Стеклянный Дворец

6

Для Раджкумара и Сая Джона самое напряженное время в году наступало, когда поднималась вода в реках. Каждые несколько недель они загружали партию мешков, клетей и ящиков на одну из барж Пароходной флотилии Иравади: дребезжащие колесные пароходы, капитанами которых чаще всего были шотландцы, а команда состояла по большей части из кхаласи из Читтагонга, каковым в свое время стремился стать и сам Раджкумар. Подгоняемые мощью вздымающейся позади реки, баржи неслись вниз по течению от Мандалая на такой скорости, что пролетали мимо всех обычных пунктов маршрута. На закате, когда пора было приставать к берегу, они часто становились на ночлег у какой-нибудь крошечной деревушки – несколько соломенных хижин, сгрудившихся вокруг плаца полицейского участка.

Независимо от размеров деревушки, вокруг стоящего на якоре парохода немедленно образовывался рынок – разносчики, лоточники с едой, торговцы с лодок, продавцы жареных закусок и деревенского самогона спешили со своим добром, радуясь, что в их сети неожиданно попалась такая внушительная стая клиентов. Иногда новость о прибытии парохода доносилась до трупп бродячих артистов. С наступлением ночи, под аккомпанемент взращенного дождями кваканья, над берегом поднимались ширмы кукольников и из темноты проступали пританцовывающие фигуры Бодо и Байин, Митами и Митаджи, Наткадо и Нан Белу[30], такие же большие и знакомые, как пятна на диске луны.

Сая Джон любил путешествовать первым классом, в каюте, – бизнес его процветал, и у него имелись средства. В Мандалае он переехал в большой дом на 33-й улице, там же поселились и Раджкумар, и все прочие, так или иначе связанные с бизнесом Сая Джона. Британская оккупация изменила все, Бирма быстро стала частью Империи, насильно превращенная в провинцию Британской Индии. Аристократичный Мандалай сделался суетливым деловым центром, природные ресурсы эксплуатировались с энергией и эффективностью, о которых доныне и помыслить не могли. Дворец в Мандалае обновили в соответствии с малопонятными потребностями завоевателей: западное крыло превратили в Британский клуб; Зал Приемов королевы стал бильярдной; Зеркальный Зал обклеили старыми выпусками “Панч” и “Лондонских иллюстрированных новостей”; сады вырубили, чтобы освободить место для теннисных кортов и площадок для поло; изысканный маленький монастырь, в котором Тибо проходил послушание, стал часовней, где англиканский священник благословлял британскую армию. Можно было с уверенностью предсказать, что вскоре Мандалай превратится в азиатский Чикаго, процветание было естественной судьбой города, который контролирует слияние двух величайших водных артерий – Иравади и Чиндуин.

Сая Джон получал громадные прибыли, поставляя оборудование и продовольствие на тиковые делянки. Будучи человеком, вовсе не испытывающим тяги к роскоши, он тем не менее считал необходимым вознаграждать себя хорошим ночным сном, когда отправлялся в очередную экспедицию. Каюту первого класса на пароходе, плывущем по Иравади, можно было считать небольшой уступкой слабостям.

А Раджкумар ночи на судне проводил на нижней палубе. В команде были мальчишки его возраста, чьей работой было, свесившись за борт с отвесом в руках, как некогда делал и он сам, следить за приближением мели и громко выкрикивать глубину: Эк гач, до гач, тин гач…[31]С ними он переходил на родной язык Читтагонга, а когда пароход становился на якорь, они поднимали его с циновки и брали с собой на берег, показать места, где проводят ночи моряки.

По утрам невыспавшийся Раджкумар встречал свеженького, плотно позавтракавшего Сая Джона, который спешил встретить свой груз и везти его дальше на плантации. Первую часть пути обычно преодолевали на воловьих повозках. Преодолевая реки грязи, скрипящие телеги ползли к далеким горам.

Когда все шло по плану, их путешествие завершалось в крошечной деревушке, где груз перемещали на спины дожидавшихся здесь слонов, после чего можно было налегке возвращаться обратно. Но зачастую они прибывали на место и выяснялось, что в лагере лесорубов не нашлось свободных слонов, и тогда нужно было искать собственный транспорт, чтобы доставить груз в горы. И Раджкумару тоже приходилось взваливать на спину корзину, глубокую плетеную пах с налобным ремнем. Его персональным грузом становились мелкие предметы роскоши, заказанные “лесными комиссарами”, которые управляли тиковыми разработками, – сигары, бутылки с виски, жестянки с консервированным мясом и сардинами, однажды даже хрустальный декантер из Rowe & Co, большого рангунского универмага.

Они отправлялись в путь на рассвете, Сая Джон во главе длинной цепочки носильщиков, а Раджкумар замыкающим, ползли вверх по бездорожью, как мулы, по раскисшим от дождя тропинкам, врезаясь ребрами стоп в красную скользкую грязь. У Сая Джона был ритуал, нечто вроде суеверия, всегда начинать такой путь в европейской одежде: пробковый шлем, кожаные башмаки, штаны хаки. Раджкумар шел босиком, как все носильщики, в рубахе, лоунджи и крестьянской шляпе с широкими полями.

Но независимо от того, как тщательно он его берег, наряд Сая Джона никогда не выдерживал долгого пути. Подлесок оживлялся, когда они проходили через него, пиявки вставали торчком на травинках, пробужденные теплом шагающих мимо тел, и, как самый плотно одетый в команде, именно Сая Джон непременно снимал самый богатый урожай этих чертовых тварей. Каждые пару часов он объявлял привал. Вдоль троп через равные промежутки были сооружены тростниковые навесы. Скорчившись под соломенной крышей, с которой непрерывно капало, Сая Джон доставал из сумки завернутый в брезент сверток, куда Раджкумар упаковал спички и сигары. Разжигая сигару, он глубоко затягивался, пока на кончике не появлялся яркий сияющий кружок. А потом проходился по всему телу, выжигая пиявок одну за другой.

Самые большие скопления кровососущих личинок всегда собирались в складках тела, где одежда натирала кожу, морщины и неровности помогали этим тварям добраться до излюбленных целей – подмышек, паха, складок между бедрами и ягодицами. В своих башмаках Сая Джон иногда находил целые скопища пиявок, которые впивались во влажную кожу между пальцами – самые лакомые кусочки человеческой плоти для них. Некоторые оказывались раздавлены весом стопы, и их челюсти застревали в коже. Эти места привлекали все новых и новых хищников, не только пиявок, но и насекомых, а если оставить укусы без внимания, они начнут гноиться, превращаясь в зловонные глубокие тропические язвы. К таким ранкам Сая Джон прикладывал коу-йок – смолистый кусочек красного табака, намазанный на клочок бумаги и ткани. Припарка сама собой так плотно прилипала к коже, что не отваливалась даже в воде, защищая рану и обеззараживая. На каждом привале Сая Джон снимал с себя очередную деталь одежды, и уже спустя несколько часов он был одет как Раджкумар – лоунджи и рубаха.

Почти неизменно они следовали вдоль чаунга[32], бурного горного потока. Каждые несколько минут в воде проносилось бревно вниз в долину. Оказаться на пути такого двухтонного снаряда означало неминуемое увечье или смерть. Когда тропа пересекала чаунг, выставляли дозорного, который давал знать, когда носильщикам можно безопасно перейти поток.

Часто бревна приплывали не по одному, а сразу несколько, десятки тонн тяжелого дерева подскакивали в водоворотах, и когда они сталкивались друг с другом, то удар ощущался по всему руслу. По временам бревно застревало на порогах посреди стремнины или возле берега, и уже через несколько минут из воды вырастала корявая дамба, перегораживая поток. Бревна одно за другим врезались в преграду, добавляя массы тяжелому дереву. Громада затора росла, пока вес ее не превращался в непреодолимую силу. А потом что-то не выдерживало, очередное бревно девяти футов в обхвате ломалось, как спичка. С чудовищным грохотом дамба рушилась, и приливная волна из дерева и воды окатывала склон горы.

– Чаунги – это пассаты тиковой торговли, – любил приговаривать Сая Джон.

В сухой сезон, когда земля трескалась и леса увядали, потоки превращались в прерывистые ручейки, с трудом несущие пригоршню сухих листьев, жалкие струйки грязи между цепочками мутных луж. В это время для заготовщиков тика наступала пора прочесывать лес. Выбранные деревья следовало убить и оставить сохнуть, поскольку плотность тиковой древесины такова, что бревно не удержится на воде, пока дерево сырое. Убийство осуществлялось путем кольцевых надрезов, тонких глубоких насечек на стволе на высоте четырех футов и шести дюймов над землей (несмотря на дикую местность, вырубка тика регулировалась имперскими правилами до мельчайших деталей).

Приговоренные деревья оставляли умирать стоя – иногда года на три или даже дольше. И только когда они засыхали достаточно, чтобы держаться на воде, их намечали к вырубке. Вот тогда приходили лесорубы с оружием на плечах и, прищурившись вдоль лезвия топора, прикидывали на глазок место падения своих жертв.

Деревья, пускай уже мертвые, грохотали набатными колоколами протеста, падая на землю, эти громовые раскаты слышны были на мили вокруг, в падении они разрушали все на своем пути: молодые побеги, подлесок, переплетение лиан ротанга. Толстые стволы бамбука расплющивались мгновенно, тысячи сочленений одновременно взрывались смертоносными осколками, выбрасывая грибовидные облака щепы.

А потом выходили на работу отряды слонов, направляемые погонщиками – у-си и пе-си, слоны толкали, бодали, подтягивали хоботами. На землю укладывали полосы деревянных катков, и сноровистые па-киейк – цепных дел мастера, которые запрягали слонов и закрепляли бревна, – сновали между ног животных, застегивая стальную сбрую. Когда в конце концов бревна приходили в движение, трение при их перемещении было таким, что водоносам приходилось бежать рядом, поливая дымящиеся валки из ведер.

Доставленные к берегам чаунга бревна складывали штабелями и оставляли до того дня, когда потоки очнутся от спячки сухого сезона. С первыми дождями грязные лужицы вдоль ручьев оживали, потягивались и брались за руки, медленно поднимаясь и приступая к расчистке мусора, накопившегося за долгие месяцы засухи. А потом всего за несколько дней проливных дождей они вздымались в своих руслах, вырастая в высоту в сотни раз, и там, где неделю назад они сникали под весом прутиков и листочков, ныне уже швыряли вниз по течению двухтонные бревна, как оперенные дротики.

Так начиналось путешествие древесины к тиковым складам Рангуна: слоны сталкивали бревна по склонам в пенящиеся воды чаунгов. Следуя рельефу местности, бурливые воды проделывали путь от притока к притоку, пока не впадали наконец в полноводные реки равнин.

В засушливые годы, когда чаунги были слишком немощны, чтобы поднять столь могучий вес, тиковые компании терпели убытки. Но даже в хорошие годы они были ревнивыми, жестокими и требовательными надсмотрщиками – эти горные потоки. В разгар сезона из-за одного-единственного застрявшего дерева мог образоваться затор из пяти тысяч бревен и даже больше. Обслуживание этих бурных вод было отдельной наукой, со своими знатоками, экспертами, специальными командами погонщиков и слонов, которые проводили месяцы муссона, неустанно патрулируя лес, – это были знаменитые аунджин, слоны, искусные в трудном и опасном ремесле расчистки чаунгов.

Как-то раз, когда они укрывались за умирающим подрезанным стволом тика, Сая Джон вложил Раджкумару в одну руку листочек мяты, а в другую – опавший с дерева лист. Потрогай их, сказал он, разотри в пальцах.

– Тик – родственник мяты, tectona grandis, происходящий из того же рода цветковых растений, но от боковой ветви, во главе которой самая успокаивающая из трав, вербена. Среди его близких родственников много других ароматных и привычных трав – шалфей, чабер, тимьян, лаванда, розмарин и, что самое удивительное, священный базилик, со своим многочисленным потомством, зеленым и фиолетовым, с гладкими листиками и жесткими, острый и ароматный, горький и сладкий.

В Пегу росло некогда тиковое дерево, ствол которого тянулся вверх до первой ветви на сто шесть футов. Представь, какие были бы листья у мяты, если бы она выросла на сто футов от земли, не слабея и не клонясь, – стебель прямой, как отвес, а первые листья появляются почти на самом верху, собраны вместе и вытянуты, как ладони всплывающего ныряльщика.

Листик мяты был размером с большой палец Раджкумара, в то время как другой лист легко накрыл бы след слона; один – сорняк, годящийся, чтобы приправить суп, а другой упал с дерева, из-за которого рушились династии, начинались войны, рождались баснословные состояния и новый образ жизни. И даже Раджкумар, который никоим образом не был склонен поддаваться натянутым аналогиям или предаваться фантазиям, вынужден был признать, что между легкой ворсистостью одного и щетинистым, грубым мехом другого существовало безошибочное сходство, родство, ощутимая семейная связь.

Именно звуками слоновьих колокольчиков давали о себе знать тиковые лагеря. Даже приглушенный дождем или расстоянием, этот звук волшебным образом действовал на колонну носильщиков, удлиняя и освежая их шаг.

Независимо от того, сколько он прошел и насколько устал, Раджкумар всегда ощущал волнение в сердце, когда внезапно показывался лагерь – расчищенная поляна с несколькими хижинами, сосредоточенными вокруг таи, длинного деревянного дома на сваях.

Все тиковые лагеря были одинаковыми, и все они были разными, ни один лагерь не строился на одном и том же месте от сезона к сезону. Изначальную вырубку леса производили слоны, в результате чего поляны неизменно покрывались вывернутыми из земли деревьями и корявыми ямами.

В центре каждого лагеря стоял таи, и его всегда занимал лесной комиссар – представитель компании, организовавшей лагерь. На взгляд Раджкумара, эти таи были невероятно изящны и роскошны – построенные на деревянных платформах, опиравшихся на тиковые столбы, они возвышались футов на шесть над землей. Каждый дом был разделен на несколько больших комнат, расположенных анфиладой, выходящей на широкую веранду, с которой всегда открывался самый лучший вид. В лагере, где лесному комиссару прислуживал работящий луга-лей, веранда таи обычно была укрыта навесом из дикого винограда, цветы которого сияли, как угли, на фоне бамбуковых циновок. Здесь по вечерам сиживал комиссар, со стаканом виски в одной руке и трубкой в другой, любуясь тем, как солнце садится над долиной, и вспоминая свой далекий дом.

Они были отстраненными, угрюмыми людьми, эти комиссары. Перед встречей с ними Сая Джон всегда переодевался в европейское платье – белая рубашка, парусиновые брюки. Раджкумар издалека наблюдал, как Сая Джон подходил к таи, приветственно окликал комиссара снизу, почтительно положив руку на нижнюю ступеньку лесенки. Если его приглашали наверх, он медленно карабкался по лесенке, аккуратно переставляя ноги. Потом следовал шквал улыбок, поклонов, приветствий. Иногда Сая возвращался уже через несколько минут, а иногда комиссар предлагал выпить виски и приглашал остаться на ужин.

Как правило, комиссары были очень вежливы и любезны. Но однажды случилось так, что комиссар напустился с бранью на Сая Джона, обвиняя, что тот забыл что-то из заказанного.

– Вали отсюда со своей ухмыляющейся рожей! – орал англичанин. – Увидимся в аду, Джонни Китаец[33].

В то время Раджкумар еще плохо знал английский, но гнев и презрение в голосе комиссара распознал безошибочно. На миг Раджкумар увидел Сая Джона глазами англичанина: маленький, чудаковатый, по-дурацки выглядящий в своей неловко сидящей европейской одежде; его полноту подчеркивали залатанные парусиновые штаны, свисавшие складками вокруг лодыжек, а на голове кривовато пристроен пробковый шлем.

Раджкумар работал на Сая Джона три года и привык смотреть на него как на наставника во всех смыслах. И вдруг почувствовал, как в нем разгорается негодование и обида за своего учителя. Он бросился через поляну к таи, полный решимости взобраться по лестнице и сцепиться с комиссаром прямо на его собственной веранде.

Но Сая Джон уже торопливо спускался, мрачный и суровый.

– Саяджи! Можно я поднимусь?..

– Куда поднимешься?

– В таи. Показать этому ублюдку…

– Не дури, Раджкумар. Ступай займись чем-нибудь полезным. – И, раздраженно фыркнув, Сая Джон повернулся спиной к Раджкумару.

