся, и рыбные торговки принялись рыться в отбросах, выбирая ранее выброшенное добро. Следующие несколько дней люди занимались своими делами, как обычно. Самым заметным изменением стало исчезновение не местных – не бирманских – лиц. Число иностранцев, живших в Мандалае, всегда было довольно значительным: дипломаты и миссионеры из Европы; купцы и торговцы греческого, армянского, китайского и индийского происхождения; разнорабочие и лодочники из Бенгалии, Малайи и с Коромандельского побережья; астрологи в белоснежных одеждах из Манипура; дельцы из Гуджарата – такого человеческого разнообразия Раджкумар никогда прежде не видел, пока не оказался здесь. Но теперь вдруг все иностранцы исчезли. Поговаривали, что европейцы сбежали вниз по реке, а остальные забаррикадировались в своих домах.

Еще через несколько дней дворец выпустил новое воззвание, на этот раз радостное – сообщалось, что королевское войско нанесло захватчикам важное поражение возле крепости Минхла´. Английская армия была разбита и отброшена за пределы государственных границ. Вниз по реке должна была отплыть королевская баржа, нагруженная наградами для солдат и офицеров. Во дворце планировалась церемония благодарения.

По улицам разносились радостные крики, дымка тревоги, повисшая над городом в последние дни, стремительно рассеялась. Ко всеобщему облегчению, жизнь быстро вернулась в норму: продавцы и покупатели вновь запрудили рынок, и в харчевне Ма Чо стало даже оживленнее, чем прежде.

А потом как-то вечером, помчавшись на базар пополнить запасы рыбы для Ма Чо, Раджкумар наткнулся на знакомую седобородую фигуру – накхода, хозяин сампана.

– Наше судно скоро отплывает? – спросил Раджкумар. – Раз война закончилась?

Старик криво ухмыльнулся украдкой:

– Война не закончилась. Пока нет.

– Но мы слышали…

– То, что слышно на реке, сильно отличается от того, что говорят в городе.

– А что вы слышали?

Хоть они и разговаривали на своем диалекте, накхода понизил голос.

– Англичане будут здесь со дня на день, – сказал он. – Лодочники их видели. Сюда идет огромный флот, какого прежде не бывало на этой реке. У них есть пушки, которые могут в пыль разнести стены форта, а суда у них такие быстрые, что обгоняют прилив; ружья их стреляют быстрее, чем вылетают слова изо рта. И они движутся, как океанский прилив, ничто не может встать на их пути. Сегодня мы слышали, что их корабли занимают позиции вокруг Мингана. Завтра, наверное, услышим канонаду…

И точно, на следующее утро далекий раскат взрыва прокатился по речной долине до самой харчевни Ма Чо у западной стены форта. Когда прозвучали первые залпы, рынок был забит народом. Крестьянки из предместий явились с утра пораньше и, расстелив циновки, разложили аккуратными кучками овощи. Рядом расположились рыбаки со свежим ночным уловом. Через час-другой овощи увянут, а рыбьи глаза подернутся пленкой. Но пока все похрустывало и сияло свежестью.

Первые выстрелы вызвали лишь короткое волнение в утренней толчее. Люди озадаченно поглядывали в ясное голубое небо, а лоточники, нагнувшись над горами товара, спрашивали друг у друга, что случилось. Ма Чо и Раджкумар хлопотали с самого рассвета. Как всегда прохладным утром, люди заглядывали перекусить чем-нибудь перед дорогой домой. И вот привычное обеденное оживление прервал внезапный гул. Люди встревоженно переглядывались. Что за странный шум?

Тут-то и встрял Раджкумар.

– Английская пушка, – сказал он. – Они идут сюда.

Ма Чо захлебнулась от раздражения:

– Откуда тебе знать, что это такое, ты, дурак из дураков?

– Лодочники их видели, – ответил Раджкумар. – Целый английский флот движется сюда.

У Ма Чо харчевня была битком набита голодными людьми, и она не в настроении была позволить единственному помощнику отвлекаться на какой-то там шум.

– Довольно глупостей, – отрезала Ма Чо. – Марш работать.

Стрельба вдалеке стала сильнее, миски на лавках задрожали. Посетители беспокойно заерзали. На улице по соседству ку´ли уронил мешок с рисом, зерно белым пятном рассыпалось в дорожной пыли, и тут люди ринулись бежать, расталкивая друг друга. Лавочники сметали товар с прилавков в мешки и корзины, крестьянки вытряхивали свои корзинки в мусорные кучи.

Посетители харчевни вскочили на ноги, переворачивая лавки и роняя миски. Ма Чо в смятении напустилась на Раджкумара:

– Я велела тебе помалкивать, ты, идиот калаа? Посмотри, всех клиентов мне распугал.

– Я не виноват…

– А кто? Что мне теперь делать со всей этой едой? Что станет с рыбой, которую я вчера купила? – Ма Чо рухнула на табуретку.

А за их спинами, на опустевшей рыночной площади, собаки уже дрались за выброшенное мясо, собираясь в стаи вокруг мусорных куч.

2

Во дворце, меньше чем в миле от заведения Ма Чо, главная наложница короля, королева Супаялат, поднималась по крутой лестнице, чтобы лучше расслышать пушечные выстрелы.

Дворец располагался в самом центре Мандалая, внутри города в городе, за высокими стенами; это был разветвленный комплекс павильонов, садов и коридоров, в центре которого высился девятиярусный хти королей Бирмы. От окружающих улиц дворцовый комплекс отделял частокол из высоких тиковых столбов. На каждом из четырех углов ограды стояла дозорная башня, которую охраняли личные телохранители короля. На одну из этих башен и решила подняться королева Супаялат.

Королева была маленькой хрупкой женщиной с фарфоровой кожей, крошечными руками и ногами и правильными чертами миниатюрного личика, которое лишь слегка портило небольшое пятнышко у правого глаза. Талия королевы, от природы тонкая как тростинка, была раздута третьей беременностью, каковой уже шел восьмой месяц.

Королева шествовала не одна – за ней вплотную следовали полдюжины служанок, держащих на руках двух маленьких царственных дочерей, Первую и Вторую принцессу, Ашин Хтейк Су Мят Фая Джи и Ашин Хтейк Су Мят Фая Лат. В силу сложного периода беременности королева постоянно тревожилась о своих детях. Последние несколько дней она даже на минуту не выпускала дочерей из поля зрения.

Первой принцессе было три, и она невероятно походила на своего отца, Тибо, короля Бирмы. Это была доброжелательная, послушная, улыбчивая круглолицая девочка. Второй принцессе, двумя годами младше, не исполнилось еще и года, и она была полной противоположностью сестре, абсолютно мамина дочка. Бедняжка мучилась коликами и плакала часами напролет. Несколько раз за день с ней случались истерики. Тело напрягалось, крошечные кулачки сжимались, грудь начинала часто вздыматься, но ни звука не доносилось из широко раскрытого рта. Даже опытные няньки пугались, когда с маленькой принцессой случался очередной припадок.

Чтобы справляться с малышкой, королева постоянно держала при себе несколько самых доверенных прислужниц – Эвелин, Хемау, Августу, Нан Пау. Все эти девушки были очень юны, еще подростки, и почти все сироты. Их выбирали специальные агенты королевы в маленьких деревушках качинов, ва и шанов вдоль северных границ королевства. Некоторые девочки происходили из христианских семей, некоторые из буддистских, но когда они оказывались в Мандалае, это уже не имело значения. Их передавали на попечение дворцовой челяди и воспитывали под личным присмотром королевы.

Лучше всего управлялась со Второй принцессой самая младшая из служанок – хрупкая десятилетняя Долли, робкое скромное дитя с огромными глазами, податливым и гибким телом танцовщицы. Долли привезли в Мандалай совсем крошкой из пограничного города Лашио, она не помнила ни своих родителей, ни других родственников. Считалось, что она шанского происхождения, но это было чистое предположение, основанное на хрупкой внешности и гладкой шелковистой коже лица.

В то самое утро у Долли ничего не ладилось со Второй принцессой. Пушечные выстрелы разбудили малышку, и с того момента она кричала не переставая. Долли, которая сама была боязлива, перепугалась до смерти. Когда загрохотали пушки, она зажала ладонями уши и забилась в угол, стиснув зубы и тряся головой. Но потом королева прислала за ней, и дальше Долли была так занята, пытаясь успокоить маленькую принцессу, что на страх времени уже не оставалось.

У Долли не хватало сил, чтобы подниматься по крутой лестнице с принцессой на руках, потому Эвелин, которой исполнилось шестнадцать и которая была крепкой для своего возраста, взяла ребенка. Долли поспешила за остальными и последней выбралась на дозорную площадку – деревянный помост, огражденный перилами из тяжелых деревянных брусьев.

Четверо солдат в форме сгрудились в углу. Королева засыпала их вопросами, но ни один не отвечал и избегал встречаться с ней взглядом. Понурив головы, они ковыряли пальцами замки своих кремневых ружей.

– Далеко стреляют? – спрашивала королева. – Что у них за пушки?

Солдаты мотали головами: правда заключалась в том, что они знали не больше, чем она. Когда послышался странный шум, они взволнованно принялись обсуждать его происхождение, поначалу отказываясь верить, что такой грохот может быть порожден человеческой волей. В этой части Бирмы никогда не слыхали оружия такой мощи, да и нелегко было представить стрельбу столь частую, что выстрелы сливались в непрерывный гул.

Королева поняла, что от этих бедолаг ничего не добьешься. Она прислонилась к деревянным перилам отдохнуть. Если бы тело ее было чуть полегче, если бы только она не была такой уставшей и медлительной.

Удивительно, но в последние десять дней, с тех пор как англичане перешли границу, она слышала только хорошие новости. Неделю назад командир гарнизона прислал телеграмму, что иноземцы остановлены у Минхла, в двух сотнях миль ниже по реке. Дворец отпраздновал победу, и король даже отправил награды генералу. Как так вышло, что теперь захватчики настолько близко, что их пушки слышны в столице?

Как быстро все переменилось: несколько месяцев назад случился конфликт с британской лесопромышленной компанией, формально касавшийся тиковых бревен. Компания была очевидно не права – они жульническим путем обходили таможенные правила королевства, обрезая бревна покороче, чтобы не платить пошлину. Королевская таможня оштрафовала компанию, потребовав выплаты задолженности за пятьдесят тысяч бревен. Англичане заявили протест и отказались платить, написали жалобу британскому губернатору в Рангун. Последовал унизительный ультиматум. Один из главных королевских советников, Кинвон Минджи, осторожно предположил, что, может, лучше принять условия; британцы могли бы позволить королевской семье остаться во дворце в Мандалае примерно на тех же условиях, что и индийским раджам, – иными словами, на положении свиней, которых откармливают и лелеют их хозяева, свиней, содержащихся в свинарниках с пышным убранством.

Короли Бирмы не какие-нибудь раджи, возмущенно ответила Кинвону Минджи королева, они правители, суверены, они разбили императора Китая, покорили Таиланд, Ассам, Манипур. И она сама, Супаялат, поставила на карту все, чтобы сохранить трон для Тибо, своего супруга и сводного брата. Можно ли представить, что сейчас она готова будет отказаться от всего этого? А если дитя у нее во чреве – мальчик (и на этот раз она была уверена, что так оно и есть), то как она объяснит сыну, что пожертвовала его наследством из-за какого-то скандала по поводу тиковых бревен? Королева настояла на своем, и бирманский двор отказался уступить ультиматуму британцев.

