Стратег и зодчий

1

Зима упрямо не хотела уходить. В середине марта в Москве сахарно сверкали на солнце сугробы, не убиравшиеся дворниками в течение всей зимы. Город стыл. Стыл Кремль. На пустынном дворе его ушкуйничал ветер. Заиндевелые окна Кавалерского корпуса лишь кое-где озарялись огоньками. Здесь находился кабинет Ленина.

С утра в приемной было людно, секретари выписывали наряды и командировочные удостоверения отъезжающим в провинцию. В десятом часу утра появился Семен Иванович Аралов.

— Владимир Ильич ждет вас, — сказал ему Горбунов, — можно прямо проходить к нему.

Аралов выглянул в коридор, дал знать кому-то, что можно идти. Через приемную проследовали совершенно необычные посетители. Несмотря на то что были они в гражданских пальто, бекешах, шубах, сразу бросалось в глаза, по выправке, по осанистости, что это профессиональные военные.

— Где прикажете раздеваться? — спросил Горбунова один из вошедших.

— Не нужно раздеваться. Ленин тоже работает в пальто. Приказ не топить. Строгая экономия топлива.

— Но ведь для кабинета главы правительства найдется пять-шесть поленьев, чтобы протопить.

— А вы знаете, сколько глав правительств в Советской России? — Ленин стоял посреди комнаты в наброшенном на плечи пальто и зябко потирал руки. — Прошу рассаживаться. Сейчас во многих селах учредили совнаркомы. Да, да, не извольте улыбаться. Приезжают с Волги, из Сибири и представляются — председатель сельсовнаркома. Оказывается, там все наркоматы, как в Москве. Разве председатель сельского совнаркома не должен отапливать свой кабинет? — Ленин запахнул пальто, сел в кресло. — Семен Иванович Аралов, очевидно, уже сообщил вам, почему мы попросили вас прийти на это совещание. Советское правительство решило создать регулярную армию, при этом немалую. По нашей просьбе военные специалисты во главе с вашим коллегой Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем подсчитали, что для обороны страны необходимо иметь под ружьем полтора миллиона человек. Как создать такую армию? Как организовать ее? Тот, кто идет на ощупь по новой дороге, неизбежно будет спотыкаться. Будут ошибки. Но это не остановит нас. Армию мы обязаны создать в самые короткие сроки. Ваше мнение для нас очень ценно. Прошу поделиться своими соображениями.

Ленин переводил взгляд с одного приглашенного на другого. Из всех военных, сидевших в кабинете, он лично знал только Склянского, Бонч-Бруевича, Аралова. В списке, лежавшем перед ним, было более десятка имен, хорошо знакомых по отчетам о боевых действиях русских армий на фронтах первой мировой войны. В царской армии они были командующими армиями, начальниками штабов фронтов, генералами Ставки. Что задержало их в Москве? В голодном, промерзшем городе? Почему они, как многие профессиональные военные, не оказались на юге, востоке? Глядя на облаченных в штатскую одежду военных, Ленин представлял, с каким омерзением они напяливали на себя эти пальто, бекеши, полушубки. Он вспомнил, как Михаил Николаевич Покровский рассказывал о переживаниях генерала Самойло, консультанта брестской мирной делегации, которому пришлось спарывать генеральские лампасы. Из информации Аралова Ленин знал, что большинство этих профессиональных военных были лично знакомы с Деникиным, Алексеевым. Они могли бы занимать большие посты в разных контрреволюционных армиях — «белых», «добровольческих», «российских». Надолго ли они задержатся в Москве?..

— Я прошу говорить прямо, откровенно, резко, — нарушил паузу Ленин.

— Разрешите. Генерального штаба Данилов.

Ленин, не скрывая любопытства, посмотрел на него. Так вот каким неказистым был командующий прославленным корпусом, обеспечивший успех луцкого прорыва! Казалось, этот застенчивый старичок с детскими голубыми глазами только что вышел из-за конторки почтового агентства.

— Я, скажу откровенно, — продолжал Данилов, — принудил себя прийти на это совещание. Мне было непонятно, зачем я иду. По старой привычке, приобретенной благодаря моему учителю генералу Драгомирову, я всегда любил потолкаться на народе. Все эти дни без дела, без обязанностей я ходил на митинги, на лекции, просто в людные места. Ораторы доказывали мне, что Советское правительство не будет создавать армию, что будет милиция. И вдруг…

— Простите, — перебил Данилова Ленин. Он, поеживаясь, встал из-за стола, запахнул пальто и прошелся по кабинету. — Мы обязаны создать армию, иначе погибнет революция. Скажу сразу, мы будем создавать армию с помощью военных специалистов старой армии. Своих пролетариат пока не имеет. Будем относиться с уважением к тем, кто согласится обучать нашу армию, не внимая речам разных р-р-р-революционных болтунов. Прошу продолжать, — снова усаживаясь за стол, попросил Ленин.

— Тогда второй вопрос сам по себе отпадает. — Данилов пытливо смотрел на Ленина, как будто не верил, что эти слова были произнесены Председателем Совета Народных Комиссаров. — Значит, армия, — неуверенно продолжал он, подыскивая слова, — будет создаваться на основе нашей русской армии, ее доктрины?

— Нет, нет, — улыбнулся Ленин, — о доктрине нам необходимо поговорить. Клаузевиц очень точно сказал, что война — это продолжение политики иными средствами. У нас совершенно иная политика, нежели была у всех стран мира до Октябрьского переворота. Мы будем оборонцами и будем строить армию. Но не на национальной основе, а на основе диктатуры пролетариата. Наша армия — это армия трудящегося народа. В этом ее отличие от всех армий мира. Это первая армия, где солдат будет знать, что он защищает и чьи интересы. Мы возьмем у старых армий лучшие виды оружия, лучшие приемы борьбы и защиты, но ради иных целей. Поэтому мы отметаем старую доктрину, в основе которой лежали грабежи, угнетение одной нации другой. Наша армия будет защищать рабоче-крестьянский строй, диктатуру пролетариата, и из этого вытекает ее доктрина.

— Прошу выслушать мои «максимы». Свечин, — звонким голосом заявил высокий, вытренированный военный. Он вышел из-за пальмы, стоявшей в углу кабинета, и выжидал, высоко подняв подбородок, будто собрался на строевой смотр. Ленин кивком пригласил его начать выступление.

— Война диктует свои законы, свою психологию. Порою она обращает человека в зверя. Диалектик Спиноза мудро сказал, что достояние военного суть награбленное. По опыту войны мы знаем, как развязываются эти инстинкты…

— Любопытное применение диалектики, — расхохотался Ленин и что-то заметил в блокноте.

О Свечине и его действиях во время войны Ленин читал и слышал немало. Командир Финляндской дивизии, Свечин организовал оборону под Ригой. Прославился он жестоким наказанием «самострелов».

— Спор о доктрине будет продолжаться не месяцы, а годы, — Ленин протянул руку к книжной полке, снял какую-то увесистую книгу с тисненным золотом немецким названием на корешке и поднял ее, как бы собираясь вручить присутствующим. — Того, кто хочет понять марксистское отношение к военной доктрине, прошу обратиться к трудам Маркса и такого замечательного военного теоретика, как Энгельс. Следует помнить одно — мы намерены создать классовую армию. Как создавать, ее? Над этим следует подумать и, возможно, поспорить. Вот вы говорите, — обратился Ленин к Свечину, — война есть война, убивают одинаково и правого, и виновного. Это верно. Раз гашетка нажата, ружье стреляет. Но на кого нацеливать винтовку, пулемет, орудие? В царской армии убивали не рассуждая: приказал царь — и запрещали рассуждать. Делали все для того, чтобы голова солдата не работала. А мы хотим, чтобы солдат рассуждал. Наши командиры обязаны помогать им развивать самостоятельное мышление. Как видите, прежде всего разница между солдатами. И разница огромная, принципиальная. Она вытекает из нашей классовой доктрины. Нам не нужен солдат — подобие пешки, которую можно передвигать в военной игре. В Красной Армии должен быть гражданин с ружьем, сознательно, инициативно защищающий рабоче-крестьянскую власть, свое родное государство. Вы спросите, будем ли мы воевать? Несомненно, если нам навяжут войну. Но наша армия не для захватнических войн. Она будет охранять мир для победы социализма. Может ли после этого остаться неизменной военная доктрина? Царская армия воспитывала ненависть к другим нациям и народам, пренебрежительное отношение к тем народам, которые входили в состав Российской империи. Красная Армия будет воспитывать своих солдат в духе братства всех трудящихся. То, что мы — интернационалисты, почувствовали солдаты других армий. Вы знаете, что бывшие военнопленные — австрийцы, чехи, венгры — создают отряды, остаются в нашей стране помогать советскому народу в борьбе против контрреволюции?.. О военной доктрине нужно будет организовать диспуты, и прежде всего в военной академии.

— Так ведь ее же закрыли, — уныло заметил генерал Раттель. — Народный комиссар Троцкий издал приказ о том, что Николаевская академия упраздняется.

— Совнарком отменил его приказ. Академия будет существовать, и те из вас, кто желает передать свои знания пролетарским офицерам, будут приглашены на ее кафедры… А теперь немножко передохнем. Жаль, нет у нас курительной комнаты, — Ленин покосился на плакат в углу с размашистой надписью «Не курить», — придется использовать коридор. Он сделал знак Склянскому. Тот подошел с папкой, вынимая бумаги на подпись.

Участники совещания вышли в коридор. Данилов, Раттель и еще несколько генералов собрались у запыленного окна, выходившего на Ивановскую площадь. Раттель неумело скручивал козью ножку.

— Рязанский антрацит, — насмешливо произнес кто-то из генералов. — Ночами мне снится «черный месаксуди». Просыпаюсь — и, представьте, во рту ощущение, будто я курил эту божественную травку.

— Не к месту ирония, — резко махнул рукой Данилов. — Поразительно…

— Что поразительно, Николай Семенович? — спросил Раттель.

— Поразительно все услышанное сейчас. Вы знаете, когда я шел сюда, я думал, что придется выслушать очередное ораторское выступление. А здесь… Никакого желания щегольнуть фразой. Так просто о самом сложном. И такое умение втягивать в разговор. Умение чувствовать, что больше всего тревожит собеседника. Это поразительно. И все-таки они вернутся к старой доктрине. Я видел, что такое демократия в армии. Пока в штабе голосовали, наступать или не наступать, немцы скосили целый полк. Учить военного — значит муштровать. Как бы ни изображали карикатурно наших дядек-фельдфебелей с их кулачным втолковыванием устава, а они создали русскую армию. Не поток определяет течение, а русло.

— Что вы хотите сказать этим, Николай Семенович? — спросил Бонч-Бруевич.

— А то, что определено природой нашего бытия. Война людям противопоказана. Воевать они идут по принуждению. И если новое правительство вынуждено будет воевать, то без принудительного набора не обойдутся. А где солдат — там должен быть дядька. Лучше, если он набьет солдату морду, чем у него ее срежут в штыковом бою.

— Остроумно, — заметил генерал, который тосковал о «месаксуди». — В библии мудро сказано: возвращаются ветры на круги своя.

— Но еще более мудро сказано в книге той: умирают старые круги, и на место их приходят новые, и покойникам тесно на новых кругах, — произнес иронически пожилой военный с лицом и манерами, которые приобретает человек, проведший долгое время на театральных подмостках. Это — генерал Снесарев, человек необычной биографии. Воронежский попович, семинарист, окончивший после университета военную академию, затем консерваторию, институт восточных языков, успешно выступавший в оперных спектаклях, он добровольно пришел в военный отдел ВЦИКа и получил назначение на должность командующего Западной завесой.

Склянский выглянул в коридор:

— Прошу заходить.

— Не надоели ли мы хозяевам? — спросил Раттель.

— Владимир Ильич очень доволен собеседованием. Хотя не согласен с вами, — обращаясь к Свечину, сказал Склянский, — помнит ваши публицистические статьи, но ваши «максимы» не приемлет.

После перерыва участники совещания держались свободнее.

— Теплее стало, — заметил Свечин, усаживаясь за небольшой стол, стоящий перпендикулярно к письменному столу Ленина, — сердечность всегда согревает.

— Мы намерены, — сказал Ленин, — по-новому организовать обучение красноармейцев.

— В военном деле без муштры не обойтись, — убежденно заявил Свечин.

— Муштру заменим выучкой, — парировал Ленин. — Дисциплину поставим на прочный фундамент самодисциплины. Скажите, в юнкерских школах всех нужно было муштровать? Я беседовал с членами партии, которые учились в кадетских корпусах и юнкерских училищах. Там были ученики, влюбленные в военное дело, в свою профессию. Эти сами муштровали себя. Почему? Они знали, для чего оканчивают военную школу, что она им даст. Правда, это диктовалось другими целями. А солдаты Красной Армии с помощью комиссаров будут знать, за что они идут в бой. В старой армии духовные пастыри звали солдат жертвовать ради царя, то есть ради кабалы. А мы будем звать солдат выполнять свой долг ради друга своя. И эти други не только в его стране, не только в нашей России. У людей откроются глаза.

Бывшие генералы слушали напряженно, видно было, что они стараются понять сказанное Лениным, хотя не все сказанное воспринимается ими согласно.

Ленин поднялся из-за стола, подошел к карте, занимавшей почти всю стену у двери. Красные и синие линии на ней обозначали расположение противника. Это были линии тревог. В некоторых местах немецкие стрелы пересекли демаркационную линию. Ленин стал указывать места немецкого наступления, перечислять на память немецкие части и численность их.

— Немецкое командование систематически нарушает условия мира. Но наши солдаты дают отпор. И нередко очень внушительный. Многие из вас связаны уже с оперативной работой, знают донесения. Я не буду перечислять фактов, но они свидетельствуют, что те части, которые воюют с немцами, воюют сознательно. Сейчас задача продумать военную организацию: как мы будем управлять армией? Какие формы ее примем? Чем будем вооружать? В какие сроки? Как учить солдат? Прошу высказываться.

— Разрешите по поводу структуры армии, — сказал Раттель. — Даже при новой доктрине, я считаю, следует сохранить армии, корпуса, дивизии, полки, батальоны. Они оправдали себя, они мобильны, позволяют маневрировать войсками и действовать согласованно.

— Может быть. — Ленин что-то прикидывал в уме.

— Я согласен с Николаем Ивановичем, — поддержал старого военного Склянский. — Именно такой должна быть структура нашей армии. Сейчас всего полтораста тысяч человек в строю. Можно увеличить число добровольцев до полумиллиона. С такой армией можно надежно укомплектовать завесу.