На ночь они остановились у хсин-оука, старосты погонщиков. Хижины, где обитали рабочие, стояли далеко позади таи – так, чтобы не загораживать вид комиссару. Это были маленькие домишки, свайные хижины с одной или двумя комнатами, каждый с небольшой терраской. Погонщики строили дома своими руками и, живя в лагере, заботливо ухаживали за территорией, ежедневно устраняя дыры в бамбуковых стенках, латая соломенные крыши и сооружая святилища для своих натов[34]. Они разбивали вокруг своих хижин небольшие, аккуратно огороженные грядки, чтобы пополнять овощами сухой паек, доставляемый с равнин. Некоторые выращивали кур или свиней в загончиках между свай; другие делали запруды на ближних ручьях и устраивали рыбные садки.

В результате такой хозяйственности тиковые лагеря частенько напоминали маленькие горные деревушки с семейными жилищами, кучкующимися полукругом позади дома старосты. Но вид этот был обманчив, поскольку поселения были сугубо временными. У команды у-си уходила всего пара дней на сооружение лагеря, для которого требовалась только виноградная лоза, свежесрезанный бамбук и плетеный тростник. В конце сезона лагерь бросали в джунглях только для того, чтобы разбить через год новый в другом месте.

В каждом лагере самую большую хижину занимал староста, и там-то обычно и останавливались Сая Джон и Раджкумар. Порой они допоздна засиживались за разговорами на террасе. Сая Джон курил чируту[35] и предавался воспоминаниям – о своей жизни в Малайе и Сингапуре и о своей умершей жене.

В ту ночь, когда на Сая Джона наорал комиссар, Раджкумар долго лежал без сна, глядя на мерцающие огоньки в таи. Несмотря на предостережения Сая Джона, он никак не мог унять возмущение поведением комиссара.

Уже засыпая, Раджкумар услышал, как кто-то пробирается на террасу. Это был Сая Джон, с коробкой спичек и сигарой. Раджкумар мгновенно проснулся и разъярился точь-в-точь как днем.

– Саяджи, – выпалил Раджкумар, – почему вы ничего не сказали, когда этот человек кричал на вас? Я так разозлился, что хотел забраться в таи и преподать ему урок.

Сая Джон бросил взгляд в сторону таи, где по-прежнему горел свет. На фоне тонких плетеных стенок отчетливо виден был силуэт комиссара – он сидел в кресле и читал книгу.

– Тебе вовсе не следует злиться, Раджкумар. На его месте ты был бы таким же, а может, даже хуже. Меня гораздо больше удивляет, что большинство из них не такие, как этот.

– Почему, Саяджи?

– Представь, как им живется здесь, этим молодым европейцам. В лучшем случае они проведут в джунглях года два или три, прежде чем малярия или лихорадка денге обессилит их настолько, что им придется до конца дней жить поближе к докторам и больницам. Компании это хорошо известно, они понимают, что всего через несколько лет эти люди преждевременно одряхлеют, станут стариками в двадцать один год и их придется перевести в контору в городе. Только сразу по прибытии сюда, когда им по семнадцать-восемнадцать, они могут вести такую жизнь, и за эти несколько лет компания должна извлечь из них всю возможную выгоду. Вот они и посылают бедолаг из одного лагеря в другой, держат их там месяцами практически без перерывов. Взять хоть вот этого – мне рассказали, что у него уже был тяжелый приступ лихорадки денге. А этот парень немногим старше тебя, Раджкумар, может, лет восемнадцать-девятнадцать, – и вот он здесь, больной и одинокий, за тысячи миль от родного дома, в окружении людей, которых он вообще не знает, в чаще тропического леса. Но посмотри: сидит, читает книжку, без тени страха на лице.

– Вы тоже далеко от родного дома, Саяджи, – возразил Раджкумар. – Как и я.

– Но не так далеко, как он. И по доброй воле никто из нас не оказался бы здесь, собирая дары этого леса. Посмотри на у-си в лагере, посмотри на хсин-оука, который валяется на циновке, одурманенный опиумом, посмотри на ложную гордость, которой они исполнены, козыряя своим умением обучать слонов. Они думают, что если их отцы и прочие предки умели обращаться со слонами, то никто другой не знает этих животных так, как они. Хотя пока сюда не пришли европейцы, никому из них в голову не приходило использовать слонов на заготовке леса. Эти огромные животные нужны были только в пагодах и дворцах, для войны и торжественных церемоний. Именно европейцы поняли, что покорные ручные слоны могут выполнять разные работы на пользу человеку. Это они изобрели все, что мы видим вокруг в лесных лагерях. Вся здешняя жизнь – их творение. Это они придумали способ кольцом подсекать деревья, придумали, как перевозить бревна на слонах, как сплавлять их вниз по рекам. Даже такие мелочи, как конструкция и расположение здешних хижин, план таи, использование бамбука и ротанга – вовсе не у-си с их древней мудростью придумали эти вещи. Все родилось в умах таких людей, как тот, что сидит сейчас в таи, – мальчишка немногим старше тебя.

Купец ткнул пальцем в сторону силуэта на стене таи.

– Видишь этого человека, Раджкумар? – сказал он. – Вот у него тебе стоит поучиться. Подчинять природу своей воле, произрастающее на земле делать полезным человеческим существам – что может быть более достойным восхищения, более захватывающим? Вот что я сказал бы любому мальчику, у которого впереди вся жизнь.

Раджкумар понимал, что Сая Джон думал не о нем, своем луга-лей, а о Мэтью, своем отсутствующем сыне, и осознание это вызвало внезапный и острый приступ горечи. Но боль длилась лишь мгновение, и когда она утихла, Раджкумар почувствовал себя намного более сильным, более зрелым. В конце концов, это ведь он сейчас здесь, в лесном лагере, – а Мэтью далеко, в Сингапуре.

7

В Ратнагири многие верили, что король Тибо всегда первым узнает, когда море потребует жертвы. Каждый день он долгие часы проводил на балконе, глядя вдаль в свой бинокль в золотой оправе. Рыбаки научились отыскивать характерные двойные блики света в его линзах. Вечером, возвращаясь в гавань, они поглядывали в сторону балкона на вершине холма, словно ища утешения. В Ратнагири ничего не случилось, говорили люди, но король узнал об этом первым.

Хотя самого короля никто не видел с того первого дня, когда он вместе с семьей проехал из гавани к дому, королевские экипажи с их упряжками пятнистых лошадей и усатым кучером стали привычным зрелищем в городе. Но сам король никогда из дворца не выезжал, а если и выезжал, то об этом невозможно было догадаться. У королевского семейства имелось два гаари[36]: одно – открытая коляска, а другое – карета с занавешенными окошками. Ходили слухи, что иногда в карете скрывается и король, но из-за плотных бархатных шторок нельзя было сказать наверняка.

С другой стороны, три или четыре раза в год в городе видели принцесс, которые ехали к причалу Мандви, или в храм Бхагавати, или к тем британским чиновникам, в дома которых было позволено наносить визиты. Горожане узнавали их по лицам – Первая, Вторая, Третья и Четвертая принцессы (последняя родилась в Ратнагири, на второй год королевского изгнания).

В первые годы жизни в Индии принцессы обычно одевались по-бирмански. Но с течением времени наряды изменились. Однажды, никто не помнил в точности когда, они появились в сари – не в дорогих или роскошных сари, а в простых местных хлопковых, зеленых и красных. Они начали заплетать и умащать маслом волосы, как школьницы в Ратнагири. Научились свободно говорить на маратхи[37] и хиндустани, как любой горожанин, – по-бирмански они теперь говорили только с родителями. Они были симпатичными девочками, и было в них нечто искреннее и непринужденное. Когда принцессы проезжали по улицам города, они не отводили взгляд, не отворачивались. В глазах их светились любопытство и тоска, как будто они жаждали узнать, каково это – пройтись по базару Джинджинака, заглянуть в лавку и поторговаться за сари. Они сидели напряженно выпрямившись, впитывая окружающее, и время от времени задавали вопросы кучеру: “Чей это магазин сари?”; “Что это за сорт манго на том дереве?”; “Какая это рыба висит вон там над прилавком?”

Мохан Савант, кучер, был местным парнем, из обнищавшей деревушки у реки. В городе у него имелись десятки родственников, работавших рикшами, кули или извозчиками на тонга[38], и все его знали.

Когда Мохан Савант появлялся на базаре, народ зазывал его: “Передай Второй принцессе эти манго. Настоящие «альфонсо» из нашего сада”; “Угости-ка маленькую девочку вот этой сушеной гарцинией. Я видел, как она у тебя просила”.

Взгляды принцесс задевали за живое каждого, на кого они падали. Совсем же дети, что такого они сделали, чтобы так жить? Почему им не разрешают ходить в гости к местным, почему нельзя дружить с детьми маратхи[39] из образованных семейств? Почему они взрослеют и превращаются в женщин, не зная иного общества, кроме компании слуг?

Раз или два в год вместе с дочерьми выезжала королева; лицо ее напоминало белую маску, мрачную и неподвижную, губы из-за курения чирут были окрашены в глубокий мертвенно-лиловый цвет. Люди толпились на улицах, чтобы поглазеть на королеву, но она, казалось, никогда не замечала никого и ничего, сидя идеально прямо, как палка, с суровым и неподвижным лицом.

А еще была мисс Долли, с длинными черными волосами и точеными чертами – прекрасная, как принцесса из сказки. С годами все, кто сопровождал королевскую семью в Ратнагири, постепенно исчезали кто куда, свита редела – прислуга, родственники и управляющие хозяйством. Осталась только мисс Долли.

Король знал, что говорят о нем люди в Ратнагири, и хотя его несколько тревожило приписываемое ему могущество, одновременно он был приятно удивлен и немало польщен. И как мог старался исполнять роль, которой от него ожидали. Женщины, бывало, стояли на крышах домов, с новорожденными младенцами на руках, в надежде привлечь воображаемое благословение его взгляда. И он порой по несколько минут не отводил бинокля от этих доверчивых матерей. Просьба казалась наивной и незначительной, так почему бы ему не даровать то, что было в его власти?

Вообще-то не все, что говорили о нем, было неправдой. Насчет рыбаков, к примеру: каждый день, с рассветом выходя на балкон, он видел квадратные паруса рыбацких лодок, наклеенные на воды залива, как цепочка почтовых марок. Это были хорис, выдолбленные из ствола катамараны с одним балансиром, из рыбацкой деревушки Карла в устье реки. По вечерам, когда солнечный диск вырастал все больше и больше, опускаясь к горизонту, он видел, как те же самые лодки лавируют против ветра, проскальзывая в бухту. Король никогда не пересчитывал лодки, отплывавшие поутру, но каким-то образом всегда знал, сколько их. Однажды, когда суденышки были далеко в море, он увидел, как на них надвигается шквал. Тем вечером, когда флотилия пробиралась назад, он был уверен, что число не сходится, одного не хватает.

Король послал за Савантом: он знал, что рыбацкая деревня располагается неподалеку от селения, где жила семья мальчика. В то время Савант еще не был кучером, ему было всего четырнадцать, и он пока служил простым конюхом.

– Савант, – сказал король, – в море был шторм. – И объяснил, что произошло.

Савант помчался в город, и новость добралась до рыбацкой деревни еще прежде, чем лодки вернулись в гавань. Вот так и родилась легенда о всевидящем оке короля.

С наблюдательного пункта на балконе перед королем открывался самый лучший морской вид в округе, потому неудивительно, что многое он должен был видеть раньше, чем остальные. В бухте, недалеко от пристани, стоял маленький эллинг – крытый соломой навес с примыкающим к нему сарайчиком. К сараю прилагалась легенда. Рассказывали, что однажды британский генерал, лорд Лейк, оказался в Ратнагири с подразделением отборных войск, известных как Королевский Батальон. Дело происходило после долгой военной кампании, в ходе которой наголову были разгромлены несколько местных правителей. Его Лордство был в приподнятом настроении и вечером, после разгульного веселья, устроил офицерские лодочные состязания. Лодки конфисковали у местных рыбаков, и офицеры Королевского Батальона вышли в залив на покачивающихся каноэ и челноках, неистово работая веслами под подбадривающие крики своих солдат. Легенда гласит, что Его Лордство опередил всех на целый корпус.

Впоследствии у местных чиновников в Ратнагири это стало чем-то вроде традиции – гребля в водах залива. Прочие военные базы в Индии могли позволить себе такие развлечения, как охота на кабанов или поло, а вот в Ратнагири единственную возможность предоставлял залив. С годами эллинг обзавелся собственным пантеоном героев-гребцов и героев парусного спорта. Самым знаменитым из них считался некий мистер Гибб, моряк из Кембриджа и широко известный районный администратор. Мистер Гибб был настолько искусным гребцом, что сумел провести свое длинное узкое гоночное судно через тесный и бурный канал, ведущий в открытое море. Именно король стал первым свидетелем этого удивительного подвига, именно от него в Ратнагири узнали об этом.

По этой причине жители Ратнагири и ждали надежной информации о приближающихся муссонах от короля. Каждый год наступало утро, когда, проснувшись, он замечал легкое, но безошибочное изменение цвета в линии горизонта, рассекавшей вид из окна. Эта полоска, тонкая, как черточка сурьмы на веке, стремительно росла, превращаясь в надвигающуюся стену дождя. Расположенный высоко на холме Аутрем-хаус первым встречал удар муссона, дождь хлестал по балкону, просачивался под дверь и сквозь щели в закрытых ставнях, собираясь в лужу глубиной в несколько дюймов под королевской кроватью.

– Савант! Дождь приближается. Быстрее. Закрывай ставни, доставай ведра и убери все с пола.

Уже через несколько минут новость слетала к подножию холма: “Король увидел дождь”. Внизу начиналась суматоха, старушки спешили убрать сушеные заготовки, а детвора с радостными криками выскакивала на улицы.

И именно король первым замечал пароходы, направлявшиеся в бухту. В Ратнагири приходы и отходы этих судов отмечали движение времени, примерно как в других городах это делали выстрелы пушки и бой часов на башне. С самого утра в ожидании парохода толпа народа собиралась на пристани Мандви. На рассвете в залив заходили рыбацкие лодки с грузом сушеной рыбы. Торговцы подъезжали на воловьих повозках, груженных перцем и рисом.

Но никто не ждал прибытия парохода с бо´льшим нетерпением, чем король Тибо. Несмотря на предостережения врача, он не смог обуздать свою страсть к свинине. Поскольку в Ратнагири ничего такого было не достать, каждую неделю ему привозили партию бекона и ветчины из Бомбея, а из Гоа прибывали острые португальские колбаски чоризо, приправленные перцем чили.

Король изо всех сил старался побороть свою неподобающую страсть. Он часто вспоминал о своем давнем предшественнике, короле Бирмы Наратхихапати, известном обжоре и любителе свинины. За трусливую сдачу столицы армиям хана Хубилая король Наратхихапати заслужил вечный позорный титул “Король, который сбежал от китайцев”. Собственные жена и сын вручили ему яд, чтобы Наратхихапати покончил с жизнью. Любовь к свинине не считалась добрым предзнаменованием для короля.

Король обычно замечал пароход, когда тот был еще далеко в море, примерно в часе пути до причала.

– Савант! Судно!

И спустя несколько минут кучер уже мчался в карете к городу.

Появление королевского экипажа стало предвестником прихода парохода. Людям больше не нужно было весь день ждать на пристани – спускающаяся с холма карета подавала ясный знак, что судно на подходе. И вот так бремя подсчета дней постепенно перешло к черной карете с павлиньим гребнем, как будто само время оказалось в руках Тибо. Невидимый на своем балконе, Тибо стал духом-хранителем города, вновь стал королем.

В тот год, когда Долли исполнилось пятнадцать, на побережье разразилась чума. Особенно сильно пострадал Ратнагири. День и ночь пылали погребальные костры. Улицы опустели. Многие люди покинули город, оставшиеся заперлись в своих домах.

Аутрем-хаус располагался достаточно далеко от населенных центров, чтобы оставаться на безопасном расстоянии от заразы. Но по мере того, как страх расползался по окрестностям, стало очевидно, что и в такой изоляции таится угроза – Аутрем-хаус оказался отрезанным от мира. В бунгало не было канализации и водоснабжения. Каждый день необходимо было очищать отхожие места, это делали уборщики, воду нужно было носить в ведрах из ближайшего ручья. Но с началом эпидемии уборщики больше не появлялись, и ведра для воды валялись пустые у входа в кухню.