Сейчас, вцепившись в перила, королева напряженно прислушивалась к далекой канонаде. Сначала она надеялась, что стрельба – это своего рода учения. Самый надежный генерал их армии, Хлетин Атвинвон, находился в форте Минган, в тридцати милях отсюда, с восемью тысячами солдат.

Только вчера король поинтересовался мимоходом, как обстоят дела на фронте. Она ответила, что, по ее мнению, война – это уже нечто далекое, как та экспедиция, что отправили в горы к шанам, дабы покончить с бандитами и дакойтами.

Все идет как должно, сказала она супругу, беспокоиться не о чем. И до сего момента думала, что это истинная правда. Ежедневно она встречалась с самыми важными сановниками, Кинвоном Минджи, Таингдой Минджи, даже с вонджи[14], вондаук[15] и мьовон[16]. И никто из них не намекнул, будто что-то неладно. Но звук пушечных выстрелов ни с чем не спутать. Что же ей сказать королю теперь?

Внезапно двор внизу заполнили голоса.

Долли бросила взгляд на лестницу. Внизу суетились солдаты, много солдат, в цветах дворцовой гвардии. Один из них заметил девочку и закричал: “Королева? Королева там?”

Долли поспешно отшатнулась, скрываясь. Кто эти солдаты? Чего они хотят? Она услышала топот их ног на лестнице. Где-то рядом заплакала принцесса – коротким, захлебывающимся плачем. Августа сунула ребенка ей в руки: вот, Долли, держи ее, она не унимается. Малышка заливалась слезами, размахивая кулачками. Долли пришлось уворачиваться, чтобы та не задела ее по лицу.

На дозорную площадку вышел офицер, обеими руками он держал перед собой меч, подняв его как скипетр. Он что-то говорил королеве, жестом показывая, чтобы та спустилась по лестнице обратно во дворец.

– То есть мы узники? – Ярость исказила лицо королевы. – Кто прислал тебя?

– Нам отдает приказы Таингда Минджи, – сказал офицер. – Ради вашей безопасности, Мибия[17].

– Нашей безопасности?

Площадку заполонили солдаты и начали теснить девушек к лестнице. Долли глянула вниз: ступени показались ей ужасно крутыми, у нее закружилась голова.

– Я не могу, – заплакала она, – не могу. – Она точно знала, что упадет. Принцесса очень тяжелая, ступеньки высокие, и, чтобы не упасть, ей нужно держаться за перила.

– Шагай.

– Я не могу. – Долли едва могла расслышать свой голос за младенческими воплями. И застыла, отказываясь двигаться с места.

– Живей, живей! – За спиной возник солдат, он подталкивал ее холодной рукоятью меча.

В глазах защипало, слезы полились по щекам. Разве они не понимают, что она упадет, что принцесса вывалится у нее из рук? Почему никто не поможет?

– Живей.

Она обернулась, посмотрела прямо в суровое лицо солдата.

– Я не могу. У меня на руках принцесса, она слишком тяжелая. Вы что, не видите? – Но, кажется, никто не расслышал ее слов сквозь крики ребенка.

– Что с тобой, девочка? Чего ты застыла? Шевелись.

Она закрыла глаза и шагнула вперед. И в тот момент, когда ноги ее готовы были подкоситься, раздался голос королевы:

– Долли! Стой!

– Я не виновата! – Она уже рыдала, крепко зажмурившись. Кто-то выхватил принцессу у нее из рук. – Я не виновата. Я пыталась сказать, они не слушали.

– Все в порядке. – Королева говорила строго, но спокойно. – Спускайся. Осторожно.

Облегченно всхлипнув, Долли заковыляла вниз по ступенькам и дальше через двор. Она чувствовала на плече руку подруги, направлявшей ее по коридору.

Большая часть зданий дворцового комплекса представляла собой невысокие деревянные постройки, соединенные длинными коридорами. Дворец был выстроен сравнительно недавно, всего тридцать лет назад. Он напоминал королевские резиденции ранних столиц Бирмы – Ава и Амарапур. Часть королевских апартаментов была перевезена сюда целиком после основания Мандалая, но множество мелких второстепенных зданий пока не достроили и они были неведомы даже обитателям дворца. Долли никогда не бывала в зале, куда ее сейчас привели, – темное помещение с сырыми оштукатуренными стенами и тяжелыми дверями.

– Приведите ко мне Таингду Минджи, – гневно крикнула королева гвардейцам. – Я не намерена сидеть в заточении. Пришлите его сюда. Немедленно.

Прошел час или даже два – судя по движению теней из-под двери, полдень уже миновал. Маленькая принцесса наплакалась до изнеможения и уснула на коленях у Долли.

Двери распахнулись, и, пыхтя, ввалился Таингда Минджи.

– Где король?

– Он в безопасности, Мибия.

Сановник, грузный мужчина с лоснящейся кожей, в прошлом всегда был наготове с советами, но сейчас королева не могла добиться от него ни одного внятного ответа.

– Король в безопасности. Вам не следует волноваться. – Длинные волоски свисали из его родинок и тихо подрагивали, когда он улыбался, демонстрируя зубы. Он протянул телеграмму: – Хлетин Атвинвон одержал знаменательную победу в Мингане.

– Но это не наши пушки я слышала сегодня утром.

– Иноземцы остановлены. Король отправил медали, награды воинам. – Сановник вручил королеве еще одну бумагу.

Она даже не взглянула на нее. За последние десять дней она видела много посланий, и все с сообщениями о знаменательных победах. Но пушки, что королева слышала утром, были не бирманскими, в этом она не сомневалась.

– Это были английские пушки, – проговорила королева. – Я знаю. Не лги мне. Они близко? Когда они будут у Мандалая?

– Мибия в деликатном положении, – сановник отвел взгляд, – ей нужен покой. Я вернусь позже.

– Покой? – Королева махнула рукой в сторону служанок, сидящих на полу: – Девочки измучены. Смотри, – указала она на красные глаза и заплаканное лицо Долли. – Где остальные слуги? Пришли их ко мне.

Таингда Минджи, поколебавшись, кивнул:

– Мибия. Они будут здесь.

Спустя час явились остальные прислужницы. Лица их были мрачны. Королева не произнесла ни слова, пока за гвардейцами не закрылась дверь. А потом все бросились к вновь прибывшим, тесно обступили их. Долли пришлось вытянуть шею, чтобы расслышать, что они говорят.

А сказали девушки вот что: британцы разрушили до основания форт Минган исключительно силой своих пушек и не потеряли ни одного своего солдата. Хлетин Атвинвон сдался. Армия разгромлена, солдаты бежали в горы вместе с оружием. Кинвон Минджи и Таингда Минджи отправили эмиссаров к британцам. Оба министра теперь соперничают друг с другом, кто из них будет держать под стражей королевскую семью. Они понимают, что британцы отблагодарят того, кто отдаст им в руки правящую чету, – за это полагается щедрая награда. Иноземцы скоро явятся в Мандалай, чтобы арестовать короля и королеву.

Вторжение прошло настолько гладко, что удивило даже тех, кто его планировал. Имперский флот пересек границу 14 ноября 1885 года. Два дня спустя, после нескольких часов бомбардировки, британские солдаты захватили бирманские аванпосты Ньянбинмо и Синбонгве. На следующий день английский флот в Минхла попал под жестокий обстрел. Бирманский гарнизон в Минхла был маленьким, но сопротивлялся с неожиданным упорством.

Британская армия была вооружена новейшими винтовками, заряжавшимися с казенника. Артиллерийская поддержка состояла из двадцати семи скорострельных пулеметов – больше, чем когда-либо появлялось на азиатском континенте. Бирманцы не могли противостоять такой огневой мощи. После перестрелки, продолжавшейся несколько часов, британская пехота высадилась на берег.

Британские силы вторжения включали в себя около десяти тысяч солдат, и большинство из них – примерно две трети – составляли индийские сипаи. Среди подразделений, задействованных в Минхла, сипаев было три батальона, из Хазарейского и 1-го Мадрасского Пионерского[18] полков. Индийцы были закаленными в боях воинами. Хазарейцы[19], набранные на афганской границе, доказали свою преданность британцам десятилетиями военной службы в Индии и за ее пределами. 1-й Мадрасский Пионерский был из самых лояльных пехотных полков. Они непоколебимо стояли на стороне своих хозяев даже во время восстания 1857 года, когда почти вся Северная Индия поднялась против британцев. У бирманских защитников Минхла почти не было шансов устоять против сипаев с их новым вооружением британского производства и громадным численным превосходством. Маленький стойкий отряд рассеялся, когда был взят редут.

Слухи о падении Минхла разнеслись далеко вверх по реке. Гарнизон в Пакхоуку испарился; в Ньяунгу, возле великой, покрытой пагодами долины Паган, бирманские артиллеристы сами забили стволы своих орудий после нескольких выстрелов. В Мигинган, которым командовал Хлетин Атвинвон, защитники вынуждены были оставить позиции после нескольких часов артобстрела. Спустя несколько дней, не ставя в известность короля Тибо, бирманская армия сложила оружие.

Война продолжалась четырнадцать дней.

3

В течение двух дней после обстрела Мингана в Мандалае было странно, почти пугающе тихо. А потом поползли слухи. И вот как-то утром мимо харчевни Ма Чо по рыночной площади пробежал мужчина. Он орал, срывая голос: иноземные корабли встали на якорь у берега, английские солдаты идут к городу.

Паника охватила базар. Люди забегали, началась давка. Раджкумар умудрился пробиться через толпу к большой дороге. Что там вдали, никак было не разглядеть: клубы пыли, поднимаемой сотнями бегущих ног, висели над дорогой. Люди мчались во всех направлениях, сталкивались друг с другом, слепо отшвыривая все, что попадалось им на пути. Раджкумара повлекло в сторону реки. На бегу он чувствовал пульсацию под ногами, барабанную дробь земли, ритмичную дрожь, которая поднималась от стоп по позвоночнику.

Люди впереди разбегались в стороны, расступались, рвались к обочинам. Внезапно Раджкумар оказался прямо лицом к лицу с двумя английскими кавалеристами на гнедых лошадях. Всадники расталкивали народ саблями в ножнах, освобождая путь. Пыль оседала на их начищенных сапогах. А позади них сквозь пыльную завесу проступало полчище людей в форме, надвигавшееся, как приливная волна.

Раджкумар метнулся в сторону и прижался к стене дома. Первоначальная паника в толпе таяла, по мере того как отряд маршировал мимо с ружьями на плечах. На лицах солдат не было злобы, вообще никаких чувств. Никто из них и бровью не повел в сторону толпившихся на улице.

– Англичане! – выдохнул кто-то, и слово понеслось, передаваемое из уст в уста, все громче и громче, пока не переросло в почти приветственный оживленный ропот.

Но когда авангард промаршировал мимо и в поле зрения появился следующий отряд, изумленное молчание опустилось на толпу зрителей: эти солдаты не были англичанами – это были индийцы. Народ вокруг Раджкумара зашевелился, словно озадаченный при виде такого же индийца среди них.

– Кто эти солдаты? – спросил у него кто-то.

– Я не знаю.

До Раджкумара внезапно дошло, что за весь день он не увидел на базаре ни одного привычного индийского лица – ни одного кули, или сапожника, или лоточника, которые обычно сновали вокруг. Сначала это показалось странным, но потом он отвлекся и вот только сейчас вспомнил при виде марширующих сипаев.

