Стражи полюса

Город

Курфюрст Баварии Максимилиан V грезил о выведении более здоровой человеческой породы. Могущественным людям не составляет труда осуществлять самые дикие фантазии — всегда отыщутся лизоблюды, готовые исполнить для них самую невообразимую глупость. По его высочайшей воле все слепые были переселены из княжества в Альпийские горы. Вскоре курфюрста признали помешанным и с престола сместили. Ирония истории проявилась в том, что после слепых Максимилиан V планировал перевезти безумцев на какой-нибудь дикий остров в Боденском озере.

С наступлением передела власти мюнхенской знати стало не до оказавшихся в горах калек, а когда передел был окончен, про них предпочли забыть из политических соображений. Слепые остались в горах, где воссоздали общество в соответствии с духом германской добродетели и выстроили Город по всем канонам европейского градостроительства. Как испускаемые невидимым солнцем лучи, четыре улицы разветвлялись от главной площади, куда выходили фасадами важнейшие здания Города. Прежде всего — ратуша, где двенадцать самых знатных и мудрых мужей-консулов решали серьезные муниципальные вопросы. На ее башне должны были располагаться гремящие ежечасно куранты, но их сложнейший механизм для отцов-основателей был покрыт мраком, поэтому в башню поместился специалист, который считал до трех тысяч и шестисот, а досчитав, на всю округу кричал о наступлении нового часа.

Как спорят философы о том, трещит ли дерево, падая в лесу без свидетелей, так можно препираться до беспамятства и о том, обрамляет ли утренняя бирюза и ночной пурпур изо дня в день альпийские пики, разметает ли высокий ветер маковки снежных шапок, похожи ли горы на волны вдруг застывшего моря, когда некому этим любоваться. Неумолимое время стирало из памяти слепцов следы прошлой жизни. Сперва были выброшены из голов слова, предназначенные в немецком языке для зари, радуги, небосвода и звезд, зеленого и красного, — всего, чего невозможно коснуться рукой. Потом во мрак погрузились их сны, являя спящим только звуки и запахи. И наконец, когда среди них не осталось того, кто не был слеп от рождения, изгнанники позабыли о собственном несчастии и стали почитать темноту за порядок вещей.

По левую и правую стороны от ратуши стояли дома двух богатейших бюргеров. С самого выселения в горы род Боркенкеферов удерживал монополию на продажу тростей, без которых отыскать дорогу впотьмах не мог ни один житель Города. Последний глава знатного семейства, Альберих Боркенкефер, спокойно и размеренно приумножал фамильные капиталы, введя в оборот трости со встроенным подогревом рукоятей, когда на рынок ворвался Вотан фон Мюке. Новоявленный конкурент разводил и натаскивал собак-поводырей, которым стоило только назвать пункт назначения в Городе, и они сами без труда доводили хозяина. В своей рекламной кампании, — а фон Мюке был первым, кто заплатил человеку на башне ратуши за хвалебные выкрики о товаре между объявлениями часов, — главный упор коммерсант делал на то, что «вкупе с заменой устаревшей трости покупатель приобретает еще и верного, веселого друга». Некоторые горожане, в первую очередь люди одинокие, выбрали собак фон Мюке. Тогда Боркенкефер снизил цены и распустил слух: якобы псы покусали трех своих хозяев (хотя это и противоречило первому закону собаковедения — поводырь не может причинить вреда человеку). Фон Мюке в отместку стал повсеместно говорить, что для покрытия тростей Боркенкефер использует ядовитые лаки.

Боркенкефер выискивал себе путь лучшей тростью из сердцевины столетнего вяза, фон Мюке водил по Городу самый поджарый и лохматый дог, а сердца обоих наполняли два чувства: тлеющая ненависть к конкуренту и пылкое вожделение к деньгам. Они не могли видеть возбуждающего алчность магического золотого блеска, но звук, с каким одни монеты падали на другие, сводил их с ума.

Оба дельца состояли в ратуше консулами, и оттого всякое заседание «дюжины мудрейших» вместо размышлений об общем благоденствии оборачивалось очередным столкновением частных интересов. Происходило всегда следующее: кто-то из дельцов выказывал порой своекорыстное, а порой должное одобрение биллю. Например, «Об установке поручней вдоль улиц с целью упорядочивания и облегчения передвижений людского потока». Или «О вскрытии родника, бывшего на месте центральной площади, и заключении его в рамки фонтана с целью возможности ориентирования в Городе по шуму воды». Другой сперва чуял неладное, изъян предполагался наверняка, а после содрогался от ужаса, представляя убытки; одних консулов он подкупал, вторых запугивал, а третьих убеждал. Так в Городе оставались неизменными сухость, тишина и улицы без поручней.

