Стражи полюса

Стражи полюса

Захваченная в клешни Арктики стальная гора дрейфует со льдами. Разорванные черные кресты под слоями белой наморози. Над белыми глыбами торчат слишком правильные, слишком человеческие раструбы застывших в тишину, отстрелявших свое пушек. В клочок промерзлой земли вбиты намертво три бетонных треугольника. Сквозь иней едва читается: «Героям-североморцам… 1941–1945».

А чуть севернее, под созвездием Ursa Minor, или Малая Медведица, приветствующий мир писк издали двое белых медвежат. Старшего брата назвали Кохаб, младшему дали имя Феркад. Вслед за первым писком детеныши сладко зевнули. Умиленные стихии сбавили вой ветра среди ледяных клыков полюса, погасили северное сияние, припорошили младенцев пледом из пушистого снега. Звезды полярной ночи неторопливо поползли вокруг небесной оси. Косатки поднялись с пустынных глубин океана, чтобы запеть протяжную и печальную колыбельную песню.

Детство может быть счастливым и в Арктике. Особенно когда румяное от мороза солнце, разгоняя затянувшиеся сумерки, пробегает по льдинам и снегу лавиной искр: пейзаж исполняет важную роль в благополучном взрослении.

— Давай вырастем, сядем на айсберг и поплывем к Южному полюсу, — мечтал Феркад. — Станем охотниками на пингвинов.

— Сперва надо вырасти, — возражал Кохаб, отличавшийся прагматичностью.

Искусный и хлесткий ветер Борей выдул арку из снега и льда. Через нее молодые медведи перебрасывали морского зайца, служившего мячом. Правила игры менялись и усложнялись по ее ходу. Запущенный заяц должен был коснуться поверхности льдины ловящего, тогда бросающему добавлялось очко.

— Семьдесят три — семьдесят один, — объявил счет Кохаб, разминая в лапах мяч.

— Семьдесят один — семьдесят три, — поправил брата Феркад, изготовившись к ловле.

— Я попросил бы меня не мять, — влез в диалог морской заяц, но вдруг взмыл в небо. При пролете зайца под аркой гол засчитывался.

— Семьдесят один — семьдесят четыре, — не скрывал ликования Кохаб.

— Давай до восьмидесяти голов. То есть голов, — будто бы невзначай предложил Феркад.

— Нет, до семидесяти пяти, — сказал Кохаб и размахнулся.

Если заяц оказывался в море, его вылавливали обратно и право броска переходило к ловившему.

Феркад отступил к самому краю льдины, чтобы иметь пространство для разбега.

— Ну, я тебя проучу! — засмеялся он.

Когда мяч выскальзывал из лап ловящего в воду, гол не шел в зачет и бросок повторялся. Игра была благородной.

— Семьдесят два — семьдесят четыре! — воскликнул Феркад, вновь разбегаясь. — Семьдесят три — семьдесят четыре!

Напряженное волнение нарастало, а после возгласа Феркада:

— Дай же мяч скорей… Семьдесят четыре — семьдесят четыре… — достигло апогея.

Очко считалось и при вылете зайца в океан, если он задевал край площадки. Феркад запрыгал, издавая победный вой:

— А я предлагал до восьмидесяти!

Из берлоги зарычала бабка-медведица:

— Феркад, Кохаб, домой!

— Давай еще раз, до первого гола, — предложил Кохаб.

— Ладно, — согласился Феркад.

Морской заяц, вылезая из воды, заявил:

— Бабушек надо слушать и уважать, молодые звери, — но был немедленно подброшен.

Бабка вылезла из берлоги и села около арки. Наблюдая за игрой, она ворчала:

— А потом эти лапы грязные в рот… Сейчас мамка выйдет и вам задаст…

Мяч плюхнулся на половину Феркада и тяжко вздохнул.

— Давай до двух. — И, не дожидаясь согласия, Феркад запустил зайца ввысь.

