Стихотворения

Купленный Им стол,

Подаренные Им серьги…

Он-то давно ушел,

Но в силу вступает закон

Сохранения энергии,

И вот ты уже на цыпочках начинаешь плясать

Перед выпотрошенным нутром гардероба –

Тебе снова хочется наряжаться и удивлять,

Чтобы смотрели на тебя, не отрываясь, в оба.

Гладкоствольные ружья чулок,

Бархатный патронташ, гипюр.

Ты хочешь, чтобы кто-то читал между строк,

Глядя на твой аллюр.

И кто-то будет, конечно, будет.

У него от тебя застучит в висках,

И сердце забьется об ребра, как студень,

И будет дрожь в руках…

Ты увидишь все это,

Тебе это понравится.

Во что бы ты ни была одета,

Он скажет: «Красавица…»

И ты улыбнешься ему, как маньяк,

Потому что тебе невкусно, когда вот так.

Потому что каждый его порыв –

Дань традиции, шаг, но не импульс

И не надрыв…

Как ни путай,

А к тебе внутрь –

Надо птицей подбитой вниз,

Об высоковольтные провода,

Об столбы фонарные, об карниз,

И только потом туда,

В окно – вот оно,

Твое личное арт-хаусное кино,

Чтобы не человек, а кровавое месиво.

Ведь только тогда тебе и красиво, и весело…

Не беда, что внутри – вода,

Выливается иногда

И становится словом, жестом…

Иногда и вода – тесто.

Такая доля – быть тобою брошенной.

Внезапно. Несмотря на красоту.

Бросай меня! Бросай меня пригоршнями!

Я по весне сквозь землю прорасту.

Быть чужаком – быть дураком:

Неподанные руки сплетаются

В огромный кожаный ком

И идут по тебе катком.

Иные – сопротивляются

Или ложатся ничком,

А ты не умеешь ни то, ни то,

И тебе никогда не везло в лото.

Слышишь, они говорят шепотом

За твоею спиной? Что потом?

Ночь, день, ночь и еще полдня,

И вуаля – на тебе броня!

Яма твоя

Надежно укрыта брезентом.

Еще полдня,

И ты почти без акцента

Сможешь считать до десяти,

Чтобы своих искать пойти.

Он

Не сводит глаз с твоего лица.

Лицо начинает трескаться,

Как скорлупа яйца.

Через трещины в тебя проникает свет.

И вот тебя – прежней – на свете нет:

С тебя облетают листы, пласты,

Обнажая акры неузнанной красоты.

В середине тебя – неприбранный стол

(ждали гостя, но гость не пришел).

На закапанной воском скатерти в серебре –

Голова. То есть память о голове.

Под столом – набитый битком чемодан

На случай отъезда

В честь долгожданного «да».

Он

Смотрит на этот твой натюрморт

И берет тебя на руки –

Нет: в руки кладет.

И идет.

Не уходит,

А просто идет.

«Тебе бы туда, к своим,

Но нет у тебя “своих”…»

Если бы вдруг очнулся

музейный мамонт

от тысячелетнего сна

и начал водить трубою хобота

по экспозиционному залу

в поисках своих огромных собратьев,

пугая старушек с чернильными буклями

в жостовских брошах,

его большие глаза наполнились бы слезами,

и зазвенели бы стекла музейных витрин

от страшного трубного рева,

которым звал бы он

через многие-многие зимы

себе подобных.

И не получив ответа

на свою самую громкую,

разрывающую могучее нутро песнь,

не увидев – хотя бы вдали –

таких же больших,

покрытых длинной шерстью,

с витыми саблями гладких бивней существ,

как он,

вновь обернулся бы мамонт

огромным серым камнем,

осознав, что он – такой –

абсолютно

один…