— Завеса, конечно, дело временное, — вздохнул Данилов. — И если немецкая армия уже сейчас позволяет себе нарушать договор, а говорят, аппетит приходит во время еды, то для разыгрывания немецких аппетитов пищи много. Она все время будет раздражать кайзера и его дипломатов.

— Несомненно, — согласился Ленин. — Но наши законы не из бетона. Они — производное от жизни. Если не хватит добровольцев для противодействия немцам, мы объявим принудительный набор. Ради революции мы способны на любые меры. Мы когда-то мечтали о милиционной армии, и от своих мечтаний не открещиваемся: у нас будет милиционная армия. Организация всевобуча — это закладка фундамента такой армии. Жизнь подскажет, что делать. Для того чтобы разбить Каледина, Дутова и других «вандейцев», нужно было немного сил. Возможно, появятся более сильные противники. Морская дорога, — Ленин кивнул на карту, — от Британских островов к нашему Северу короткая. Господ из Сити всегда привлекали леса и недра Севера. Сейчас они ведут разговор о том, что им нужно обеспечить безопасность плавания и бороться с немецкими подводными лодками. Они рвутся к Мурманску и Архангельску. Они способны на любую провокацию, а военных провокаторов успокаивают только прицельным огнем… Пока будем обучать народ, вооружать его, крепить добровольную Красную Армию.

2

Петроградский поезд пришел в Москву рано. Луначарский от коменданта дозвонился в Кремль. Дежурный по секретариату Совнаркома обещал прислать машину, и Луначарский через зал ожидания вышел на площадь. Все помещения вокзала были заполнены мешочниками.

— Пособляют железнодорожники мешочникам, — услышал Луначарский. Он обернулся, говорил пожилой рабочий. — Добились права перевозить продукты для себя, а на своем горбу спекулянтов в Москву тащат. Скоро кулаки всю мануфактуру скупят…

На площади перед вокзалом стоял невероятный гомон.

— Пироги жареные, печеные!

— Папиросы Асмолова!

— Спички Лапшина!

— Зажигалки!.. Кремни для зажигалок!

— Пареная требуха!

— Каша! Каша!

Кричали наперебой торговцы, расхваливая свой товар. По площади плыли густые запахи снеди.

Луначарский пробирался сквозь толпу покупающих и продающих, прислушиваясь к спорам, расспросам приезжих.

Подошел автомобиль. Путь в Кремль лежал через Сухаревку. Вся площадь вокруг башни стала огромной толкучкой.

Навстречу попались грузовики с вооруженными отрядами.

— Опять где-то анархистов унимать надо, — пояснил Луначарскому шофер. — Заняли особняки. Грабят все вокруг средь бела дня.

В секретариате Луначарского встретил Горбунов:

— Владимир Ильич в «Метрополе», там секретариат ЦК.

— По-прежнему, как и в Питере, дни уплотнены, — понимающе кивнул Луначарский на ворох бумаг, проектов, резолюций, докладных наркомов, подготовленных к очередному заседанию Совета Народных Комиссаров.

— Еще плотнее, — вздохнул Горбунов, — щели нет. Теперь Владимиру Ильичу приходится вести и ВСНХ. Многие «левые» ушли из учреждений. От оставшихся толку мало. ВСНХ сегодня главное внимание. Начинается восстановление и строительство. К вам в Наркомпрос наши материалы регулярно доходят?

— С большим опозданием. Последние протоколы Совнаркома от двадцать седьмого марта.

— Тогда знакомьтесь с новыми…

Луначарский с ворохом протоколов и постановлений удалился в комнату, указанную Горбуновым. Материалы последних заседаний сразу захватили его. Только двадцать дней минуло со дня ратификации договора, а уже созданы комиссии по электрификации Петроградской и Московской губерний, по орошению Средней Азии, рассмотрены проекты, некогда похороненные царскими департаментами, созданы объединения, тресты. За строками решений Луначарский угадывал ленинский размах, направленность.

Было видно, что Ленин не упускал ни одного часа передышки. Зачинался процесс рождения новой Руси, превращения ее из убогой и бессильной в могучую.

Незаметно пролетели часы. Было уже за полдень, когда Луначарский снова наведался к Горбунову.

— Надежд на скорое возвращение Ленина нет, — сообщил Горбунов. — После заседания ЦК началось совещание с «левыми коммунистами». Я сообщил Владимиру Ильичу, что вы приехали. Он просил обязательно встретиться с ним сегодня.

Только под вечер Горбунов пригласил Луначарского к Ленину. Анатолий Васильевич сразу увидел, что Ленин расстроен. Как всегда в такие минуты, он был бледен.

Ленин молча показал Луначарскому на стул, сам продолжал ходить по кабинету, о чем-то напряженно думая.

— Напрасно потерянный день, — нарушил молчание Ленин. — Бухарин и иже с ним вместо дела занимаются сочинительством. Сегодня целый день ухлопали на обсуждение написанных им пятнадцати тезисов о текущем моменте. Снова трескотня о Брестском мире. Снова ребячье упорствование, что поднимать народное хозяйство в России можно будет после международной социалистической революции, что нужно менять тактику, разрабатывать новые задачи Советской власти. Как могут люди, именующие себя марксистами, не понимать, что в новый период, который мы сейчас переживаем, возникают новые задачи?! Что ж, седьмого состоится пленум ЦК. Уверен, что он найдет нужным и архиважным определить первоочередные задачи данного периода. Мы заключили мир для того, чтобы получить передышку и строить, восстанавливать, учиться. Революцию нужно уметь видеть. А они начитались книжек и теперь долдонят цитаты из них. Ни один вопрос не исследуют… Трещат на всех перекрестках о революционной войне и ничего не делают для создания армии. Революция должна уметь защищать себя.

За внешне спокойными словами Луначарский чувствовал страстную взволнованность, переживание.

— Объявили бойкот. Отстранились от работы, — продолжал Ленин. — Какая-то детская игра в социализм! Требуют декретировать национализацию. Нужно управлять предприятиями. Эта работа дается не каждому, она требует особых свойств. Извольте учиться без чванства. У Тит Титычей? Да, и у них, и платить им за учение… Митингами и голосованием не управляют… Все их тезисы оказались бумажкой с горячими призывами. Ждать торжества социалистической революции во всем миро. Сколько прикажете ждать? С чем ждать? Ждать, пока все окончательно развалится и будет дезорганизовано? Или по методу товарища Осинского сразу все национализировать, а по методу Ломова в деревне все обобществить? Ждать полной победы пролетариата в международном масштабе. Теперь ваш покорный слуга уже не только соглашатель, но и реставратор капитализма. Не улыбайтесь. Я же возвращаю старые порядки. Понять не могут того, что власть завоевана, нужно заниматься экономикой. Немного потерпим… Попытаемся образумить. Сегодня ЦК поручил мне написать тезисы. А потом, скажем прямо, хватит с нас «левых»… Быть в партии — значит подчиняться ее дисциплине, не дробить ее на фракции. Силы нужно собирать, а не распылять… Что нового в Питере? С чем добрым приехали? — наконец садясь за стол и подвигая к себе папку с материалами для заседания Совнаркома, спросил Ленин. — Вижу, настроение у вас мажорное.

— Угадали, Владимир Ильич, привез ответ Академии наук. Он был принят на экстраординарном собрании девятнадцатого февраля.

— Значит, слухи, что ученые обсудили его в дни наступления немцев, верны?

Луначарский вынул из портфеля обращение Академии наук.

— А ведь очень важный документ, — прочитав его, сказал Ленин. — Это победа революции, победа, о которой я мечтал, когда в Цюрихской библиотеке знакомился с работами Комитета по изучению производительных сил… Анатолий Васильевич, что сейчас творится в научных кругах? Над чем работают корифеи науки? Что у Ипатьева? Что нового в лаборатории Рождественского? — расспрашивал Ленин.

Луначарский не был подготовлен к пространной информации об исканиях ученых. Он слышал о работах Павлова, но исследования профессора Рождественского, академика Ипатьева для него были терра инкогнита.

— Ученые пожали нам протянутую руку… Известно, что они не знают, где издать свои труды. Там у них бесценные богатства. Пока под спудом. Поручите Лебедеву-Полянскому. Он уже стал выпускать Белинского и Гоголя… Выходит, что в Питер следует срочно посылать товарища для уточнения задач, какие помогала бы нам решать Академия наук… Думаю, с этой миссией Горбунов справится. После уточнения задач прошу, Анатолий Васильевич, выступить на президиуме ВЦИКа с докладом. Начнем обновлять землю, добывать энергию, вскрывать клады земли… Еще одна карта «левых» бита. Только полчаса назад Бухарин и Оболенский доказывали, что ученые будут продолжать саботировать все планы Советской власти, что они будут сотрудничать с нами только по принуждению.

— Есть опасность, что буржуазные специалисты будут идеологически влиять на нашу молодежь, — высказал свои сомнения Луначарский.

— Нам прежде всего следует уберечь молодежь от левацкого отрицания буржуазной культуры.

— Меня беспокоит, Владимир Ильич, не собьют ли наших молодых рабочих и крестьян их ученые наставники… Останутся ли наши парни и девушки нашими, став интеллигентами.

— Эту панихиду оставьте меньшевикам.

Ленин стал что-то набрасывать на листке блокнота. Луначарский собрал в портфель бумаги.

— Рано собираетесь уходить, Анатолий Васильевич, — продолжая писать, заметил Ленин.

— Вы утомились, Владимир Ильич, потом скоро заседание Совнаркома.

— У меня к вам два вопроса. Как дела с монументальной пропагандой? Что сделано?

— В Петрограду скульптор Залит заканчивает памятник Лассалю. Установят его на Невском возле Городской думы. Заказали несколько мемориальных досок…

— А в Москве кто работает, кого привлекли? Никого? Почему? Скульпторов нет или не желают сотрудничать? О важности монументальной пропаганды мы уже говорили. Может быть, объявить конкурс, поощрить людей? Второе. Кто создает революционные песни? — Ленин подошел к окну, распахнул форточку. — Скоро Первомай. Пролетариату нужны свои песни, яркие, призывные. Привлекайте композиторов, поэтов. Печатайте их произведения в газетах. Как хорошая песня заряжает людей!

В кабинет вошел Горбунов. Ленин взял папку материалов, подготовленных к заседанию Совнаркома, и, стоя у окна, развернул ее на подоконнике.

— Николай Петрович, зачем вы пишете «на просмотр В. И.», «полагал бы»? Просмотрели бумагу — в трех строках излагайте ее суть. Не принимайте от народных комиссаров их докладов без выводов и предложений. Кстати, пора поручить художникам создать государственный герб Советской России. Посоветуйтесь с Анатолием Васильевичем. А это что за гроссбух? — Ленин потряс рыхлым докладом. — Сколько времени понадобится на чтение такого доклада? Час, полтора? Это доказательство того, что докладчик еще не сформулировал своих выводов и заключений. Верните обратно его творителям. Больше десяти минут мы не можем уделить даже самому архиважному вопросу.

3

По заведенному обычаю Ленин обедал дома. В небольшой кухне, за простым столом, покрытым клеенкой, в четыре часа дня собирались Крупская, Мария Ильинична, Ленин.

— Как вкусно пахнет, Маняша, — произнес Ленин, заглядывая в кухню. — Что за блюдо смастерили? Из чего?

— Гороховый суп с корейкой. Аня прислала с Горой кусочек. Марку Тимофеевичу земляки привезли из Сызрани.

— Вот и полакомимся, Маняша. — Ленин положил на подоконник папку, подошел к умывальнику.

— Кажется, ты второй день не расстаешься с этой папкой, — заметила Мария Ильинична, разливая дымящийся суп.

— А где Надя? Опять на заседании? Кажется, придется издавать распоряжение по Совету Народных Комиссаров, чтобы делали перерывы на обед и отдых. Думают, что непрерывно заседать — какая-то особая доблесть. Соревнуются на заседательскую выносливость.

— Ты ведь тоже возвращаешься с Совета Народных Комиссаров не раньше полуночи, — улыбнулась Крупская, входя в комнату.

— Но я вовремя обедаю и после обеда отдыхаю час-полтора. А все наши наркомы после дневного заседания Совнаркома устраивают вдогонку совещания у себя. А вечером подремывают за столом. Приходится будить записочками, напоминать, что идет речь о делах, касающихся непосредственно их сферы.

— Так ты и не сказал, Володя, что это за папка, — напомнила Мария Ильинична, когда все уселись за стол.

— Один из великих документов революции, — многозначительно сказал Ленин. — Расскажу после обеда.

— Готовится новый декрет? — продолжала расспрашивать Мария Ильинична. — Можно тебе еще добавить? — предложила она, видя с каким аппетитом Ленин опорожнил тарелку.

— Уже издан. Самой верховной властью, — сказал Ленин. — Против добавки не возражаю. «Правила внутреннего распорядка Брянского завода». Надя уже читала и согласна со мной, что эти «Правила» войдут в историю рабочего класса. После каши я их тебе почитаю.

Обед закончился быстро. Ленин подождал, когда Мария Ильинична уберет со стола, попросил налить чаю. Крупская прошла в свою комнату.

— Маняша, ты не брала у меня «Методических вестников»? — спросила она, разбирая бумаги на столе.

— Брала. Положила на полку у окна, — ответила Мария Ильинична. Она села за кухонный стол напротив брата, выжидательно посмотрела на него.

Ленин раскрыл папку, начал выборочно читать «Временные правила внутреннего распорядка», разработанные завкомом и рабочей дирекцией Брянского завода.

— Это бывшие Губонинские заводы, Маняша, в Бежице. На митингах «левые коммунисты» кричат, что «Правила» — это кабала, а брянцы рассудили по-другому. Они начинают строгий учет производительности труда. Заставляют людей отвечать за брак. Заработную плату будут выплачивать только за выполненную работу и кончают с митинговщиной в рабочее время. Бездельников и нарушителей дисциплины требуют увольнять с завода. Это настоящий, рабочий подход к делу. Я не сомневаюсь, что брянские машиностроители быстро достигнут довоенной производительности. За социализм борются производительностью труда, а не красивыми фразами на митингах. Брянцы говорят: на наших фабриках дисциплина должна быть крепче, нежели на капиталистических. Без дисциплины, Маняша, нет производительности труда, нет качества, а без этого мы капитализм не победим. От призывов «Вперед к мировой революции!» производительность не поднимется. То, что брянские рабочие сами разработали и утвердили «Правила внутреннего распорядка», не ожидая, когда правительство утвердит правила, разработанные Народным комиссариатом труда и ВСНХ, — факт колоссального значения. Прошу, Маняша, скажи об этом правдистам. Пошлите человека на завод. Пусть опишет, как они применяются, как рабочие их выполняют. У нас много трескотни на газетных полосах. Все больше читаю о митингах, изложение речей, отчеты о разных ведомственных совещаниях, а опыта очень мало. Опыт — это достояние народа, и его нужно пропагандировать. В вашей типографии нужно ознакомить рабочих с брянскими «Правилами». Вы довольны тем, как печатается газета?