Люди засыпали Раджкумара вопросами: “Что тут делают эти солдаты?”

Мальчик пожал плечами. Откуда ему знать? Он имеет к этим солдатам не большее отношение, чем все остальные. Вокруг собралась кучка мужчин, они подступали все теснее, так что ему пришлось даже сделать шаг назад.

– Откуда они? Зачем они здесь?

– Я не знаю, откуда они. И не знаю, кто они такие.

Оглянувшись через плечо, Раджкумар понял, что сам загнал себя в тупик. Его окружили семь или восемь мужчин. Они подтянули лоунджи, затолкав полы за пояс. Сипаи были совсем рядом, сотни, а может, тысячи сипаев. Но он вдруг оказался совсем один, единственный индиец – не докричаться – в кольце людей, которые явно намеревались заставить его ответить за присутствие этих солдат в городе.

Из полумрака стремительно высунулась рука. Ухватив за волосы, мужчина приподнял мальчика. Раджкумар попытался извернуться и пнуть обидчика, целясь ему промеж ног. Но тот, угадав маневр, закрылся ладонью. Развернув Раджкумара к себе лицом, мужик впечатал кулак ему в нос. Брызнула кровь. От шока мир для него словно замер. Струйка крови аркой будто зависла в воздухе, поблескивая, точно гранатовое ожерелье. И тут же в грудь Раджкумара вонзился чей-то локоть; задохнувшись, мальчик отлетел в сторону. Он сполз по стене, ухватившись за живот, словно пытаясь удержать на месте внутренности.

А потом неожиданно пришла помощь. Над переулком прогремел голос:

– Прекратить!

Мужчины озадаченно обернулись.

– Оставьте его в покое.

Сая Джон приближался к ним, воздев одну руку вверх, непривычно внушительный в пиджаке и шляпе. Вскинутая ладонь сжимала маленький тупоносый пистолет. Мужчины медленно отступили, и лишь когда они скрылись неизвество куда, Сая Джон сунул пистолет в карман пиджака.

– Тебе повезло, что я оказался неподалеку, – обратился он к Раджкумару. – Ты что, не знал, что сегодня на улице лучше не показываться? Все прочие индийцы попрятались в поселке Хаджи Исмаила у подножия холма Мандалай.

Он протянул руку и помог Раджкумару подняться. Мальчика пошатывало, он провел рукой по лицу, размазывая кровь. Они вместе вышли из переулка. По главной улице все еще маршировали солдаты. Раджкумар и Сая Джон, стоя рядом, наблюдали триумфальный парад.

Помолчав, Сая Джон сказал:

– Я уже видел таких солдат.

– Где?

– В Сингапуре, когда подростком работал санитаром в госпитале. Пациентами там были в основном такие вот сипаи – индийцы, воевавшие за своих английских хозяев. Я до сих пор помню запах гангренозных повязок на ампутированных конечностях и крики двадцатилетних парнишек, подскакивающих на койках от ночных кошмаров. Они были крестьянами, эти парни из маленьких деревень, их одежда и тюрбаны еще хранили запах очага, который топится коровьими лепешками. “Что заставляет вас воевать, – спрашивал я их, – когда вам следовало бы возделывать поля у себя дома?” “Деньги”, – отвечали они, хотя зарабатывали лишь несколько анна в день, немногим больше, чем кули в портовых доках. За пригоршню монет они позволяли своим хозяевам использовать себя как угодно, дабы уничтожить любой намек на сопротивление англичанам. Мне всегда это было удивительно, китайские крестьяне ни за что не пошли бы на такое – позволить использовать себя в чужой войне безо всякой выгоды. Я смотрел в их лица и спрашивал себя: как бы я поступил, если бы мне пришлось защищать – защищать дом, страну, семью – от таких призраков, от этих слепо преданных парней? Как сражаться с врагом, который воюет не из враждебности, ненависти или гнева, но лишь подчиняясь приказам, не возражая и не размышляя?

В английском языке есть такое слово – оно из Библии – зло. Именно оно приходило мне в голову, когда я разговаривал с теми солдатами. А какое еще слово сгодится, чтобы описать их готовность убивать за своих хозяев, исполнять любой приказ, независимо от его последствий? Да, там, в госпитале, эти сипаи дарили мне подарки в знак своей благодарности – резную флейту, апельсин. Я смотрел в их глаза и видел невинность, простоту. Эти люди, которые не задумываясь сжигали целые деревни, если им приказывали, они были в чем-то совершенно невинны. Невинное зло. Я представить не мог ничего более опасного.

– Сая, – Раджкумар пожал плечами, – они просто орудия. Без собственного разума. Они ничего не значат.

Сая Джон потрясенно уставился на него. Что-то необычное было в мальчике – эдакая настороженная решимость. Ни подчеркнутой благодарности, ни подарков и подношений, ни разговоров о чести, и неизвестно, что на уме. Никакого простодушия в лице, ни малейшей невинности – глаза его были исполнены мирской практичности, любопытства, целеустремленности. Так и должно было быть.

– Если тебе когда-нибудь понадобится работа, – сказал Сая Джон, – приходи ко мне поговорить.

Перед закатом оккупационные войска вышли из форта. Они тащили полные телеги награбленного во дворце. К восторгу горожан, военные ушли, не оставив караульных в форте. Впервые ворота цитадели стояли открытыми и без охраны.

Солдаты прошагали обратно тем же путем, но на этот раз улицы были пусты. Когда топот их ног растаял вдали, в городе воцарилась напряженная тишина. А затем, с внезапностью ночного переполоха в курятнике, из форта вырвалась стайка женщин и помчалась по погребальному мосту, выбивая стопами дробь по его деревянной поверхности.

Ма Чо узнала некоторых из этих женщин – дворцовая прислуга; она из года в год видела, как они входили и выходили из форта, надменно выступая в своих туфельках, а лоунджи изысканно облегали их лодыжки. Сейчас они бежали, спотыкаясь на пыльной дороге и нимало не заботясь о нарядах. Они тащили с собой узлы с тряпьем, мешки, даже мебель, некоторые сгибались под тяжестью груза, как прачки у реки. Ма Чо выбежала на улицу и остановила одну из них:

– Что такое? Что случилось?

– Солдаты разграбили дворец. А мы пытаемся спасти хоть что-нибудь для себя.

Женщины исчезли, и вновь все затихло. Вдруг вокруг форта зашевелились какие-то тени. Странное шебуршание во тьме, словно шелест моли по углам заплесневевших шкафов. Из домов, окружавших цитадель, медленно выползали люди. Приближаясь к стенам, они недоверчиво приглядывались к пустым караульным будкам. Не было видно не только английских солдат, но и дворцовой стражи. Неужели и впрямь ворота оставили без охраны? Несколько человек вступили на мост, проверяя реакцию. Медленно, на цыпочках, они двинулись к дальнему берегу восьмидесятифутового рва. Добравшись до противоположного конца моста, они подкрались к воротам, готовые бежать прочь при малейшей тревоге.

Это оказалось правдой: и стражники, и гвардейцы – все разбежались. Дворец никто не охранял. Лазутчики проскользнули в ворота и скрылись в глубинах форта.

Ма Чо нерешительно наблюдала, почесывая подбородок. Потом подхватила свой остро заточенный да. Заткнула деревянную рукоятку за пояс и двинулась к мосту. Стены форта казались размытым кроваво-красным пятном в темноте.

Раджкумар побежал следом и влетел на мост одновременно с возбужденной толпой. Это был самый ненадежный из всех мостов форта, слишком узкий для той массы народа, что пыталась по нему прорваться. Началась безумная давка. Мужчина позади Раджкумара поскользнулся и свалился с моста, проломив деревянные перила, и две женщины с воплями полетели в ров. Раджкумар был моложе и проворнее многих. Протиснувшись сквозь людское скопище, он ринулся в форт.

Раджкумар воображал, что форт – это сплошные сады и дворцы, богато украшенные и с роскошной позолотой. Но улица, на которой он сейчас оказался, была лишь прямым и невзрачным проулком, вдоль которого стояли деревянные дома, не слишком отличавшиеся от остального города. Дворец с девятиярусным шпилем высился впереди – видно было, как в полумраке блеснул позолоченный хти. Людская масса хлынула на улицы, некоторые держали в руках пылающие факелы. Вдалеке Раджкумар разглядел Ма Чо, сворачивающую за угол. Он бросился за ней, потуже затянув лоунджи на поясе. Дворцовый комплекс имел несколько входов, включая двери для слуг и торговцев. Дверные проемы были прорезаны нарочито низко, ни дать ни взять мышиные норы, дабы никто не мог войти во дворец, не поклонившись. У одной из таких дверок Раджкумар вновь углядел Ма Чо. Ворота и двери во дворец взломали быстро. Люди хлынули внутрь, как вода из носика чайника.

Раджкумар старался держаться за Ма Чо, которая локтями расчищала себе дорогу. Она втолкнула мальчика первым, а потом протиснулась сама. Раджкумару почудилось, будто он упал на надушенные простыни. Перевернувшись, он обнаружил, что лежит на ковре из мягкой травы. Он оказался в саду, в паре шагов от сверкающего канала, воздух внезапно стал чистым и прохладным, никакой пыли. Ворота дворца были обращены на восток, с этой стороны прибывали церемониальные гости, шествуя по парадной аллее, которая вела в громадный, облицованный стеклом павильон, где король творил суд и принимал гостей. В западной стороне комплекса – той, что ближе всего к погребальным воротам, – располагались женские покои. Те самые залы и апартаменты, что сейчас лежали прямо перед Ма Чо и Раджкумаром. Ма Чо подобралась и с пыхтением заспешила в сторону каменной арки. Сразу за аркой виднелись распахнутые настежь двери главного зала женского дворца. Люди задерживались у входа, чтобы потрогать инкрустированные нефритом резные панели. Какой-то мужчина упал на колени и принялся колотить камнем по деревянной филенке, выковыривая украшения. Раджкумар пробежал мимо, следуя за Ма Чо, прямо в здание. Зал был огромным, стены и колонны облицованы тысячами стеклянных осколков. На подставках сияли масляные лампы, и казалось, что все вокруг охвачено пламенем, каждый фрагмент стекла поблескивал золотистыми искрами. В зале стоял рабочий шум мастерской, где что-то режут и рубят, – звук ломающегося дерева и бьющегося стекла. Повсюду мужчины и женщины, вооруженные топорами и ножами, взламывали украшенные самоцветами сун-ок – сосуды для подношений, вырубали резные камни из мраморного пола, рыболовными крючками выковыривали слоновую кость из инкрустированных лаковых садаик – шкатулок для священных манускриптов. Девочка камнем выколачивала изысканный узор из длинной, похожей на крокодила цитры; здоровенным разделочным ножом мужчина соскребал позолоту с изящной изогнутой шейки саунг-гак – традиционной арфы; женщина с остервенением вырубала долотом рубиновые глаза у бронзового льва. Раджкумар и Ма Чо подошли к двери, которая вела в освещенную свечами комнатку. Там в дальнем углу у решетчатого окна стояла женщина.

– Королева Супаялат! – ахнула Ма Чо.

– Убирайтесь! – закричала королева, потрясая кулаками. – Вон!