Чтобы вымахать под три метра, милому белому медвежонку требуется всего три полярных дня и ночи. По прошествии назначенных суток Кохаб и Феркад могли бы счастливо играть в мяч целым моржом, но братьев разлучила дурная компания. Феркад связался с полярной совой. Совы и так не самая приятная разновидность птичьего класса, а новоявленный приятель Феркада и среди своих слыл сукиным сыном. Он просил именовать себя Ланием, что на латыни значило «мясник».

— А почему «мясник»? — интересовался Феркад.

— Звучит чертовски злобно.

Ланий взмыл до потолка зла, и ему оставалось либо продолжать парить у верхнего предела, либо опускаться к лучшему. Совиный выбор пал на первое.

Как-то раз во время охоты Феркада на нерп Ланий с высоты приметил затаившегося медведя и возопил на всю округу:

— Черт, медведь!

Нерпы, не разбираясь, кто же из названных двоих пришел по их души, поныряли в море. Довольный собой, Ланий спустился на лед.

— Послушай, это не дело… — начал раздосадованный Феркад.

— Какие-то проблемы? — раздухарилась яростная птица. — Проваливай, это моя земля!

Молодой медведь поднялся на задние лапы во весь свой трехметровый рост и с чувством полного превосходства ответил:

— Никаких проблем.

— С таким-то ростом — зачем ты вообще прятался? — восхищенно усмехнулся Ланий. — Было б три метра во мне, убивал бы не таясь. С таким ростом грех не убивать.

Феркад обнажил клыки в улыбке, и так сошлись жизненные тропы столь различных существ, чуть еще повились вместе по северу, а после свернули к югу.

— Юг — это все-таки не север, черт бы его побрал. — Логика Лания была труднооспорима.

Приятели забрались на шедший мимо айсберг, и Курильское течение понесло их к искомому счастью. Удалой медведь даже не обернулся взглянуть напоследок на отчий полюс, стягиваемый в точку растущим расстоянием. Его острый глаз через скрученные в подзорную трубу лапы жадно высматривал впереди неизвестные земли с манящим именем «юг».

Расставшись с братом, Кохаб взялся устраивать личную жизнь. Миниатюрная (метр восемьдесят в длину и метр в холке) Урсула одним появлением в его жизни покорила навек белошерстого юношу: молодая медведица, озаренная огнями северного сияния, выпорхнула из Ледовитого океана и стала грациозно отряхивать блестящий мех. В вопросах любви важней всего инициативность, красноречие и лихость. Перечисленными качествами Кохаб обладал в избытке, и через восемь месяцев под звездами Малой Медведицы запищали рожденные Урсулой сразу три малыша. Такое бывает редко, а значит, иногда все-таки случается.

Кохаб сделался образцовым родителем большого семейства. Пока Урсула обставляла берлогу и нянчилась с пищавшими без продыху ребятишками, ее муж отправлялся на поиски пропитания. Однажды он вернулся, волоча за рог жирную тушу нарвала. Историю легендарной охоты Кохаб часто рассказывал детям на сон грядущий:

— «Это его рог! Его я узнаю из тысяч! Это нарвал!» — воскликнул я, когда острая пика пронзила морскую гладь. Вслед за рогом показалась страшная пятнистая голова. Наши взгляды встретились. Взгляд зверя, полный ненависти и зла, налитый кровью, вперился в самую мою душу. Не раздумывая я бросился в воду. Едва различимый в подводном мраке силуэт нарвала повернулся, направил на меня смертоносный рог и взмахнул хвостом, устремляясь ко мне. Уже горели сквозь ледяную муть его жуткие глаза, я нырнул под нарвала и саданул когтями по рыбьему боку…

— Но, папа, нарвал — млекопитающее, — поправляли Кохаба малыши, как всякие дети, много знавшие о мире животных.