— Володя, бумага плохая. Нет хорошей краски.

— Бумага терпимая, как сказал мне рабочий-бумажник, — Ленин рассмеялся и повторил понравившееся ему слово, — терпимая. Но не от бумаги вот эти косые и сбитые строки, недопечатанный абзац. Наверное, рассыпали или не приправили набор. Среди типографских рабочих немало поклонников меньшевиков и «левых коммунистов». Им нравится, что те разносят на все корки советские порядки: понятно, при «хозяевах» типографщики зарабатывали неплохо.

4

В разрушенном, с протекающей кровлей, выбитыми окнами Кавалерском корпусе Кремлевского дворца, на самом верхнем этаже, в тесной комнатушке, шли жаркие дебаты. По просьбе военных работников Московского округа и Московской партийной организации было созвано совещание об использовании специалистов старой армии. После вступительного слова Ленина, познакомившего участников совещания с позицией Центрального Комитета партии, выступили командующий Московским военным округом Муралов, комиссар округа, старый подпольщик Одиссей Мандельштам, главнокомандующий Западной завесой Мясников. Каждый из них приводил примеры измены старых офицеров и генералов на отдельных участках завесы. Мясников рассказывал о том, как возмущены солдаты назначением на командные посты генералов, которые во время Февральских и Октябрьских дней бежали из своих частей, опасаясь справедливой кары. Одиссей привел немало случаев исчезновения офицеров из полков Московского гарнизона. След их отыскался на Дону, где они стали командирами «добровольческой армии». Одиссей предлагал немедленно освободить от работы в армии бывших офицеров и генералов, оставив только тех, кто является членом партии большевиков, левых эсеров или меньшевиков-интернационалистов. Муралов доказывал, что муштра, которую стараются насаждать бывшие офицеры, приводит к постоянным конфликтам в воинских частях.

Ленин слушал не перебивая, лишь порою уточнял некоторые факты.

— Чем стала наша армия? — с митинговым пафосом обращался к Ленину Одиссей. — Мы стараемся копировать все со старой армии. Вводим муштру, против воли солдат назначаем командиров, людей, не разделяющих наши политические убеждения, выходцев из чуждых классов. Мы доверяем наши тайны тем, кто способен в любую минуту предать нас. Первые сигналы предательства были уже во время брестских переговоров, когда один из военных консультантов советской делегации уехал с немцами. Чем мог помочь нам такой консультант?

Одиссей говорил, обращаясь к Ленину. Ленин с улыбкой показывал ему на аудиторию. Его жест красноречиво говорил: «Убеждайте ваших сторонников, меня убеждать не нужно».

— Навязывать народу порядки, которые были в старой армии, — значит пренебрегать его психологией. Тот, кто знает психологию…

— Вы ее знаете? — Ленин иронически взглянул на Одиссея.

— Я десятки лет живу среди народа, — обиженно сказал Одиссей, — в самых низах. Я уверен, что познал психологию людей труда.

— А я не осмелился бы утверждать, что знаю психологию народа. Что ж, продолжайте свои психологические выводы.

Несмотря на то что выступавшие повторялись, Ленин посоветовал Мясникову, одному из инициаторов совещания, предоставить возможность высказаться всем.

Слушая выступавших, Ленин убеждался, что вызревает какая-то новая оппозиция. По многим годам политической борьбы он знал, что оппозиционерам лучше всего возражать делами.

«Не случайно они так усиленно просили меня прийти, — раздумывал Ленин. — Участники приглашены продуманно. Знакомые все лица, те, кто возражал против Брестского мира. Что толкает их на противоречия? Желание прослыть р-р-революционерами? Непонимание того, что происходит вокруг? Иные из них уже кичатся своим участием в Октябрьских боях».

Под вечер, когда список желающих выступить был исчерпан, Ленин попросил слова.

— Итоги этого совещания, — начал он свое выступление, — очень красноречивы. Они убеждают в том, что большинство выступавших живет вне времени и пространства. Они не понимают, что происходит. Я знаю, за моей спиной, когда мне приходится выступать на любом митинге или совещании, «левые коммунисты», левые эсеры, меньшевики ехидно перешептываются: «Сейчас Ленин сядет на своего любимого конька, начнет убеждать, что без привлечения буржуазных специалистов мы погибнем». Я убеждал и буду убеждать. Мы начинаем строить социализм. Без техники, без науки, без использования опыта, который накопило человечество, мы свои задачи не выполним. Без организованной армии мы не сможем защитить первое в мире государство рабочих и крестьян. Нужно призвать на службу народу людей, которые являются носителями опыта, знаний. Пролетарии текстильных и кожевенных предприятий мудро рассудили, что фабриканты под их контролем принесут пользу. Теперь вы свидетели того, как работают текстильные и кожевенные фабрики в тех хозяйственных объединениях, где в правление входят бывшие фабриканты и буржуазные специалисты. Там обеспечен контроль рабочего класса, и дела идут организованно. Кто из коммунистов, кроме Красина и Смидовича, является специалистом-энергетиком? Но Смидович, который руководит сейчас электротехническим отделом ВСНХ, заявил мне, что для проектирования электростанций нужны специалисты особого рода. Он привлек к работе Графтио и других. Мы знаем, что Графтио относится к Советской власти настороженно, может быть, даже не верит, что она укрепится. Но он дал согласие проектировать задуманную им еще до революции Волховскую гидростанцию и назначен начальником проекта. Мы создадим условия для того, чтобы он смог завершить свой проект и построить станцию. Отказываться от привлечения буржуазных специалистов — значит погубить революцию. Мы, марксисты, знаем, что все зиждется на материальной основе. Создавать ее без специалистов мы не можем. Когда Муралов, Мандельштам, Мясников и другие товарищи, которых партия знает по подполью, по Октябрьским боям, заявляют, что в нашу Красную Армию нужно закрыть доступ всем офицерам, что нужно сохранить коллегиальность управления войсками, наконец, предлагают нам совершенно отказаться от армии и организовать народную милицию, мы отметаем эти предложения как несостоятельные. Нам возражают начетчики, что мы изменяем своим программным установкам. Мы ничему не изменили. Основывая партию, мы дали клятву защищать интересы рабочего класса и всех трудящихся. Корниловщина, калединский фронт, дутовское восстание показали, что защищать рабочих и крестьян от вооруженного врага можно только с винтовкой в руках. Мандельштам не понял, что дисциплина, которую он называет муштрой, — основа армии, что военное дело нужно изучать, как изучают профессии на заводах. Но наша дисциплина не похожа на дисциплину царской армии, любых армий мира, ибо она строится на сознательности, а не на принуждении. Красноармейцы отличаются прежде всего тем, что они знают, за что воюют, чьи интересы будут защищать с оружием в руках. Побывайте на Ходынке в красноармейских казармах, у латышских стрелков, охраняющих Кремль, вы увидите, как люди изучают военное дело, как относятся к тем офицерам, которые умело передают им свои знания. Мне известны все факты измены старого офицерства, случаи дезертирства из Красной Армии. На днях ко мне приезжали товарищи Берзин и Тер-Арутюнянц с Западной завесы. Жаловались на Троцкого. Он назначил на некоторые посты генералов, которых ненавидят солдаты. Это было опрометчивое назначение. Мы дали указание военному ведомству исправить ошибки. Но на той же Западной завесе большими участками руководят бывшие генералы и офицеры, честно оправдывающие свои назначения. Они организуют систематическую учебу, устанавливают твердую дисциплину, борются с анархизмом. Таким людям мы доверяли и будем доверять. Уже несколько раз на заседаниях ЦК мы обсуждали вопрос о привлечении специалистов науки, техники, военного дела. Только «левые коммунисты», любители фраз, ведут разговоры о «партизанских армиях», о «сознательных армиях», которыми будут руководить коллегии, в которых командиров будут выбирать и переизбирать по каким-то признакам, наверное по личным симпатиям. В ближайшее время вопрос о привлечении буржуазных специалистов, о единоначалии будет обсуждаться пленумом ЦК. Двух решений или компромиссов по этим вопросам быть не может.

Одобрительный гул был выражением настроения участников совещания.

Ленин вышел из-за стола, посмотрел на растерянного Мандельштама, снял со стула кепку.

— Владимир Ильич, мы подготовили резолюцию, — поднялся Муралов. — Разрешите огласить?

— Никаких резолюций принимать не следует, — твердо произнес Ленин, надевая кепку. — Вы попросили Центральный Комитет и правительство встретиться с вами, выслушать ваше мнение. Мы это сделали. Центральному Комитету я доложу, что говорили здесь товарищи. Но решение по вопросу использования буржуазных специалистов в армии и о единоначалии будет принимать Центральный Комитет.

5

Из дома на Большой Никитской, где расположилось правление акционерного общества «Сормово — Коломна», вышла, возбужденно переговариваясь, группа людей. Судя по внешнему виду, одежде, манерам, это были рабочие и инженеры. По окающему говору не составляло труда опознать волжан.

— Теперь-то понятно, Иван Федорович, почему Мещерский финтил, ответа не давал, на что деньги ушли, — обращаясь к высокому рабочему в длиннополом бобриковом пальто с каракулевым воротником, скороговоркой произнес пожилой сталевар с пунцовыми от мартеновского загара щеками.

— Что же теперь делать, товарищ Пустынкин? — растерянно глядя на Ивана Федоровича, спросил пожилой латыш в фуражке инженера.

— Возвращаться в Сормово, товарищ Краминер, — буркнул недовольно сталевар. — У этих жохов все в руках, как хотят, так и ворочают… Получили деньги и размотали.

— Погоди, — возразил Пустынкин, — возвращаться рано. Нам нужно у Ленина побывать. Он должен знать, как Мещерский все по-своему поворачивает. Ленин будет на нашем совещании. На нем мы о всех этих сальдо-бульдо Мещерского и доложим.

Но совещание с участием Ленина не состоялось — всю делегацию Сормовского завода пригласили на объединенное заседание ВСНХ и ВЦСПС.

После заседания Пустынкин сообщил своим товарищам:

— Я Ленину записку написал о наших делах. Ответил, что придет завтра к товарищу Ломову в ВСНХ, чтоб встретиться с нами.

Назавтра в десять часов утра делегация сормовичей была в «Метрополе», в комнате заместителя председателя ВСНХ Ломова.

— Товарищ Ленин приедет? — нетерпеливо спросил Пустынкин.

— Горбунов звонил, что еще неясно, сможет ли он встретиться с вами. Советовал мне выслушать ваши претензии.

— Подождем товарища Ленина, — предложил Пустынкин. Они терпеливо выждали еще полчаса. Ломов снова позвонил в Кремль.

— Что же, товарищи, Ленин занят. Придется либо ждать, либо сделать кому-то из вас доклад, а я передам его содержание Ленину.

— Доклад прочтет инженер Каминер, — сказал Пустынкин.

Каминер стал читать отпечатанный на машинке доклад. Вдруг распахнулась дверь и вошел Владимир Ильич.

— Уже начали работать? Отлично. — Он подошел к столу Ломова.

— Знакомимся с отчетом о деятельности заводов, — сказал Ломов, поднимаясь из-за стола и уступая место Ленину. Тот жестом остановил его и сел на свободный стул у окна. Ломов подал ему справку о делах завода.

— Кто делает сообщение, председатель комиссии? — спросил Ленин.

— Наш инженер товарищ Каминер читает доклад, что мы в завкоме утвердили, — ответил Пустынкин.

— Прошу продолжать, товарищ Каминер.

Слушая доклад, Ленин просматривал врученные ему справки.

— Скажите, когда последний раз на заводах проходила инвентаризация. Как организован учет, как измеряется труд? — поинтересовался Ленин, когда Каминер закончил чтение.

— Для этого нужно быть экономистом, а я технолог.

— Как же завод оказался без оборотных средств? Сормовичам выделили крупную сумму, — глядя на Ломова, спросил Ленин.

— Разошлись по карманам! — сокрушенно воскликнул Пустынкин.

— Как так по карманам?

— Вчера удалось выяснить, — стал, горячась, рассказывать Пустынкин, — были в правлении. Они все на наградные употребили. Ответ один — есть приказ Мещерского. Выходит, снова Мещерский хозяин…

— Ясно. — Ленин прошелся по комнате. — Все ясно, — озабоченно повторил он. Сормовичи смотрели на него напряженно. — Каков, по-вашему, выход? Что вы решили предпринимать?

— Выход здесь, товарищ Ленин, один, определенный. Национализировать завод, — заявил Пустынкин.

— Вы советовались с рабочими?

— С отдельными товарищами.

— С каждым нужно посоветоваться.

— Да как же посоветоваться со всеми, Владимир Ильич? — удивленно произнес Пустынкин. — Это же тысячи людей.

— Вам следует вернуться на завод, сообщить рабочим, что вы обнаружили в правлении, а потом узнать их мнение о национализации. Если рабочие решат национализировать, мы их поддержим. Так и передайте сормовичам… А нельзя ли купить Мещерского?

— Хитер. Да и дешево не продастся, — уверенно заявил пожилой сталевар.

— Знания его, опыт купить?.. Завтра президиум ВСНХ обсудит положение на Сормовском заводе. Очень важно помочь сормовичам организовать рабочий контроль. — Ленин посмотрел на Ломова. — Расследовать, куда ушли те пятьдесят пять миллионов, которые получил завод. Все изучить. Положение с сырьем, топливом, обеспеченность заказами. Создать комиссию из людей, знающих производство, финансовое дело.

— Но неизвестно, придут ли специалисты работать с нами, — неуверенно заметил Ломов.

— Придут. — Ленин окинул всех взглядом. — На днях нарком просвещения Луначарский привез из Петрограда ответ Академии наук. Ученые заявляют о своем желании сотрудничать с Советской властью.

— Сама жизнь подсказывает, что нужно национализировать всю промышленность, — высказался Ломов.

— Национализировать сплеча не будем, — предупредил Ленин. — Попытаемся еще привлечь Мещерских к восстановлению и строительству. Они уверены, что в рабочем классе, в партии нет людей, умеющих управлять предприятиями. Тщетно. Есть. Не так много, но есть. Из рабочих контролеров растут новые мастера управления.