Первым на личности переходил, как правило, Боркенкефер, с криком:

— Пора вышвырнуть всех псов вон из Города! От унылого их воя не то что заснуть, даже часы с башни невозможно расслышать. Люди должны быть важнее собак.

Поводыри, присутствовавшие в комнате, неодобрительно рычали.

— А палки ваши раздолбили уже все мостовые, — обрывал соперника фон Мюке. — Нельзя не споткнувшись и шагу ступить. Все трости изъять и сжечь — это обойдется дешевле ремонта дорог. Кстати, скоро мы выводим на рынок новую породу безголосых собак. По прежней цене.

Шла пауза, сопровождаемая тяжелым сопением, и следовал злобный шепот:

— Как же я тебя ненавижу!

После такого пролога нетрудно себе представить, что, когда Зигмунд фон Мюке и Зиглинда Боркенкефер объявили отцам о взаимной любви и намерении стать мужем и женой, родители не возопили от счастья и не дали ни согласия на брак, ни благословений. Более того, жестокосердый старик Боркенкефер запер дочь на ключ в ее комнате, где бедняжка вскоре умерла, изнемогая от тоски. Чтобы избыть свою печаль, Зигмунд увлекся науками. Говорили, что в лабораторной тишине он надеялся отыскать способ воскрешения мертвых.

Пробравшись поглубже в первобытный хаос природы, мудрецы обнаружат там скрытый порядок, на поверку оказывающийся все тем же необузданным беспорядком, в коем, если не остынет душевный пыл, еще возможно будет отыскать припрятанную удивительно разумную логику развития, в которой уже предчувствуется нечто хаотическое. Наука есть круговое движение знания, выросшее из волшебства.

Лучшие умы Города трудились над разъяснением бытия. Мир представлялся ученым двухэтажным домом. Если вспомнить теорию о слонах на черепашьем панцире, то Дом может показаться не такой уж сумасбродной моделью Вселенной. На нижнем этаже пребывал Город со всеми обитателями, а на верхнем существовал некто, кого в научных кругах не без юмора именовали Владельцем Дома. Много споров возникало о его внешнем облике, и ученым сообществом были приняты два постулата: Владелец похож на человека, это раз; но значительно превосходит его в размерах, это два.

Такое соседство не могло быть спокойным. Иногда сверху доносился гром и грохот и вниз начинала капать вода. Владелец был глуховат — как ни кричали горожане свои жалобы к соседу, он их не слышал и продолжал. Проведя сравнение с человеческим поведением, мудрецы предположили, что Владелец наверху двигает таз и моет в нем стопы, проливая при этом часть воды на пол. Владельцем его прозвали больше в шутку, чем всерьез, и долгие научные дискуссии, кипящие страстями, вертелись вокруг того, являлся ли он владельцем Дома на самом деле. Однако претензии и обиды скопились к нему и в качестве домохозяина: жители Города сетовали на воющие сквозняки и перебои с отоплением каждые сто дней.

Высота Потолка предполагалась не больше шестидесяти метров. Примерно на столько смог подкинуть камень вверх Рупрехт Бремзе, кузнец и самый сильный человек в Городе. Зная же массу камня и время его полета, Зигмунд фон Мюке вычислил заветные шестьдесят метров. В ратушу от Зигмунда поступила заявка «На постройку лестницы на центральной площади до самого Потолка, прорубление его и встречу с Владельцем». Против выступил Боркенкефер — строительство могло привести к подорожанию нужной для тростей древесины, но для фон Мюке-старшего побаловать сына вдруг стало делом принципа, так что план приняли одиннадцатью против одного Боркенкефера.

Всех горожан призвали на воздвижение лестницы, которой надлежало стать монументом величию и мощи людского разума. Были составлены два списка: первый состоял из разного рода претензий к Владельцу, второй — из самых интересных вопросов о мироустройстве. К числу последних относились: одним ли Домом хозяйничает Владелец? Является ли Дом одним из многих домов в некоем еще большем Домище? Есть ли в Доме этажи под Городом? Если есть, то человек после смерти переходит на нижний этаж? А может ли быть, что раньше люди делили с Владельцем верхний этаж, но за некий проступок были переселены вниз?

Каждое утро жители Города выходили на постройку лестницы. Даже человек с башни ратуши работал на самом ее верху, успевая при этом считать и выкрикивать иногда наступивший час, а иногда заказанную рекламу. Собачьи упряжки фон Мюке подвозили к площади новые кирпичи. От Боркенкефера поступала необходимая древесина, при всей ненависти к роду фон Мюке он вдруг проникся странным увлечением, почти любовью к возводимому монументу. Зигмунд руководил и радовался: каждый день лестница делалась на три метра выше, все шло в строгом соответствии с графиком.

Спустя двадцать дней первым взобрался ввысь Зигмунд фон Мюке. Горожане на площади затаили дыхание. Зигмунд поднял руки, но смог уловить ими лишь пустоту.