— Не суть, — продолжал отец. — Багряное облако окутало нарвала; он мотал рогом в надежде нанести мне ответный укол, а я продолжал драть лапами его тушу. Новые раны только пуще взбесили зверя. Оставалось извести его силы, и я кинулся наутек. Никогда еще в жизни мне не доводилось так быстро плавать, но враг не отставал. Кровавый шлейф тянулся за ним. Я вскочил на льдину, и сразу же длинный рог пробил лед, так что острие застыло у самой моей морды. Могучий последний удар нарвала прошел мимо.

Разумеется, дети не унимались:

— Еще, еще сказку…

— Ладно, слушайте. Поймал однажды медвежонок моржа, но не захотел делиться с братьями. Взяв тушу, он направился в лес — думал там полакомиться ею в одиночку, а чтобы не заблудиться, отщипывал от моржа кусочки сала и бросал их себе вслед. Налетели синицы и склевали сначала все сало, а потом выклевали глаза медвежонку. Не надо было жадничать. Спокойной ночи и сладких снов, милые дети.

В детской половине берлоги появлялась Урсула. По обычаю молодые родители смотрели с гордостью и умилением на спящих чад, а потом уходили к себе.

Если бы перенестись в этот самый миг по обручу сто шестнадцатого градуса восточной долготы градусов на пятьдесят к экватору, то взору явилась бы следующая картина.

— Пекин. Черт… — Ланий, раздвинув пластинки жалюзи, выглянул на улицу. — Я все еще в Пекине.

— Знал бы, что быть грабителем банков так скучно, искал бы работу. — Феркад лежал на циновке и жевал бамбук. Вторую неделю они скрывались от полиции на конспиративной квартире. Делать было нечего, и Феркад пристрастился к жеванию бамбука. Разбойничья маска из чернил, намазанная на тело, не оттиралась от шкуры — два черных пятна вокруг глаз так и остались на медвежьей морде. Схожий конспирологический признак затемнял также перья у желтых и зорких зениц Лания, который от скуки опять ухал блатную песню о своей нескладной судьбе:

— Да умолкни, наконец!

— Душа поет… Что не так? Эту песню еще голуби по воле разнесут, — и продолжал:

На первом же деле все пошло вразрез с простым и продуманным планом. Начало удалось налетчикам с севера прекрасно: ворвались в фойе банка, Феркад вырубил охрану, Ланий быстрее ветра залетел в окошко кассы. Там, угрожая острым совиным клювом, он дал перепуганной кассирше несколько дельных советов, например отпереть сейф, черт возьми, и не пытаться нажать манящую кнопку сигнализации. Феркад в это время следил за посетителями; если бы среди них оказались герои, медведю следовало предотвратить их подвиги. Повернулась ручка, всхлипнули засовы, круглая дверь хранилища откатилась в сторону, блеснуло золото. Но пока оба неопытных разбойника млели от драгоценного сияния, осмелевшая кассирша воспользовалась заветной кнопкой. Со всех стен, потолка и пола взвыли сирены, Ланий потерял контроль над собой…

Феркад невольно содрогнулся, припомнив детали кровавой резни.

— За каким чертом ты принялся валить посетителей? — раздраженно спросил он сову и выплюнул пережеванный бамбук на пол.

Ланий повернулся от окна:

— За таким чертом, что это моя натура. Я хищник.

— Непрофессионал, а не хищник! Хладнокровнее надо быть в таком-то ремесле.

— Я тебе не ящерка, чтоб быть хладнокровным. Как хочу, так и граблю, хочу — убиваю. А вот следил бы ты лучше за кнопкой тревоги, нежились бы с ломящимися от деньжищ чемоданами где-нибудь еще южнее, в тепле. Так-то, черт тебя дери!

— Не переводи стрелки, мясник недорезанный! — вскипел Феркад и хотел угрожающе встать в трехметровый свой рост, но ударился головой о потолок.