6

В морозовском особняке в Трехсвятительском переулке, обычно по-монастырски тихом, вдруг стало шумно, многолюдно. Шла подготовка к съезду левых эсеров. Накануне открытия съезда страсти особенно накалились. Мария Спиридонова потребовала, чтобы съезд обсудил вопрос об ультиматуме Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету. В нем настолько категоричным было требование обеспечить командное положение левых эсеров в правительстве, что насторожились даже всегда согласные со Спиридоновой члены левоэсеровского ЦК Карелин и Штейнберг.

— Не стоит делать слишком резких поворотов, Мария, — убеждал Спиридонову Карелин. — Нужно более пластично садиться в правительственные кресла.

— Эта пластика привела нас к тому, Карелин, — страстно доказывала Спиридонова, — что наших представителей скоро будут использовать в качестве курьеров. Нашими руками большевики хотят сажать в тюрьмы людей, которые делали революцию. Арестовывают эсеров, анархистов, меньшевиков. Сочиняют всякие небылицы о реакционных выступлениях.

— А самого главного реакционера боятся обвинять, — вполголоса заметил Фишман.

— Ты последнее время говоришь намеками, — рассмеялся Карелин. — Очевидно, побаиваешься Лубянки.

— Нам самим не нужно делать глупости. Я предупреждал тогда, что Штейнберг, Прошьян, Карелин не должны подавать заявлений о снятии с себя полномочий членов Совнаркома, — нахмурился Колегаев. — Нужно было оставаться в Совнаркоме.

— Ты мечтаешь о министерском портфеле, а я говорю о демократическом правительстве — без Совнаркома! — выкрикнула Спиридонова. — Тебе не место в нашей партии! Иди к большевикам, там тебе быстро вручат портфель, и ты будешь отправлять на Лубянку тех, кто вместе с тобой был на каторге. Не для того проливали кровь наши братья.

Мария Спиридонова побледнела, губы ее сжались, глаза загорелись неистовым огнем. В черном платье, напоминавшем монастырскую рясу, она походила на самосожженку из старообрядческого скита.

Фишман осторожно, чтобы не заметила Спиридонова, толкнул Колегаева локтем.

— Когда я пускала пулю в Лужековского, — срывающимся фальцетом продолжала Спиридонова, — я не думала, что мы проложим дорогу диктату одной партии. У нас вместо революционной диктатуры — диктатура одной партии.

— При этом какой? Самой небольшой, — Камков обвел всех негодующим взглядом. Его круглое, упитанное, с тонкой кожей лицо покрылось красными пятнами. Он с восторгом смотрел на Спиридонову, ждал ее поддержки, одобрения.

— Ты прав. Кому мы уступили руководство страной? Кто признает большевиков? — Спиридонову трясла нервная лихорадка.

— Их не признают десятки уездов! — взмахивая каким-то списком, воскликнул Камков. — Лучшие губернии России идут за левыми эсерами. Курская! Орловская! Саратовская! Тамбовская! Эта статистика неопровержима.

Спиридонова, жестом учительницы, сдерживающей порыв любимого ученика, показала Камкову на стул.

— Эту статистику, Борис, не нужно хранить в своих папках. Ее нужно опубликовать. Она разоблачит уверения большевиков, что вся страна идет за ними.

— За ними все-таки Питер, Москва, промышленные центры, — сказал Колегаев и вышел в коридор.

— Колегаев с какого-то времени стал представителем большевиков в нашем Центральном Комитете, — насмешливо проговорила Спиридонова вслед ему. — Прошьян тоже солидарен с Колегаевым? Не случайно после их выступлений меня члены партии спрашивают о возможности объединения с большевиками. Никакого объединения не будет! Наша партия главная в стране. Россия — страна крестьянская. Питер и Москва — это не Россия, это паразитические города. То, что в Курской, Казанской, Саратовской, Орловской и других губерниях в Советах больше левых эсеров, нежели большевиков, результат нашей энергичной работы. Мы ее обязаны продолжать. Известно вам, что Ленин создал комиссию по разработке конституции?

— В ней есть наши представители, — заметил Прошьян.

— Наши представители ведут себя, как манекены. Свердлов и Сталин задают тон. А они пишут все под диктовку Ленина. Почему Штейнберг согласился с тем, что должен быть Совет Народных Комиссаров? Почему мы не отстаиваем право на самостоятельность губерний и на организацию краевых республик?

— С такой программой нельзя выступать. Это значит превратить страну в удельные княжества, — резко из коридора стал доказывать Колегаев.

— Так должно быть повсюду, — неожиданно тихо, с превосходством правого сказала Спиридонова, — так будет повсюду. Саратовцы, там большинство наших товарищей в Совете, предложили создать Поволжскую республику. Пусть Москва едет на поклон со своими ситцами за саратовскими калачами. Сейчас ситцы вывозят в Германию, калачи отбирают у саратовских крестьян в обмен на декларации и боны. На нашем съезде мы прямо заявим о том, что в Советской России не должно быть министерств, не может быть ленинской централизации.

— Нужно хорошо все взвесить, — раздумывал вслух Прошьян.

— У тебя привычки фармацевта. Революционеры на граммы не развешивают политику, — разозлилась Спиридонова. — Шестого марта, когда я предлагала от имени ЦК отправить телеграмму с призывом не доверять большевикам, ты тоже требовал взвесить. Ты осторожен и робок, Прошьян. В политике осторожность вредна. Ленин от своих требует действовать, как якобинцы: напористо и стремительно. Напористости не хватает нам. Я отправила телеграмму лично, без ведома ЦК. Ее напечатали в наших газетах.

— В Ядринске, — раздался насмешливый голос Колегаева. — Там и газет никто не читает.

— Прочла вся Россия, дорогой скептик. — В глазах Спиридоновой запрыгали лукавые огоньки. — После нее в местных Советах земледельческих районов увеличилось число левых эсеров. Когда прочтут наши предложения по конституции, которых ни «Известия», ни другие органы не печатают, народ пойдет за нами. Пусть остаются Советы, но каждый Совет должен жить самостоятельно, нельзя стеснять волю людей.

— Это значит разорвать страну на клочки, — поддержал Колегаева Прошьян.

— Это значит утвердить могущество главного класса страны! — восторженно выкрикнул Камков. — Отбросить майоризм рабочего класса! Большевики лишь на словах утверждают, что крестьянство наравне с рабочими, на деле они заставляют крестьян отдавать свой хлеб по монопольным ценам. Пусть каждая область в России распоряжается тем, что выращено, и устанавливает цены. Наши попытки протестовать против монополии на хлеб, против твердых цен ни к чему не привели. Правая рука Ленина — Цюрупа схватил крестьян за горло и приказывает отдавать хлеб.

Мария Спиридонова села за стол. Ей нравились высказывания Камкова о Цюрупе, о хлебной монополии, она одобрительно кивала ему.

— Мария права, — патетически доказывал Камков. — На этом съезде мы потребуем сделать Советы органами диктатуры революции. Мы потребуем отмену хлебной монополии, твердых цен. И будем бороться за власть на местах. Никаких Совнаркомов! Только Центральный Исполнительный Комитет, в котором партия крестьян будет не на галерке, а в президиуме. Если мы не примем этих мер, нас раздавят. Сейчас из Курска пишут, что ведут наступление на них. Что вышло из продкома? Хотели заставить Цюрупу уйти в отставку? Только идиоты могли в кулуарах Мособлпродкома формировать новую коллегию. Если примут конституцию в их редакции, мы потеряем всякую самостоятельность. Они теперь готовят декрет о комбедах. Мы должны сделать все, чтобы его отклонить. И протестовать против посылки продотрядов. Это наступление на мужика-кормильца.

7

Ранним утром Ленин выехал в Замоскворечье. Несколько дней назад ему сообщили, что в начале мая слег Скворцов-Степанов, но только сегодня наконец выдалась возможность навестить его.

За Яузским мостом пошла деревянная Москва. Домишки Замоскворечья, дворянские флигели, приземистые палаты Морозовых, Коншиных, Третьяковых и других купцов.

Ленину вспомнилась первая встреча со Скворцовым-Степановым, когда он пришел к нему на квартиру и попросил связать с Московским комитетом. Этими переулками провожал его Скворцов-Степанов на нелегальную ночевку.

Ленин не без труда нашел деревянный флигель, где жил Скворцов-Степанов.

— Иван Иванович отдыхает? — спросил он старушку работницу. — Может, не нужно тревожить?

— Ой ли отдыхает. Лежит в постели, неугомонный, температурит, а с книгами не расстается.

Квартира сразу выдавала профессию хозяина. Бросились в глаза словари, издания Маркса. На стуле возле кровати лежали исписанные листки, раскрытый том «Капитала» на немецком языке.

— Температура все держится? — участливо спросил Ленин.

— Немножко лихорадит. Садитесь, Владимир Ильич. Можно и на этот стул. Книги переложите на стол.

Исхудавший Скворцов-Степанов, с бородкой клинышком, редкими вислыми усами, приподнялся на локтях с постели.

— Вы лежите, Иван Иванович. Вам нужно отлежаться и отправиться в деревню месяца на два. Попить молока. Мы постараемся что-либо изобрести… А работать вам нельзя!

— Я не работаю.

— А это? — улыбнулся Ленин, показывая на исписанные листки. — Еще какая напряженная работа! По себе знаю. Найти точное значение слова — занятие потогонное.

Ленин с любовью смотрел на этого могучей воли человека, сжигаемого страшным недугом, но полного энергии. Невольно всплывали в памяти картины их знакомства, переход народника Скворцова в стан большевиков, его умение внимать товарищеской критике. Какой вклад в партийное дело сделал он, переведя «Капитал»! Как нужен партии этот блестящей эрудиции ученый, его живой ум.

— Знакомое издание, — увидя «Нейе цейтунг», сказал Ленин. — Что нового в этом номере, Иван Иванович?

— Все старое. Выискивают ошибки Маркса, сравнивают его работы раннего периода с теми, что написаны в последние годы. А ошибок нет…

— Это верно. Удивительно стройное учение.

— Им хочется создать Маркса, похожего на них. Удобного для капиталистов.

— Нам нужно любой ценой добыть все, написанное Марксом и Энгельсом, — сказал Ленин. — Добыть, пока правые социал-демократы не скормили их труды мышам. От них можно ожидать всего. Капитулянты могут и уничтожить то, что против их бредней.

Скворцов-Степанов стал расспрашивать Ленина о положении с хлебом, о новостях политической жизни.

— Вам нужен отдых и покой, Иван Иванович.

— Какой покой, когда рассказывают, что московские рабочие в отдельные дни осьмушку вынуждены выжидать в очередях. Из Москвы разбегаются пролетарии. Есть ли в деревне хлеб?

— Хлеба в иных уездах, особенно Тамбовской и Орловской губерний, уйма. Но кулак ломит цену… Мы больше церемониться с ним не намерены. Введем продовольственную диктатуру. Только она уймет кулака. Цюрупа и Свидерский поддерживают меня. Цюрупа предлагает издать декрет ВЦИКа и Совнаркома, направлять в деревню продовольственные отряды из передовых рабочих. Пусть вместе с комитетами бедноты реквизируют излишки хлеба у кулаков, организуют уборку урожая и доставку его в голодающие промышленные центры.

— Кулак без боя хлеб не отдаст.

— Известно… Заставим!.. Мобилизуем рабочих на помощь деревенской бедноте. Цюрупа получит чрезвычайные полномочия…

— Прочитал на днях извещение о заседании Московского Совнаркома. Не понимаю, зачем в Москве два Совнаркома?

— Пусть опытничают… Будем пробовать, опытничать и, несомненно, кое в чем ошибаться. Дело новое. Ошибок страшиться не будем… Управлять начинают люди, которым впервые приходится решать сложные хозяйственные дела. Главное, не захмелели бы от власти, предоставленной им. Сумеют работать с учеными и специалистами — дело сдвинется. Талантливых людей в народе много. Беда, что дрянь ползет к нам из каких-то незаделанных щелей… Появились взяточники, с ними церемонятся. В каждом учреждении бюрократы обживаются. Противоядие против этих микробов — контроль и суровая кара.

— Владимир Ильич, «левые коммунисты» по-прежнему фрондируют или стали понимать, на чью мельницу льют воду? — спросил Скворцов-Степанов.

— К сожалению, Иван Иванович, пытаются на губернских партконференциях опротестовывать ратификацию договора, линию ЦК. Развивают кипучую деятельность, но всюду терпят фиаско. В Самаре коммунисты дали им отпор, то же в Екатеринбурге и Иваново-Вознесенске. Через три дня губернская конференция в Москве… Пора кончать с фракционностью.

— Я тоже пришел к такому выводу. «Левые коммунисты» нам не нужны, хватит с нас левых эсеров.

— Эти поклонники звонких фраз мнят себя последователями Маркса. Они во власти настроений, потеряли способность рассуждать. Все гадают, что скажет Каутский и другие начетчики, мнящие себя душеприказчиками Маркса и Энгельса. А того не могут понять, что нужно диалектически подходить к истории человеческой мысли, науки и техники. Сейчас необходимо браться за развитие техники, без нее не создадим социализма. Его не строят из цитат. Они против всего, что диктует жизнь: против создания армии, против договоров с капиталистическими государствами. Все это — ради фразы, ради показной революционности… Боятся противоречий. Напрасные страхи. Если нет противоречий, жизнь умирает. Жизнь — это движение. Поисков без ошибок не бывает. Что же, вновь оправдывается пословица: желающего судьба ведет, а нежелающего тащит. Не захотят идти вместе с народом, он их отшвырнет — не мешайте двигаться вперед. Только два месяца передышки, а сколько уже начинаем строить. Прежде всего электростанции. Без электрификации все разговоры о коммунизме — пустая фраза. Нам нужно промышленность налаживать, переводить ее на производство товаров для населения, прокладывать дорогу к середняку. Он насторожился. Все еще приглядывается к Советской власти… Боюсь, передышка долгой не будет. Англичане, американцы, французы в марте на Парижском совещании несомненно сговорились о разделе нашей страны. Японцы, по сути, начали интервенцию… Как разовьются события, увидим. Будем готовиться к защите революции и создавать сильную армию.

— Эти господа давно бы начали интервенцию. Поводы для этого они мастера изобретать, но они любят вытаскивать каштаны из огня чужими руками, — уверенно заявил Скворцов-Степанов. — Кажется, у них определенное желание использовать чешский корпус. Не случайно они так усиленно добиваются выезда этого корпуса через Мурманск.