Обычно посредником между прислугой и королевским семейством выступала Долли. И так вышло, что с течением лет все больше и больше домашних обязанностей перекладывалось на нее. Нелегко было иметь дело со множеством людей, работавших в поместье, – носильщики, конюхи, садовники, няньки, повара. Даже в лучшие времена Долли с трудом находила слуг и уговаривала их остаться. Проблема состояла в том, что не хватало денег на выплату им жалованья. Король и королева продали почти все, что привезли с собой из Мандалая, постепенно все богатства разошлись, кроме нескольких памятных пустяков и сувениров.

Сейчас, когда город замер в ужасе перед болезнью, Долли ощутила, каково это – вести дом без всякой помощи. К концу первого дня уборные источали невыносимое зловоние, цистерны с водой опустели и не осталось ни капли, чтобы умыться, постирать или принять ванну.

Единственные, кто остался, это полдюжины слуг, живших в самом поместье, и Савант среди них. Савант быстро поднялся с должности конюха до кучера, а невозмутимость и жизнерадостность придавали ему солидности, несмотря на юный возраст. В кризисные моменты все обращались именно к нему.

За первые пару дней с помощью Саванта Долли сумела организовать дело так, чтобы емкости для воды в спальне королевы были всегда наполнены. Но королю воды не хватало, и уборными почти невозможно было пользоваться. Долли воззвала к Саванту:

– Сделай что-нибудь, Моханбхай.

– Подожди.

Савант нашел решение: если королева позволит прислуге построить времянки около стен поместья, они тоже окажутся далеко от источника заразы. Тогда слуги вернутся и, что важнее, всегда будут под рукой для необходимых работ. Не нужно будет посылать гонцов в город, звать кухарок или нянек, и никто больше не станет заводить разговоров про увольнение. Они станут самодостаточной маленькой деревней на вершине холма.

Долли благодарно пожала парню руки.

– Моханбхай!

Впервые за много дней она смогла выдохнуть с облегчением. Какой же он верный и надежный, всегда готов помочь. Что бы они без него делали?

Но как теперь получить разрешение королевы? Та вечно жаловалась, какой маленький у них участок, какой тесный, как похож на тюрьму. Что она скажет, если предложить, чтобы вся прислуга из города перебралась сюда? Но времени не оставалось. Долли пошла к королевским покоям.

– Мибия?

– Да?

Долли оторвала голову от пола и села на пятки.

– Слуги перестали приходить из-за болезни в городе. Через пару дней они разбегутся по деревням. В Ратнагири никого не останется. И в доме скоро не будет воды. Уборные заполнятся. Нам самим придется выносить помои. Моханбхай говорит, почему бы не позволить людям построить хижины у наших стен, снаружи? Когда страх минует, они уйдут. Это решит все проблемы.

Королева отвела взгляд от стоящей на коленях девушки и взглянула за окно. Она тоже очень устала от конфликтов со слугами – негодяи, неблагодарные негодяи, что еще можно о них сказать? Чем больше им даешь, тем большего они хотят – да, даже лучшие из них, вроде этой девочки Долли. Что бы они ни получали, всегда нужно что-нибудь еще, вечно новые требования – больше одежды, новое ожерелье. А что до прочих, этих кухарок, уборщиков и нянек, почему их с каждым годом все труднее находить? Стоит оказаться в городе, как видишь тысячи людей, стоящих просто так на обочинах, глазеющих по сторонам, которым нечем заняться, кроме как слоняться без дела. И тем не менее, когда возникает необходимость найти прислугу, можно подумать, что живешь в мире призраков.

А теперь, с распространением эпидемии, они наверняка погибнут тысячами. И что тогда? Те, кто готов работать, станут еще большей редкостью – как белые слоны. Уж лучше пускай они переедут, пока еще есть время. Девочка сказала правду: безопаснее держать их на холме, подальше от города. В противном случае они могут занести заразу в поместье. И можно будет компенсировать неприглядность ситуации – они будут доступны в любой момент, когда понадобятся, днем и ночью.

Королева повернулась к Долли:

– Я приняла решение. Позволим им построить свои хижины на холме. Вели Саванту сообщить им, что могут приступать.

За несколько дней вокруг поместья вырос басти, поселок из лачуг и хибарок. В ванных комнатах Аутрем-хаус заструилась вода, уборные вновь стали чистыми. Обитатели басти денно и нощно благодарили королеву. Настал ее черед быть обожествленной – в одночасье она стала богиней-хранительницей, защитницей обездоленных, воплощенной деви[40], которая спасла сотни душ от ужасов чумы.

Через месяц эпидемия пошла на спад. Вокруг поместья теперь жило около пятидесяти семейств. Они вовсе не собирались возвращаться в свои старые дома на перенаселенных улицах города, ведь здесь, на продуваемом ветрами холме, было гораздо уютнее. Долли обсудила вопрос с королевой, и та решила позволить поселенцам остаться.

– Что, если опять эпидемия? – рассуждала королева. – В конце концов, мы пока не знаем, закончилось ли все на самом деле.

Принцессы были в восторге, что вокруг останутся хижины прислуги: у них никогда прежде не было товарищей по играм их возраста, а сейчас появились десятки. Первой принцессе было восемь лет, самой младшей – три. Они целыми днями носились по поместью со своими новыми друзьями, открывая для себя новые игры. Проголодавшись, они забегали в бедные лачуги своих новых друзей и просили чего-нибудь поесть, а после полудня, когда играть на улице было слишком жарко, они дремали на земляном полу какой-нибудь крытой соломой хижины.

Четыре года спустя случилась новая вспышка чумы. И еще больше людей переселилось на холм. Как и предсказывал Савант, басти вокруг поместья превратился в маленькую деревню, живущую своей жизнью, с кривыми переулками и лавчонками на углах. Поселение больше не состояло из одних только хибар и лачуг, один за другим начали появляться крытые черепицей дома. Но в этом маленьком поселке не было ни канализации, ни других удобств. И когда менялся ветер, запах помоев и экскрементов, поднимавшийся из ущелья с дальней стороны обрыва, накрывал Аутрем-хаус.

Английский окружной чиновник обеспокоился образованием принцесс и организовал приезд английской гувернантки. Только одна из принцесс обнаружила склонность к учебе, самая младшая. Именно она и Долли получили наибольшую пользу от пребывания гувернантки. Обе вскоре свободно заговорили по-английски, а Долли даже начала рисовать акварелью. Но гувернантка задержалась ненадолго. Она была настолько возмущена условиями заточения королевской семьи, что разругалась с местной британской администрацией. В конце концов ее пришлось отправить обратно в Англию.

Принцессы повзрослели, как и их товарищи по играм. Мальчишки иногда дергали девочек за косички и якобы случайно прижимались к ним, бегая по поместью. Саванту пришлось взять на себя роль защитника и лидера. Он в гневе мчался в басти и возвращался оттуда с синяками на лице и разбитой губой. Долли с принцессами в молчаливом благоговении собирались вокруг него: без всяких вопросов они знали, что он получил эти раны, защищая их.

Савант к тому времени превратился в высокого смуглого юношу, с широкой грудью и аккуратными черными усиками. Теперь он работал не только кучером, но и привратником. Для службы в этом качестве ему отвели в пользование домишко у ворот. Комнатка была маленькой, с одним окном и плетеным топчаном, а единственным украшением служило изображение Будды – символ обращения Саванта, под влиянием короля.

Обычно девочкам запрещено было заходить в жилище Саванта, но они не могли оставаться в стороне, когда он лежал там, залечивая раны, полученные из-за них. Они находили способ проскользнуть внутрь незамеченными, с тарелками еды и свертками сладостей.

Одним жарким июльским днем, зайдя в домик Саванта по какой-то хозяйственной надобности, Долли обнаружила его спящим на плетеной койке. Он был обнажен, если не считать белой набедренной повязки, хлопкового лангота, завязанного между ног. Присев рядом, она наблюдала, как его грудь приподнимается в такт дыханию. Думая разбудить, она потянулась к его плечу, но вместо этого рука коснулась его шеи. Кожа у него была скользкой, покрытой тонкой пленкой влаги. Долли провела указательным пальцем вниз к середине груди, через лужицу пота, скопившуюся в углублении, к спиральной ямке его пупка. Линия тонких волос змеилась вниз и исчезала во влажных складках лангота. Она коснулась волосков кончиком пальца, погладила против направления роста, приподнимая их. Савант пошевелился и открыл глаза. Она почувствовала его пальцы на своем лице – пальцы, обрисовывающие линию ее носа, приоткрывающие губы, поглаживающие кончик языка, следующие изгибу подбородка и опускающиеся к шее. Когда он добрался ниже, она остановила его руку:

– Нет.

– Ты первая начала трогать меня, – поддразнил он.

Она не ответила. И сидела неподвижно, пока он возился с ее завязками и застежками. Грудь у нее была маленькая, запоздало развивающаяся, с крошечными бутончиками сосков. Ладони кучера были в колючих мозолях, и грубая кожа царапала нежные бугорки груди. Долли положила руки ему на бока и провела вниз вдоль грудной клетки. Прядь волос выбилась у нее на виске, и капли пота, кружась, покатились по локонам, медленно стекая с кончиков на его губы.

– Долли, ты самая прекрасная девушка на свете.

Ни он, ни она не знали, что нужно делать. Казалось невозможным, чтобы их плоть можно было совместить. Тела скользили, неловко ворочались, царапались. А потом внезапно она ощутила вспышку жгучей боли между ног. И громко вскрикнула.

Он развязал свою набедренную повязку и вытер ею кровь с ее бедер. Она взяла другой конец ткани и вытерла красные потеки с его члена. Он потянулся к ее промежности и погладил по лобку. Потом оба сели на пятки, глядя друг на друга, тесно прижавшись коленями. Он расстелил влажную белую ткань поверх их соединенных ног, солнечные лучи ее крови были испещрены опаловыми искрами его семени. В молчаливом изумлении они уставились на яркий рисунок ткани – это было их произведение, знамя их союза.

Долли вернулась на следующий день и приходила еще много дней после. Она ночевала в гардеробной на верхнем этаже. В соседней комнате находилась спальня Первой принцессы. Кровать Долли стояла у окна, а снаружи, только руку протянуть, росло манговое дерево. Ночью Долли соскальзывала по нему вниз и забиралась наверх перед рассветом.

Однажды днем в домике у Саванта они уснули, обливаясь потом, на его плетеной койке. Но вдруг комнату заполнил пронзительный крик, и оба мгновенно вскочили. Над ними стояла Первая принцесса – глаза сверкают, руки уперты в бедра. В пылу гнева она из двенадцатилетней девочки превратилась во взрослую женщину.

– Я подозревала, а теперь знаю наверняка.

Принцесса велела Долли одеться и немедленно убираться.

– Если еще когда-нибудь увижу вас вместе наедине, тут же пойду к Ее Величеству. Вы слуги. Она вышвырнет вас вон.

Савант, абсолютно голый, бросился на колени и умоляюще сложил ладони:

– Принцесса, это была ошибка, ошибка. Моя семья, они зависят от меня. Откройте свое сердце, принцесса. Это была ошибка. Больше не повторится.

С того дня взгляд Первой принцессы следовал за ними, куда бы они ни направились. Она сообщила королеве, что видела, как грабитель карабкался на манговое дерево. Дерево срубили, а на окно поставили решетку.

Было решено, что вместе с поставками свинины для короля в Аутрем-хаус будут доставлять бомбейские газеты. В первой же партии обнаружились репортажи, вызвавшие всепоглощающий интерес: рассказ о европейском туре короля Чулалангкорна из Сиама. Впервые азиатский монарх посетил Европу с государственным визитом. Путешествие продолжалось в течение нескольких недель, и все это время для короля Тибо не существовало никаких иных тем.

В Лондоне король Чулалангкорн останавливался в Букингемском дворце, в Австрию его пригласил сам император Франц Иосиф, в Копенгагене он подружился с королем Дании, президент Франции встретил его в Париже с распростертыми объятиями. В Германии кайзер Вильгельм стоял на перроне, ожидая прибытия королевского поезда. Король Тибо перечитывал репортажи еще и еще раз, пока не выучил их наизусть.

Совсем недавно прадед Тибо, Алаунгпайя, и дед, Баджидо, завоевали Сиам, разгромили его армию, свергли правителей и разорили Аюттайю, главный город. Впоследствии поверженная знать избрала нового правителя, и Бангкок стал новой столицей страны. Именно благодаря королям Бирмы, предкам Тибо, благодаря династии Конбаунов в Сиаме возникла нынешняя династия и правящий король.

– Когда наш предок, великий Алаунгпайя, завоевал Сиам, – сказал однажды дочерям Тибо, – он отправил письмо королю Аюттайи. Копия его хранится в дворцовых архивах. Вот что там сказано: “Нет равных нашей славе и нашей карме; поставить вас в один ряд с нами это все равно что сравнить Гаруду Вишну с ласточкой, солнце – со светлячком, божественную королевскую кобру небес – с земляным червяком, Дхатараттху, великого правителя Востока, – с навозным жуком”. Вот что наш предок сказал королю Сиама. А теперь они ночуют в Букингемском дворце, тогда как мы похоронены заживо в этой навозной куче.

Нельзя было отрицать истину этих слов. По прошествии многих лет Аутрем-хаус все больше напоминал окружающие его трущобы. Черепицу сдуло ветром, и новой не положили. Штукатурка осыпалась со стен, обнажив кирпичную кладку. Сквозь трещины пробились ростки фикуса и быстро выросли в крепкие молодые деревца. Плесень в комнатах поползла вверх от пола, и стены выглядели так, словно были задрапированы черным бархатом. Увядание и разложение стали для королевы символом неповиновения.

– Ответственность за содержание этого дома не на нас, – заявила она. – Они выбрали его в качестве нашей тюрьмы, вот пусть и следят за ним.

Вновь прибывающие районные администраторы порой заговаривали о сносе басти и переезде слуг обратно в город. Королева лишь хохотала: насколько же одурманены эти люди собственным высокомерием, воображая, что в такой стране, как Индия, они смогут удержать всю семью в одиночном заточении на холме? Да сама земля восстанет против такого!

Редкие визитеры, которым позволено было навещать королевскую семью, были шокированы видом басти, запахами отходов и экскрементов, пеленой дыма от очагов, висевшей в воздухе. Зачастую гости выходили из своих экипажей с выражением ошеломленного удивления на лицах, не в силах поверить, что резиденция последнего короля Бирмы стала ядром трущоб.

Королева приветствовала гостей гордой ироничной улыбкой. Да, оглянитесь вокруг, взгляните, как мы живем. Да, мы, кто правил богатейшей страной Азии, низведены вот до такого. Вот что они сделали с нами, и вот что они сделают со всей Бирмой. Они отобрали наше королевство, обещая железные дороги, шоссе и порты, но запомните мои слова: все закончится точно так же. Через несколько десятилетий богатства иссякнут – драгоценные камни, тик и нефть, – а тогда уйдут и они. В нашей золотой Бирме, где никто никогда не голодал и никто не был настолько беден, чтобы не уметь читать и писать, останутся лишь нищета и невежество, голод и отчаяние. Мы были первыми, кого заключили в тюрьму во имя их прогресса; за нами последуют еще миллионы. Вот что ждет всех нас, вот так мы все и закончим – узниками, в трущобах, порожденных чумой. Спустя сто лет в вопиющей разнице между королевством Сиам и состоянием нашего порабощенного королевства вы прочтете обвинительный акт жадности Европы.

8

Иравади была не единственной водной артерией, которой пользовался Сая Джон. Работа часто заводила его далеко на восток, вниз по реке Ситаун и в Шанские горы. В дне пути вглубь страны от города Пинмана, стоявшего на берегу реки, находилась деревня под названием Хуай Зеди. Много лет назад, когда тиковые компании только начинали осваивать этот участок лесов, Хуай Зеди была таким же временным тиковым лагерем, как прочие. Но с течением времени лагеря перемещались все выше и выше по склонам, и снабжать их припасами становилось все труднее. Постепенно благодаря своему выгодному местоположению на спуске, где горы переходили в равнину, Хуай Зеди стала своеобразным перевалочным пунктом на пути в горы. Многие носильщики и погонщики слонов, сопровождавшие компанию в этот прежде малонаселенный район, решили поселиться в окрестностях деревни.