Тут же раздался другой удар, в дверь. За ним еще один. Били сильно.

— Загнали! Загнали, волки! Легавые! Поймали в сеть! — Ланий взлетел и закружился по комнате. — Ну идите сюда, все огребете!

Феркад из-под циновки достал открытку с портретом Дэн Сяопина и кинулся в уборную, где смыл карточку в унитаз. «Мировой океан один, — рассуждал он судорожно, — до Северного Ледовитого как-нибудь доплывет». Затем вернулся, дабы во всеоружии встретить незваных гостей.

Дверь распахнулась и повисла на одной петле, в квартиру ворвались двое китайцев с ружьями в руках. Феркад зарычал и широко раскинул когтистые лапы, но первый китаец выстрелил, дротик впился в шею медведя, он обмяк и рухнул на пол. Второй китаец, прицелившись, сбил кружившего Лания. Мутнеющий ум Феркада еще смог разобрать людской диалог.

— Какая здоровенная панда! — воскликнул первый китаец.

— Видно, много пережевала бамбука, — усмехнулся второй.

— А это, похоже, сова…

— Сам ты сова! Вон же черные пятна у глаз — это сорокопут. Какой же ты зоолог, когда не понимаешь таких простых понятий?

Первый китаец обиделся и замолчал. Если кому-то интересно, потом, дома, за ужином, ему в голову придет достойный дерзкий ответ на реплику напарника, но будет уже поздно.

— Псы… шелудивые… — прошептал из последних сил Ланий, лежавший рядом, и затих. Сознание Феркада замело хлопьями снега, и он увидел в сладком сне знакомые с детства льдины и двух медвежат, игравших в мяч морским зайцем.

Однако пора вернуться в сторону, куда еще верно указывает всякая намагниченная стрелка — на север. Тот, кто назвал Северной Венецией город Санкт-Петербург, никогда не был в Арктике. Вот где несчетные каналы, протоки и речки обрамляют заснеженные площади, скользкие улочки, студеные мостки и ледяные палаццо. Роль прожорливых голубей с площади Сан-Марко в высоких широтах исполняют полярные совы, окровавленными клювами роющиеся в добыче, а стаи китов косаток, рассекая волны, напевают серенады вместо гондольеров. Кстати, киты упомянуты неспроста.

Стотонный гренландский кит выбросился на льдину. О причинах, побудивших морского исполина к безрассудному акту, говорили недолго, сошлись на том, что без несчастной любви тут не обошлось. Затем у гигантского деликатеса собралось все медвежье общество. Согласно обычаю, первым к трапезе приступил старейший член общины — тридцатилетний Бенетнаш с позеленевшей от древности шерстью. Пока он жевал огромный плавник, прочие медведи затеяли светский разговор. Кохаб поспешил сообщить сородичам счастливую новость:

— От брата пришло письмо!

— Ну читай, вслух читай, — стали заинтересованно просить его белошерстые хищники.

Кохаб достал полученную открытку, прокашлялся и приступил:

— «Дорогой брат, на пути моем было не так много пересадок: с Курильского течения на Северо-Тихоокеанское, оттуда на Калифорнийское, с него на Северо-Пассатное, после, наконец, на Куросио, а там и долгожданный юг. Отыщутся ли слова в нашем северном наречии, которыми стало бы возможно описать южную красоту? Звери гуляют без шкур, и их тут очень много — ешь не хочу. Цвета кругом пестрые, что поначалу глаза режет, много зеленого, куда ярче шерсти старика Бенетнаша…»

Древний медведь оторвался от китовьего мяса, услыхав свое имя. Кохаб метнул завистливый взгляд на ковш Большой Медведицы, изливающий свет с небес на юг, и перешел к следующему абзацу:

— «Мы с Ланием славно устроились в городе Пекине. Работу отыскали в финансовом секторе. Занятие увлекательное, несмотря на большое число расчетов».