— Собственными силами они интервенцию не начнут. Побоятся отправлять своих солдат в Россию. Эти господа отлично понимают, чему солдаты могут научиться у нас. Нам же нужна поддержка международного пролетариата. Рабочим мира следует рассказывать правду о нашей революции. В зарубежной прессе печатают только гадостные измышления о нашей жизни, запугивают всех «кровожадным большевизмом». Среди зарубежных корреспондентов лишь три-четыре человека пишут правду о нас. Поднять армии пролетариев капиталистических стран — задача архиважная… Меньшевики и левые эсеры мешают крепить союз с крестьянами-середняками. Я не верю левым эсерам. Недавняя поездка членов их ЦК в Курск окончательно убедила, что они способны на провокации. Они надеялись вызвать там вооруженные стычки с немецкими войсками. Наши «левые коммунисты» своими попытками обобществить крестьянские хозяйства отпугивают крестьян от Советской власти. Но обойдемся без «левых». Партия растет. Красин согласился ехать в Берлин. Дока в промышленных и торговых делах…

— По Москве ползет слушок, что владельцам акций будут выплачивать деньги, — вспомнил Скворцов-Степанов.

— Представьте, слушок точный… Я настоял, чтобы в декрет внесли пункт о выплате за акции. Нам нужны средства и люди, умеющие руководить промышленностью… О многом хочется поговорить, Иван Иванович, но нужно ехать. Сегодня собирается ВСНХ. Придется мне вести заседание.

8

Голод все сильнее сжимал горло молодой республики. Возле магазинов целые дни вились длинные хвосты очередей. А на дверях все чаще появлялись мрачные таблички: «Сегодня хлеба не будет».

На толкучках с утра до ночи люди предлагали различные вещи, ценные, порой уникальные изделия. В сейфы консульских особняков стекалось все ценное, вплоть до редких художественных произведений. Из финансового подполья кто-то управлял деятельностью скупщиков золота, иностранной валюты. Чекистам удалось задержать оптовых скупщиков золотых вещей и драгоценностей, акций нефтяных компаний.

Казалось, сбывается желание Рябушинского, костлявая рука голода душит революцию. Донская армия Краснова вырвалась к Царицыну, отрезала путь к хлебу.

Москва и Питер вновь становились фронтовыми городами. Каждое предприятие было осадной крепостью, сдерживающей натиск голода. Рабочие создавали закупочные комиссии… Казалось бы, руководители советских организаций должны были поддерживать эту инициативу, но закупочные комиссии работали сами по себе.

Народный комиссар продовольствия Цюрупа — маршал борьбы с голодом, так же как и Ленин, работал без отдыха.

Но все меры оказывались недостаточными. Нужно было наступать на голод, а не обороняться. Народный комиссариат по продовольствию становился равнозначным Народному комиссариату по военным делам.

В эти дни Ленин лично проверял прибытие каждого вагона продовольствия в Москву и Ленинград.

Секретариат Ленина получил указание: всех приезжающих по продовольственным делам принимать вне очереди.

В мае путиловцы прислали к Ленину своего ходока по хлебным делам — председателя заводской закупочной комиссии А. В. Иванова. Его приезд был сигналом бедствия: иссякали силы у лучшего отряда рабочего класса. Стоило только взглянуть на синего, с ввалившимися глазами Иванова, с замедленной реакцией на свет и звук, свойственной людям, пораженным истощением, как становилось ясным, какие бедствия переносит пролетариат Питера.

— Дошло до того, Владимир Ильич, что люди стали падать у станков, — рассказывал Иванов. — Разбегается народ. Из сорока тысяч рабочих осталось пятнадцать, но работу мы не бросаем. Неужели в России нет хлеба?

— Хлеб есть, товарищ Иванов. На Кубани, в Тамбовской, Воронежской и других губерниях большие запасы хлеба. В одной только Вятской губернии пятнадцать миллионов пудов. Можно обеспечить хлебом всех голодающих на два года. Мы с Цюрупой даем отчаянные телеграммы о том, что в Петрограде катастрофа, что население получает лишь картофельную муку и сухари, но телеграммы подшиваются, очевидно, в папки. Наши комиссары на юге, в частности Орджоникидзе, встречают противодействие. Даже самый энергичный чрезвычайный комиссар ничего не сможет сделать, если ему не помогут рабочие и деревенская беднота. Самый лучший военачальник без армии нуль. Значит, следует организовать продовольственные отряды. Это должны сделать сами рабочие. Беднота нам поможет, но нужно помочь и бедноте. У кулаков есть излишки хлеба. Его нужно реквизировать и часть отдать бедноте… Сейчас на юг, в хлебные районы, мы пошлем народных и чрезвычайных комиссаров, таких организаторов, как Шлихтер, Сталин, Цюрупа, Брюханов. Временно придется освободить их от работы в народных комиссариатах. Используем Красную Армию для борьбы за хлеб. Что говорят путиловцы?

— Говорят, что кулаков нужно взять за горло, пока они не задушили нас. Живоглоты, а не люди.

— С живоглотами поступают как с паразитами. Их уничтожают. Мы заставим их отдать хлеб. Рябушинские начали войну, самую дикую. У них свои солдаты — мешочники. До нового урожая ждать три месяца. Политические крикуны, адвокаты кулаков, разные кадеты, правые эсеры, меньшевики, левые эсеры протестуют против закона о государственной хлебной монополии, требуют повысить твердые цены, разрешить частную торговлю. Кулаки подкупают бедняков, втравливают их в спекуляцию. Вы сами рассказываете, что в Питере можно купить хлеб любого сорта по баснословным ценам. Нужно взять, именно взять хлеб у тех, кто не работает, но ест его и спекулирует им. И передать государству.

— Кто же из кулаков признается, что у него есть хлеб?

— Связывайтесь с беднотой. Бедняки укажут, у кого есть хлеб. Время дать бой кулаку. Мы объявим крестовый поход рабочих за хлеб. Путиловцы должны стать вожаками этого похода. Декрет о продотрядах мы обнародуем в ближайшие дни. Возвращайтесь на завод, организуйте мощные отряды и немедленно посылайте в те деревни, в те уезды, где есть хлеб. Ваша сила сомнет кулаков, спекулянтов, мародеров. Наводите мост из товаров между городом и деревней. Что может сейчас дать Путиловский деревне? Учтите излишки металла. В деревне каждый гвоздь дорог.

— Добыть хлеб — одно дело, а как привезти его? — озадачился Иванов.

— Об этом мы позаботимся, обяжем железнодорожников перевозить хлеб. — Ленин подал Иванову записку: — Найдите товарища Цюрупу, он вам расскажет, куда ехать, с чем и на чем.

9

Сразу после ухода Иванова Ленин принял председателя Совнархоза Западно-Сибирского края Воеводина.

— Рад вашему приезду. У нас гости из Сибири редки. Рассказывайте, что делается в нашей родной Сибири.

— Родной? — удивился Воеводин. — Кажется, вы волгарь.

— И сибиряк… Я в Шушенском с Сибирью сроднился. Изумительная страна. Фритьоф Нансен метко назвал ее страной будущего. Совнарком начнется через три часа. Развитию хозяйства Западной Сибири уделим центральное место, приглашены все заинтересованные организации. Расскажите, какие копи, дороги работают.

— Старые работают, начали строить новую, выход из Сибири на юг Урала.

— Кто пришел на стройку дороги?

— Главным образом солдаты.

— Чем вы располагаете, чтобы дать им кров, питание?

— Они не требовательны. Люди истосковались по работе…

— Кто руководит ими? Есть ли инженеры, техники? Сибирь была бедна ими. Выручали политические ссыльные… Нужно разыскать специалистов, побывавших за границей. Те, кто знаком со строительством из железобетона. У этого метода большое будущее. Нужно поощрять умеющих строить экономно. Мы строим для себя, а не для казны. Боитесь привлекать буржуазных специалистов? Напрасные страхи.

Давно знакомое Воеводину умение Ильича, его поразительное умение видеть ростки нового еще в семядолях освобождали от официальности, от скованности.

Ленин расспрашивал о том, как организован рабочий контроль, как обеспечены предприятия топливом, материалами, каков уровень техники на них.

— Вам приходилось бывать в тех местах? — удивился Воеводин, когда Ленин поинтересовался состоянием предприятий в Риддере, о работах в Экибастузе.

— К сожалению, нет. По прессе следил за тем, что там происходит. Это плацдармы схваток российского капитализма с зарубежным, прежде всего с английским. Правда, вывески компаний и для декорации даже управляющие, вроде племянника Трепова в Капикузе, порою были русские, но капиталы иностранные. А в каком состоянии проектные работы по Капикузу? Проектное бюро продолжает работу или закрылось?

— Какие-то работы ведутся, но большинство инженеров разъехалось из Томска на рудники, в другие города. Утверждают, что в Сибири нет железных руд.

— В Сибири нет железной руды? — Ленин откинулся на спинку стула и залился своим заразительным смехом. — Кто же сочинил такой анекдот? Это все теория Зюсса. Помните его «Лик Земли»? Его гипотеза о «мертвом темени» Азии несомненно ошибочна. Достаточно проплыть по Енисею, как недра расскажут, сколько в них руды… И когда Попов ставил в Абакане свой металлургический завод, он на привозную руду не рассчитывал… Есть руда на Урале. Само собой напрашивается комбинированное использование уральской руды и кузнецкого угля. Это будет грандиозный Урало-Кузнецкий комбинат. Мы не можем допустить, чтобы железо в Сибирь завозили из европейской части России. Что осталось от завода Попова в Абакане?.. Этот купец понял, что металл нужно добывать на месте. Руду в Сибири найдут. Геологи утверждают, что Зюсс напрасно отказал Сибири в ископаемых.

Воеводин вглядывался в Ленина. Он, знавший его десятилетия, впервые увидел то, чего не подозревал в былые годы. Перед ним был строитель.

Ленин интересовался всем: оснащением рудников, добычей в настоящее время и в прошлые годы, отношениями с потребителями угля, инженерно-техническими кадрами. Порою Воеводин не мог ответить на вопрос, обещал представить справку через несколько дней.

— Ускорьте, — советовал Ленин. — Побывайте в ВСНХ. Там есть архивы некоторых акционерных обществ и «Продугля». Без статистических данных мы будем планировать наобум, проку от такого планирования ждать бессмысленно. Давайте проекты, заявки… Совнарком все изучит, разберет, взвесит. И непременно найдет средства. Сибирь нужно превращать в индустриальную страну. В побасенки, что там только пушная рухлядь, не верят даже сами их авторы. Сибирь богата не только золотом и пушниной…

Ленин, слушая Воеводина, поднимался, ходил по кабинету, останавливался у большой карты железных дорог, снова возвращался к столу.

— Как преобразится Сибирь, — мечтательно сказал он. — Южно-Сибирская дорога, которую вы начали строить, очень важна. Сибирь покончит с бездорожьем, со своим кондовым укладом. На богатых землях вырастут новые города с предприятиями, оснащенными лучшими машинами. Их будут выпускать сибирские заводы из сибирского металла!

— К сожалению, в Сибири не хватает рабочих рук, Владимир Ильич.

— Это потому, что миллиарды рабочих рук Енисея, Ангары, Оби тратят свои силы впустую. Мы обязаны заставить их работать. На сибирских реках встанут электростанции. Без электрической энергии разговоры о социализме пустые фразы. В партии есть люди, способные руководить промышленностью. Таких ее капитанов, как Карпов, Смидович, Красин, Радченко, Кузьмин, в Европе не сыщешь. К нам пришло немало творческих инженеров. Они не могли осуществить своих идей в годы царизма… Кстати, что вам известно о попытках Гарримана получить концессию на строительство железной дороги от Берингова пролива до Черного моря? Он намеревался проложить ее через рудоносные и угольные районы Сибири. Найдите его переписку с департаментами. Работы по развитию Сибири нужно форсировать. Мы национализировали внешнюю торговлю. На очереди национализация промышленности, и в первую очередь сибирской. Мы должны защитить свою экономическую самостоятельность. Царское правительство платило огромную дань иностранному капиталу. Теперь задача — сократить ее до минимума. Правда, какое-то время еще придется выплачивать. Но единственным продавцом и покупателем будет государство. Мы доведем до конца экспроприацию помещиков и буржуазии. Если у бывших владельцев есть здравый смысл, они должны понять, что пора передать свои капиталы Советскому правительству, а не переводить за границу. Тем, кто зарегистрирует акции и ценные бумаги, мы гарантируем право на вознаграждение. Сегодня на Совнаркоме создадим комиссию, она рассмотрит, как и в каких размерах финансировать народное хозяйство Сибири…

Каждое положение этой беседы раскрывало Воеводину грандиозные планы развития сибирской промышленности и сельского хозяйства, продуманность путей, которыми они должны идти.

— Непременно породним хозяйство Урала с Кузбассом. Мощная металлургия не может довольствоваться демидовскими домницами, истреблять уральские леса на древесный уголь. Кузбасс станет оазисом сибирской химии.

Воеводин, не скрывая изумления, слушал Владимира Ильича. Он даже не предполагал, что Ленин изучал творившееся в лабораториях, был поражен знанием техники, ее высот.

— Нужно продумать, что мы можем сдать в концессию, — посоветовал Ленин.

— В концессию?

— Вы тоже считаете, что у вас не должно быть деловых контактов с капиталистами?.. Будут, как ни пугают нас «левые» изменой революции. Мы начнем завязывать контакты и привлекать иностранные капиталы для развития нашей промышленности, особенно в Сибири. Они боятся даже слова «концессия». А мы будем звать к себе концессионеров. Скоро уезжает полковник Робинс, я передаю ему план развития экономических отношений между Советской Россией и Соединенными Штатами Америки. Пусть ввозят свои капиталы. А мы обяжем выполнять наши законы, будем контролировать их деятельность. И обеспечим право закупки производимого и досрочного выкупа предприятий. Нам нужны кредиты. Нам нужно восстанавливать народное хозяйство. Нам нужны хозяйственные сношения с капиталистическими странами. Мы капитализмом не заразимся. У нас иммунитет. Для нас концессии, и кредиты, и хозяйственные сношения полезны. Самое главное, пусть они убедятся, что наши намерения серьезны… А теперь расскажите о деревне, о сибирской деревне. Чем она живет? Как относится к Советской власти? Мы еще не слышали голоса сибирского мужика… Он нас не поддерживает — это видно по хлебозаготовкам. Кулаки там особенные. Сибирские кулаки. Живя в Шушенском, я столкнулся с их укладом и нравами. Я видел, как сибирские кулаки умели рассчитываться с бедняками и пускать по миру середняка. Только затроньте их интересы — вмиг ощетинятся. Они сейчас к властям присматриваются, пробуют на зуб, как чеканную монету… Куда отправляете продукцию?.. Нужно большую часть в деревню. Крестьяне станут только тогда уважать Советы, если они будут заботиться об их нуждах.