— Хм…

Бюргеры забеспокоились, расслышав хмыканье. Наверх к ученому залез кузнец Бремзе и снова бросил булыжник так высоко, как только он мог. Когда камень упал, Зигмунд произвел расчет:

— Шестьдесят метров. Нужно достроить еще шестьдесят метров…

После такого провала некоторые заключили, что Потолок недостижим и даже, вероятно, отдаляется с течением времени. Другие стали говорить, что иные дома и люди в них могут существовать, однако вряд ли прогресс когда-либо сделает контакт с ними возможным. Были и третьи, кто посчитал, что Владелец живет не этажом выше, а в каждом из нас.

Разочарованное в вопросах, касавшихся неземного, научное сообщество обратилось к тому, что было рядом и существовало наверняка, — к человеку. Людская особь состоит из тканей и органов, говорит, некоим образом себя ведет, от кого-то и откуда-нибудь происходит, думает и воображает: то есть работает головой, свершает поступки, творит культуру, составляет вместе с остальными общество — это все возможно изучать, и, чем подробней будут даны объяснения простого явления и мудреней подобраны в них слова, тем сразу покажется сложней само простое явление и заслуженней труд исследователя.

Быстро нашлась первейшая загадка в строении человека: зачем человеку нужны два глаза на голове? Забурлило обсуждение. Привычное мнение об уходящей вместе со слезами печали было признано нелепым и попросту поэтическим. На смену пришла теория, проистекающая из прежних слез, о том, что выделяемые организмом через глаза жидкости есть охлаждающий механизм теплообмена тела. Но и она не задержалась в пантеоне верных догадок надолго, ибо несгибаемой воли академик фон Мюке сумел доказать: глаза являются неотъемлемой частью слухового аппарата, отражающей звук напрямую в ушные раковины.

— На порядок интересней вопрос о смысле бровей, — заверял фон Мюке ученых коллег, — стоило бы отдать все помыслы его умственному постижению, если бы не серия труднообъяснимых явлений в Городе…

Многие жители повторяли один и тот же рассказ: вдруг некто сзади хватал их под локти, уводил на другую сторону улицы, на крики с вопросами и возражениями отвечая только леденящим кровь сопением, и исчезал. Некоторые вспоминали, как иногда просыпались от чувства чужого присутствия в доме и слышали в гостиной шорохи, хотя все вещи там оставались на прежних местах. По Городу расползся страх перед бесчинствами полтергейста. Только Альберих Боркенкефер не унимался, доказывая, что это сбежавший пес-поводырь одичал и алчет крови.

Истина же может показаться невероятной, но тем не менее это правда. В Городе появился мальчик, который видел, и только глухонемота не давала ему объявить о своем зрении во всеуслышание. Откуда он? Как попал сюда? Кто его родители и видят ли они? На эти вопросы не знал верных ответов сам мальчик. Его воспоминания начинались с того утра, когда он очнулся на площади рядом с уходящей в небо лестницей. Но где-то в глубинах юношеского сознания запечатлелся огромный бурый орел, несший его в когтистых лапах. Может быть, все было именно так: орел унес ребенка, но по дороге в гнездо врезался в шестидесятиметровую лестницу и выронил добычу.

Оказавшись в Городе, мальчик взялся по мере сил за поддержание порядка и чистоты. Обыватели приняли его за полтергейста, заметив, как он мыл полы и вытирал пыль в домах, помогал жителям переходить через улицу. Они иногда выступали против и кричали: «Мне не нужно туда», — да все-таки ему было виднее. И в то же время горожане не обращали внимания, но именно мальчик рвал траву, прораставшую между камнями мощеных улиц, соскребал со стен наслоения грязи и паутину, убирал за псами-поводырями. Ощущая некоторые изменения к лучшему, горожане отдавали должное работе ратуши. Взяв несколько кирпичей из недостроенной лестницы, мальчик сложил на площади клумбу и пересадил в нее цветы с альпийских лугов. Поначалу обыватели спотыкались и, падая, покрывали испуганной бранью полтергейста, но затем нащупывали цветы, вдыхали благоухание лугов и таяли в радости.

— Кто же поставил клумбу? — спрашивали горожане.

Фон Мюке-старший был сметлив и утверждал, что он.

Однажды мальчик отправился блуждать по горам. Отныне есть наблюдатель, и пускай затихнут философские споры об истинности альпийской красоты в безлюдье. Припорошенные снегом скалы каменными облаками занимали полнеба. Чуть ниже белый сменялся темно-зеленым цветом хвои, уходившим обратно в белый — в горное озеро, спокойные воды которого безмятежно искрились под солнцем. Желая умыться, путник склонился к озеру, и только брызги коснулись его рта и ушей, как к нему вернулись голос и слух.