Голос Кохаба трогательно дрогнул:

— «Как поживает троица моих племянников и наследников? Знаешь, иногда расцарапает душу когтистая тоска: закрою глаза, в ушах начинает ветер реветь, и воображается север, снег и метели, а среди них — мои нерожденные ребятишки» — Кохаб закончил чтение письма.

— Плавают куда-то, — тихо ворчал Бенетнаш, — на месте не сидят, суетятся, там тоска берет, возвращаются. Зачем уплывали, когда есть родина?

— А кто такой на письме? — спросил медведь помоложе, ткнув лапой в портрет Дэн Сяопина.

— Наверное, южный зверь, — ответил Кохаб.

— Жуть. Похож на пришельца.

— Какого пришельца?

Медведь помоложе понизил голос:

— Рассказывают, что как раз недалеко от этой льдины видели на море неизвестный объект, с которого спускались пришельцы.

— Кто рассказывал? — поинтересовались собравшиеся.

— Тюлени.

— Тюленям можно верить, — объявили медведи.

— Объект захватил одного тюленя лучом, по тропе из света пришельцы его подняли на борт, и луч погас. Объект уплыл, а того тюленя больше никто не видел.

— Откуда ж им взяться?

— Может быть, оттуда? — Медведь помоложе поднял когтистый палец кверху.

— Сам сказал: приплыли. Оттуда бы были — прилетели. Значит, из мест не столь отдаленных.

— Мама, не хотим к пришельцам, — прижавшись к Урсуле, плакали медвежата.

— Не бойтесь, дорогие, это выдумки, — поспешно успокаивал Кохаб своих детей.

Слово «внезапно» здесь подходит даже больше слова «вдруг». Итак, внезапно полярную ночь рассек яркий свет прожектора. Взвыв от ужаса, одни медведи бросились наутек по суше, в то время как другие скрылись в темных толщах вод. Старый Бенетнаш притаился под недоеденным китовым плавником. Урчал мотор катера. Белый овал стал рыскать по льдине, пока не вписал в себя Кохаба, прикрывавшего бегство Урсулы с детьми. Брошенная из темноты сеть накрыла храброго медведя. Зверь запутался и упал. С катера на лед соскочили люди в меховых камлейках и унтах и, кряхтя, поволокли Кохаба на борт.

Чем ближе к экватору, тем чаще дни сменяются ночами, да ненадолго — близок новый день, как писал один поэт (а может быть, не писал, хотя ему и следовало). Уже на пятьдесят пятом градусе северной широты дни мелькают друг за дружкой куда чаще, чем хотелось бы. Эх…

Первые дни в новосибирском зоопарке Феркад негодовал. Сотрясая стальные прутья решетки, он не прекращал выть:

— Я требую справедливого суда! Требую присяжных!

Однако, получив целую охапку бамбука, он быстро смирил непокорный дух. Феркад откусил фалангу от первого прутика и стал тщательно жевать. Бессмысленная улыбка расплылась на медвежьей морде, глаза сделались стеклянными. Он чувствовал, как теплые волны пробегают от его сердца до самых кончиков шерстинок и, отражаясь, возвращаются. Челюсти двигались не без усилий, но он выплевывал пережеванный бамбук и кусал следующую фалангу. Подушечки на лапах слегка покалывало. Закрывать глаза было очень приятно, открывать их — напротив. Феркад уснул, но увидел самые обыкновенные сны.

Пробудился он от тихих поскуливаний в соседней клетке и решил не шевелиться. Когда кому-то рядом плохо, иногда не хочется подавать признаков жизни вовсе, и тогда, возможно, не придется говорить слов сочувствия, в то время как неуместны и не нужны любые слова.

Фонарь над клеткой испускал тоскливый пурпурный свет. Тень от решетки расчертила пол. Феркад перевернулся на другой бок.

— Эй! — воззвал он в темноту.

Фонарь озарил морду грустного белого медведя из соседнего вольера.