— О деревне могу судить только по рассказам сотрудников, — признался Воеводин, — был лишь в двух-трех деревнях. По этим выездам обобщения делать опрометчиво. Хлеб есть, но продают его неохотно. Торговлю и обмен мы пока не наладили.

— Вернетесь — начинайте слать все, что есть на заводах, складах, в деревню. Без этого мы мужика не завоюем. — Ленин взглянул на часы. — Жаль, что приходится сворачивать беседу, ну, да не беда, на Совнаркоме дополните ее своими соображениями о развитии хозяйства Сибири…

Воеводин вышел из кабинета озаренным. Ему хотелось быть сейчас дома, рассказать, как за полтора часа беседы с Ильичем перед ним раскрылись горизонты развития края, о которых он и не помышлял, как он вдруг обнаружил в Ленине гениального зодчего, как поразили его мечты Ленина, его знание экономики, техники.

Горбунов понимающе взглянул на Воеводина, он привык уже к тому, что из кабинета Ленина люди выходили окрыленные беседой, увлеченные поручениями.

— Совнарком начнет заседание в семь вечера. Отправляйтесь сейчас в нашу столовую, — предложил Горбунов. — Обед сегодня отменный: суп из воблы и пшенная каша с льняным маслом…

Не успел Воеводин усесться за стол, как его окликнул Шелгунов, товарищ по подполью и ссылке.

— Был у Ильича, — восторженно сказал Воеводин, — почти полтора часа уделил мне, по Сибири будущего провел. Новый Ильич открылся. Я ведь знал его как экономиста, философа, организатора партии, а он, оказывается, строитель. Знает лекции Дармштадтского университета по железобетону…

— Если бы не случай, я никогда бы не узнал об этом, — живо откликнулся Шелгунов. — Пришел как-то в Цюрихскую библиотеку, меня книгохранитель спрашивает: «Вы знаете господина Ульянова?.. Скажите, кто он по профессии?» — «Юрист». — «Мы тоже так думали. Но его требовательные карточки нас изумляют. Он запрашивает книги по технике, физике, химии. Вот пришли для него лекции по железобетону из Дармштадта»…

10

— У тебя нет вечернего заседания, Володя? — спросила Крупская через дверь, не выходя из своей комнаты.

— Сегодня не заседаем. — В голосе Ленина звучало раздражение. Что он чем-то обеспокоен, Крупская заметила еще во время обеда: ел молча, обычно он делился впечатлениями, вспоминал о прошлом.

После обеда Ленин, любивший в это время вздремнуть, лежал ворочаясь. Из его комнаты порою доносился шелест бумаги. Он просматривал захваченные с собой материалы.

— Тогда поедем куда-нибудь на природу, — предложила Крупская.

— На природу? Охотно, — согласился Ленин. — Куда-нибудь, где мы с тобой не бывали… Вдоль Савеловской дороги. Сейчас вызову Гиля.

Крупская знала, что стоит Ленину войти в лес, как он сразу расставался с заботами. Он умел растворяться в природе, выключаться на короткое время. Сейчас она видела, как Ленин весь превратился в слух и зрение. Он впитывал краски соснового леска, прислушивался к шорохам. В нем уже жил охотник, следопыт, натуралист. Крупская знала, что, если бы не государственные дела, Ленин не утерпел бы побродить с ружьем по Подмосковной тайге. Она вспомнила, как в Шушенском, где крестьяне называли его «завзятый промысловец», Ленин исчезал весной и осенью на два-три дня.

— Что тебя так накалило, Володя? — наконец решилась спросить Крупская.

— Новое произведение «леваков»… Вчера на ВСНХ постановили: никакого коллегиального управления, никаких сепаратных органов. Казалось, согласились, что промышленностью будет руководить Центр, что на заводах в правлениях будет одна треть рабочих представителей. Потом созвали секцию и резолюцию по моему докладу перевернули по-своему. Шляпников, Томский и все эти «коллегиалы» не успокаиваются. Завтра придется опять исправлять и поправлять, доказывать и убеждать, а сегодня нужно будет написать «Положение об управлении национализированными предприятиями». «Левые коммунисты» потеряли стыд и совесть. Повторяют прописи меньшевиков, левых эсеров, анархо-синдикалистов и продолжают лезть в болото. Нам нужно проводить национализацию, но социалистическую, а не анархистскую, не левацкую. Товарообмен между городом и деревней — святая святых социалистической экономики. Выпуск сельскохозяйственных машин и орудий — это мост к деревне… Ни черта не понимают, ни с чем не хотят считаться.

Слушая его, Крупская знала, что Ленин выговаривает те положения, которые зреют в его мозгу.

— Если мы не централизуем крупное производство по всей стране, то промышленность развалится. А эти областники все время талдычат: «власть на местах», «управление на местах»… — Ленин вдруг расхохотался: — Кажется, я тебя речью угостил, Надя? Если не речью, то тезисами. — Он нагнулся, стал собирать цветы, подал Крупской букетик: — Это некоторая компенсация за то, что испортил настроение.

— Я рада, что оно у тебя поправилось. Сколько приходится тратить энергии на борьбу с «левыми», с меньшевиками! Лезут в любую щель. У нас… — Крупская оборвала фразу и вздохнула.

— Начала — рассказывай. Что у вас?

— Тоже атакуют. Михаил Николаевич Покровский человек большого ума, а почему-то не терпит слов «Российская Академия». На любой коллегии то он, то его единомышленники требуют: «Ломать, ломать». Так доломаем школу, что превратим в какой-то практикум обучения грамоте и натуральным наукам. Я попросила старых педагогов прислать замечания по нашим программам. Вернемся домой, Володя, прочту тебе. Одна учительница пишет, что нельзя делить формирование человека на две части. Умно критикует нас. Нельзя, мол, в школе только обучать, а воспитание поручить общественности. Другая учительница доказывает, что в школе важно не столько обучение, сколько воспитание в человеке самостоятельности. «Учит учебник, — пишет она, — а учитель должен приучить подростка самостоятельно мыслить. Не глотать разжеванное учителем, а задумываться над теми вопросами, которые у него возникают».

— Тяжело с «левыми», — после долгой паузы произнес Ленин, — особенно тяжело в армии. Есть постановление ЦК о единоначалии, о привлечении офицеров. В нем обосновано, зачем и почему это проводится. Нет, снова дебаты, снова упреки в том, что Ленин «поправел», что Ленин поворачивает к буржуазным порядкам. Вся эта словесная шелуха ко мне не пристанет, но делу она вредит. — Ленин вынул часы, посмотрел и покачал головой: — Восьмой час, Надюша, а мне еще замечания на проект «леваков» писать. Придется извиниться перед лесом. Спасибо, что вытащила меня из города. Голова посвежела, отдохнул.

11

Свердлов заглянул в приемную, где, как обычно, было полно посетителей, и кивком подозвал Горбунова.

— Будет спрашивать меня, — он глазами показал на кабинет Ленина, — скажите, Николай Петрович, что уехал на Московскую областную конференцию. Я постараюсь сегодня заменить Ильича. Кажется, от «левых» уже остались одни осколки. — Свердлов вынул из бокового кармана пиджака аккуратно свернутую «Правду». — После артиллерийского шквала Ильича все, в ком есть честь и совесть, должны подняться и сказать: «Наблудили». Впрочем, от них…

Свердлов не успел закончить фразу, как сквозь раскрытую посетителем дверь раздался голос Ленина:

— Николай Петрович, о чем вы сговариваетесь? Куда собирается Яков Михайлович?

— На партконференцию, Владимир Ильич, — подходя к двери и опираясь на косяк, извинительным тоном произнес Свердлов.

— Стали обходить меня? — Ленин поднялся из-за стола. — Кажется, нас с вами избрали делегатами?

— Владимир Ильич, — строго произнес Свердлов, — я думаю, вам можно не присутствовать. После сегодняшней вашей статьи не найдется ни одного деятеля, который поддерживал бы «леваков». Им следует сесть за письма в Центральный Комитет и прямо заявить о своих заблуждениях. Стоит ли вам отрываться от работы? Столько времени вы извели на разоблачение этих фразеров.

— А я все-таки собираюсь ехать, — сказал Ленин, снимая пальто с вешалки.

— Я прошу вас беречь свое время, — сказал Свердлов. — Кажется, нам придется вынести специальное постановление, ограничивающее количество выступлений Председателя Совета Народных Комиссаров на митингах, собраниях.

— Это моя обязанность — выступать, — произнес Ленин, накидывая пальто. — Для меня большая радость встречаться с людьми. Не закупоривайте меня в этой коробке, — он показал на кабинет и, беря Свердлова под руку, шепнул: — Я вас по-дружески прошу разрешить мне распоряжаться своим временем так, как я хочу. Вот если я нарушу мои обязанности Председателя Совнаркома, тогда вызывайте и начинайте утюжить. Тезисы о современном политическом положении я писал по поручению ЦК. Разрешите мне их защищать.

— Вы выступали на общегородской конференции, на объединенном заседании. Два дня подряд.

— Яков Михайлович, противников нужно добивать окончательно. Революция — это война. Прошу извинить, товарищи, — обращаясь к сидевшим в приемной, сказал Ленин. — Перенесем встречу на вечер. Сейчас Горбунов всем иногородним раздаст талоны, пройдите в столовую, пообедайте, погуляйте по Александровскому саду. Хорошо сейчас там. Распускаются почки. Запоздала весна. Но говорят, урожаю это не повредит. Как, отец? — подходя к старику, сидевшему возле двери, спросил Ленин. — Как, по крестьянским приметам?

— При Советской власти, гражданин Ленин, говорят, приметы отменены, — поднимаясь, проговорил старик окающим говорком. — Раз бога нет, значит, и приметы ни к чему.

— Что бога нет, доказано учеными, — улыбнулся Ленин, — и мы их опровергать не собираемся. А народные приметы жили и будут жить. Это народная метеорология. Из каких краев?

— Село Сергино слыхал? Вот это наше село.

— Выходит, земляк! — обрадованно воскликнул Ленин. — Николай Петрович, прошу вас, позаботьтесь, чтобы отца устроили как следует, а на прием его запишите в последнюю очередь.

— Это почему же в последнюю? — Старик угрюмо взглянул на Ленина.

— Потому что с остальными у меня разговор на пять — десять минут, а с земляком нужно поговорить обстоятельнее…

— Изумительно пахнет весной, — сказал Ленин, выйдя на крыльцо, и глубоко вздохнул. — Горькая сладость. — Вместе с ветерком из Тайницкого сада летели смоляные запахи распочковавшихся деревьев. — Бетховен говорил: «Я зеленею». Знаете, Яков Михайлович, я никогда не «зеленел» так, как этой весной. Столько работы, такой трудной и нацеленной в будущее работы!

— И столько сложностей, — нахмурился Свердлов. — Казалось бы, члены одного союза коммунистов должны работать дружно, сплоченно, а иные поступают так, будто всему миру инсценируют крыловскую басню о раке, щуке и лебеде.

— Это точно, — рассмеялся Ленин. — Бухарин и его друзья вообразили себя лебедями и плывут по поднебесью, забывая о том, что есть грешная земля с ее сложностями, противоречиями, с насущными заботами людей. Для них уже всемирная революция не за горами. Пташки певчие: они же не жнут, не сеют и в житницу не собирают… Сейчас впору только заниматься прокладыванием мостов к середняку, а приходится марксистам доказывать, что бытие определяет создание… Знаете, Гиль, куда ехать? — спросил Ленин, подойдя к машине.

— На Тверскую, Владимир Ильич, — отозвался шофер, — в Мосгубсовет.

— Теперь расскажите, Яков Михайлович, подробнее, — попросил Ленин, когда они сели в машину, — как вы вчера после моего ухода разделали меньшевиков и эсеров.

— Рассказывать тошно, — махнул рукой Свердлов, — сами напросились. Хотели протащить свою резолюцию. Год революции их ничему не научил. Опять все с тем же лезут: созвать Учредительное собрание, разорвать мирный договор. Пришлось охлаждать их воинственный пыл.

— Свою резолюцию, говорите, после вашего выступления меньшевики припрятали?

— Боюсь, что сегодня наши «левые» постараются протащить ее в новой редакции. Не понимаю Бухарина, Радека, Осинского и иже с ними. Похоже на то, что им лестны аплодисменты меньшевиков и эсеров. Ищут союзников…

— Просто люди плохо усвоили диалектику. Их пугают слова: государственный капитализм. Не могут понять, что без объединяющего всероссийского центра будет не движение к коммунизму, а анархо-синдикалистское областничество.

Машина остановилась неподалеку от Белорусского вокзала.

— Езжайте, Гиль, в гараж, — сказал Ленин шоферу. — Здесь придется быть не один час.

Ленин и Свердлов прошли в президиум. Их встретили бурными аплодисментами. Ленин снял кепку, наклонил голову, приветствуя делегатов. Сел позади стола президиума, жестом показал на докладчика, поясняя, что нужно предоставить ему возможность говорить.

Наступила неловкая пауза. Ломов стоял, перебирая листы записей, лежавших перед ним, будто отыскивал тезис, на котором оборвал речь, потом вынул из жилетного кармана часы, положил их перед собой.

Пауза явно затянулась. Близоруко вглядываясь в зал, председательствующий Осинский угловато поднялся из-за стола и резко сказал:

— У вас еще пятнадцать минут. Законных пятнадцать минут, — подчеркнул он.

Ломов попытался продолжать доклад. Обычно подтянутый, собранный, уверенный в себе, Ломов сегодня выступал без особого подъема. Проходившие перед этим конференции в губерниях центра России, Московская окружная, объединенная городская убеждали: руководители Московского областного комитета партии оказались генералами без армий, а резолюцию, подготовленную Бухариным, Радеком и другими членами бюро, поддержат в лучшем случае несколько представителей с мест. Каждый день углублялась пропасть между «левыми коммунистами» и партийной организацией области. Крикливые и нелепые заявления Иннокентия Стукова о формальном существовании Советской власти, Карла Радека — о капитуляции Ленина перед капитализмом лишь ставили в смешное положение всю их группу. Доклад ничем не отличался от тезисов «левых» о текущем моменте, которые они представили в ЦК четвертого апреля.

По-прежнему они предрекали весной или летом начало крушения империалистической системы, обвиняли правых коммунистов, то есть тех, кто шел за Лениным, в оборончестве, в капитуляции перед буржуазией, призывали к «окончательной ломке саботажа».

Зал ироническими смешками и репликами встретил выпады против правых коммунистов.