Горы хранили звенящее, безвременное молчание, так что, лишь придя обратно в Город, он заметил свое исцеление.

— Одиннадцать часов! — звонко выкрикнул человек на башне ратуши.

Мальчик схватился за уши и вскрикнул, после чего с удивлением причмокнул губами.

— Исцелен, — прошептал он и вспомнил об умывании в озере.

В голове его уже по пунктам складывался план. Сперва найти пустую бутылку. Во-вторых, снова отправиться в горы и наполнить бутылку целебной водой. Затем промыть той водой глаза горожанам. В итоге все исцелятся. Но обойдя, как ему казалось, все Альпы и не найдя на сей раз заветного озера, расстроенный мальчик вернулся в Город.

«Чудо бывает нечасто», — размышлял с горечью он.

— Эй, на башне, который час?

— Двенадцать часов, один-один-два-четыре.

— Спасибо.

Тогда мальчик вскочил на несколько пролетов лестницы вверх и оттуда принялся говорить:

— Послушайте, вы все слепы! Понимаете ли вы это?

Первые прохожие остановились внизу и заспорили, с ратуши ли раздается голос, а если с ратуши, то у какого товара может быть такая загадочная реклама.

— Не я, — разрешил спор человек на башне.

На площадь подходили все новые любопытствующие. Однако если речь доносилась не с ратуши, то кто и зачем затевает проповедь? Владелец?! Диспут возобновлялся.

— Пусть кто-нибудь достанет списки!

— Вы видеть не можете, — объяснял мальчик.

Представителем мира науки вперед выступил Зигмунд фон Мюке.

— Что значит — «видеть»? — спросил он, задрав голову кверху. — Сколько метров до Потолка?

— Когда глаза наблюдают не только темноту, они различают цвета. У всякой вещи есть цвет, например, камень серый. — На время мальчик умолк, пытаясь найти в Городе иной окрас. Даже одежды, кожа и сами глаза жителей были пепельно-серыми, как камень. — Или вот цветы в клумбе — лепестки пурпурные, в белых прожилках, и зеленые стебли.

— Лженаучно, — нарочито громко произнес уходивший Зигмунд. — Нет, это не Владелец. Что и требовалось доказать.

Но мальчик не останавливался:

— Форму и положение вещей необязательно нащупывать руками, их можно видеть глазами издалека.

Боркенкефер и фон Мюке вострепетали, а убежденные просвещением, что глаза — элемент слухового аппарата, обыватели напрягались, прислушивались, но так и не услышали непонятных цветов и форм. Только сосредоточенные сопения соседей по толпе шелестели вокруг. Подступило скорое разочарование, и все стали возвращаться к насущным делам.

— Готов поспорить, непонятные слова он выдумал все сам, — еще шумел на площади Боркенкефер, размахивая тростью. — Он шарлатан и скоро заговорит о деньгах.

— Но, несмотря ни на что, поводыри фон Мюке останутся для вас верными товарищами. — На всякий случай у фон Мюке всегда был готов запасной план.

Мальчик же спустился с лестницы и покинул Город навсегда.

Возможно, если бы мальчик заявил: «Покажите мне сколько-нибудь пальцев, а я, не касаясь, назову их число. Три» — и кто-то воскликнул бы в ответ: «Верно!» — то простое любопытство и детская любовь к разного рода фокусам были бы в силах вернуть людей обратно на площадь и заставить их слушать. Хотя наверняка бы Боркенкефер стучал тростью в негодовании: «Кто кричал? Они заодно!» — или Зигмунд фон Мюке возразил бы: «Должно быть этому научное объяснение, и я его найду…» А впрочем, нет смысла гадать о несбывшемся.

Когда в октябре достопамятного 1799 года войска фельдмаршала Суворова, завершая легендарный переход через Альпийские горы, уже спускались в Баварию на зимние квартиры, разъезд фельдмаршала наткнулся на Город. Непобедимый Суворов писал об этом случае императору Павлу: «Там явилось зрению разведчиков множество слепцов, обычной жизнью существующих в селении, сооруженном средь гор, и о несчастии совсем не сведущих. Зрелище то показалось удивительней даже вида моста Тейфельсбрюкке, тонкой каменной нитью скалы связующего. Пребывая, однако, в необходимости в сей же день снизойти в долину рек Иллер и Лех, вынужден был отдать приказание войскам Вашего Императорского Величества без остановки следовать означенному пути…»

Дальнейшая судьба Города слепых неизвестна, и навечно останутся сокрытыми тайны, что Вотан фон Мюке мог видеть, но держал ото всех свое умение в тайне, мальчик являлся незаконнорожденным сыном любовников Зиглинды Боркенкефер и Зигмунда фон Мюке, а человек на башне ратуши был на самом деле безумным курфюрстом Баварии Максимилианом V.