Ярость была вызвана и собственной беспомощностью, и присутствием во дворце всякой швали. Еще днем раньше она могла бы заточить простолюдина в темницу просто за прямой взгляд в лицо. Сегодня весь городской сброд ввалился во дворец, и она бессильна была это остановить. Но королева не выглядела напуганной. Ма Чо рухнула на пол, прикрыв руками голову в благоговейном шико[20].

Раджкумар опустился на колени, не в силах отвести взгляд. На королеве было алое шелковое одеяние, просторное, но приподнимавшееся над ее выдающимся вперед животом. Волосы были уложены блестящими кольцами на маленькой голове, на фарфоровой маске лица проступили красные пятна, единственная капля пота прочертила темную полоску. Королева приподняла полу платья чуть выше лодыжки, и Раджкумар увидел, что ноги ее затянуты розовым шелком, – чулки, деталь одежды, о которой он и представления не имел. Королева сверкнула глазами в сторону Ма Чо, распростершейся перед ней на полу. В одной руке Ма Чо сжимала медный подсвечник с основанием в форме хризантемы.

Королева резко вытянула вперед руку:

– Отдай мне, где ты это взяла? Верни немедленно. – С трудом наклонившись из-за своего раздутого живота, королева попыталась выхватить подсвечник.

Ма Чо увернулась и спрятала руки, по-крабьи отползая назад.

– Ты знаешь, кто я такая? – прошипела королева.

Ма Чо отвесила еще один почтительный поклон, но не пожелала расстаться с добычей. Как будто ее решимость сохранить трофей вовсе не противоречила стремлению оказать должное уважение королеве.

Еще вчера преступное проникновение во дворец завершилось бы казнью на месте. И всем это было известно – и королеве, и каждому, кто оказался сегодня в толпе. Но вчерашний день миновал – королева сражалась и была побеждена. Какой смысл услужливо возвращать ей то, что она уже утратила? Ни один из этих предметов больше не принадлежал ей, так что ж теперь, оставлять их чужеземцам, чтобы те захапали себе?

Все годы ее правления народ ненавидел королеву за жестокость, боялся ее безжалостной суровости. Ныне благодаря алхимии поражения правительница преобразилась в их глазах. Словно волшебным образом возникла связь, которой никогда раньше не существовало. Впервые за время своего правления королева стала тем, кем должен быть суверен, – доверенным лицом своего народа. Каждый из ворвавшихся в двери падал на пол в инстинктивном жесте почтения. Сейчас, когда она бессильна была покарать, они рады были выказать знаки своего уважения, рады были даже слышать, как она бранит их. Хорошо, что полагается пасть в шико, и хорошо, что она поносит их. Прими она покорно свое унижение, никто не был бы настолько глубоко пристыжен. Как будто они доверили ей бремя собственного невнятного неповиновения.

Взгляд Раджкумара упал на девочку – одну из прислужниц королевы. Худенькая и длинноногая, с лицом того же цвета, что и пудра танака[21], которой оно было покрыто. У девочки были огромные темные глаза и вытянутое, идеально симметричное лицо. Она была самым прекрасным созданием на свете, такую красоту и представить себе невозможно.

Раджкумар нервно сглотнул, в горле внезапно пересохло. Она стояла в дальнем конце зала в группе других девушек. Он осторожно, вдоль стены, двинулся в ее сторону.

Она служанка, догадался Раджкумар, ей, наверное, лет девять или десять. Совсем маленькая девочка рядом с ней, увешанная драгоценностями, – наверняка принцесса. В углу позади них валялась куча яркой одежды и всякой всячины из металла и слоновой кости. Девушки, очевидно, спасали королевское имущество, когда их прервала ворвавшаяся толпа.

Раджкумар опустил глаза и заметил валявшуюся в углу забытую резную шкатулку из слоновой кости. На шкатулке имелся золотой замочек, а по бокам две маленькие ручки, вырезанные в форме играющих дельфинов. Раджкумар точно знал, что делать. Подхватив с пола шкатулку, он метнулся через весь зал и протянул находку стройной девочке:

– Вот.

Она не смотрела на него. Отвернулась, губы ее шевелились, словно повторяя мантры.

– Возьми, – подсказала одна из подруг. – Он же тебе дает.

– Вот, – почти сунул он шкатулку в руки девочки. – Не бойся. – Удивляясь сам себе, он взял ее ладонь и бережно положил на шкатулку. – Я принес обратно, для вас.

Девочка не убрала ладонь. Рука у нее была легкая, как листочек. Взгляд скользнул сначала по резной крышке, потом медленно переместился от темных костяшек его пальцев на рваную запачканную рубаху, а потом выше, к лицу. И тут же глаза ее заволокло страхом, и она опустила взгляд. Он понял, что мир ее окружен боязнью и опасениями, и каждый ее шаг был шагом во тьму.

– Как тебя зовут? – спросил Раджкумар.

Она едва слышно пролепетала всего два слога.

– До-ли?

– Долли.

– Долли, – повторил Раджкумар. – Долли. – Он не знал, что еще сказать и стоит ли говорить еще что-то, поэтому повторял имя все громче и громче, пока в конце концов едва не кричал: – Долли. Долли.

Он увидел, как легкая улыбка мелькнула на ее лице, а потом услышал голос Ма Чо, гаркнувший в самое ухо:

– Солдаты! Бежим.

В дверях он обернулся. Долли стояла на том же месте, сжимая в руках шкатулку, и смотрела на него.

Ма Чо потянула Раджкумара за руку:

– Чего ты уставился на эту девчонку, ты, полоумный калаа? Хватай что есть и беги. Солдаты возвращаются. Бежим.

Из зеркального зала донеслись крики. Раджкумар, уходя, чуть вскинул руку, скорее давая знак, чем прощаясь.

– Мы с тобой обязательно снова встретимся.

4

Королевское семейство провело ночь в одном из отдаленных строений на территории дворца – Южном Садовом Дворце, маленьком павильоне, окруженном прудами, каналами и пасторальными садами. На следующий день незадолго до полудня король Тибо вышел на балкон и уселся ждать британского посланника полковника Слейдена. Король надел церемониальную перевязь и белый гаун-баун[22], головной убор скорби.

Король Тибо был среднего роста, с пухлым лицом, тонкими усиками и изящно подведенными глазами. В юности он был известным красавцем – говорили, что он самый красивый бирманец в стране (на самом деле он был наполовину шаном, его мать переехала в Мандалай из маленького княжества у восточной границы). Он вступил на престол в двадцать лет и за семь лет правления ни разу не покидал территории дворца. Столь длительное заточение пагубно повлияло на его внешность. Королю было всего двадцать семь, а выглядел он как мужчина среднего возраста.

Сам Тибо никогда не стремился занять бирманский престол. Никто в королевстве и не представлял, что он когда-нибудь получит корону. В детстве он с энтузиазмом, необычным для особы его происхождения, прошел традиционную школу послушничества в буддийском монастыре. Несколько лет провел в дворцовом святилище, покинув его в одночасье по воле своего отца, августейшего короля Миндона. Король отправил Тибо и нескольких его сводных братьев в английскую школу в Мандалае. Под руководством англиканских миссионеров Тибо выучил английский язык и показал недюжинные способности к крикету.

Но затем король Миндон изменил точку зрения, забрал принцев из школы, а в итоге прогнал и миссионеров. Тибо с радостью вернулся в монастырь на территории дворца, с видом на водяные часы и святилище Зуба Будды. Он заработал награду за изучение священных текстов, в девятнадцать лет сдав трудный экзамен на патама-биан[23].

Король Миндон был, возможно, самым мудрым и дальновидным правителем из всех, что когда-либо восседали на бирманском троне. Отдавая должное заслугам сына, он в равной мере осознавал его слабости. “Если Тибо когда-нибудь станет королем, – однажды заметил король, – страна окажется в руках чужеземцев”. Но из всех вариантов этот казался крайне маловероятным. В Мандалае имелось еще сорок шесть других принцев, чьи права на трон не уступали правам Тибо. И многие далеко превосходили его в политических амбициях и дарованиях.

Но вмешалась судьба, как часто бывает, в обличье тещи, а заодно и мачехи Тибо, королевы Аленандо, старшей наложницы, коварной и безжалостной классической дворцовой интриганки. Она устроила брак Тибо со всеми своими тремя дочерьми одновременно. А потом пропихнула на трон мимо всех сорока шести соперников. У него не было иного выхода, кроме как принять свою судьбу, – принять было легче, чем сопротивляться, и менее опасно для жизни. Но случился неожиданный поворот, нечто, что нарушило все расчеты: Тибо влюбился в одну из своих жен, в среднюю королеву, Супаялат.

Супаялат далеко превосходила всех прочих принцесс в жестокости и своеволии и единственная не уступала матери в коварстве и решительности. От женщины подобного склада можно было ожидать исключительно равнодушия, когда дело касалось мужчины с наклонностями ученого, вроде Тибо. Однако и она тоже, вопреки традициям дворцовых интриг, без памяти влюбилась в своего мужа-короля. Его бесхарактерное добродушие, казалось, пробудило в ней материнскую ярость. Чтобы защитить мужа от своей семьи, она лишила мать власти и сослала ее на задворки дворца, вместе с сестрами и остальными женами. Затем занялась устранением соперников Тибо. Она приказала казнить каждого члена королевской семьи, который мог бы когда-либо представлять угрозу для ее супруга. Семьдесят девять принцев были умерщвлены по ее приказу, среди них были и новорожденные младенцы, и старики, уже еле таскавшие ноги. Дабы избежать пролития королевской крови, она повелела заворачивать их в ковры и забивать до смерти. Трупы выбрасывали в ближайшую реку.

Война тоже в значительной степени была делом рук Супаялат: именно она взбаламутила главный совещательный орган страны, Хлутдо, когда британцы начали выдвигать свои ультиматумы из Рангуна. Король склонен был к политике умиротворения; Кинвон Минджи, самый доверенный министр, всячески призывал к миру, и король намеревался уступить. Но затем со своего места поднялась Супаялат и медленно вышла на середину зала совета. Это был пятый месяц ее беременности, и она двигалась крайне неторопливо, медленно переставляя крошечные ноги не больше чем на несколько дюймов за раз, – маленькая одинокая фигурка посреди скопления сановников в тюрбанах.

Зал был облицован зеркалами. Когда она оказалась в центре, казалось, что армия Супаялат материализовалась вокруг нее, они были повсюду, на каждой зеркальной грани, тысячи маленьких женщин с руками, сложенными на разбухшей талии. Она подошла к старому грузному Кинвону Минджи, развалившемуся в кресле. Тыча своим раздутым животом ему прямо в лицо, прошипела:

– Знаешь, дед, это тебе надо нацепить юбку и купить ступку для растирания пудры. – Она шептала, но голос ее заполнил весь зал.

А теперь война была окончена, и он, король, сидел на балконе садового павильона, ожидая визита полковника Слейдена, представителя завоевателей-британцев. Накануне вечером полковник навестил короля и сообщил в максимально вежливых и тактичных выражениях, что на следующий день королевская семья будет вывезена из Мандалая и что Его Величеству следует использовать оставшееся время для сборов и подготовки.

Король семь лет не выходил из дворца, за всю жизнь он вообще не покидал пределов Мандалая. Что ему собирать? С таким же успехом он мог готовиться к путешествию на луну. Король и полковник были хорошо знакомы. Слейден много лет провел в Мандалае в качестве британского эмиссара и часто бывал во дворце. Он свободно говорил по-бирмански, всегда был предельно корректен, а по временам приветлив и даже дружелюбен. Ему нужно больше времени, сказал король Слейдену, неделя, несколько дней. Какое это теперь имеет значение? Британцы победили, а он потерял все, потому что´ могут изменить день или два?