Свердлов следил за докладчиком и слушателями. Изредка он переводил взгляд на Ильича. Владимир Ильич сидел вполоборота к докладчику, просматривал какую-то рукопись, что-то подчеркивая в ней. Когда он оборачивался к Ломову, Свердлов улавливал в его глазах затаенный смешок, чувствовалось, что Ленин готовится дать надлежащую отповедь докладчику.

Когда дошло до анализа внутренней политики, Ленин не смог удержаться от улыбки. В доклад Ломова перекочевала дежурная фраза из статей Радека о «правобольшевистском уклоне», «об эволюции ЦК в сторону государственного капитализма».

Вот Ломов смущенно, уныло отошел от трибуны, председательствующий поднял листок, лежавший перед ним:

— Для участия в прениях записалось пока восемь человек. Итак, первым…

Ленин поднялся, подошел к Осинскому, вынул часы и указал пальцем на циферблат.

Осинский снял со стола напечатанное на машинке расписание работы конференции, подал его Ленину, стал что-то объяснять.

Зал зашумел. Рослый, широкоплечий делегат в кожаной куртке поднялся в первом ряду и, обращаясь к залу, выкрикнул:

— Просим выступить с докладом товарища Ленина! Не ради тезисов «левых» мы съехались в Москву. Наслушались на губернских конференциях!

Зал зааплодировал.

Осинский, пожимая плечами, показал Ленину на трибуну.

Владимир Ильич подошел к столу президиума, взял с него объемистую тетрадь, поднял ее, как бы прикидывая, сколько в ней веса, и произнес:

— Вот перед вами очень левая резолюция.

Раздался веселый смех. Ленин положил тетрадь обратно на стол, рядом с ней часы и начал раскрывать причины, которые побудили заключить кабальный Брестский мир. С педантичностью математика он перечислял трудности, с которыми приходится сталкиваться в процессе создания новой армии. Приводил неопровержимые доказательства необходимости передышки и намечал задачи, которые нужно решать, организуя хозяйство страны на социалистических основах.

Свердлов невольно сравнивал это выступление со вчерашним, на объединенном совещании советских и профсоюзных организаций, где присутствовали представители и других партий. Казалось, вчера ленинская речь была подобна расплавленному металлу, способному сжечь меньшевистских и эсеровских лидеров, поучающих всех, как делать революцию, и делающих все, чтобы погубить ее, свернуть с социалистического пути в милое им лоно буржуазной демократии. Сегодня Ленин был иным. Он последовательно разъяснял участникам конференции, почему нужно убеждать, вразумлять «левых коммунистов».

— До сих пор наши марксисты Бухарин и другие ничего не поняли, — обращался Ленин к делегатам, то прохаживаясь у стола президиума, то останавливаясь у трибуны и опираясь на нее локтем. — Они ищут врагов среди капиталистов, а сейчас наш главный враг — спекулянт. Он срывает монополии, мародерствует. Пора перестать заниматься фразерством. Нужно наконец понять, почему левые эсеры и меньшевики аплодируют «левым коммунистам». Чего только нельзя наговорить в полемическом пылу! Смехотворны заявления «левых» о том, что введение трудовой дисциплины грозит закрепощением рабочего класса, гибелью партии.

Ленин точными подсчетами опровергал фразеров. Он доказывал, сколько нужно вооружения, продуктов, транспорта, чтобы армия стала боеспособной. Приводил примеры умелой организации рабочего контроля, привлечения капиталистов к управлению предприятиями.

— Смотрите, кожевники не пытаются учить капиталистов, пришедших на работу в государственно-капиталистические тресты. Они учатся у них управлению. И не болеют манией страха. Контролируют работу бывших владельцев. Кожевники здраво рассуждают, а наши марксисты Бухарин и другие доверились чувствам.

Ленин иронизировал над страхами «левых» перед государственным капитализмом, намечал план организации промышленности и снова, как в предыдущих своих выступлениях, как в своих статьях, требовал вести точный учет производимого и потребляемого.

— С вами случилось несчастье, — Ленин сочувственно посмотрел на Осинского, Радека, Бухарина, Яковлеву, Ломова. — Лозунги революции вы более заучиваете и запоминаете, чем продумываете. Примитивное запоминание привело вас к нелепостям, таким, как заявление, будто защита социалистического Отечества вещь недопустимая. Поймите, оборончество гнусно только в тех войнах, которые ведет буржуазия. Мы оборонцы, теперь мы говорим это с гордостью, в стране, которая строит социализм. Все это изобличает в вас, «левые коммунисты», непонимание того, что произошло, что происходит. Милые «левые», как много у вас решительности и как мало размышления…

Нас спрашивают, — обращаясь к делегатам, продолжал Ленин, — почему мы спорим с «левыми коммунистами»? Потому, что ошибки делают марксисты. С левыми эсерами мы по этим вопросам не спорили бы, им политическую экономию не понять. Но с «левыми коммунистами» мы обязаны спорить и помочь им осознать свои ошибки. Они марксисты. Разбирая их ошибки, мы помогаем рабочему классу.

Еще в ходе доклада Ленина поступило много записок с предложением окончить прения, голосовать резолюцию, одобряющую политику Советской власти.

— Нет, нет, это вопреки порядку дня, — горячо запротестовал Осинский. — Мы сейчас сделаем перерыв, потом дадим высказаться записавшимся. А после этого приступим к голосованию резолюций. Я думаю, их будет не одна. Не будем нарушать партийную демократию.

— Придется вам представлять ЦК, — сказал Ленин Свердлову, выходя из зала.

— Неужели упрямцам непонятно, что делегаты не настроены их поддерживать?

— Тонущему и соломинка кажется бревном, — улыбнулся Ленин. — Я твердо уверен, что за резолюцию «левых» проголосуют только ее авторы. Это самая неопровержимая критика.

12

— У нас Владимир Ильич, — доложил дежурный начальнику Оперативного отдела Аралову у входа в небольшой дом на Сретенке. Аралов взглянул на часы: половина восьмого. Кроме дежурного и красноармейцев-чертежников, наносивших на карты исправления по оперативным сводкам, в отделе никого не было.

— Приехал полчаса назад вместе с товарищами Дзержинским, Свердловым. И еще кто-то в заграничном костюме, высокий, узкоплечий, с остренькой бородкой, — продолжал дежурный. — За ночь никаких телеграмм не поступало. На шесть ноль-ноль восьмого июня обстановку получили только из Инзы. — Дежурный подал Аралову тетрадь.

Приезд Ленина никого не удивил. После захвата в конце мая белочехами Челябинска, Омска, Николаевска раскрылись намерения союзников, ратовавших за создание чехословацкого корпуса. Ленин ежедневно знакомился со сводками, донесениями из разных городов Поволжья, Урала, Сибири.

— Где сейчас Владимир Ильич?

— В оперативной комнате.

В оперативной комнате возле огромной, во всю стену, карты стояли Ленин, Свердлов, Дзержинский, Чичерин.

— Разрешите доложить обстановку, Владимир Ильич? — Аралов взял указку, стоявшую в углу, подошел к карте.

— Владимир Ильич уже познакомил нас с обстановкой, — сказал Свердлов, — даже внес исправления в вашу карту. Занята не только Уфа.

— На шесть ноль-ноль получено сообщение только из Инзы, из Самарской дивизии. — Аралов протянул Ленину общую тетрадь.

Ленин взял ее, стал вслух читать сводку, переставил два флажка на оперативной карте:

— Везде отступаем. Но отступаем плохо — не подготавливаем рубежей. Так скоро чехи и каппелевские отряды выйдут на Волгу. Это уже определившийся фронт. Раньше он был фронтом по названию, теперь по обстановке… А ведь все могло быть по-иному, — продолжал Ленин, глядя на карту, — если бы наши военные руководители смотрели на действия чехословаков не как на случайные эпизоды. Генерал Бонч-Бруевич уверял меня, что все эти стычки чехов с красноармейскими частями в Челябинске и Пензе не будут иметь никаких последствий. Напрасны были наши попытки договориться с чехословаками. Даже такой опытный дипломат, как Георгий Васильевич, не смог доказать профессору Максу, что он с Масариком и Бенешем втягивает солдат в преступную авантюру. Мятеж чехословаков начался, и мы получили фронт. Самый настоящий чехословацкий фронт. Теперь видно, кто стоит за спиной чехов. Французский штаб создал в нашем глубоком тылу боевой кулак. Что мы можем противопоставить чешским дивизиям, белогвардейским отрядам?

— На днях в Казань направлены дисциплинированные полки с Западной завесы, два полка латышских стрелков, — доложил Аралов.

— А сколько дивизий у чехов? Сколько штыков в каппелевских отрядах? — Ленин укоризненно взглянул на Аралова. — Медленно создаются армии, штабы слабы, резервов нет. Нет коммунистических ячеек в частях. Пока войсками будут руководить выборные комитеты, толку не ждать.

— У чехов, по самым минимальным подсчетам, восемьдесят тысяч человек, — сообщил Дзержинский. — У Каппеля около пяти тысяч.

— Плюс десятки тысяч офицеров, убежавших на Волгу из Москвы, Петрограда и других центральных городов, — резко проговорил Свердлов. — Этот боевой резерв мы передали противнику. Владимир Ильич точно определил: камни нужно дробить молотками, а не цепами. Убежали на Волгу и те офицеры, которых просто отпугивают неумными разговорами.

— И другими методами. Недавно, Владимир Ильич, был у меня Фабрициус, — стал рассказывать Дзержинский, — сообщил, что Троцкий, не считаясь с мнением начальника северного участка Западной завесы, назначил на должность командующего Чудской озерной флотилией капитана Нелидова, человека близкого к немецкому командованию. Вслед за Нелидовым приехал из Москвы с назначением офицер Булахович, самый настоящий корниловец.

Ленин слушал Дзержинского, о чем-то раздумывая.

— Это водится за Троцким, — сказал он. — Мы уже не раз поправляли, и вы не должны стесняться указывать Троцкому на его промахи. Сейчас уже на добровольцев рассчитывать не приходится, обстановка накаляется. Регулярные армии — это не завеса. Для каждого полка нужно тридцать — сорок строевых офицеров, не говоря уже о специалистах технической и интендантской службы. Они занимаются в Москве, Питере, Ярославле, других городах всем чем угодно.

— Торгуют на толкучках старыми орденами, зажигалками, кремнями для зажигалок. Некоторые превратились в мешочников, — с явным сожалением к людям, растерявшимся в революционных событиях, поделился своими наблюдениями Дзержинский. — Среди них вьются вербовщики «добровольческой армии». Полуголодных растерявшихся людей покупают, буквально покупают за гроши. Когда беседуешь с таким офицером, задержанным за спекуляцию, убеждаешься, что он не враг, а просто человек без воззрений, потерявший себя. По вашему поручению, Владимир Ильич, мы собрали в Алексеевском манеже более восьми тысяч офицеров. Из них на службу в Красную Армию пришло лишь несколько сот человек. Оказывается, их отпугивает левацкая демагогия. Является офицер в часть, его начинают в присутствии рядовых называть золотопогонником, предателем, всякими оскорбительными кличками. Когда командир роты знает, что его могут переизбрать на каждом собрании, он не командует, а старается угодить горлопанам. Так дисциплину мы не наведем. Мы должны призывать бывших офицеров в армию.

— Железная логика, — горячо поддержал это предложение Ленин. — Мы так и намерены делать. Мобилизацию должны осуществлять округа и военные советы фронтов.

— Пока у нас только один фронт, Владимир Ильич, — удивлялся Аралов.

— Похоже, скоро появится другой. — Ленин показал на акваторию северных морей. — Вы думаете, англичане не попытаются завладеть лесом Севера, ухтинской нефтью, половить семужину в студеных водах. Они нашли изменников, вроде Юрьева, которые разрешили судам британского флота причалить к русской земле. И не случайно господа дипломаты с такой охотой выехали в Вологду. Очевидно, поближе к местам будущих военных действий… В каком направлении после Златоуста начнут наступать чехословаки?

— Один вариант — будут стремиться выйти к Волге. А другой, по-моему, — повернут на Север и отрежут нас от Сибири. — Свердлов, взяв у Аралова указку, прочеркивал направления возможных наступлений чехов. — Не случайно во Владивостоке высадились американские и японские солдаты, вылезли из китайских засад семеновские головорезы. В Сибири у нас пока армии нет. «Центросибирь» все митингует — быть в Советской России армии или нет. Если белочехам удастся выйти к Волге, они повернут на север, к Вологде. И по этим могучим рекам, — Свердлов показал на голубые артерии Севера, — пойдут навстречу интервентам, а те двинутся со стороны Архангельска.

— Георгий Васильевич, — обратился Ленин к Чичерину, — попросите ваших сотрудников найти подробные сведения об осадке тех военных судов, которые вошли в Мурманск и Архангельск. Теперь уже очевидно, что Ллойд Джордж заинтересован не в охране своей морской дороги от немецких подводных лодок, а в том, чтобы британские военные корабли пошли вверх по Северной Двине. Какой интервент откажется от возможности проникнуть в самую глубину России? Нужно, товарищ Аралов, начинать организацию Северной завесы.

— Там Кедров наводит порядок. В Архангельске наша власть.

— В военное время власть без штыка только подпись на бумажке, — усмехнулся Ленин. — Там хорошо ведет работу Сулимов. Он сумел вывезти из Архангельска грузы, которые получили из Англии царские власти: миллионы пудов угля, сотни тысяч снарядов, но не доделал работу до конца. Часть грузов осела в Котласе, в Вологде. Их нужно перебрасывать в Москву, Петроград и форсировать создание завесы. Беломорский округ сидит где-то в Сороке и пока голоса не подает.

— Мы уже не раз напоминали об этом Троцкому, — недовольно проговорил Свердлов. — Но туда еще, кажется, не послали ни одного офицера, ни одного генерала, кроме Самойло. Неизвестно даже, как проходит там мобилизация. А лорды начинают интервенцию открыто.

— На недавней конференции в Париже военные представители Антанты заявили о выполнении «союзнического долга» по отношению к России, — сказал Чичерин. — В Мурманске систематически высаживаются новые воинские части.

— Об этом мы обязаны заявить всему миру, — напомнил Ленин Чичерину, — на защиту России подымется могучая сила — пролетариат Европы и Америки… Яков Михайлович, вам удалось говорить с Львом Давыдовичем о кандидатуре командующего Восточным фронтом? — спросил Ленин Свердлова.

— Лично с Троцким нет. Склянский вчера звонил, что Троцкий рекомендует Муравьева.

— Муравьева? — развел руками Дзержинский. — После того как он был снят с командования на Украине и угодил в тюрьму за связи с анархистами?