Мало кто из погонщиков слонов и прочих работников, живших в Хуай Зеди, были бирманцами по происхождению, некоторые были из каренов, кто-то – каренни, а еще па-о, падаун, каду-канан; было даже несколько семей из индийских махаутов – погонщиков слонов из Корапута в Восточных Гхатах. Жители деревни держались обособленно, мало общаясь с народом равнин; Хуай Зеди была местом самодостаточным, частью нового цикла жизни, порожденного добычей тикового дерева.

Деревня стояла прямо над песчаной отмелью, где протока изгибалась широкой извилистой дугой. Поток здесь мелел, растекаясь по галечному руслу, и бо´льшую часть года вода поднималась лишь до колен – идеальная глубина для деревенских ребятишек, которые патрулировали реку дни напролет с маленькими арбалетами наготове. В протоке хватало легкой добычи – серебристые рыбы кружили на мелководье, ошеломленные внезапной переменой скорости потока. Постоянное население Хуай Зеди состояло в основном из женщин, поскольку на протяжении многих месяцев трудоспособные мужчины в возрасте от двенадцати лет и старше работали в том или ином тиковом лагере на склонах горы.

Поселок был окружен огромными прямоствольными деревьями, растущими так тесно, что листва образовывала высокую стену. За этой стеной скрывались многочисленные стаи попугаев, семейства мартышек и разных приматов – белолицых лангуров и меднокожих резусов. Даже обычных бытовых звуков, доносившихся из деревни, – скрежета кокосовой плошки по металлической кастрюле, скрипа колесика детской игрушки – было достаточно, чтобы посеять панику в пестром сумраке леса: обезьяны разбегались с истеричным верещанием, а с вершин деревьев вздымалось облако птиц, словно подхваченная ветром простыня.

Жилища в деревне Хуай Зеди отличались от построек в тиковых лагерях только высотой и размером, а формой и внешним видом они были точно такие же, из того же самого материала – плетеного бамбука и тростника, – каждое приподнято над землей на сваях из тикового дерева. Лишь несколько сооружений заметно выделялись на фоне окружающей зелени: деревянный мост, пагода с белеными стенами и церковь под тростниковой крышей, увенчанная раскрашенным тиковым крестом. Последняя служила значительной части обитателей Хуай Зеди, многие из которых были выходцами из каренов и каренни – народов, что были обращены последователями американского баптистского миссионера, преподобного Адонирама Джадсона.

По пути через Хуай Зеди Сая Джон обычно останавливался у почтенной вдовы бывшего старшины погонщиков, христианки-каренни, которая держала небольшой магазин на увитой виноградом террасе своей хижины. Сын дамы, которого звали До Сай, стал одним из ближайших друзей Раджкумара.

До Сай был на пару лет старше Раджкумара – скромный нескладный юноша с широким плоским лицом и коротким носом, похожим на окурок чируты. Когда они впервые встретились с Раджкумаром, парень работал всего лишь помощником па-киейк, цепных дел мастера. До Сай был слишком юн и совсем неопытен, чтобы доверить ему закреплять цепи самостоятельно, его работа состояла в том, чтобы подавать цепи мастеру. Но До Сай был упорным и старательным работником, и когда Раджкумар с Сая Джоном вернулись в деревню в следующий раз, он уже дослужился до мастера. Год спустя он был уже пе-си, помощником погонщика, и трудился со стадом аунджи, занимаясь расчисткой ручьев.

В лагере Раджкумар по пятам ходил за До Саем, стараясь быть полезным – разжечь огонь или вскипятить воды. От До Сая Раджкумар научился заваривать чай, как любят погонщики – крепкий, горький и кислый, – сначала набивая чайник листьями до половины, а потом добавляя еще при каждом доливе воды. Вечерами он помогал До Саю плести тростниковые ограждения, а по ночам сидел на ступеньках лесенки его хижины, жевал бетель и слушал рассказы. Ночью стадо не нуждалось в присмотре. Ноги слонов опутывали цепями и отпускали их самостоятельно добывать себе пропитание в окрестных джунглях.

В лагере было одиноко, и До Сай частенько рассказывал о своей возлюбленной, Нау Да, юной девушке, стройной и цветущей, в белой тунике с кисточками и домотканой лоунджи. Они должны были скоро пожениться, как только До Сай станет старшим погонщиком.

– А ты? – спрашивал До Сай. – Есть девушка, о которой ты мечтаешь?

Раджкумар обычно равнодушно пожимал плечами, но однажды До Сай был чересчур настойчив и пришлось утвердительно кивнуть.

– Кто она?

– Ее зовут Долли.

Раджкумар впервые заговорил о ней, но те дни минули так давно, что сейчас он едва мог припомнить, как она выглядит. Тогда она была совсем ребенком, но все же задела его душу, как никто и ничто прежде. В ее огромных, наполненных страхом глазах он разглядел собственное одиночество, вывернутое наизнанку, ставшее видимым, практически осязаемым всей кожей.

– И где она живет?

– Думаю, в Индии. Точно не знаю.

До Сай озадаченно поскреб подбородок.

– Однажды тебе придется отправиться ее искать.

– Это очень далеко, – рассмеялся Раджкумар.

– Все равно придется. Иного пути нет.

Именно благодаря До Саю Раджкумар узнал, под какими разными личинами смерть преследует погонщиков: цепочная гадюка, случайное бревно, нападение дикого буйвола. Однако худшие из страхов До Сая были связаны не с этими узнаваемыми воплощениями смерти, а с одной особенно мстительной ее формой. Сибирская язва, самая смертоносная из болезней слонов.

Сибирская язва была распространена в лесах Центральной Бирмы, и эпидемию невозможно было предотвратить. Эта болезнь может дремать на лугах лет по тридцать. Тропинка или просека, с виду мирная и признанная вполне годной после многих лет покоя, может внезапно оказаться дорогой к смерти. В своих самых опасных формах сибирская язва убивала слона за несколько часов. Обладатель гигантских бивней, возвышающийся на добрых пятнадцать локтей над землей, мог в сумерках мирно пастись, а к рассвету уже лежать бездыханным. Всего за несколько дней можно было потерять целое рабочее стадо в сотню животных. Взрослые слоны оценивались в много тысяч рупий, и потери во время эпидемии была таковы, что эхо докатывалось до Лондонской фондовой биржи. Страховые компании редко готовы были рисковать, опасаясь убытков.

Слово “антракс” – сибирская язва по-гречески – происходит от того же корня, что “антрацит”, разновидность угля. Поражая человека, сибирская язва сначала проявляется в виде маленьких воспаленных прыщиков. По мере того как ранки увеличиваются, по центру становятся заметны маленькие черные точки, крохотные гнойники, похожие на угольную крошку, – отсюда и название болезни. Когда сибирская язва поражает шкуру слона, эти раны развиваются с вулканической энергией. Сначала они появляются на задних ногах животного – размером с человеческий кулак, красновато-коричневого цвета. Язвы быстро набухают и у самцов покрывают кожу полового члена.

Карбункулов особенно много в задней части тела, и по мере роста они закупоривают анус животного. Слоны потребляют огромное количество корма и должны постоянно испражняться. Функции их пищеварительной системы не прекращаются с началом болезни, кишечник продолжает производить фекалии, даже когда выделительные пути уже закрыты, мощно толкая неизвергнутые каловые массы к перекрытому анальному проходу.

– Боль такая дикая, – говорил До Сай, – что больной слон бросается на все, что видит. Он может вырывать с корнем деревья и ровнять с землей стены. Самые кроткие слонихи становятся безжалостными убийцами, самые нежные детеныши бросаются на своих матерей.

Когда разразилась эпидемия, они оказались вместе в тиковом лагере. Сая Джон и Раджкумар по своему обыкновению остановились у старшины погонщиков, маленького сгорбленного человечка с усиками-ниточкой. Однажды поздно вечером в дом ворвался До Сай – сообщить старшему, что один из у-си погиб и, похоже, его убил собственный слон.

Хсин-оук не мог поверить. Слон находился на попечении этого погонщика уже лет пятнадцать, и с ним прежде не было никаких трудностей. Однако незадолго до смерти у-си увел своего подопечного подальше от стада и приковал к дереву. Сейчас слон стоял над телом погонщика и никого близко не подпускал. Все это выглядело очень и очень неправильно. Но что пошло не так? Несмотря на поздний час, старшина отправился в джунгли вместе с До Саем и еще несколькими рабочими. Сая Джон и Раджкумар решили идти с ними.

Так случилось, что лесной комиссар, который отвечал за этот лагерь, уехал на пару дней и задержался в общежитии компании в Проме. В его отсутствие в лагере не было огнестрельного оружия. В распоряжении погонщиков были только пылающие факелы и привычное вооружение – копья и да.

Слона Раджкумар услышал издалека. По мере их приближения рев животного становился все громче. Раджкумар и раньше часто удивлялся, сколь оглушительные и разнообразные звуки может издавать слон: трубный рев, визг, испускание газов, и все это сопровождает треск молодых деревьев и подлеска. Но этот рев отличался от обычного слоновьего шума – сквозь привычные звуки прорывалась пронзительная нота боли.

Прибыв на место, они обнаружили, что слон расчистил вокруг себя большую поляну, вытоптав все, до чего смог дотянуться. Мертвый погонщик лежал под деревом, искореженный и окровавленный, всего в паре ярдов от скованных цепями слоновьих ног.

Сая Джон и Раджкумар издалека наблюдали, как хсин-оук и его люди окружали разъяренную самку, пытаясь понять, что с ней произошло. И вот старшина вскрикнул и вскинул руку, указывая на зад животного. Несмотря на неровный свет факела, Раджкумар сумел разглядеть темные шишки на спине слона.

Хсин-оук с подручными мгновенно развернулись, ринулись в лес и помчались обратно в лагерь.

– Саяджи, что такое? Почему они убежали?

Сая Джон уже торопливо продирался через подлесок, стараясь не упустить из виду факелы погонщиков.

– Из-за сибирской язвы, Раджкумар, – крикнул он.

– Что?

– Сибирская язва!

– Но, Сая, почему они не забрали тело погибшего?

– Сейчас никто не может подойти близко из-за страха заразиться. – Сая Джон говорил, задыхаясь, на ходу. – И в любом случае у них есть гораздо более насущные заботы.

– Более насущные, чем тело друга?

– Гораздо более. Они могут потерять все: животных, работу, средства к существованию. Погибший человек отдал свою жизнь, чтобы не дать этому слону заразить остальных. Ради него они обязаны уберечь остальное стадо от опасности.

Раджкумар повидал немало эпидемий – тиф, оспа, холера. Одна из болезней забрала его семью, для юноши был привычен риск, что несла с собой каждая эпидемия. И потому Раджкумар поверить не мог, что у-си так легко бросили тело своего товарища.

– Они бегут, как будто за ними тигр гонится!

Сая Джон обернулся и крикнул с неожиданной для него яростью:

– Осторожнее, Раджкумар! Сибирская язва – это чума, и Господь насылает ее в наказание за гордыню.

Голос его хоть и прерывался от быстрой ходьбы, зазвучал торжественно, как бывало, когда он цитировал Библию:

– И сказал Господь Моисею и Аарону: возьмите по полной горсти пепла из печи, и пусть бросит его Моисей к небу в глазах фараона; и поднимется пыль по всей земле Египетской, и будет на людях и на скоте воспаление с нарывами, во всей земле Египетской[41].

Раджкумар понял из этого только несколько слов, но самого тона Сая Джона было достаточно, чтобы он умолк.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что тот опустел. До Сай и все остальные увели слонов подальше. Остался только старшина, хсин-оук, – дожидаться комиссара. Сая Джон решил задержаться с ним за компанию.

На следующий день с утра пораньше они вернулись на место трагедии. Заболевший слон, одурманенный болью и ослабевший от борьбы с болезнью, вел себя тише, чем накануне. Шишки на его шкуре увеличились до размера ананаса, кожа натянулась и пошла трещинами. Спустя еще несколько часов язвы сделались обширнее, обнажилось мясо. Вскоре пустулы начали сочиться белесой слизью, и шкура животного заблестела от выделений. Ручейки гноя с прожилками крови ползли по телу слона, капали на землю. Почва вокруг ног животного постепенно обращалась в топкую грязь из-за крови и слизи. Раджкумар не мог больше выносить это зрелище. Он согнулся пополам, подобрав лоунджи, и его вырвало.

– Если даже на тебя так подействовало, Раджкумар, – сказал Сая Джон, – представь, каково у-си видеть, как погибают их слоны. Они нянчатся с ними, как с родственниками. Но когда болезнь развивается до такой стадии, все, что остается погонщикам, это смотреть, как гора живой плоти разлагается прямо у них на глазах.

Зараженный слон умер к середине дня. Вскоре после этого хсин-оук с помощниками забрали тело товарища. Сая Джон и Раджкумар издалека наблюдали, как растерзанный труп переносили в лагерь.

– Они взяли пепла из печи, – тихонько себе под нос процитировал Сая Джон, – и предстали пред лице фараона. Моисей бросил его к небу, и сделалось воспаление с нарывами на людях и на скоте. И не могли волхвы устоять пред Моисеем по причине воспаления; потому что воспаление было на волхвах и на всех Египтянах…[42]

Раджкумар стремился как можно скорее убраться из лагеря, удрученный событиями последних дней. Но Сая Джон был неумолим. Хсин-оук – мой старый друг, сказал он, и он останется рядом с ним, пока погибший у-си не будет похоронен и мытарства его не закончатся.

В обычных обстоятельствах похороны были бы устроены немедленно, как только вернули тело. Но из-за отсутствия лесного комиссара возникла непредвиденная заминка. По обычаю умерших официально освобождали от плена земных уз подписанием специальной расписки. Нигде этот обряд не соблюдался строже, чем среди у-си, которые проводили всю жизнь в ежедневном ожидании смерти. Документ об освобождении покойного должен быть подписан, и только комиссар, как работодатель, мог его подписать. Гонца к нему отправили. Ожидалось, что тот вернется на следующий день с подписанной запиской. Оставалось только переждать ночь.

В лагере не было никого, кроме старшины погонщиков, Раджкумара с Сая Джоном да нескольких слуг в доме комиссара. Раджкумар долго лежал, не смыкая глаз, на террасе. Таи в центре лагеря сияла огнями. Луга-лей комиссара запалил все лампы, и во мраке джунглей пустая хижина обрела некое жуткое величие.

Поздно ночью Сая Джон вышел на террасу выкурить сигару.

– Сая, почему хсин-оук должен так долго ждать похорон? – с ноткой досады спросил Раджкумар. – Что плохого случится, Сая, если похоронить мертвого сегодня, а бумагу получить позже?

Сая Джон глубоко затянулся, красный кончик чируты отражался в его очках. Он так долго молчал, что Раджкумар забеспокоился, расслышал ли он вообще вопрос. Но в тот момент, когда мальчик уже готов был повторить, Сая Джон заговорил.

– Я однажды был в лагере, – сказал он, – где произошел несчастный случай и погонщик погиб. Тот лагерь был недалеко отсюда, максимум два дня пути, и стадо было в ведении моего друга, здешнего хсин-оука. Несчастье произошло в самое напряженное время года, в конце сезона дождей. Работы были близки к завершению. Оставалось всего несколько штабелей, когда очень большое бревно рухнуло на берег чаунга, перегородив желоб, по которому скатывали в ручей готовый тик. Ствол застрял между двух пней так, что остановилось все, нельзя было скатить вниз никакие другие бревна, пока не убрали это.

Комиссаром в том лагере был молодой парень, лет девятнадцати-двадцати, по имени, если я правильно помню, Мак-Кей – Мак-Кей-такин[43], так его прозвали. Он прожил в Бирме всего два года, и это был его первый опыт самостоятельного управления тиковым лагерем. Сезон выдался долгий и трудный, дождь лил стеной несколько месяцев. Мак-Кей-такин гордился своими новыми обязанностями и работал на износ, проводя весь период муссона в лагере, не давая себе ни малейшей передышки, не уезжая из леса хотя бы на один выходной. Он перенес несколько тяжелых приступов лихорадки. Болезнь настолько ослабила его, что иногда он не мог собраться с силами, чтобы спуститься из таи. И вот когда сезон подходил к концу, ему пообещали месячный отпуск в приятной прохладе холмов Маймьо. В компании сказали, что он будет свободен, как только территория, находящаяся в его ведении, окажется очищена от бревен, которые помечены к вывозу. По мере того как приближался день отъезда, Мак-Кей-такин становился все более беспокойным, заставляя подчиненных работать все больше и больше. Когда работы были почти завершены, произошла эта неприятность.