Было далеко за полдень, когда на дорожке, ведущей к Южному Садовому Дворцу – вымощенной булыжником тропинке, петляющей между живописными прудами и ручьями с золотыми рыбками, – появился полковник Слейден. Король Тибо остался сидеть при приближении полковника.

– Сколько у меня времени? – спросил король.

Слейден был в парадной форме, с саблей на поясе. Он почтительно поклонился. И пояснил, что подробно описал сложившуюся ситуацию своему начальству. Генерал выразил всяческое сочувствие, но у него приказ, и он связан обязательствами своего положения. Его Величество должен понять: будь это в его власти, он, Слейден, был бы только рад уступить, но здесь ни он, ни кто-либо еще ничего не может поделать…

– Так сколько у меня времени?

Слейден выудил из кармана золотые часы:

– Около часа.

– Час! Но…

Почетный караул уже выстроился у ворот дворца; ожидали выхода правителя.

Новость потрясла короля.

– У каких именно ворот? – встревоженно поинтересовался он.

Каждая часть дворца имела особое символическое значение. Церемониальный вход обращен на восток. Через эти ворота являются и покидают дворец почетные гости. Долгие годы британским посланникам в Мандалае было предписано пользоваться скромными западными воротами. Это была давняя обида. Слейден много раз вступал в схватку с официальными лицами по поводу этих деталей протокола. Неужели он сейчас стремится отомстить, вынудив короля покинуть дворец через западные ворота? Король устремил встревоженный взгляд на полковника, и Слейден поспешил успокоить: Его Величеству будет позволено удалиться через восточные ворота. Британцы, как победители, решили продемонстрировать благородство.

Слейден еще раз взглянул на часы. Оставалось совсем мало времени, а нужно было урегулировать жизненно важные вопросы: ближайшее окружение, которое должно сопровождать королевское семейство в изгнании.

Пока Слейден вел переговоры с королем, остальные британские военные занимались собиранием дворцовой челяди в саду. Туда согнали множество придворных и работников, включая королевских горничных, нянек и прочих слуг, все еще остававшихся на территории дворца. Король Тибо и королева Супаялат наблюдали, как полковник обращается к их подданным.

Королевское семейство отправляется в изгнание, сообщил полковник собравшимся. Они поселятся в Индии, пока не решено, где именно. Британское правительство хотело бы обеспечить бывших правящих особ достойным эскортом из прислуги и советников. И потому он спрашивает, есть ли желающие добровольно последовать за королем и его семьей.

Когда полковник закончил, наступило молчание, за которым последовала волна смущенных покашливаний; ноги зашаркали, головы понурились, все тщательно разглядывали свои ногти. Влиятельные вонджи бросали косые взгляды на властных вондауков, надменные мьовоны неловко уставились на траву под ногами. У многих из собравшихся здесь придворных никогда не было иного дома, кроме дворца; никогда они не пробуждались в день, часы которого не определялись бы подъемом и графиком жизни короля; никогда не знали мира, в центре которого не высился бы девятиярусный хти бирманских монархов. Всю жизнь они посвятили служению своим повелителям. Но это служение связывало их с королем только до тех пор, пока он воплощал собой Бирму и суверенитет бирманцев. Они не были ни друзьями монарха, ни его доверенными лицами, и не в их власти было облегчить бремя его короны. Тяготы королевской власти лежали только на Тибо, и одиночество было не последним среди них.

Призыв Слейдена не нашел ответа, добровольцы не вызвались. Королевский взгляд, знак благосклонности, которого когда-то так страстно добивались, безответно скользнул над головами придворных. Тибо бесстрастно наблюдал, как самые преданные слуги отворачиваются, смущенно теребя золотые перевязи цало[24], обозначающие их ранг.

Вот так и меркнет власть: в момент предельной реальности, между угасанием одной иллюзии величия и заменой на следующую, в одно мгновение, когда мир вырывается из оков мечтаний и оказывается опутан многообразием путей выживания и самосохранения.

– Не имеет значения, кто пойдет, а кто нет, – произнес король. И обратился к Слейдену: – Но вы обязаны сопровождать нас, Слейден, как старый друг.

– Сожалею, но это невозможно, Ваше Величество, – ответил Слейден. – Мои обязанности удерживают меня здесь.

Королева, стоявшая позади кресла короля, метнула на мужа один из своих суровых взглядов. Ему легко выражать тут свои тонкие чувства, но она вообще-то на восьмом месяце беременности, и вдобавок у нее на руках еще капризный ребенок, которого мучают колики. Как она сможет обойтись без слуг и помощников? Кто успокоит Вторую принцессу, когда с той случится очередной припадок? Глаза внимательно изучали придворных и остановились на Долли, которая сидела на пятках и плела веночек из стеблей травы.

Долли подняла глаза и увидела устремленный на нее с балкона взгляд королевы. Она вскрикнула и выронила венок. Что-то случилось? Принцесса плачет? Она вскочила на ноги и бросилась к павильону, а следом за ней Эвелин, Августа и еще несколько девушек.

Слейден с облегчением выдохнул, когда девочки подбежали к лестнице, ведущей в павильон. Наконец-то есть добровольцы!

– Итак, вы идете? – на всякий случай уточнил он.

Девочки изумленно застыли; Эвелин улыбнулась, а Августа принялась хохотать. Конечно, они идут – они же сироты, им единственным во дворце некуда податься, ни семей, ни средств к существованию. Что еще им остается, кроме как последовать за королем и королевой?

Слейден еще раз оглядел придворных и челядь. Больше никто из присутствующих не согласится сопровождать короля? Один-единственный дрожащий голос ответил утвердительно. Он принадлежал чиновнику преклонных лет, Падеину Вону. Он пойдет, если можно взять с собой сына.

– Сколько осталось времени?

Слейден посмотрел на часы:

– Десять минут.

Всего десять минут.

Король повел Слейдена в павильон, отпер дверь. Клин света прорезал темноту комнаты, воспламенив мерцающие светлячки золотых бликов. Самые богатые на свете месторождения драгоценных камней находились в Бирме, и множество великолепных самоцветов были переданы во владение королевской семье. Король медленно провел ладонью по инкрустированному ларцу, в котором хранилась самая большая драгоценность, перстень Нгамаук, увенчанный самым большим и самым ценным рубином, когда-либо добытым в шахтах Бирмы. Предшественники Тибо коллекционировали драгоценные камни и ювелирные изделия из прихоти, ради развлечения. А теперь этим безделушкам суждено обеспечить существование его самого и семьи в изгнании.

– Полковник Слейден, как все это будут перевозить?

Слейден торопливо посоветовался с подчиненными. Все будет в целости и сохранности, заверил он короля. Сокровища под охраной доставят на королевское судно. Но сейчас пора трогаться в путь, почетный караул ждет.

Король, в сопровождении королевы Супаялат и ее матери, вышел из павильона. На полдороге королева обернулась. Принцессы с прислужницами следовали за ней на расстоянии нескольких шагов. Девушки тащили свое имущество в узлах и ящиках. У некоторых в волосы были вплетены цветы, кое-кто надел самые яркие наряды. Долли шла рядом с Эвелин, которая несла на бедре Вторую принцессу. Девочки хихикали, не обращая внимания на всеобщее напряжение, как будто собрались на какой-то праздник.

Процессия медленно прошествовала по длинным коридорам дворца, через зеркальный Зал Приемов, мимо почетного караула с винтовками на плечах, под приветственный салют английских офицеров.

У восточных ворот ждали две повозки. Обычные телеги, йетас, именно такие чаще всего попадаются на улицах Мандалая. На первую водрузили церемониальный балдахин. Вступая под его покров, король заметил, что балдахин поддерживают семь шестов – число, приличествующее сановнику, – а не девять, положенные правителю.

Он помедлил, переводя дыхание. Итак, сладкоречивые обходительные полковники все же отомстили, провернув напоследок нож победителя в ране. В последней встрече с бывшими подданными он будет публично унижен, как нашкодивший школьник. Слейден рассчитал правильно: из всех оскорблений, которые мог вообразить Тибо, это было самым болезненным, самым вопиющим.

Запряженные волами повозки были невелики, в них не хватило места для прислужниц. Девушки пошли пешком – жалкая процессия из восемнадцати празднично одетых сирот, волокущих на себе узлы и коробки.

По обе стороны от повозок и вереницы девушек следовали строем несколько сотен британских солдат. Вооруженных до зубов, готовых к бою. Жители Мандалая не собирались безучастно сидеть и наблюдать, как короля и королеву погонят в ссылку. Ходили слухи о планирующихся бунтах и выступлениях, об отчаянных попытках освободить королевскую семью.

Британское верховное командование считало это потенциально самым опасным моментом во всей операции. Некоторые из офицеров служили в Индии, и события недавнего прошлого камнем легли им на сердце. В последние дни индийского мятежа 1857 года майор Ходсон в предместьях Дели захватил Бахадур Шаха Зафара, последнего из Моголов. Слепой и немощный старый властитель вместе с двумя сыновьями нашел убежище в гробнице своего предшественника Хумаюна. Когда пришло время сопровождать падишаха с сыновьями обратно в город, вдоль их пути собралось великое множество людей. Толпа росла и росла, становясь все более неуправляемой и грозной. В конце концов, чтобы обуздать толпу, майор приказал казнить принцев. Их вывели вперед и на глазах у всего народа вышибли им мозги.

Этим событиям было всего двадцать восемь лет, и память о них оставалась свежа, и они часто всплывали в разговорах в офицерских столовых и клубах. Оставалось надеяться, что сейчас не произойдет ничего подобного, но на всякий случай эскорт короля Тибо был готов ко всему.

В Мандалае немного нашлось мест, где могла уместиться процессия такого размера. Повозки медленно грохотали по широким дорогам, на перекрестках резко сворачивая под прямым углом. Улицы города, хотя и прямые, были узкими и немощеными. Их земляная поверхность изрыта была глубокими колеями, оставленными ежегодными муссонными потоками. Массивные колеса повозок были вырезаны из цельных спилов дерева. Жесткие каркасы бешено раскачивались на выбоинах. Королеве пришлось скрючиться и обхватить руками свой огромный живот, чтобы не ударяться о борта повозки.

Ни солдаты, ни их царственные пленники не знали дороги к порту. И вскоре процессия заблудилась в геометрическом лабиринте улиц Мандалая. Они медленно ползли в сторону северных холмов, а к тому времени, когда ошибка была обнаружена, уже почти стемнело. Путь назад повозки проделали при свете масляных факелов.

При дневном свете горожане старались не высовываться на улицу, они наблюдали за движением процессии из окон и с крыш домов, на безопасном расстоянии от солдат и их штыков. Но с наступлением сумерек бирманцы начали просачиваться из домов наружу. Ободренные сгущающейся темнотой, небольшими группками они присоединялись к процессии.

Когда Раджкумар заметил Долли, она показалась ему совсем маленькой. Девочка шла рядом с высоким солдатом, неся на голове узелок с одеждой. Лицо ее было чумазым, а хтамейн[25] покрыта пылью.

У Раджкумара еще оставалось несколько мелочей, которые он прихватил из дворца накануне вечером. Он помчался в лавку и обменял их на пару горстей сладостей. Завернул лакомство в банановый лист и перетянул бечевкой. Метнувшись обратно, он нагнал процессию, как раз когда она уже выходила из города.