— Кохаб! Брат… Ты как здесь?

— Феркад? Что с твоими глазами?

Надо ли вновь возвращаться к вышеизложенному? Все вопросы братьев друг к другу именно о нем и только из него все их ответы. Пожалуй, будет разумнее обратиться сразу к завершению всей беседы в виде монолога Феркада. Взошло уж солнце, день сиял.

— Зимой, когда милые медвежьей шкуре морозы и ледяные туманы Арктики доползут до здешних широт, ты учуешь в нахлынувшем северном воздухе дыхание дорогого семейства. Не горюй, брат, о детях, не горюй о жене. Научу тебя отправлять письма, и ты сможешь поддерживать с ними корреспонденцию. Всего лишь нужно найти сток…

Кохаб улыбнулся и произнес:

— Я люблю писать письма.

Все обернулось хоть и не совсем благополучно, но и не полностью безнадежно. К тому же братья-медведи вскоре стали знамениты.

В один прекрасный день лета, очень короткого на пятьдесят пятом градусе северной широты, дедушка привел в зоопарк внука. Сперва поглазели на Феркада, ошибочно отнесенного к пандам, потом купили по палочке сладкой ваты и перешли к вольеру с полярным медведем.

— Дед, а правда, что белые медведи живут в иглу?

Но дедушка начал рассказывать:

— Когда меня откомандировали на мыс Челюскин рвать снаряды, оставшиеся во льдах с самой войны, сослуживцы вручили с собой в дорогу трехлитровую бутыль спирта. Сказали, махнешь на шкуру белого медведя. Медведей в окрестностях мыса увидеть не довелось, хотя на моржей насмотрелся досыта. Спирт мне обменяли на бутылку лучшего коньяка «КВВК» и попросили передать на Большую землю, что и на севере обитают нормальные люди.

Пока он рассказывал, невнимательный, зато очень любопытный внук пролез между прутьями и оказался по ту сторону решетки. Дедушку спасли пилюли от сердца, но несчастного мальчика, казалось, ничто не в силах было спасти.

Кохаб лапой поднял мальчонку и сказал брату:

— Феркад, я нашел мячик. Поиграем?

— До ста, — ответил без промедления «панда».

Отсутствие потолков в клетках позволило медведям перебрасывать ребенка через смежную решетку. Поначалу мальчик боялся и плакал, но постепенно успокоился и даже развеселился. Тем более его пока ни разу не уронили.

Подтянулись остальные посетители зоопарка.

— Крученый поймаешь? — спросил брата Феркад и запустил ребенка по дуге. Но Кохаб был ловок и поймал малыша. Заискрились фотовспышки, делая медведя и лжепанду звездами зоосада.

На следующий день всего через час после открытия во всем зверинце кончилась сладкая вата, так много набралось желающих понаблюдать за животной диковинкой. Медведям выдали резиновый мяч и велели продолжать игру.

Конец всей истории очень близок. Благодаря тщательному уходу искусных ветеринаров и регулярным физическим нагрузкам, братья дожили до той почтенной поры, когда мех полярного медведя окрашивается в зеленый. Эпилог жизни старички коротали, припоминая любимые эпизоды нордической юности и подтрунивая над жирафом за высоколобость и две причудливые шишки на пятнистой голове. Жираф смущался и ничего не мог им ответить.

Увы, даже самому крупному хищнику на Земле не одолеть смерти. Но пусть такой финал никого не печалит — его предваряет целая жизнь, преисполненная приключений.

Настала ночь, на тусклом от городских огней своде небес слабо лучилось, указывая на север, созвездие Ursa Minor, или Малая Медведица. Кохаб и Феркад прилегли отдохнуть, шум недалекой автострады, шелест листьев и трав, шепот радио в будке сторожа быстро убаюкали двух зеленеющих дедушек. Но ночь никак не кончалась, медведи не просыпались.