Желоб заклинило около девяти утра, в это время рабочий день подходит к концу. Хсин-оук был на месте, и он немедленно послал своих людей обвязать бревно цепями, чтобы его можно было оттащить. Но бревно лежало под таким неудобным углом, что невозможно было надежно закрепить цепи. Хсин-оук сначала попытался передвинуть его, запрягая одного могучего буйвола, а когда не вышло, привел пару самых надежных слоних. Но все усилия были тщетны, бревно так и не сдвинулось с места. В конце концов Мак-Кей-такин, теряя терпение, приказал старшине отправить на склон самого большого слона, чтобы высвободить упрямое бревно.

Склон был очень крутым, а после того как по нему месяцами скатывали огромные бревна, поверхность его представляла слякотную жижу. Хсин-оук понимал, что у-си очень опасно вести слона по такой ненадежной почве. Но Мак-Кей-такином уже овладела агония нетерпения, и, будучи начальником, он одержал верх. Против собственной воли старшина вызвал одного из своих людей, молодого погонщика, который приходился ему племянником, сына сестры. Опасности предстоящего мероприятия были совершенно очевидны, и хсин-оук знал, что любой другой погонщик откажется, прикажи он вести слона вниз по склону. Но племянник – это другое дело. “Спускайся, – велел ему старшина. – Но будь осторожен, и если что, сразу поворачивай обратно”.

Спуск по склону прошел нормально, но едва бревно высвободилось, как юный погонщик поскользнулся и оказался прямо на пути катящегося двухтонного бревна. И произошло неизбежное: бревно раздавило его. Когда его поднимали, на теле не было открытых ран, но все кости были раздроблены, буквально размолоты.

Так случилось, что этого юного у-си очень любили и товарищи, и его подопечная, ласковая и добродушная слониха по имени Шве Доук. Она уже несколько лет служила этому юноше.

Те, кто хорошо знает слонов, утверждают, что они могут испытывать самые разные чувства – гнев, удовольствие, ревность, печаль. Шве Доук была абсолютно безутешна, потеряв своего погонщика. Не меньше горевал и хсин-оук, почти убитый собственным чувством вины и угрызениями совести.

Но худшее ждало впереди. Тем вечером, когда тело было подготовлено к похоронам, хсин-оук принес традиционное письмо освобождения Мак-Кей-такину и попросил его подписать.

К тому моменту Мак-Кей-такин был уже не совсем в здравом рассудке. Он осушил бутылку виски, и вдобавок лихорадка вернулась. Мольбы старшины не произвели на него никакого впечатления. Он попросту не понимал, чего тот от него хочет.

Напрасно хсин-оук объяснял, что погребение нельзя откладывать, что тело не сохранится, что человек должен получить освобождение перед последними обрядами. Он просил, он умолял, в отчаянии он даже попытался взобраться по лестнице и ворваться в таи комиссара. Но Мак-Кей увидел, что тот приближается, и вышел на террасу со стаканом в одной руке и тяжелым охотничьим ружьем в другой. Разрядив магазин в небо, он проорал: “Ради всего святого, можешь ты оставить меня в покое хотя бы на один вечер?”

Хсин-оук сдался и решил продолжить похороны. Тело покойного было предано земле, когда уже сгущалась темнота.

Я, как всегда, остановился на ночь в хижине старшины. Мы перекусили, а потом я вышел на улицу выкурить чируту. Обычно в это время в лагере людно и шумно: из кухни доносится громыхание жестяных мисок и металлических кастрюль, темноту пронзают яркие огоньки, где около своих хижин сидят у-си, смакуя последнюю сигару и дожевывая последнюю порцию бетеля. Но тут я, к своему изумлению, увидел, что вокруг ни души, я не слышал ничего, кроме пения лягушек, уханья сов и хлопанья крыльев гигантских ночных бабочек в джунглях. Отсутствовал и самый привычный и успокаивающий из звуков лагеря, звон слоновьих колокольчиков. Видимо, едва успев утрамбовать землю на могиле погибшего, остальные у-си сбежали из лагеря, прихватив с собой своих слонов.

Единственным слоном в окрестностях лагеря осталась Шве Доук, слониха погибшего парня. После случившегося хсин-оук принял на себя заботы об осиротевшем животном. Он сказал, что слониха нервничала, беспокойно переминалась, часто хлопая ушами и втягивая воздух кончиком хобота. В этом не было ничего необычного или неожиданного, поскольку слон, помимо всего прочего, существо привычек и рутины. Столь явные перемены, как отсутствие старого погонщика, могут вывести из равновесия даже самого миролюбивого слона, а это опасно.

Потому на всякий случай хсин-оук решил не пускать Шве Доук пастись ночью, как было заведено. Вместо этого он отвел ее на поляну в полумиле от лагеря и принес ей огромную кучу сочных ветвей с верхушек деревьев. Затем он накрепко привязал ее между двух громадных, прочно стоящих деревьев. Чтобы быть вдвойне уверенным, что путы надежны, он взял не обычные легкие цепи, которыми слонов привязывают на ночь, а воспользовался тяжелыми железными кандалами, которые применяют при транспортировке бревен. Это, сказал он, предосторожность.

– Предосторожность против чего? – удивился я.

К тому моменту глаза его помутнели от опиума. Искоса взглянув на меня, он ответил мягко и уклончиво:

– Просто предосторожность.

Теперь в лагере остались только мы с хсин-оуком и, разумеется, Мак-Кей-такин в своем таи. Хижина была ярко освещена, во всех окнах сияли лампы, и она казалась очень высокой на своих длинных тиковых сваях. По сравнению с ней хижина хсин-оука была совсем маленькой и жалась к земле, так что, стоя на террасе, мне приходилось запрокидывать голову, чтобы заглянуть в светящиеся окна Мак-Кей-такина. Пока я курил, стоял и смотрел, низкий пронзительный вой доносился из освещенных окон. Это был звук кларнета, музыкального инструмента, на котором такин иногда играл вечерами, чтобы скоротать время. Как странно было слушать эту жалобную меланхоличную мелодию, доносившуюся из ярко светящихся окон, звуки зависали в воздухе, пока не становились неотличимы от ночного шума джунглей. Именно так, подумал я, должен выглядеть океанский лайнер в глазах гребцов на каноэ-долбленке – надвигающаяся в ночной тьме махина, оставляющая за собой шлейф из обрывков музыки, что играет в танцевальном зале.

В тот день дождя почти не было, но с приближением вечера небо начали заволакивать тучи, и к тому времени, как я задул лампу и расстелил циновку, звезд уже не было видно. Вскоре разразилась гроза. Хлынул дождь, и гром грохотал над долиной, эхом отражаясь от склонов. Я проспал, наверное, час или два, когда меня разбудили струйки воды, просочившейся сквозь бамбуковую крышу. Поднявшись, чтобы перетащить циновку в сухой угол, я случайно глянул на лагерь. Внезапно при вспышке молнии из тьмы проступил силуэт темного таи, лампы больше не горели.

Я уже почти засыпал вновь, когда сквозь шум дождя расслышал слабый тоненький звук, отдаленный звон. Он доносился издалека, но неуклонно приближался, и я узнал звяканье слоновьего колокольчика, которое ни с чем не спутаешь. Вскоре в едва уловимой вибрации бамбуковых балок хижины я ощутил торопливую тяжелую поступь животного.

– Ты слышишь? – прошептал я. – Что это?

– Это слониха, Шве Доук.

У-си узнают слона по звуку колокольчика, и утром, идя на этот звук, они находят своего подопечного после того, как животное всю ночь паслось в джунглях. Хсин-оук должен знать звук каждого колокольчика в своем стаде, чтобы в случае необходимости по одному только звуку сразу определить, где находится каждый из его слонов. Мой хозяин был очень опытным и умелым хсин-оуком. И я знал, что нет ни малейшей вероятности, что он ошибся.

– Может, – сказал я, – Шве Доук испугалась грозы и в панике смогла разорвать цепи.

– Если бы она разорвала цепи, – возразил хсин-оук, – обрывки волочились бы следом. – Он помолчал, прислушиваясь. – Но я не слышу звяканья цепей. Нет. Ее освободили человеческие руки.

– Но чьи? – удивился я.

Он прервал меня, вскинув ладонь. Колокольчик теперь звучал совсем близко, и хижина тряслась от слоновьего топота.

Я двинулся было к лесенке, но хсин-оук оттащил меня назад:

– Не надо. Оставайся здесь.

В следующий миг небо прорезала молния. В короткой вспышке ярчайшего света я увидел, как Шве Доук идет прямиком к таи, опустив голову и подвернув хобот к губам.

Вскочив на ноги, я закричал:

– Такин, Мак-Кей-такин…

Мак-Кей-такин уже расслышал звон колокольчика, почувствовал дрожь земли под ногами приближающегося слона. В одном из окон таи мелькнул огонек, и молодой человек появился на террасе – с лампой в одной руке и охотничьим ружьем в другой.

В десяти футах от таи Шве Доук застыла как вкопанная. Еще ниже опустила голову, как будто осматривая постройку. Это была старая слониха, хорошо обученная разным работам. Такие животные очень умелы в искусстве разрушения. Им достаточно одного взгляда, чтобы оценить размер завала из застрявших деревьев и выбрать точку удара.

Мак-Кей выстрелил, едва Шве Доук приступила к делу. Она стояла так близко, что промахнуться он не мог, попал именно туда, куда целился – в самое уязвимое место, между ухом и глазом.

Но инерция движения понесла Шве Доук вперед, хотя она умирала стоя. И она тоже попала ровно в ту точку, куда целилась – в место соединения двух опорных балок. Казалось, что постройка взорвалась – бревна, балки и солома взлетели в воздух. Мак-Кей-такина отбросило на землю, через голову Шве Доук.

Искусный взрослый слон так ловко владеет своими ногами, что может балансировать на кромке водопада, садиться, как журавль, на небольшой валун посреди реки, поворачиваться в таком тесном пространстве, где и мул застрял бы. Именно такими мелкими, отточенными практикой шагами поворачивалась сейчас Шве Доук, пока не оказалась прямо перед распростертым телом комиссара. Затем, очень медленно, она позволила своему умирающему телу всей массой обрушиться на него головой вперед, перекатывающимися движениями, технически совершенным маневром опытного слона, – точка соприкосновения настолько точна, что слон одним ударом может распутать десятитонный клубок из тиковых стволов, как простой матросский узел. Лампа Мак-Кей-такина, мерцавшая рядом с его телом, погасла, и больше мы ничего не могли разглядеть.

Я бросился к лестнице, хсин-оук следом за мной. Подбегая к таи, я споткнулся в темноте и шлепнулся лицом в грязь. Хсин-оук помогал мне подняться, когда опять сверкнула молния. Он вдруг выпустил мою руку и издал хриплый, захлебывающийся крик.

– Что такое? – заорал я. – Что ты увидел?

– Взгляни! Посмотри на землю!

При следующей вспышке молнии прямо перед собой я увидел громадный зубчатый след стопы Шве Доук. Но рядом с ним был отпечаток поменьше, странно бесформенный, почти овальный.

– Что это? – испугался я. – От чего это след?

– Это след ноги, – сказал хсин-оук. – Человеческой, хотя раздавленной и искалеченной почти до неузнаваемости.

Я в ужасе застыл на месте, молясь, чтобы еще раз сверкнула молния, чтобы я сам мог убедиться в истинности того, что он сказал. Я ждал и ждал, но, казалось, прошла целая вечность, прежде чем небеса вновь осветились. А дождь тем временем лил с такой силой, что следы на земле смыло.

9

В 1905 году, на девятнадцатый год королевского изгнания, в Ратнагири прибыл новый районный администратор. Он, по сути, единолично отвечал за сношения с бирманской королевской семьей. Должность была важной, и на этот пост почти всегда назначали сотрудников Индийской гражданской службы – избранных, авторитетнейших среди кадровых чиновников, управлявших территорией Британской Индии. Чтобы попасть в Индийскую гражданскую службу, кандидаты должны были сдать трудные экзамены в самой Англии. Подавляющее большинство среди прошедших испытание были англичанами, но изредка среди них встречались и индийцы.

Администратор, прибывший в 1905-м, был индийцем по имени Бени Прасад Дей. Ему было чуть за сорок, и в Ратнагири он был чужаком – бенгалец из Калькутты, которая на карте Индии находилась ровно на другом конце по диагонали. Администратор Дей был худым и сутулым, нос у него заканчивался острым, похожим на клюв кончиком. Он одевался в элегантные костюмы с Сэвил-роу и носил очки в золотой оправе. В Ратнагири он прибыл в сопровождении жены Умы, которая была лет на пятнадцать моложе, высокая энергичная женщина с густыми вьющимися волосами.

Король Тибо с балкона наблюдал, как официальные лица Ратнагири собирались на пристани Мандви, чтобы приветствовать нового администратора и его молодую супругу. Первое, на что он обратил внимание, это необычный наряд мадам администратор. Озадаченный король передал бинокль королеве:

– Что это на ней надето?

– Это просто сари, – после долгой паузы проговорила королева. – Но она носит его в новом стиле.

И рассказала, что индийские чиновники придумали новый способ носить сари, со всякими мелочами, заимствованными из европейского костюма, – нижняя юбка, блузка. Королева слышала, будто по всей Индии женщины перенимают новый стиль. Но в Ратнагири, конечно же, все приходит с опозданием – сама она никогда не имела возможности ознакомиться с новой модой из первых рук.

Королева повидала множество официальных лиц, которые приходили и уходили, индийцы и англичане; она считала их своими врагами и тюремщиками, выскочками, не заслуживающими уважения. Но сейчас она была заинтригована.

– Надеюсь, он приведет с собой жену, когда явится с визитом. Было бы интересно узнать, как носят такое сари.

Несмотря на многообещающее начало, первая встреча королевской семьи с новым администратором едва не закончилась катастрофой. Администратор Дей и его супруга прибыли как раз в то время, когда политика серьезно занимала умы людей. Каждый день поступали сообщения о митингах, маршах и петициях, народ призывали бойкотировать товары британского производства, женщины разводили костры из ланкаширской ткани. На Дальнем Востоке шла война между Россией и Японией, и впервые, кажется, азиатская страна могла одержать верх над европейской державой. Индийские газеты полны были новостей об этой войне и о том, что это будет означать для колонизированных стран.

Не в обычаях короля было встречать чиновников, являвшихся в Аутрем-хаус. Но он очень внимательно следил за русско-японской войной и желал знать, что об этом думают люди. Когда гости появились на пороге, король первым делом заговорил о войне.

– Администратор-сахиб, – без преамбул начал он, – вы видели новости? Японцы разгромили русских в Сибири?

Гость сдержанно поклонился:

– Разумеется, я видел сообщения, Ваше Величество. Но должен признаться, что не склонен придавать этому событию такое большое значение.

– Вот как? Что ж, я удивлен. – Король нахмурился, давая понять, что не намерен оставлять эту тему.

Накануне вечером Уму и администратора подробно проинструктировали о предстоящем визите в Аутрем-хаус. Им рассказали, что король никогда не участвует в подобных мероприятиях, их примет королева в приемной на первом этаже. Но, войдя, они обнаружили, что король очень даже участвует: одетый в мятую лоунджи, он расхаживал по комнате, шлепая себя по бедру свернутой в трубку газетой. Лицо его было бледным и одутловатым, а редкие седые волосы в беспорядке сбились на затылке.

Королева же оказалась ровно такой, какой должна была быть, – она сидела в высоком кресле спиной к дверям. Ума знала, что это часть заведенного порядка: посетители должны войти и в полном молчании рассесться на низких табуретах вокруг Ее Величества. Так королева пыталась сохранить дух мандалайского протокола: поскольку британские представители были непреклонны в своем отказе выполнять шико, она, в свою очередь, взяла за правило не замечать их присутствия. Уме велено было держаться начеку в приемной и внимательно глядеть под ноги, на валяющиеся там и сям мешки с рисом и корзины с далом. Эту комнату иногда использовали в качестве кладовой, и несколько неосторожных посетителей уже имели несчастье попасть в коварные ловушки: запросто можно было наткнуться на горы перца чили, спрятанные под диваном, или горшки с соленьями на книжных полках. Однажды грузный суперинтендант уселся прямо на колючие кости сушеной рыбы. В другой раз почтенный старый окружной судья, застигнутый врасплох мощным ароматом перца, чихнул так, что его вставные зубы пролетели через всю комнату и с клацанием упали у ног королевы.