Британский флот стоял на якоре примерно в миле от того места, но уже стемнело, и по такой неровной дороге повозки ползли еле-еле. Когда спустилась ночь, тысячи жителей Мандалая хлынули на улицы. Они сопровождали процессию, держась подальше от солдат и света факелов.

Раджкумар побежал вперед и взобрался на тамариндовое дерево. Когда показалась первая повозка, он разглядел короля, едва видного в крошечном окошке. Король сидел выпрямившись и смотрел прямо перед собой, тело его раскачивалось в такт движениям повозки.

Раджкумар пробирался через толпу, пока не оказался в нескольких футах от Долли. Он пошел рядом, наблюдая за солдатом, который шагал бок о бок с девочкой. Солдат на минутку отвернулся переброситься словом с кем-то позади. И Раджкумар воспользовался шансом: он кинулся к Долли и сунул ей в руку банановый сверток.

– Держи, – прошептал он. – Это еда.

Долли недоуменно уставилась на мальчика.

– Это тот вчерашний мальчишка калаа, – толкнула ее локтем Эвелин. – Возьми.

Раджкумар торопливо отступил в тень и двинулся в каких-то десяти футах от девочки, почти невидимый в ночной тьме. Долли отогнула банановый лист и уставилась на сладости. Потом приподняла сверток повыше, предлагая солдату. Тот улыбнулся и добродушно покачал головой. Кто-то сзади произнес несколько слов по-английски, и солдат рассмеялся. Некоторые из девочек подхватили смех, и Долли среди них.

Раджкумар оторопел, даже разозлился. Что она делает, эта Долли? Зачем предлагает с трудом завоеванные лакомства людям, что ведут ее в плен и изгнание? Но постепенно чувство, будто его предали, уступило место облегчению, даже благодарности. Ну конечно, именно так и следует поступать – Долли делала именно то, что должна была. Какой смысл бедным девочкам публично демонстрировать свое возмущение и обиду? Что толку в сопротивлении, когда целая настоящая армия потерпела поражение? Нет, сейчас лучше затаиться и выждать и пока улыбаться. Так Долли сможет выжить.

За полмили до порта солдаты перекрыли дорогу, останавливая толпу. Люди начали взбираться на деревья и крыши, занимать наблюдательные позиции. Неожиданно Раджкумар оказался рядом с Ма Чо, пристроившейся на пеньке. Она всхлипывала и в промежутках между рыданиями рассказывала каждому, кто хотел слушать, историю своей встречи с королевой накануне вечером.

Раджкумар попытался успокоить ее, ласково погладив по голове. Он никогда раньше не видел, чтобы взрослые так убивались. О чем она плакала? Мальчик поднял глаза, словно надеясь найти ответ на лицах стоящих вокруг людей. И только в эту минуту заметил, что многие из них тоже плачут. Он так был поглощен погоней за Долли, что ни на кого не обращал внимания. Но сейчас, оглядевшись, увидел, что все лица вокруг мокры от слез.

Раджкумар узнал некоторых из тех, кто вчера громил дворец. Он вспомнил, как эти люди крушили мебель и взламывали полы. А теперь те же самые мужчины и женщины рыдают от горя, скорбят по своему королю, предаются безутешной печали.

Раджкумар растерялся, он не понимал их горя. Сам он был в некоторой степени дикарем, не сознающим, что существуют невидимые нити, связывающие людей друг с другом, объединяя их. В его родной Бенгалии эти узы были разорваны веками порабощения и не сохранились даже в памяти. Раджкумар знал лишь узы крови, дружбы, да еще взаимной выгоды, об обязательствах и долге он представления не имел. Доверие и любовь он испытывал лишь к тем, кто доказал ему свои добрые намерения. Но его верность, если уж удалось ее завоевать, не признавала никаких оговорок, которыми люди обычно пытаются уберечь себя от предательства. И в этом он тоже мало отличался от дикого создания. Существование целой системы верности, не имеющей отношения к нему лично и его непосредственным нуждам, было для него непостижимо.

Болезненный ропот пробежал по толпе: в процессии наметилось движение – пленники начали выбираться из повозок, чтобы подняться на корабль. Раджкумар вскарабкался на ближайшее дерево. Далеко вперед убегала лента реки, и он мог разглядеть лишь пароход и цепочку крошечных фигурок, поднимавшихся по трапу. Лица различить было невозможно. Затем огни парохода погасли, и судно растворилось во тьме.

Тысячи людей не спали той ночью. Пароход назывался “Тория” – “Солнце”. На рассвете, когда небо над холмами посветлело, он исчез.

5

Через пять дней плавания по Иравади в вечерних сумерках “Тория” незаметно вошел в реку Рангун. И встал на якорь посередине реки, на приличном расстоянии от шумных городских доков.

На следующий день с первыми рассветными лучами король поднялся на палубу с позолоченным биноклем в руках. Линзы были французского производства – драгоценное наследство, доставшееся от короля Миндона. Старый король не расставался с этим биноклем и повсюду носил его с собой, даже в Тронный Зал.

Холодным утром матовый туман поднимался над рекой. Король терпеливо ждал, пока солнце прожжет молочную пелену. Едва туман начал рассеиваться, король поднес к глазам бинокль. И вдруг вот оно – зрелище, которое он мечтал увидеть всю свою жизнь: стремящаяся ввысь громада пагоды Шведагон, даже больше, чем он себе представлял; ее хти, устремленный в небеса, словно плывущий на ложе из облаков и тумана, сиял в лучах восходящего солнца. Он сам трудился над сооружением хти, своими собственными руками помогал золотить шпиль, укладывая слоями листы сусального золота. Король Миндон велел изготовить хти в Мандалае, потом его отправили к пагоде Шведагон на королевской барже. Он, Тибо, был тогда послушником в монастыре, и все, даже самые почтенные монахи, соперничали друг с другом за честь участвовать в работе над шпилем.

Король опустил бинокль, рассматривая прибрежную часть города. Окуляры прибора оставляли вне поля зрения множество деталей: стены, колонны, повозки и спешащих по делам людей. Тибо слышал о Рангуне от своего сводного брата, принца Тонзая. Город был основан их предком, Алаунпхая, но мало кто из представителей династии бывал тут. Британцы захватили город еще до рождения Тибо, вместе со всеми прибрежными провинциями Бирмы. Тогда-то границы Бирманского королевства и были отодвинуты вверх по Иравади, почти до середины течения реки. С тех пор единственными представителями королевского семейства, которым выпадал шанс посетить Рангун, были бунтовщики и изгнанники, принцы, которые порвали с правящими кругами в Мандалае.

Принц Тонзай был именно из таких – он повздорил со старым королем Миндоном и уплыл вниз по реке, найдя убежище в оккупированном британцами городе. Позже принц был прощен и вернулся в Мандалай. Во дворце на него напустились с расспросами, каждый хотел разузнать про Рангун. Тибо был тогда подростком и зачарованно слушал, как принц описывал корабли, которые видел в порту Рангуна: китайские джонки и арабские дау, сампаны Читтагонга, американские клипперы и британские линкоры. Тибо узнал про Стрэнд, его огромные здания и особняки с колоннами, банки и отели; про набережную Годвина[26], склады и деревянные мельницы, стоящие вдоль ручья Пазундаун; про широкие проспекты и толпы людей и про иностранцев, наводнявших общественные пространства, – англичане, индийцы, тамилы, американцы, малайцы, бенгальцы, китайцы.

Одна из историй принца Тонзая была про Бахадура Шаха Зафара, последнего императора Моголов. После подавления восстания 1857 года британцы выслали свергнутого императора в Рангун. Он жил в небольшом домике неподалеку от пагоды Шведагон. Однажды ночью принц вместе с несколькими друзьями сбежал посмотреть на дом императора. Они застали его на веранде, перебирающим четки. Император был слеп и очень стар. Принц с друзьями хотели было подойти к нему, но в последний момент передумали. Что можно сказать такому человеку?

В Рангуне, сказал принц, есть улица, названная в честь старого императора, – улица Моголов, там живет много индийцев. Принц вообще утверждал, что в Рангуне больше индийцев, чем бирманцев. Это англичане привезли их туда, работать в доках и на мельницах, таскать рикшу и выносить горшки с нечистотами. Должно быть, не нашли местных для такого дела. И впрямь, с чего бы бирманцам браться за грязную и тяжелую работу? В Бирме никто никогда не голодал, все умели читать и писать, а землю получали, обратившись с просьбой к властям, так зачем впрягаться в рикшу и мыть ночные вазы?

Поднеся бинокль к глазам, король заметил на берегу несколько индийских лиц. Какая могучая, непостижимая власть – вот так перемещать огромные массы людей с места на место: императоров, королей, крестьян, грузчиков, солдат, кули, полицейских. Зачем? К чему это неистовое перемешивание – выдергивать людей с одного места и переселять в другое, чтобы возить рикши, чтобы ослепнуть в изгнании?

И куда денут его народ теперь, когда они стали частью империи? Людям это не придется по душе, все эти перемены. Они не легки на подъем, бирманцы, король прекрасно знал это по себе. Он никогда никуда не хотел уезжать. И все же вот он здесь, на пути в Индию.

Король развернулся, намереваясь спуститься вниз, ему не хотелось надолго оставаться вне стен каюты. Некоторые из его ценностей испарились, причем кое-какие в тот самый первый день, когда английские офицеры конвоировали его из дворца на “Торию”. Он спросил о потерянных вещах, офицеры напряглись, сделали вид, что обижены, и завели разговор о создании комиссии по расследованию. И король понял, что, несмотря на всю их важность и парадную форму, они не гнушались банальным воровством.

Забавно, а ведь если бы они просто попросили, он с радостью подарил бы им любые свои побрякушки, и, возможно, им достались бы гораздо более ценные вещи, чем те, что они похитили, – в конце концов, что они понимают в драгоценных камнях?

Даже перстень с рубином пропал. До всего остального ему не было особого дела – просто безделушки, – но Нгамаук было жалко. Они должны были оставить ему Нгамаук.

По прибытии в Мадрас короля Тибо и его свиту поместили в особняке, предоставленном в их распоряжение на время пребывания в городе. Дом был большим и роскошным, но что-то в нем смущало. Возможно, караул суровых британских солдат, выстроившихся у ворот, или, может, толпа любопытных зевак, каждый день толпящихся неподалеку. Как бы то ни было, никто из девушек не чувствовал себя там хорошо.

Мистер Кокс настаивал, чтобы домашние чаще выходили наружу, гуляли в просторном ухоженном саду. (Мистер Кокс был английским полисменом, который сопровождал их в поездке из Рангуна и неплохо говорил по-бирмански.) Долли, Эвелин и Августа послушно гуляли вокруг дома, но всякий раз радостно спешили обратно.

Начали происходить странные вещи. Из Мандалая пришла весть, что умер королевский слон. Слон был белым, и им так дорожили, что вскармливали грудным молоком, – кормилицы, бывало, выстраивались в ряд и снимали перед ним блузы. Всем было понятно, что слон не переживет падения королевской династии. Но кто мог предположить, что он скончается так скоро? Это было похоже на предзнаменование. Дом погрузился в печаль.

Король воспылал необъяснимой страстью к свинине и вскоре начал поглощать непомерное количество бекона и ветчины. Однажды он объелся и занемог. Приехал доктор с кожаным саквояжем, прошагал через весь дом прямо в башмаках. Девушкам пришлось идти за ним по пятам, подметая ошметки грязи. В ту ночь никто не спал.