Эти “истории в приемной” вызвали у Умы большие опасения, побудив ее закрепить свое сари непомерным количеством заколок и булавок. Однако, войдя, она обнаружила, что обстановка подействовала на нее вовсе не так, как ожидалось. Ума не только не сконфузилась, но странным образом почувствовала себя спокойно среди привычных запахов риса и мунг-дала. В любой другой обстановке королева Супаялат, с ее лицом-маской и лиловыми губами, показалась бы жутковатым призраком, но домашние запахи, такие знакомые, словно смягчали черты королевы, разбавляли суровую непреклонность.

В противоположном конце комнаты король громко похлопывал по ладони свернутой газетой.

– Итак, администратор-сахиб, – сказал он, – думали вы когда-нибудь, что мы доживем до дня, когда станем свидетелями того, как восточная страна громит европейскую державу?

Ума затаила дыхание. За несколько последних недель администратор много раз вступал в жаркие споры о последствиях японской победы над Россией. Некоторые из них заканчивались взрывами гнева. Сейчас она с тревогой наблюдала, как ее муж откашлялся.

– Я убежден, Ваше Величество, – ровным голосом заговорил администратор, – что победа Японии вызвала бурное ликование среди националистов в Индии и, без сомнения, в Бирме тоже. Но поражение русского царя ни для кого не стало сюрпризом и нисколько не успокоило врагов Британской империи. Империя сегодня сильнее, чем когда бы то ни было. Стоит лишь взглянуть на карту мира, чтобы увидеть истину.

– Но со временем, администратор-сахиб, все меняется. Ничто не длится вечно.

Голос гостя зазвучал резче:

– Могу ли я напомнить Вашему Величеству, что хотя Александр Великий провел в степях Центральной Азии не более нескольких месяцев, основанные им сатрапии существовали и столетия спустя? Британской империи, напротив, уже более ста лет, и вы можете быть уверены, Ваше Величество, что ее влияние сохранится и на грядущие века. Могущество Империи таково, что она способна противостоять всем вызовам, и останется таковым в обозримом будущем. Я мог бы взять на себя смелость указать, Ваше Величество, что вас не было бы здесь сегодня, если бы вам объяснили это двадцать лет назад.

Король вспыхнул, молча глядя на администратора. Ответить за него пришлось королеве. Она подалась вперед, впившись длинными острыми ногтями в подлокотники кресла.

– Довольно, мистер администратор, – прошипела она. – Хватит, бас каро[44].

На мгновение воцарилась тишина, в которой единственным звуком был скрип ногтей королевы, царапавших полированные подлокотники кресла. Воздух в комнате, казалось, заколебался, как будто над полом внезапно поднялось горячее марево.

Уму усадили между Долли и Второй принцессой. Застыв, она в ужасе и смятении слушала разговор мужа с королем. На стене перед ней висела маленькая акварель, пейзаж: залитая багряным рассветным сиянием равнина, сквозь дымку тающего ночного тумана проступают шпили пагод. Ума хлопнула в ладоши и громко воскликнула:

– Паган!

В тесной комнате слово это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все вскочили, обернувшись к Уме. Она подняла руку, указывая на картину:

– Это ведь Паган, верно?

Вторая принцесса, сидевшая рядом с Умой, с готовностью поддержала отвлекающий маневр:

– Да, совершенно верно. Долли может вам рассказать – это она нарисовала.

Ума повернулась к стройной даме, сидевшей по левую руку. Долли Сейн, припомнила она, их представили друг другу. Ума еще обратила внимание на ее необычный вид, но была слишком сосредоточена на соблюдении церемоний и не успела приглядеться к Долли.

– Это в самом деле нарисовали вы? Поразительно, прекрасная работа.

– Благодарю вас, – тихо ответила Долли. – Я перерисовала из книги.

Глаза их встретились, и они обменялись короткими улыбками. Внезапно Ума поняла, что ее так поразило: эта мисс Сейн – возможно, самая красивая женщина из всех, что она видела.

– Мадам администратор, – королева постучала костяшками пальцев по подлокотнику кресла, – откуда вы знаете, что это Паган? Вы бывали в Бирме?

– Нет, – с сожалением призналась Ума. – Хотела бы, но нет. Мой дядя живет в Рангуне, и он однажды прислал мне картину.

– Вот как? – И королева кивнула.

На нее произвело впечатление то, как молодая женщина вмешалась, чтобы спасти положение. Самообладание было качеством, которым она всегда восхищалась. Было что-то привлекательное в этой женщине, Уме Дей, – ее живость и естественность составляли приятный контраст с высокомерием ее мужа. Если бы королева не держала себя в руках, она бы точно указала на дверь администратору, и это непременно плохо закончилось бы. Нет, эта миссис Дей очень правильно поступила, вмешавшись.

– Мы желали бы поинтересоваться, мадам администратор, – заговорила королева, – как ваше настоящее имя? Мы так и не смогли привыкнуть к вашей манере называть женщин по имени мужа или отца. В Бирме мы так не поступаем. Возможно, вы не против сообщить нам ваше имя по рождению?

– Ума Деби, но все зовут меня просто Ума.

– Ума? – удивилась королева. – Это имя нам знакомо. Должна сказать, вы хорошо говорите на хиндустани, Ума.

В голосе прозвучала нотка очевидного одобрения. И она, и король свободно говорили на хиндустани, именно этот язык она предпочитала в общении с чиновниками. Королева обнаружила, что беседа на хиндустани обычно ставит правительственных служащих в невыгодное положение – особенно индийцев. Чиновники из Гражданской службы зачастую неплохо говорили на хиндустани, а те, кто не говорил, без колебаний отвечали на английском. Индийцы же, среди которых часто встречались парсы или бенгальцы, какие-нибудь мистер Чаттерджи или мистер Дорабджи, очень редко свободно владели хиндустани. И, в отличие от своих британских коллег, не решались переходить на другой язык, хотя их, казалось, смущало то, что королева Бирмы говорит на хиндустани лучше, чем они. Они запинались, заикались, и уже через несколько минут язык у них окончательно прилипал к гортани.

– Я выучила хиндустани в детстве, Ваше Величество, – сказала Ума. – Мы некоторое время жили в Дели.

– Ачча?[45] Что ж, теперь мы хотели бы спросить вас еще кое о чем, Ума. – Королева взмахнула рукой, подзывая: – Вы можете подойти к нам.

Ума приблизилась к королеве и склонила голову.

– Ума, – прошептала королева, – мы хотим рассмотреть вашу одежду.

– Ваше Величество!

– Как видите, мои дочери носят сари на местный манер. Но я предпочитаю новую моду. Она гораздо элегантнее – так сари больше похоже на хтамейн. Будет не слишком навязчиво попросить вас открыть нам секреты этого нового стиля?

Ума весело прыснула:

– Я буду очень рада, когда вам будет угодно.

Королева резко повернулась к администратору:

– Вам, администратор-сахиб, несомненно, не терпится отправиться в офис и приступить к исполнению множества возложенных на вас задач. Но могу ли я просить вас позволить вашей жене задержаться у нас еще ненадолго?

Администратор удалился, и, вопреки изначальным катастрофическим предзнаменованиям, визит завершился очень дружелюбно, остаток дня Ума провела в Аутрем-хаус, болтая с Долли и принцессами.

Дом администратора называли резиденцией. Это было большое бунгало с портиком и высокой черепичной крышей. Оно стояло на гребне холма, окнами на юг – на залив и долину реки Каджали. Вокруг раскинулся окруженный стеной сад, который тянулся вниз по склону, обрываясь прямо над речной долиной.

Однажды утром Ума обнаружила узкую калитку, скрытую зарослями бамбука в дальнем конце сада. Калитка заросла травой, но Ума смогла сдвинуть ее ровно настолько, чтобы протиснуться в щель. В каких-то двадцати футах от калитки начинался лесистый утес, нависающий над долиной Каджали. На самом краю стоял пипул – священный фикус – величественное старое дерево с густой бородой воздушных корней, свисающих с корявых серых ветвей. Судя по всему, тут паслись козы – земля под деревом была вытоптана, подлесок начисто обглодан. Цепочки черного помета вели вниз по склону. Пастухи устроили себе здесь наблюдательный пункт, насыпав земли и камней под стволом дерева.

Открывшийся вид поразил Уму: извилистая река, устье, излучина залива, продуваемые ветрами скалы – отсюда видно было больше, чем из резиденции на вершине холма. Она вернулась сюда на следующий день, и еще через день. Пастухи приходили только на рассвете, остальное время место было совсем пустынным. Она завела привычку каждое утро выскальзывать из дома, оставляя дверь спальни закрытой, чтобы слуги думали, будто она еще спит. И час-другой сидела с книгой в густой тени пипула.

Однажды утром из бороды воздушных корней пипула внезапно появилась Долли. Она пришла в резиденцию вернуть кое-какую одежду, которую Ума отправила в Аутрем-хаус, – нижние юбки и блузки, чтобы принцессы могли заказать такие же у портного. Долли ждала в гостиной, пока слуги повсюду разыскивали Уму. Они обыскали весь дом и сдались, мемсахиб нет дома, сказали они, – должно быть, улизнула погулять.

– Но как ты узнала, что я здесь?

– Наш кучер дружит с вашим.

– Так это Канходжи сказал тебе?

Канходжи был старшим кучером, который возил Уму по городу.

– Да.

– Интересно, а он откуда прознал о моем секретном дереве?

– Сказал, что услышал от пастухов, которые приводят сюда коз по утрам. От пастухов из деревни.

– Правда? – Ума смутилась. Неловко было узнать, что пастухи осведомлены о ее тайном месте, хотя она ни разу не встречала их здесь. – Ладно, но вид отсюда великолепный, правда же?

Долли окинула долину безразличным взглядом.

– Я так привыкла к нему, что совсем не задумываюсь.

– Мне кажется, тут потрясающе. Я прихожу сюда почти каждый день.

– Каждый день?

– Ненадолго.

– Могу понять почему. – Долли помедлила, глядя на Уму. – Вам, должно быть, одиноко здесь, в Ратнагири.

– Одиноко?

Ума была захвачена врасплох и смущена. Ей ни разу не приходило в голову использовать это слово по отношению к себе. Не то чтобы она никогда ни с кем не виделась или ей нечем было заняться – об этом заботился администратор. Каждый понедельник из его офиса присылали служебную записку со списком дел на неделю – муниципальное мероприятие, спортивный праздник в школе, вручение наград в профессиональном колледже. Обычно у нее была только одна официальная встреча в день, не так много, но и не настолько мало, чтобы дни казались утомительно длинными. В начале недели она внимательно просматривала список, а потом оставляла на туалетном столике, придавив чем-нибудь тяжелым, чтобы случайно не улетел. Ума опасалась ненароком пропустить какое-нибудь мероприятие, но шансов на это было мало. Офис администратора исправно присылал напоминания – примерно за час до каждой встречи в резиденцию прибывал слуга напомнить Канходжи, чтобы тот подготовил гаари. Она всегда слышала, что лошади уже у крыльца, они фыркали, топтались по гравию, а Канходжи цокал языком, ц-ц-ц….

Лучшей частью всех этих мероприятий была поездка в город и обратно. В стенке кареты за сиденьем кучера имелось окошко. Каждые несколько минут Канходжи просовывал в него свое маленькое сморщенное лицо и докладывал о местах, мимо которых они проезжают, – судебная палата, тюрьма, колледж, базар. По временам ей ужасно хотелось выскочить из кареты, заглянуть на базар, поторговаться с торговками рыбой. Но Ума понимала, что это будет скандал, администратор вернется домой и скажет: “Тебе следовало предупредить меня, и я отдал бы бандобаст”[46]. Но бандобаст испортило бы все удовольствие: собралась бы половина города, каждый из кожи вон лез бы, чтобы угодить администратору. Лавочники отдали бы все, на что упал ее взгляд, а по возвращении домой носильщики и хансама[47] дулись бы на нее, как будто она их попрекала.

– А ты, Долли? – спросила Ума. – Тебе одиноко здесь?

– Мне? Я прожила тут почти двадцать лет, теперь это мой дом.

– Да ты что? – поразилась Ума. Было просто невероятно, что женщина такой красоты и достоинства большую часть своей жизни провела в этом маленьком захолустном городишке. – Ты хоть немного помнишь Бирму?

– Я помню дворец в Мандалае. Особенно стены.

– Почему стены?

– Многие стены были облицованы зеркалами. Там был огромный зал, его называли Стеклянный Дворец. Все из хрусталя и золота. Если лечь на пол, можно было увидеть свое отражение повсюду.

– А Рангун? Ты помнишь Рангун?

– Наш пароход стоял там на якоре пару ночей, но нам не позволили выйти в город.

– У меня дядя в Рангуне. Работает в банке. Если бы я навещала его, я бы тебе рассказала про город.

Долли внимательно посмотрела на Уму:

– Думаете, я хочу узнать про Бирму?

– А разве нет?

– Нет. Нисколько.

– Но ты так давно там не была.

Долли рассмеялась:

– Кажется, вы меня жалеете, да?

– Нет, – снова смутилась Ума. – Нет.

– Нет повода жалеть меня. Я привыкла жить за высокими стенами. Мандалай не слишком отличался. И я на самом деле не жду большего.

– Ты никогда не думала вернуться?

– Никогда! – страстно выдохнула Долли. – Если я сейчас поеду в Бирму, я буду там иностранкой, меня станут звать калаа, как всех индийцев, – захватчик, чужак из-за моря. Думаю, для меня это будет очень тяжело. Я никогда не смогу избавиться от мысли, что однажды мне снова придется уехать. Вы поняли бы, если бы знали, каково нам пришлось, когда мы уезжали.

– Это было так ужасно?

– Я мало что помню, и это, наверное, своего рода милость Господня. Иногда вижу как будто урывками. Это как каракули на стене – сколько их ни закрашивай, всегда кусочек проступает, но недостаточно, чтобы сложить целое.

– Что ты видишь?

– Пыль, факелы, солдаты, толпа людей, чьи лица неразличимы в темноте… – Долли вздрогнула. – Я стараюсь об этом много не думать.

После этой встречи, за удивительно короткое время, Долли и Ума стали близкими подругами. По меньшей мере раз в неделю, иногда дважды или даже чаще, Долли приезжала в резиденцию и они проводили вместе целый день. Обычно они сидели в доме, разговаривали и читали, но время от времени Долли приходила в голову мысль совершить небольшую экспедицию. Канходжи вез их к морю или в деревню. Когда администратор уезжал по делам, Долли оставалась и на ночь. В резиденции имелось несколько гостевых комнат, и одну из них отвели персонально ей. Они засиживались за разговорами заполночь. Часто даже просыпались на кроватях друг друга, незаметно задремав посреди разговора.

Однажды ночью, набравшись смелости, Ума решилась:

– Про королеву Супаялат говорят ужасные вещи.

– Какие?

– Что по ее приказу убили много людей… в Мандалае.

Долли промолчала, но Ума не отставала:

– Неужели тебе не страшно жить в одном доме с таким человеком?

Долли не ответила, и Ума начала переживать, что обидела подругу. Но тут Долли заговорила:

– Знаешь, Ума… всякий раз, приходя в ваш дом, я вижу картину, что висит прямо напротив парадных дверей…

– Ты имеешь в виду портрет королевы Виктории?

– Да.

– И что? – недоуменно спросила Ума.

– Тебе никогда не приходило в голову, сколько людей было убито во славу королевы Виктории? Должно быть, миллионы, разве не так? Думаю, мне было бы страшно жить рядом с такими портретами.

Несколько дней спустя Ума сняла портрет королевы Виктории со стены и отправила его в судебную палату, в кабинет администратора.

Уме исполнилось двадцать шесть, и уже пять лет она была замужем. Долли на несколько лет старше. Ума беспокоилась: как сложится будущее Долли? Неужели она никогда не выйдет замуж и не родит детей? А как же принцессы? Первой принцессе двадцать три, самой младшей – восемнадцать. Неужели у этих девушек впереди нет ничего, кроме пожизненного заточения?

– Почему никто ничего не делает, – обратилась Ума к мужу, – чтобы устроить брак этих девушек?

– Дело не в том, что никто не пытается, – ответил администратор. – Это королева не позволяет.

В своем кабинете в суде администратор отыскал толстую папку с перепиской, свидетельствующей о попытках его предшественников решить вопрос о будущем принцесс. Девушки были в расцвете своей женственности. Случись в Аутрем-хаус скандал или деликатное происшествие, ответственность легла бы на действующего администратора, бомбейский секретариат не оставлял сомнений на этот счет. Дабы защитить себя, несколько предыдущих администраторов попытались найти принцессам подходящих женихов. Один из них даже написал своим коллегам в Рангун, навести справки о достойных бирманских холостяках, – только чтобы узнать, что во всей стране наберется лишь шестнадцать подобных особ.

По незыблемому обычаю представители правящей династии Бирмы заключали браки исключительно с кровными родственниками. Только мужчины, по обеим линиям происходящие из Конбаунов, могли жениться на ком-то из королевской семьи. Именно королева была виновна в том, что почти не осталось чистокровных принцев, это она уничтожила династию, казнив потенциальных соперников Тибо. Что касается немногих достойных мужчин, ни один не получил одобрения королевы. Она заявила, что никто из них не годится в пару истинной принцессе Конбаун. Она не позволит своим дочерям осквернить кровь, выйдя замуж за мужчину низкого происхождения.

– А как же Долли? – возразила Ума. – Долли ведь не нужен никакой принц.

– Верно, – согласился администратор. – Но ее обстоятельства еще более странные. Всю свою жизнь она провела в обществе четырех принцесс. Но при этом она зависимый человек, прислуга, неизвестного рода и происхождения. Как приступить к поискам мужа для нее? Откуда начать – здесь или в Бирме?

На это Уме нечего было ответить. Ни она, ни Долли больше не поднимали тему замужества и детей. С другими подругами Ума разговаривала только о мужьях, браке, детях – и, конечно, о средствах от собственной бездетности. Но с Долли все было иначе, их дружба не была основана на интимных откровениях и советах по домоводству – ровно наоборот. Обе инстинктивно знали, о чем не следует упоминать – о попытках Умы зачать ребенка, о стародевичестве Долли, – и именно это придавало их встречам такую живость. Когда она была с Долли, Ума чувствовала, как напряжение, обручем стягивающее ее разум, ослабевает, что она может оглядеться вокруг, а не переживать бесконечно о собственной несостоятельности в роли жены. Например, проезжая по сельской местности, она удивлялась тому, как люди выбегают из домов поболтать с Долли, передать ей какую-нибудь мелочь – фрукты, немного овощей, отрез ткани. Долли несколько минут беседовала с ними на конкани, а когда отправлялись дальше в путь, улыбалась и рассказывала: “Дядя этой женщины (или брат, или тетка) когда-то работал в Аутрем-хаус”. Она пожимала плечами, словно говоря, что все это не имеет значения, но Ума видела – в этих встречах есть нечто большее, выходящее далеко за рамки обыденности. Часто Уме хотелось узнать, кто эти люди, о чем они разговаривают с Долли. Но здесь чужой была она, мемсахиб, и это на нее распространялось молчание изгнания.

Порой, когда вокруг собиралась уж очень большая толпа, Канходжи принимался браниться со своего насеста, приказывая деревенщине освободить путь гаари администратора и угрожая вызвать полицию. Женщины и дети косились на Уму, а узнав супругу администратора, испуганно пучили глаза и разбегались.

– Видишь, – однажды со смехом заметила Долли, – люди твоей страны чувствуют себя спокойнее в компании заключенных, чем тюремщиков.

– Я не твой тюремщик.

– А кто же ты тогда? – Долли улыбалась, но в голосе звучал вызов.

– Подруга. Разве нет?

– И это тоже, но случайно.

Ума даже обрадовалась нотке презрения в голосе Долли. Это бодрило после зависти и подобострастия, с которыми она сталкивалась повсюду, будучи женой администратора и верховной мемсахиб этих краев.

Как-то раз, когда они ехали в карете, Долли с Канходжи перебросились парой резких слов через окошко. Довольно быстро завязалась перебранка, и Долли будто забыла о присутствии Умы. Время от времени она делала попытки взять себя в руки и, как обычно, продолжить показывать достопримечательности и вспоминать анекдоты о разных деревушках. Но всякий раз гнев брал вверх, и она снова набрасывалась на кучера.

Ума была заинтригована, ведь говорили эти двое на конкани и она ничего не понимала. О чем они могли спорить так яростно – просто настоящий семейный скандал?

– Долли, Долли, – потрясла она подругу за колено, – что, черт возьми, происходит?

– Ничего. – Долли плотно сжала губы. – Ничего особенного. Все в порядке.

Они направлялись в храм Бхагавати, что стоял на голой скале над бухтой, окруженный стенами средневековой крепости Ратнагири. Едва гаари остановилась, Ума подхватила Долли под руку и повела к полуразрушенным бастионам. Они взобрались на зубчатую стену и огляделись. Под ними стена уходила отвесно вниз, обрываясь в море сотней футов ниже.

– Долли, я хочу знать, в чем дело.

Долли растерянно покачала головой:

– Я хотела бы рассказать, но не могу.

– Долли, ты не можешь взять и наорать на моего кучера, а потом отказываться говорить, о чем шла речь.

Долли заколебалась, и Ума продолжила настаивать:

– Ты должна сказать мне, Долли.

Закусив губу, Долли пристально посмотрела прямо в глаза подруге.

– Если я скажу, обещаешь не рассказывать администратору?

– Да, конечно.

– Даешь слово?

– Официально. Даю слово.

– Дело касается Первой принцессы.

– Продолжай.

– Она беременна.

Ума ахнула, в изумлении прижав ладонь к губам.

– А кто отец?

– Мохан Савант.

– Ваш кучер?

– Да. Вот поэтому ваш Канходжи так злится. Он дядя Моханбхая. Их семья хочет, чтобы королева дала согласие на брак, чтобы ребенок не родился бастардом.

– Но, Долли, как может королева позволить своей дочери выйти замуж за кучера?

– Мы не считаем его простым кучером, – резко возразила Долли. – Для нас он Моханбхай.

– Но его семья, его происхождение?

Долли с отвращением взмахнула рукой.

– Ох, индийцы, – фыркнула она. – Все вы одинаковы, все помешаны на ваших кастах и организации правильных браков. В Бирме женщина, если она любит мужчину, свободна делать что пожелает.

– Но, Долли, – возразила Ума, – я слышала, что королева крайне щепетильна в подобных вопросах. Она считает, что в Бирме нет мужчин, достойных ее дочерей.

– Это ты про список будущих мужей? – Долли засмеялась. – Но, понимаешь, это просто имена. Принцессы ни с кем из них и знакомы не были. Выйти замуж за кого-то из них дело сложное, государственное. А вот то, что произошло между Моханбхаем и принцессой, вовсе не сложно. Это как раз очень просто: они обычные мужчина и женщина, которые провели вместе годы, живя внутри одних и тех же стен.

– Но королева? Неужели она не гневается? А король?

– Нет. Видишь ли, все мы очень привязаны к Моханбхаю, а Мин и Мибия больше других. Думаю, мы все немного любим его, каждый по-своему. Он вместе с нами прошел через все, он всегда оставался рядом. Мы, в некотором смысле, живы благодаря ему, он помог нам сохраниться в добром здравии. Единственный человек, который огорчен случившимся, это сам Моханбхай. Он думает, что твой муж посадит его в тюрьму, когда обо всем узнает.

– А принцесса? Как она себя чувствует?

– Как будто родилась заново, как будто ее вызволили из дома смерти.

– А ты, Долли? Мы никогда не говорили о тебе и твоем будущем. Есть ли у тебя планы выйти замуж, иметь собственных детей? Ты никогда об этом не задумывалась?

Долли прислонилась к стене, глядя на бушующее внизу море.

– Сказать по правде, Ума, раньше я все время думала о детях. Но как только мы узнали о ребенке принцессы – ребенке Моханбхая, – случилась странная вещь. Все подобные мысли разом улетучились из моей головы. Сейчас, просыпаясь, я чувствую, что это мой ребенок, что он растет внутри меня. Сегодня утром я слышала, как девочки расспрашивали Первую принцессу: “Малыш растет?”, “Ты чувствовала ночью, как он ворочается?”, “Это малышка? Где сейчас ее пяточки?”, “Можно потрогать ее головку?” А мне не нужно было ни о чем спрашивать, я чувствовала, что могу ответить на любой такой вопрос, как будто это мой собственный ребенок.

– Но, Долли, – мягко проговорила Ума, – это не твой ребенок. Как бы тебе ни хотелось, но он не твой и никогда не будет твоим.

– Тебе это, должно быть, кажется очень странным, Ума. Я понимаю, как это выглядит для человека со стороны, такого, как ты. Но для нас все иначе. В Аутрем-хаус мы живем очень тесной жизнью. Каждый день на протяжении двадцати лет мы просыпаемся под одни и те же звуки, слышим одни и те же голоса, видим одни и те же лица и пейзажи. Нам пришлось довольствоваться тем, что имеем, искать то счастье, которое можем найти. Для меня не имеет значения, кто вынашивает этого ребенка. В глубине души я чувствую, что несу ответственность за его зарождение. Достаточно того, что он приходит в нашу жизнь. Он станет моим.

Взглянув на Долли, Ума увидела, что глаза ее полны слез.

– Долли, разве ты не видишь, что после рождения этого ребенка все изменится? Привычная вам жизнь в Аутрем-хаус закончится. Долли, ты должна уйти, пока можешь. Ты вольна уйти – лишь ты остаешься здесь по своей воле.

– И куда я пойду? – улыбнулась Долли. – Это единственное место, которое я знаю. Это мой дом.

10

Когда полные тиковых бревен чаунги, порожденные муссоном, вливались в Иравади, это было похоже на столкновение поездов. Разница заключалась в том, что эта катастрофа непрерывно нарастала, длилась много дней и ночей, несколько недель. Река к тому времени превращалась в разбухший яростный поток, изнуренный перекрещивающимися течениями и изрытый водоворотами. Когда притоки врывались в реку, двухтонные бревна, кувыркаясь, взлетали в воздух, пятидесятифутовые стволы подпрыгивали над водой, словно запущенные озорниками плоские камешки. Грохот напоминал артиллерийскую канонаду, а звуки взрывов разносились на многие мили вглубь материка.

Именно в этих местах, где река встречалась со своими притоками, прибыль тиковых компаний подвергалась максимальному риску. В это время года течение Иравади становилось настолько стремительным, что дерево можно считать потерянным, если его быстро не доставить к берегу. Именно здесь по необходимости бревна передавали от наземных носильщиков водным, от у-си и слонов – матросам и плотовщикам.

Слияния водных потоков охраняли специальные ловцы, которые вытаскивали бревна из реки, за скромные три анна за бревно пловцы устраивали живую сеть через всю реку, вытягивая стволы из бурного течения и направляя к берегу. К началу сезона целые деревни снимались с места и перебирались к реке, занимая удобные позиции. Дети дежурили вдоль берега, в то время как старшие по грудь в воде шныряли между гигантскими стволами, пританцовывая вокруг бурлящих тиковых водоворотов. Некоторые из ловцов возвращались на берег, лежа ничком на пойманном бревне, другие сидели верхом, свесив ноги. Были и те, кто стоял в полный рост, цепкими пальцами ног управляя вертлявым, поросшим мхом стволом, – это были владыки реки, признанные ловцы-мастера.

Доставленные к берегу бревна пришвартовывали и закрепляли. Когда их набиралось достаточно, опытные плотогоны связывали их вместе в плот. Все плоты были одинакового размера, количество бревен установлено распоряжением компании, ровно триста шестьдесят в каждом, круглое число – тридцать дюжин. По одной тонне или даже больше на бревно – каждый такой плот имел тоннаж небольшого линкора, а его палуба вполне могла вместить ярмарку или армейский плац. В центре каждой из этих плавучих платформ стояла хижина, выстроенная плотогонами для команды. Как и временные жилища в тиковых лагерях, эти плавучие хижины возводились за считаные часы. И точно так же они были совершенно одинаковыми в плане, но всегда различными по исполнению – одна выделялась быстрорастущими побегами дикого винограда, другая – курятником или даже навесом для свиньи или козы. На каждом плоту имелась высокая мачта и шест с охапкой травы на верхушке – подношение речным натам. Прежде чем отправить плоты в плавание, им присваивали номера, которые должны быть вывешены на мачтах вместе с флагом компании, которой они принадлежат. Плоты двигались только от рассвета до заката, покрывая в день от десяти до пятнадцати миль, приводились в движение исключительно течением реки и управлялись лишь веслами. Путешествие в Рангун из дальних лесов могло занять пять недель или даже больше.

Каждый сезон Раджкумар находил тот или иной предлог, чтобы провести хотя бы несколько дней на этих плотах. Было какое-то гипнотическое наслаждение в цикличности ритма жизни на этих громадных прямоугольных платформах – в контрасте между восхитительной томностью дневных часов, когда зачастую заняться было нечем, кроме как наблюдать за волочащимся по воде рыболовным крючком, и напряженным волнением закатной швартовки, когда тросы с шипением летают между палубой и берегом и всем приходится бегать гасить дымящееся дерево. Несмотря на свои огромные размеры, плоты были хрупкими, и, натолкнувшись на перекат или песчаную отмель, они могли развалиться в считаные минуты. Крепкая с виду поверхность их была обманчива, как зыбучий песок. Между бревнами постоянно открывались и закрывались тысячи щелей, каждая из которых была маленькой, но смертельной ловушкой для застрявшей лодыжки.

Многие из плотогонов были родом из Читтагонга, и для Раджкумара было особым удовольствием вернуться к диалекту своего детства; смаковать на языке памятную остроту дала с рыбьими головами или джол[48] с рыбьими хвостами, приправленных семечками нигеллы и горчицей; вновь следить, как меняется течение реки – замедляется по мере того, как она растекается по равнине, а потом вновь резко ускоряется, приближаясь к ущелью; наблюдать за неожиданными переменами пейзажа – то зеленый густой лес, то выжженная красная пустыня, усеянная скелетами иссохших, опаленных солнцем пальм.

Из всех речных видов самым странным был тот, что открывался чуть южнее великого вулканического пика горы Поупа. Иравади здесь описывала широкую плавную дугу, разливаясь в невиданную ширину. На восточном берегу реки появлялась гряда невысоких зловонных курганов. Эти холмы были покрыты густым илом, массой, которая по временам сама собой воспламенялась под жарким солнцем, выбрасывая в реку струи огня. По ночам часто можно было увидеть маленькие колеблющиеся языки пламени, ковром покрывающие склоны.

Местные жители называли этот ил земляным маслом; он был темного, переливающегося зеленого цвета – цвета крыльев навозной мухи. Он сочился из скал, подобно поту, собираясь в блестящие, подернутые зеленой пленкой лужицы. Местами лужи сливались вместе, образуя ручьи и речушки, маслянистую дельту, которая веером растекалась вдоль берегов. Запах этого “масла” был настолько сильным, что разносился по всей Иравади, и лодочники энергичнее махали веслами, проплывая мимо этих склонов, мимо земли вонючих ручьев – Енанджауна.

Это было одно из немногих мест в мире, где нефть сама собой просачивалась на поверхность земли. Задолго до открытия двигателя внутреннего сгорания это земляное масло уже имело неплохой рынок сбыта, его широко использовали в качестве мази для лечения некоторых кожных заболеваний. Купцы приезжали в Енанджаун даже из далекого Китая, чтобы добыть этого вещества. Сбор нефти был делом местного народа горящих холмов, племени, известного как твин-за, – сплоченная скрытная группа изгнанников, беглецов и чужестранцев.