Как-то утром Аподо Мата, старуха, которая командовала королевскими няньками, выбежала из дома и забралась на дерево. Королева послала остальных нянек уговорить ее слезть. Они битый час простояли под деревом, но Аподо Мата ни на кого не обращала внимания.

Королева вернула нянек и отправила Долли и других девушек поговорить с Аподо Мата. Это было дерево ним[27], с густой листвой. Девушки встали кружком и подняли головы. Аподо Мата устроилась в развилке между двух ветвей.

– Спускайся, – попросили девушки. – Скоро стемнеет.

– Нет.

– Почему?

– В прошлом воплощении я была белкой. Я помню это дерево. И хочу тут остаться.

У Аподо Мата было массивное пузо и все лицо усеяно бородавками.

– Она больше похожа на жабу, чем на белку, – прошептала Эвелин.

Девочки завизжали от смеха и умчались обратно в дом.

Вышел У Маун Джи, переводчик, и погрозил ей кулаком. Сейчас из своих покоев спустится король, крикнул он, и сгонит ее оттуда палкой. На этих словах Аподо Мата шустро поползла вниз. Она прожила во дворце в Мандалае очень долго и боялась короля.

Кто угодно понимал, что последнее, что стал бы делать король, это выходить в сад и грозить палкой старухе. За все время, что семья провела в Мадрасе, он ни разу не покидал дома. В самом начале их пребывания король однажды пожелал посетить Мадрасский музей. Просьба застала мистера Кокса врасплох, и он довольно решительно ответил “нет”. После этого, словно в знак протеста, король отказывался пересекать порог дома.

Сидя в своей комнате без дела, король начал чудить, в голову ему приходили всякие странные фантазии. К рождению очередного ребенка он пожелал огромное золотое блюдо. Блюдо должно было весить несколько фунтов и быть украшено ста пятьюдесятью самыми ценными рубинами из его коллекции. Чтобы заплатить за блюдо, он начал распродавать часть имущества. Эмиссарами в этом деле стала тамильская прислуга.

Некоторые из слуг шпионили за королем, и мистер Кокс вскоре узнал о распродаже. И пришел в ярость. Король теряет богатства, сказал он, и что еще хуже, его обманывают. Слуги продают его собственность за бесценок.

Тогда король начал действовать еще более скрытно. Он вручил Долли и Эвелин дорогие украшения и повелел устроить их продажу. В результате получил еще меньше. И англичане, разумеется, тут же все узнали через своих шпионов. Они заявили, что королю нельзя доверять финансовые вопросы, и издали закон, по которому отобрали самое ценное из оставшегося у него.

Мятежная тишина опустилась на особняк. Долли начала замечать небольшие, но странные перемены в Эвелин, и в Августе, и в остальных подружках. Их шико стали небрежными, они начали жаловаться на боль в коленях и отказывались стоять на четвереньках в ожидании королевы. А когда она порой покрикивала на них, они огрызались.

Однажды ночью королева проснулась от жажды и обнаружила, что все прислужницы спят возле ее кровати. Она так разозлилась, что швырнула лампу в стену и надавала пощечин Эвелин и Мэри.

Эвелин очень расстроилась.

– Она не смеет больше бить нас, – сказала она Долли. – Мы не обязаны оставаться тут, если не хотим.

– Откуда ты знаешь?

– Мистер Кокс сказал. Он сказал, что в Мандалае мы были рабынями, но сейчас мы свободны.

– Но мы ведь узники, разве нет?

– Не мы. Только Мин и Мибия. – Она имела в виду короля и королеву.

Долли поразмыслила.

– А принцессы?

Теперь настал черед Эвелин задуматься.

– Да, – сказала она в итоге. – Принцессы тоже узницы.

По мнению Долли, это решало дело. Она будет там, где и принцессы, Долли просто не могла представить, как они обойдутся без нее.

Однажды утром у ворот появился человек, заявивший, что он приехал из Бирмы забрать домой свою жену. Его жена – Таунцин Минтами, одна из любимых нянек королевы, – оставила в Бирме детей и очень тосковала по дому. Она решила вернуться вместе с мужем.

Этот случай напомнил всем о том, о чем все они пытались забыть, – что будь они предоставлены сами себе, то предпочли бы вернуться домой, что все они здесь вовсе не потому, что захотели этого. Королева забеспокоилась, что все девушки бросят ее, и принялась осыпать подарками своих фавориток. Долли была одной из счастливиц, но ни Эвелин, ни Августа ничего не получили.

Эти две обозлились, что их обошли стороной, и принялись отпускать саркастические замечания, хотя королева могла их слышать. Королева обратилась к Падеину Вону, и он отвел их в кладовку, и порол там, и таскал за волосы. Но в результате девицы стали еще более строптивыми. На следующее утро они отказались обслуживать королеву.

Тогда королева решила, что ситуация зашла слишком далеко. Она вызвала мистера Кокса и сообщила ему, что хочет отправить семерых девушек обратно в Бирму. Взамен она наймет местную прислугу.

Когда королева принимала решение, не было никакой возможности убедить ее передумать. Через неделю уехали семь девушек: Эвелин, Августа, Мэри, Ватау, Нан Пау, Минлвин и даже Хемау, которая была ближе всех к Долли по возрасту. Долли всегда считала их своими старшими сестрами, своей семьей. Она понимала, что никогда больше никого из них не увидит. В день отъезда она заперлась в комнате и отказывалась выходить, даже чтобы проводить коляски за ворота. У Маун Джи, переводчик, повез девушек в порт. Когда он вернулся, то рассказал, что девочки плакали, поднимаясь на борт корабля.

Наняли много новых слуг, мужчин и женщин, все из местных. Из прежней мандалайской свиты теперь осталась одна Долли, и потому ей пришлось учить новую прислугу принятым у них во дворце порядкам. Новые айя[28]и горничные обращались к Долли, когда хотели узнать, как то или иное делали во дворце в Мандалае. Это ей пришлось учить их выполнять шико и передвигаться по спальне королевы на четвереньках. Сначала было очень трудно, потому что ее не понимали. Она объясняла самым любезным и деликатным образом, но впустую, и потому приходилось кричать все громче и громче, и они боялись ее все больше и больше. Начинали ронять все подряд, ломать стулья и опрокидывать столы.

Постепенно Долли выучила несколько слов на тамильском и хиндустани. Стало чуть проще работать с новыми слугами, но они все равно казались какими-то неловкими, неуклюжими и бестолковыми. Порой Долли не могла удержаться от смеха – когда видела, как они пытаются делать шико, елозя локтями и поправляя сари. Или когда наблюдала, как неуклюже они ползают на коленках, пыхтя и кряхтя, или путаются в одежде и падают прямо лицом вниз. Долли никак не могла взять в толк, почему им так трудно передвигаться на четвереньках. Ей казалось, что так гораздо легче, чем подниматься на ноги всякий раз, как нужно что-то сделать. Так ведь гораздо меньше устаешь, а когда ничем особо не занят, можешь спокойно сидеть на пятках. Но новые айя считали, что это невыносимо тяжело. Им нельзя было доверить подать поднос королеве. Они или проливали то, что нужно было пронести через комнату, или ползли так медленно, что от двери до кровати добирались добрых полчаса. Королева теряла терпение, лежа на боку и наблюдая, как ее стакан воды ползет через комнату, будто его тащит на себе улитка. Иногда она гневно кричала, но тогда все становилось еще хуже. Перепуганная айя тут же опрокидывала поднос и то, что на нем, и все приходилось повторять с самого начала.

Было бы, конечно, много проще, если бы королева не настаивала так на соблюдении всех мандалайских правил – шико, ползание на коленях, – но она и слышать не желала ни о каких переменах. Она королева Бирмы, заявила она, и если не будет требовать подобающего обращения, как можно рассчитывать, что окружающие будут оказывать ей соответствующие почести?

Однажды случился грандиозный скандал из-за У Маун Джи. Одна из нянек зашла в детскую и застала его на полу с другой нянькой, лоунджи его была задрана до пояса. Вместо того чтобы пристыженно бежать, он набросился с кулаками на разоблачительницу. И выбежал за ней в коридор, и преследовал до самой спальни короля.

Король сидел за столом и скручивал сигару. У Маун Джи настиг няньку ровно в тот момент, когда она вбежала в комнату. Она споткнулась и ухватилась за скатерть. Все, что лежало на столе, взмыло в воздух, табак разлетелся повсюду. Король чихнул и продолжал чихать, казалось, несколько часов. Когда чихание наконец унялось, король впал в такую ярость, в какой его никогда еще не видели. Это означало новые отъезды.

Поскольку главная нянька вообразила себя белкой, а еще одна вернулась в Бирму, у королевы осталось всего несколько надежных прислужниц. И она решила пригласить английскую акушерку. Мистер Кокс нашел такую, некую миссис Райт. С виду вроде милая и дружелюбная дама, но ее появление вызвало очередные проблемы. Повитуха не желала делать шико и опускаться на четвереньки в ожидании королевы. Королева воззвала к мистеру Коксу, но англичанин встал на сторону миссис Райт. Она могла бы кланяться в пояс, сказал мистер Кокс, но ей ни к чему шико, и уж точно она не станет ползать. Она же англичанка.

Королева приняла предложенные правила, но это не добавило симпатии к миссис Райт. Королева начала все больше и больше полагаться на бирманского массажиста, который каким-то образом оказался частью ее свиты. У него были ловкие руки, и он умел снять боли у королевы. Однако английский доктор прознал об этом и устроил грандиозный скандал. Он заявил, что то, что делает массажист, это оскорбление медицинской науки. Сказал, что мужчина прикасался к Ее Величеству в неподобающих местах, причиняя вред здоровью. Королева решила, что доктор рехнулся, и объявила, что ни за что не прогонит массажиста. Доктор отомстил, отказавшись лечить ее далее.

К счастью, роды прошли быстро и без осложнений. Родилась девочка, которую назвали Ашин Хтейк Су Мят Пхая.

Все очень переживали, потому что знали, как сильно королева хотела мальчика. Но та всех удивила. Она рада, сказала королева, девочке легче будет переносить боль изгнания.

На некоторое время Мандалай обратился в город призраков.

После британского вторжения многие солдаты королевской армии разбежались по округе со своим оружием. Они начали действовать самостоятельно, нападать из засады на оккупантов, иногда ночами материализуясь даже в самом городе. Завоеватели отвечали ужесточением репрессий – облавы, казни. Звуки винтовочных выстрелов разносились по пустынным улицам, люди прятались по домам и держались подальше от базара. Целыми днями Ма Чо сидела без дела, не разводя огня под своими котлами.

Однажды ночью в ее харчевню вломились грабители. Раджкумару и Ма Чо вдвоем удалось прогнать злоумышленников, но нанесенный ущерб оказался серьезным. Засветив лампу, Ма Чо обнаружила, что большая часть горшков, сковородок и мисок либо украдены, либо разбиты. Она испустила горестный вопль:

– Что мне делать? Куда мне теперь податься?

Раджкумар присел на корточки рядом с ней.

– Почему бы тебе не поговорить с Сая Джоном? – предложил он. – Может, он сумеет помочь.

– Не смей говорить мне про Сая Джона, – сердито фыркнула сквозь слезы Ма Чо. – Какая польза от мужчины, которого никогда нет рядом, если он нужен? – И зарыдала, закрыв руками лицо.