На протяжении поколений семьи твин-за держали за собой персональные источники и прудики, собирая нефть ведрами и тазами и отвозя ее в ближайшие городки. Многие из резервуаров Енанджауна использовались так долго, что уровень нефти опустился ниже поверхности земли, вынуждая их владельцев копать ямы. В результате некоторые из прудов постепенно превратились в колодцы глубиной в сотню футов и больше – гигантские пропитанные нефтью ямы, окруженные горами вынутого песка и грунта. Некоторые из этих колодцев были выработаны настолько, что внешне напоминали маленькие конические вулканы с крутыми склонами. На такой глубине нефть нельзя уже было зачерпнуть, просто опустив туда ведро, и твин-за опускались туда сами, на веревках, задерживая дыхание, как ловцы жемчуга.

Частенько, когда плот причаливал не слишком далеко от Енанджауна, Раджкумар ходил посмотреть, как работают твин-за. Стоя на краю колодца, он наблюдал, как человек спускается в шахту, медленно вращаясь на стропе. Веревка через блок привязана к его жене, другому родственнику или домашней скотине. Они опускали его, поднимаясь по склону холма, а почувствовав, как он дергает за другой конец, вытаскивали наружу, спускаясь вниз. Устья колодцев были скользкими от пролитой нефти, и нередко неосторожные работники и маленькие дети сваливались туда. Часто эти падения оставались незамеченными: никаких брызг, лишь легкая рябь. Невозмутимость – одно из свойств нефти, на ее поверхности нелегко оставить след.

После посещения Енанджауна пропитанные нефтью призраки преследовали воображение Раджкумара. Каково это – утонуть в такой слизи? Почувствовать, как зеленая жижа цвета крыльев навозной мухи смыкается над твоей головой, заливает уши и ноздри?

Когда ему было восемнадцать, Раджкумар наткнулся в Енанджауне на необычное зрелище. Он заметил пару иноземцев, белых, расхаживающих от колодца к колодцу. С того времени, когда бы он ни возвращался туда, на нефтяных склонах появлялось все больше и больше европейцев, вооруженных инструментами и геодезическими треногами. Они приезжали из Франции, Англии и Америки и, говорят, предлагали твин-за хорошие деньги, выкупая их скважины и колодцы. На холмах стали подниматься деревянные обелиски, похожие на деревянные пирамиды, внутри которых беспрестанно стучали по земле огромные механические клювы.

В одно из посещений Енанджауна на плот Раджкумара взяли пассажира. Его звали Бабурао, и был он из Гунтура, из Индии. Волосы так густо покрывали его тело, что даже когда на нем была всего лишь одна хлопковая безрукавка, казалось, что он одет в тонкую проволочную сетку. У него была куча денег, и поздно вечером он щедро наливал плотогонам выпивку. Он называл себя майстри, вербовщик, и только что привез сорок восемь куринги с востока Индии в Енанджаун. Нигде не сделаешь деньги быстрее, рассказывал он. Иностранные компании разрабатывают нефть и отчаянно нуждаются в рабочих. Им нужны люди, и они готовы щедро платить. В Бирме рабочих найти трудно, мало кто из бирманцев настолько беден, чтобы мириться с такими условиями, как в Енанджауне. Но у нас в Индии, рассказывал Бабурао, несметные тысячи людей, которые до того отчаянно стремятся уехать, что готовы подписаться на многолетние заработки. Молодой парень вроде Раджкумара мог бы быстро разбогатеть на этом деле. Что может быть легче? Нужно всего лишь несколько сотен рупий, чтобы оплатить проезд в одну сторону для нанятых.

Раджкумар медленно побрел к краю плота, закурил чируту и улегся плашмя на бревна. Лицо его оказалось в нескольких дюймах от воды, и косяки крошечных речных рыбок поднялись к поверхности, чтобы подхватить падающий пепел. Встреча с майстри случилась ровно в тот момент, когда вопросы о будущем не выходили у него из головы. Почти весь прошлый год Сая Джон твердил, что Раджкумару надо решать, что делать дальше: “Славные деньки в качестве моего луга-лей подходят к концу. Пришло время найти собственное место в мире”.

Больше всего на свете Раджкумар хотел заниматься торговлей тиком, потому что знал, что никогда не будет так хорошо знаком ни с каким иным ремеслом. Но проблема заключалась в том, что он не обладал никакими специальными умениями, которые позволили бы работать в компании в качестве у-си или плотогона. Впрочем, и перспектива зарабатывать жалкие двадцать-тридцать рупий в месяц не слишком привлекала. Что тогда?

Лучший способ войти в тиковый бизнес, решил Раджкумар, это приобрести лесной склад. В своих путешествиях вниз по реке он время от времени останавливался в речном порту Хензада. Там теперь жил его старый друг До Сай со своей женой Нау Да и двумя детьми. Он работал на небольшом складе, командовал парой слонов. До Сай предложил Раджкумару организовать собственную лесную биржу: владение складским хозяйством – хороший способ входа в торговое дело.

– Ты можешь начать с малого, – сказал он. – Хотя бы с одного слона. Я буду работать с тобой за половину обычного жалованья в обмен на долю в бизнесе.

Все, что нужно было, это первоначальное вложение капитала.

Раджкумар взял за правило никогда не забирать больше определенной части своего жалованья, а остальное класть на банковский счет Сая Джона. Но за все эти годы его сбережения составляли не больше пары сотен рупий. Чтобы завести тиковую биржу, требовалось несколько тысяч – слишком много, чтобы занимать у Сая Джона. С другой стороны, поездка в Индию с Бабурао обойдется немногим дороже, чем позволяет его нынешний капитал. А если удастся уговорить Сая Джона одолжить недостающее, тогда через несколько лет у него будет достаточно, чтобы открыть свое дело.

Вернувшись в Мандалай, Раджкумар дождался удобного момента для разговора с Сая Джоном.

– Мне нужно в долг всего несколько сотен рупий, – скромно произнес он, не вдаваясь в излишние объяснения. – И они вернутся с лихвой. Сая?

Через три месяца Раджкумар уехал в Индию с Бабурао. Путь от Рангуна до Калькутты занял четыре дня, и еще четыре ушло на поездку вниз по побережью в сторону Мадраса. В небольшом торговом городке Бабурао нанял две повозки, запряженные волами, нарядил их в праздничные попоны. Купил на базаре несколько мешков обжаренного риса и нанял полдюжины искусно владеющих дубинками латиялов в качестве охраны.

Они отправились в путь под грохот барабанов, шествие напоминало свадебную процессию, движущуюся к месту церемонии. По пути Бабурао расспрашивал встречных о ближайших деревнях. Богатые они или бедные? Владеют ли крестьяне землей или арендуют? Представители каких каст там живут?

Они остановились в маленьком селении – кучка ветхих домишек, сгрудившихся вокруг громадного дерева баньяна. Бабурао уселся под деревом и велел барабанщикам начинать. Вся жизнь в деревне разом остановилась. Мужчины бегом примчались с поля, побросав запряженных волов. Ребятишки ринулись, спотыкаясь и падая, прямиком через рисовые чеки. Из хижин вышли женщины с младенцами на руках.

Бабурао созывал всех в тень баньяна. Когда собралась достаточно плотная толпа, он заговорил, голос его звучал так, словно он благоговейно декламировал священные строки Рамаяны. Он говорил о земле золота, Бирме, которую Британский Сакар[49] объявил частью Индии. Он показал на платок с кистями, обернутый вокруг его шеи, и предложил слушателям пощупать его; он воздел вверх руки, чтобы каждый мог увидеть его золотые перстни с рубинами. Все это, сказал Бабурао, из Бирмы, золотого края. Пока он не отправился туда, у него самого не было ничего, ни козы, ни коровы.

– И все это может быть и вашим, – убеждал Бабурао крестьян. – Не в следующей жизни. Не через год. Прямо сейчас. Это может быть вашим уже сейчас. Нужно лишь, чтобы крепкий мужчина из вашей семьи поставил отпечаток пальца вот на этой бумаге.

Он зачерпнул из бархатного мешочка пригоршню серебряных монет и высыпал обратно с громким звяканьем.

– Есть здесь кто-нибудь, у кого имеются долги? Есть среди вас тот, кто задолжал землевладельцу? Вы можете разобраться со своими обязательствами прямо сейчас, прямо здесь. Как только ваши сыновья и братья поставят отпечаток на этом контракте, эти деньги станут вашими. А через несколько лет они заработают достаточно, чтобы выкупить себя. И тогда они будут вольны или вернуться, или остаться в Бирме, как пожелают.

Пятнадцать человек подписали контракт в этой деревне и двадцать три – в следующей, некоторые с охотой сами бросились вперед, других подтолкнули родственники, а чьи-то руки были насильно прижаты к бумаге отцами и братьями. С маленькими коробками и узелками с одеждой в руках бедолаги побрели следом за повозкой Бабурао в город. Латиялы прикрывали тылы, следя, чтобы никто не отстал. Каждые несколько часов они останавливались перекусить рисом с солью.

Когда добрались до побережья, Бабурао нанял лодку до Калькутты. Многие из мужчин никогда прежде не видели моря. Волны пугали их, и ночью один из нанятых прыгнул за борт. Бабурао прыгнул следом и затащил парня обратно в лодку. Неудачливый беглец наглотался воды. Он был вялым, тощим, с торчащими костями. Барбурао перекинул парня через борт лодки, согнув его пополам над планширом. Потом взгромоздился сверху, прижав корпус коленом. Ритмично толкая ногой, он прижимал парня к балке, надавливая на желудок, пока проглоченная вода не потекла изо рта вместе с губчатой массой соленого риса.

– Куда это ты собрался? – почти нежно ворковал Бабурао, как будто напевал песню своей возлюбленной. – А как же деньги, что я отдал твоему отцу, чтобы он мог выплатить долг? Что пользы от твоего трупа и для него, и для меня?

В Калькутте они сели на пароход “Дафферин”, принадлежавший британской компании. У Бабурао был уговор со стюардом: поскольку он, со своим бизнесом, был ценным клиентом, ему предоставили бесплатный проезд вторым классом. Прикарманив деньги Раджкумара, Бабурао позволил тому спать на полу в своей каюте. Тридцать восемь мужчин, прибывших с ними, отправили вниз, в охраняемый трюм на корме судна.

Там уже обретались пара тысяч других будущих иммигрантов. По большей части мужчины, но были среди них и полторы сотни женщин. В задней части, выступая над кильватерным следом корабля, была закреплена узкая деревянная платформа с четырьмя отверстиями, служившими гальюном. Качка была сильной, и вскоре пол в трюме заливала рвота вперемешку с мочой. Дурно пахнущий слой слизи переливался туда-сюда вместе с качкой корабля, поднимаясь вдоль стен на несколько дюймов. Новые работники сидели, сбившись в кучку, на своих сундучках и узлах. Едва показалась земля, побережье Аракана, несколько человек прыгнули за борт. К третьему дню плавания количество людей в этом загоне сократилось на несколько дюжин. Тела умерших на борту перенесли на корму и сбросили в пенистый след корабля.

В рангунском порту Бабурао обнаружил, что недосчитался двух человек. Он не особенно огорчился.

– Двое из тридцати восьми – это неплохо, – пояснил он Раджкумару. – Иногда я терял и по шесть.

Вместе они доехали до Енанджауна, а потом Раджкумар сказал Бабурао, что ему нужно в Мандалай. Но слукавил. Раджкумар двинулся в северном направлении, но едва между ним и Бабурао пролегло достаточное расстояние, повернул обратно, прямиком в Рангун. В маленькой лавке на Могол-стрит он купил золотую цепочку и перстень с ярким изумрудом. Потом вернулся в порт и сел на “Дафферин”. Во время плавания с Бабурао он заключил собственный договор со стюардами судна, и теперь его самого по праву встречали как самостоятельного майстри.

Раджкумар отправился в тот же район, где побывали они с Бабурао. На том же самом рынке нанял повозку и тех же самых латиялов. Ему удалось завербовать пятьдесят пять мужчин и трех женщин. По пути в Калькутту, памятуя о том, что случилось в прошлый раз, он всю ночь в лодке не смыкал глаз, приглядывая за завербованными. И, разумеется, в ночи один из мужчин попытался потихоньку шмыгнуть за борт. Раджкумар был крупнее и решительнее, он был настороже, и потому не пришлось прыгать в море. Он за волосы вытащил парня из воды и держал его на весу в назидание остальным. Ему удалось привезти в Енанджаун всю группу в целости и сохранности, а там он продал их контракты местному начальству. Денег хватило, чтобы вернуть долг Сая Джону.

Прошло три года, прежде чем До Сай нашел обещанный тиковый склад. К тому времени Раджкумар еще восемь раз съездил в Индию. Его сбережения теперь составляли почти две трети от запрашиваемой за склад цены. Недостающее одолжил Сая Джон.

Склад располагался в Рангуне, недалеко от Нижней Киминдайн-роуд. В этом районе было много лесопилок, и в воздухе всегда стоял запах древесных опилок. Неподалеку, в Санчаунге, находилось индуистское место кремации, и порой ветер, меняя направление, приносил клубы пепла, поднимавшиеся над погребальными кострами. Вокруг участка тянулась кирпичная стена, а сзади примыкал узкий причал, языком высовывавшийся над рекой Рангун. Во время отлива берег реки превращался в обширную отмель из мягкого ила. Перед складом стояли два домишки, сооруженные из обломков древесины и крытые тростником. Раджкумар поселился в том, что поменьше, в другом обосновались До Сай, Нау Да и их дети, которых теперь было четверо.

В свой первый визит на склад Сая Джон отобедал в доме у До Сая и Нау Да. Сая Джон раньше не знал, что До Сай деловой партнер Раджкумара, но, узнав, не слишком удивился. Раджкумар всегда отличался своеобразным упрямым постоянством, это качество довольно сильно отличалось от преданности, но было не менее стойким. В его жизни, казалось, снова и снова появлялись одни и те же тени, как на занавесе кукольного театра.

На следующий год Сая Джон частично отошел от дел и переехал из Мандалая в Рангун. Продажа фирмы сделала его богатым человеком. Он устроил себе небольшую контору на Меркант-стрит и купил квартиру на Блекберн-лейн. В квартиру он приобрел много всякой мебели, надеясь на скорое возвращение домой сына, Мэтью. Но мальчик жил теперь далеко как никогда раньше – родня увезла его в Сан-Франциско, и он написал отцу, что учится в католической семинарии. О возвращении не было сказано ни слова.

Имея в распоряжении свободное время, Сая Джон начал совершать долгие прогулки, выводя подышать своих птичек. Лесная биржа Раджкумара находилась всего в получасе ходьбы от его дома, и вскоре у Сая Джона появился своеобразный ритуал – непременно по пути заглянуть в гости, с птичьей клеткой в руке и с газетой под мышкой.

Однажды утром Раджкумар с нетерпением поджидал его у ворот.

– Вы сегодня опаздываете, Сая.

– Опаздываю? Куда?

– Опаздываете с газетой, Сая. – Раджкумар почти выхватил “Рангун Газетт” из рук Сая Джона. – До Сай слышал в доках, что индийская железнодорожная компания собирается опубликовать объявление про тендер на поставки шпал.

– Подряд на поставки шпал?

Майна в клетке Сая Джона защебетала, подражая веселому хихиканью хозяина.

– И что с того, Раджкумар? Контракт с железнодорожной компанией будет означать доставку тысяч тонн тика. Чтобы поставлять древесину в таком масштабе, тебе понадобятся большие команды у-си, пе-си, плотогонов, агентов, администраторов. А у тебя есть только До Сай и один слон. Как ты собираешься выполнять условия такого контракта?

– Эта железнодорожная компания маленькая и новая, Сая, им необходимы недорогие поставщики. Мне не нужно начинать с приобретения древесины, я начну с контракта. Как только я его получу, древесина появится автоматически. Вот увидите. Здесь десятки переполненных складов. Как только они узнают, что я предлагаю аванс, все прибегут ко мне.

– А откуда ты возьмешь деньги на этот аванс?

– Что за странный вопрос, Сая, – чуть застенчиво улыбнулся Раджкумар. – У вас, разумеется. Почему бы не предоставить такую возможность ближнему?

– Но оцени риски, Раджкумар. Крупные английские компании могут уничтожить тебя, превратить в посмешище для всего Рангуна. Тебя могут вышвырнуть из бизнеса.

– Да взгляните, что я имею сейчас, Сая. – Раджкумар жестом обвел свое убогое жилище и полупустой склад. – Это же ничуть не лучше придорожной забегаловки, с таким же успехом я мог продолжать мыть котлы у Ма Чо. Если я собираюсь заставить этот бизнес работать, придется рисковать.