Раджкумара затопила волна жалости.

– Не плачь, Ма Чо. – Он неловко обхватил ее голову, перебирая пальцами кудряшки. – Перестань, Ма Чо. Хватит.

Женщина шумно высморкалась, выпрямила спину.

– Все в порядке, – резко бросила она. – Это ерунда. – Она нашарила впотьмах подол его лоунджи и потянула к себе, утереть лицо.

И прежде приступы рыданий у Ма Чо частенько заканчивались подобным образом, когда она утиралась его тонким хлопковым одеянием. Но на этот раз, когда ее пальцы ухватили свободную складку, трение ткани совершенно по-новому подействовало на Раджкумара. Он почувствовал, как глубоко внутри тела разгорается жар, а затем его таз сам собой подался вперед, навстречу ее пальцам, ровно в тот момент, как она сжала руку. Не обращая внимания на лишнюю деталь, Ма Чо неспешно провела комком ткани по лицу, вытерла щеки, промокнула морщины вокруг рта и глубокие ямки под глазами. Раджкумар, стоя прямо перед ней, покачивался, двигая бедрами вслед за движением ее руки. И только когда кончик тряпки оказался между ее губ, тонкая ткань предала его. Сквозь складки, теперь влажные и липкие, она почувствовала, как твердое естество, которое не спутать ни с чем, касается уголков ее рта. Она стиснула тряпочный комок посильнее, внезапно насторожившись, и ущипнула, проверяя. Раджкумар ахнул, выгнувшись дугой.

– Ого? – проворчала она.

Затем с поразительным проворством одна из рук метнулась к узлу его лоунджи и потянула, развязывая, другая толкнула его вниз, опуская на колени перед табуреткой. Раздвинув ноги, Ма Чо привлекла Раджкумара к себе. Теперь лоб Раджкумара оказался прижат к ее щеке, кончик тонкого носа зарылся глубоко в ямку под ее подбородком. Он чувствовал запах куркумы и лука, поднимавшийся от ложбинки между ее грудей. А потом вдруг перед глазами полыхнуло и повисла белая пелена, а голова его запрокинулась, потому что вдоль позвоночника прокатилась судорога.

Ма Чо резко оттолкнула его с возгласом отвращения.

– Что я творю? – воскликнула она. – Что я делаю с этим мальчишкой, этим ребенком, этим полоумным калаа? – Отпихнув его локтем, она вскарабкалась по лесенке и скрылась в своей комнате.

Раджкумару понадобилось время, чтобы собраться с духом и заговорить.

– Ма Чо, – позвал он тонким, дрожащим голосом, – ты сердишься?

– Нет, – рявкнули сверху. – Я не сержусь. Я хочу, чтобы ты забыл про Ма Чо и отправлялся спать. Тебе нужно подумать о собственном будущем.

Они никогда не говорили о том, что произошло тем вечером. Следующие несколько дней Раджкумар почти не видел Ма Чо, она исчезала рано утром и возвращалась только поздней ночью. А потом как-то раз Раджкумар проснулся и узнал, что она ушла навсегда. И впервые он поднялся по лесенке, которая вела в ее комнату. И нашел там одну-единственную вещь – новая синяя лоунджи, аккуратно сложенная, лежала посреди комнаты. Он понял, что Ма Чо оставила это для него.

Что ему теперь делать? Куда идти? Он ведь раньше предполагал, что в конце концов вернется на сампан, к своей команде. Но сейчас, вспоминая жизнь на судне, он понял, что не хотел бы возвращаться. Он слишком многое увидел и узнал в Мандалае, у него появилось слишком много новых целей.

В последние несколько недель он часто думал о том, что сказал Мэтью, сын Сая Джона, насчет того, что причиной британского вторжения стало тиковое дерево. И мысль эта прочно угнездилась в разуме Раджкумара, одновременно любопытном и хищном. Если британцы готовы были начать войну из-за каких-то деревьев, это могло быть только потому, что они знали о некоем тайном сокровище, скрытом в лесах. Что это за богатства, он не понимал, но ясно было, что нет другого способа выяснить, кроме как увидеть собственными глазами.

Обдумывая эту мысль, он уже быстро шел, удаляясь от базара. Озираясь, чтобы понять, где находится, Раджкумар обнаружил, что стоит у беленого фасада церкви. И, пройдя разок-другой мимо, решил задержаться. Он ходил кругами и ждал, и точно – не прошло и часа, как он заметил Сая Джона, приближающегося к церкви рука об руку со своим сыном.

– Сая.

– Раджкумар!

Оказавшись лицом к лицу с Сая Джоном, Раджкумар растерялся. Как рассказать про Ма Чо, когда именно из-за него Сая стал рогоносцем?

Но первым заговорил Сая Джон:

– С Ма Чо что-то случилось?

Раджкумар кивнул.

– Что такое? Она ушла?

– Да, Сая.

Сая Джон глубоко вздохнул, возведя глаза к небу.

– Может, это и к лучшему, – сказал он. – Думаю, это знак, что пришло время этому грешнику вернуться к целибату.

– Сая?

– Неважно. И что ты теперь будешь делать, Раджкумар? Вернешься в Индию на своей лодке?

– Нет, Сая, – покачал головой мальчик. – Я хочу остаться здесь, в Бирме.

– А чем будешь зарабатывать на жизнь?

– Вы сказали, Сая, что если мне когда-нибудь понадобится работа, я могу прийти к вам. Сая?

Однажды утром король прочитал в газетах, что вице-король приезжает в Мадрас. В состоянии невероятного возбуждения он послал за мистером Коксом.

– Вице-король собирается навестить нас? – спросил он.

– Ваше Величество, – покачал головой мистер Кокс, – меня не информировали о подобных планах.

– Но этого требует протокол. Король Бирмы такой же суверен, как короли Сиама[29] и Камбоджи, как императоры Китая и Японии.

– Сожалею, Ваше Величество, вероятно, уже слишком поздно вносить изменения в программу поездки вице-короля.

– Но мы должны увидеться с ним, мистер Кокс.

– Время вице-короля уже расписано. Мне очень жаль.

– Но мы хотели бы знать, что с нами намерено делать правительство. Когда мы прибыли сюда, мне сказали, что это не постоянная резиденция. Нам необходимо знать, где мы будем жить и когда туда отправимся.

Мистер Кокс удалился и вернулся несколько дней спустя.

– Ваше Величество, – сказал он, – рад проинформировать вас, что вопрос относительно постоянной резиденции для пребывания вас и вашей семьи наконец-то решен.

– О? И где это?

– Место под названием Ратнагири.

– Что? – Король растерянно уставился на него. – Где это?

– Примерно в ста двадцати милях к югу от Бомбея. Великолепное место, с чудесным видом на море.

– Чудесным видом?

Король послал за картой и попросил мистера Кокса показать, где находится Ратнагири. Мистер Кокс ткнул в карту где-то между Бомбеем и Гоа. Король был всерьез обеспокоен – место настолько незначительно, что даже не отмечено на карте.

– Но мы предпочли бы остаться в городе, мистер Кокс. Здесь, в Мадрасе. Или в Бомбее. Или в Калькутте. Что мы будем делать в захолустной деревушке?

– Ратнагири – это районный центр, Ваше Величество, ни в коем случае не деревушка.

– Как долго мы должны там оставаться? Когда нам позволят вернуться в Бирму?

Теперь настал черед мистера Кокса растеряться. Ему не приходило в голову, что король до сих пор лелеет надежды на возвращение.

Мистер Кокс был по-своему добрым человеком.

– Ваше Величество, – произнес он тихим и ласковым голосом, – вы должны подготовиться к тому, что в Ратнагири придется прожить некоторое время, довольно значительное, боюсь. Возможно…

– Возможно, остаться там навсегда?

– Я этого не сказал, – мистер Кокс закашлялся. – Ничуть. Это не мои слова. Нет, я должен настаивать, что они не…

Король резко вскочил и удалился к себе. И несколько дней не выходил из комнаты.

Через месяц они отплыли из Мадраса на пароходе “Клайв”. Это путешествие было совсем другим. Они плыли вдоль побережья, и берег все время оставался в пределах видимости. Прошли Полкским проливом, и слева видно было северную оконечность Цейлона, а справа – самую южную точку Индии, мыс Коморин.

Спустя четыре дня после отплытия из Мадраса “Клайв” вошел в широкую, залитую солнечным светом бухту. По обеим сторонам пустынного пляжа высились скалы, дальше виднелась петляющая река. Городок стоял на холме над бухтой и так густо зарос кокосовыми пальмами, что его едва удалось разглядеть сквозь зелень.

Ночь они провели на судне и наутро сошли на берег. “Клайв” подполз к причалу, который выдавался далеко в мелководную бухту. В дальнем конце причала, около рыбацкой деревушки, их ждали экипажи. Короля приветствовали салютом из пушек и почетным караулом. Потом экипажи цепочкой потянулись по узкой тенистой дороге. По обе стороны стояли дома под красными черепичными крышами, в окружении садов из деревьев манго и пальм арека. Полицейские сдерживали толпу, собравшуюся поглядеть на короля. Миновали базар, серые стены тюрьмы и череду казарм. Дорога закончилась у большого двухэтажного бунгало, стоящего посреди окруженного стеной сада на утесе, возвышавшемся над городом и бухтой. Усадьба называлась Аутрем-хаус.

Король вошел первым и медленно поднялся по лестнице. Постоял на пороге большой спальни и шагнул внутрь. Стол, кровать и три кресла. С небольшого балкона открывался вид на запад, в сторону моря. Король медленно обошел комнату. Пощелкал деревянными планками жалюзи, поскреб ногтем пятнышко парафина на подсвечнике, провел ладонью по полустертой отметине на стене, раскрошив между большим и указательным пальцами отслоившуюся пластинку штукатурки. В помещении стоял легкий запах затхлости, на стенах кое-где проступила плесень. Он постарался запечатлеть в памяти эти детали, потому что знал, что со временем они потускнеют, но придет день, когда он захочет вспомнить – вспомнить первую встречу с местом своего заточения, его кислую плесневую вонь и шероховатость его текстуры на коже.

А внизу Долли бегала по саду с Первой принцессой, гоняясь за ярко-красной ящеркой. Здесь все было совсем иначе, чем в особняке в Мадрасе, гораздо меньше места, но много уютнее. Здесь можно было бегать и играть в прятки между стволами клонящихся кокосовых пальм. Долли подошла к дереву манго, чьи ветви тянулись до окна верхнего этажа бунгало. Может, это будет ее комната, ее окно, и ветки будут постукивать в стекло.

Где-то в городе зазвонил колокол в храме. Долли замерла, прислушиваясь, глядя вниз по склону сквозь полог пальмовых листьев, в сторону широкого, сверкающего залива. Пахло сушеной рыбой и пряностями. Как светло, как спокойно. Здесь, под защитой высоких каменных стен, все выглядело так безопасно.

Король тоже расслышал колокол. Он вышел на балкон спальни. Внизу расстилался весь город, обрамленный изгибом залива и обрывами мысов с обеих его сторон. Вид великолепный, как и обещал мистер Кокс. Король вернулся в комнату. Сел в кресло и долго следил, как покачиваются на белых оштукатуренных стенах тени пальмовых листьев. В этой комнате один за другим будут песчинками сыпаться часы, пока в конце концов не погребут его под собой.