— Склянский говорит, — продолжал Свердлов, — что Троцкий высокого мнения о качествах Муравьева. Он стал нравиться наркому после того, как побывал в тюрьме.

— Пока другой кандидатуры нет, согласимся с назначением Муравьева, — решил Ленин. — Но укрепим Военный совет Восточного фронта.

13

После заседания Совнаркома Ленин попросил задержаться Свердлова, Петровского, Цюрупу.

— Расскажите нам, Яков Михайлович, — попросил Ленин, — что происходит в Комиссии по разработке Конституции. Затянулось дело. Конституцию нужно обязательно подготовить к Пятому съезду Советов.

Свердлов вопросительно взглянул на Ленина. Он часто рассказывал Ленину о заседаниях Комиссии, о спорах, о проектах, передавал ему материалы, протоколы.

Сейчас Ленин задержал их, очевидно, для того, чтобы подсказать какое-то вызревавшее решение. Свердлов стал рассказывать о работе Комиссии, о проектах, представленных Рейснером, Сталиным, левыми эсерами.

— Опять курс на децентрализацию? — спросил глухим голосом Цюрупа.

— Александр Дмитриевич, извините, что задержал вас, — Ленин обеспокоенно посмотрел на Цюрупу. — Кажется, у вас температура? Щеки вон как горят.

— Это на весну. Я же еще молодой, — отшутился Цюрупа.

— Тем, что нет Конституции, пользуются тупоголовые, они совсем обнаглели. Вот, полюбуйтесь. — Ленин вынул из какой-то папки сброшюрованную пачку бумаг и передал ее Свердлову. — На ВСНХ протаскивают свой проект организации управления промышленностью. Читать эту галиматью противно. Посмотрите выводы. Это старая синдикалистская песня, только на другой шарманке. В общем, сплошная анархия.

— Что предлагает Рейснер? — спросил Петровский.

— Предоставить полную самостоятельность местным Советам, ликвидировать народные комиссариаты, а ВЦИК превратить в контору главных наблюдающих.

— Кое-где от центральной власти уже отказались, — заметил иронически Цюрупа.

— Не кое-где, а во многих краях. — Петровский стал вынимать из портфеля разные бланки, показывать штампы на них. — Вот вам, пожалуйста: Самарская республика, Курский Совнарком, Тамбовский Совнарком…

— Мешочники ликуют, — раздраженно прокомментировал Цюрупа. — Отменили твердые цены, выдают пропуска всем, кто хочет, и началось повальное мешочничество. Свой Совнарком — своя политика.

— Этого мало, что в губерниях утвердили Совнаркомы. Как-то являются товарищи из Ельца, — вспомнил Ленин. — Хозяйствуют они неплохо. Кстати, — обратился к Цюрупе Ленин, — в Елец нужно направить людей за хлебом. Только не с пустыми руками, а с товарами, с теми, которые нужны крестьянину… Так вот, товарищи, в Ельце, подражая губернскому начальству, тоже учредили свой Совнарком.

— Владимир Ильич, есть поселки, где местные Советы тоже окрестили Советами Народных Комиссаров, — сообщил Петровский. — Является на днях председатель Урюпинского Совнаркома, просит прислать комиссаров для руководства культурой и медициной. А у них нет ни клуба, ни больницы.

Ленин звонко расхохотался.

— Урюпинский Совнарком! Это тема для гротесковой песни. Но дело не в названии, дело гораздо глубже. — Ленин подчеркнул цифры на листке, лежавшем перед ним. — Левые эсеры и меньшевики оказались проворной публикой. Сумели во все эти «совнаркомы» водворить своих представителей, пользуясь правом выбирать депутатов от фракции. Есть еще города, где власть полностью в руках левых эсеров и меньшевиков. В последнее время меньшевики стали податливыми, они умеют находить компромиссы даже по таким столбовым для них вопросам, как вопрос союза с крестьянством. На Волге, в хлебодатных местах, эсеры бродят целыми сворами. Неподалеку от Москвы, в Калуге, в Тамбове, такими вопросами, как продовольственные заготовки, руководят эсеры. А что из этого руководства выходит, видно по тем вагончикам хлеба, которые изредка прибывают в Москву. Деревня начинает просыпаться, в деревне только сейчас начинается Октябрь. Многие мужики на своем горбу поняли, что такое уравнительное землепользование. Григорий Иванович, наверное, устал от сводок о восстаниях и кулацких сельсоветах. Это потому, Яков Михайлович, что у нас нет основного закона. Должно быть точно указано, как централизовать власть, каковы взаимоотношения между центральной властью и властью на местах. Что предлагает Сталин в своем проекте?

— Сталин от проекта Рейснера, — довольно сообщил Свердлов, — не оставил камня на камне. Как известно, Сталин на резкие характеристики не скупится. Левые эсеры предложили свой проект под названием «Учреждение Советов», «Вся власть местным Советам, полное самоуправление».

— У нас уже сложились взаимоотношения между Советом Народных Комиссаров и ВЦИКом. Их нужно зафиксировать, — Ленин просматривал замечания на полях проектов статей Конституции, — разложить по полочкам, как должны относиться друг к другу Совет Народных Комиссаров и местные советские организации от губернских до сельских. Ради бога, не дискутируйте, обсуждайте по-деловому, не открывайте сравнительных семинаров по проектам Конституции. Когда крестьяне узнают свою Конституцию, кулакам будет закрыт доступ в сельсоветы, эсеры и меньшевики не смогут организовывать своих параллельных Советов. Мужик прав, когда приходит к нам и спрашивает: «Законная власть вы или нет?»

— Что делать с левыми эсерами? — нахмурился Свердлов.

— Если уж Яков Михайлович спрашивает, что делать, — всплеснул шутя руками Ленин, — то пора их призвать к порядку. На заседании Совнаркома их сдержать трудно: как только новый декрет, так они со своими контрпредложениями. Плохо, что наши «левые» стремятся им подражать. Недавно разговорился с одним молодым «левым коммунистом», говорит: «Мы эсерам обязаны, они для нас подготовили реалистическую аграрную программу». Оказывается, юноша земли не видел, не сеял, не пахал, в деревне не жил. Я ему разъяснил, что компромиссов у нас с эсерами не было и не могло быть. Уступили мы крестьянству и шли на соглашение с крестьянами, а не с эсерами. Кажется, теперь бедняки и многие середняки начинают понимать, что такое уравнительное землепользование. Лучшие угодья прихватили кулаки, а бедняки получили наделы далеко от деревни. Началось великое просветление мозгов.

14

Несмотря на ранний час, было душно и жарко. Москва тонула в ослепительном мареве. Казалось, даже стелы Кремля пышут зноем. Ленин, Крупская и Мария Ильинична вышли из квартиры как раз в ту минуту, когда возле подъезда остановился автомобиль.

— Ровно восемь. — Ленин вынул карманные часы. — По вашей работе, товарищ Гиль, можно сверять часы.

— Снова в Мальцево-Бродово? — спросил Гиль. — Или к Анне Ильиничне на Москву-реку?

— Поедем в Барвиху, — предложил Ленин. — Там, говорят, живописно и пустынно.

— Только там остановиться негде. Имение заброшено. Есть какая-то деревенька, в ней, наверное, можно раздобыть молока.

— Отдыхать будем прямо в лесу, — оживился Ленин. — А провиант Маняша заготовила. Где-нибудь облюбуем местечко подальше от шоссе, на лесном сквознячке. Сегодня в Москве к полдню накалит до сорока. Лето симбирское.

— В Симбирске ты бы сейчас на реку, — улыбнулась Мария Ильинична. И, обращаясь к Крупской, добавила: — Первым пловцом слыл среди гимназистов. Мама всегда тревожилась, когда Володя на Волгу ходил. Там у нас много омутов.

— Пловцам омуты не страшны. — Ленин открыл дверцу машины: — Садись, Надя. Маняша, давай рюкзачок, мы его приспособим здесь, под сиденьем.

— Поскорей выбраться в лес, — тяжело дыша, говорила Крупская, устраиваясь в машине, — в горле прямо раскаленный ком какой-то.

— Маша, уговори ее показаться врачам. Меня она не слушает. Наши товарищи беречь себя не умеют. Не щадят себя. Во что превратился Дзержинский? Пожелтел, буквально светится весь. Цюрупа на заседании Совнаркома упал в обморок. У Чичерина расшатались нервы, а лечиться не хочет, и никакие уговоры не помогают.

— Володя, ведь ты тоже…

Крупская встретилась с настороженным взглядом Ленина и оборвала фразу. Она уже не раз пыталась заводить разговор о необходимости лечения, продолжительного отдыха. В последние недели Владимир Ильич заметно осунулся — сказывалась усталость.

— Надя, я тебя просил — обо мне разговора не начинать, к тому же отдыхать едем.

Как только выехали за Спасские ворота, машина сразу же перешла на третью скорость.

— Амбре Охотного ряда, — поморщилась Мария Ильинична. — Как только хозяева города могли заседать в думе по соседству с этими рядами?

— Капиталы не пахнут, Маняша, — улыбнулся Ленин. — Так запустить город могли люди, у которых, кроме стремления к наживе, не было никаких других желаний, запросов. Великолепный город испортили лабазами, питейными заведениями, разными торжищами. Как только закончим войну, возьмемся за метлы, лопаты, топоры, начнем строить по-настоящему. Представляете, как преобразится Москва, когда Шатура даст электроэнергию?!

Утренняя Москва была безлюдна. На Тверской выскочивший из какого-то двора сквознячок вздымал и кружил пыль, обрывки газет, подсолнечную шелуху. Только возле Страстного монастыря толпились мужики, рабочий люд. Вдоль стен стояли продавцы хлеба, жмыха, разной нехитрой снеди. Слышались голоса расхваливающих свой товар: зажигалки, кремни, ножи, вакса…

До Ходынки ехали молча. Казалось, все в машине задремали. Только когда выбрались на просеку покровско-стрешневского леса, Ленин, взглянув на березы, сомкнувшиеся шатром, воскликнул:

— Какие красавицы!

И Крупская и Мария Ильинична знали, что береза — любимое дерево Ильича. Нередко, живя в Париже, Ленин на полях рукописей рисовал березы, березовые листочки.

Дорога спускалась к небольшой речушке.

— Гиль, смотрите, мосточек хлипкий, — предупредил Ленин.

— Сейчас остановлюсь, посмотрим, выдержит ли машину.

Все вышли из машины.

Возле моста стоял старик с охапкой травы. Ленин поздоровался со стариком, стал расспрашивать, откуда он, знает ли здешние места.

— Вы на том берегу подождите, — вернулся Гиль, осмотрев мост, — кажется, удастся проскочить.

— Что же мост не чините? — спросил Ленин старика.

— А кому чинить, власть Советская.

— Значит, Советская власть мостами не занимается?

— Ты московский? — поинтересовался в свою очередь старик. — Поди, не знаешь, что в деревнях творится. Только и ходят, промеривают, сколько угодной да сколько неугодной земли, сколько лугов, сколько леса. Потом сход без перестану круглый год все делит. За вилы берутся, к согласию никак не придут. Сперва захотели делить по душам. А их, душ-то, в каждой избе семеро по лавкам. Потом порешили по дворам землю наделять. Опять не тот поворот — как ни мерь, кругом шестнадцать.

— Это почему же именно шестнадцать? — спросила Крупская.

— Счет такой. Аршин — шестнадцать вершков. А к аршину еще вершок не нарастишь. Не та мера будет. В нашем селе земли всего ничего, а душ восемьсот, вот и считай и рассчитывай. А в соседнем, там, где земли графа Обольянинова были, — слыхал про такого? — там на каждую душу по полдесятины вышло. Вот и выходит — земля наша, а земли нет. В Москве про это думают? Или только декреты пишут?

— Думают! Когда декрет писали, знали, что не нужно делить землю.

— Это как же? — сердито и недоверчиво посмотрел на Ленина старик. — Значит, по-старому, земля миру не достанется?

— Нужно миру подумать, как всю землю в одно хозяйство свести и по-настоящему ею пользоваться.

— Э-э… Эту погудку мы слыхали! — вскидывая связанную бечевкой охапку травы на плечо, буркнул старик. — Был у нас представитель. Уговаривал всем в одно хозяйство сойтись. Только весь сход против восстал. Это своего-то лишаться?.. — И, не попрощавшись, зашагал к дому.

За мостом быстро отыскали небольшую полянку, в вышине над нею ветви высоких берез и кленов переплелись, скрывая солнце.

— Лучшего желать нельзя, — радостно поглядывая на купы зелени, говорил Ленин. — Надя, это напоминает мне то местечко под Женевой, помнишь, возле Вилье. Ты знаешь, Маняша, мы с Надей в Швейцарии часто уезжали путешествовать на велосипедах и также брали с собой провизию. А пиво и кофе было в любой харчевне.

Ленин помог жене и сестре расстелить пледы.

— Сейчас бы, в такую жарынь, Гиль, хорошо бы по кружке пива. Какое в Польше пиво варят! Когда мы жили в Кракове, я любил ходить в «огороды». Там возле каждого дома на окраине есть «огород» — небольшой садик со столиком. Жители продают «сырие млеко» с вареным картофелем… Ну, вы отдыхайте, а я поброжу.

По заросшей чернобылом тропке Ленин пошел в глубь леса. На небольшой лужайке лежала недавно скошенная трава. Ленин сгреб ряд прокоса и прилег на вялую траву. Пахло донником, шалфеем, ромашкой. Он долго лежал, ни о чем не думая, только вслушиваясь в лесные шорохи, в стрекот кузнечиков. В городе редко удавалось побыть наедине с самим собой. Ленин не почувствовал, как задремал. Проснулся от надоевшего жужжания: над самой головой кружился сверкающий золотом шмель.

Поправляя под спиной слежавшуюся траву, Ленин вдруг подумал: «Уж не того ли деда, что встретился у моста, трава?» Стал припоминать каждую фразу старика. Его рассказ был значителен, отражал те события, которые происходили в подмосковной деревне. «Мужик почувствовал, что такое уравнительное землепользование. Но почувствовать — это одно, а найти выход из сложного положения — другое. Пока в деревне не поймут, что разрозненное мелкое хозяйство — это гибель, ничего толкового не выйдет. Большинство крестьян получают крохотные наделы оскудевшей, как ее называл Мельников-Печерский, «холодной» земли. Почти все земли нечерноземной полосы нужно обновлять… Откуда взять удобрения? Без коровенки нет удобрений. Без удобрений нет кормов для коровенки. Заколдованный круг». Ленин припомнил проштудированные перед отъездом из Швейцарии работы академика Ипатьева по связыванию азота воздуха, сулившие переворот в получении удобрений. Недавний рассказ Луначарского о лаборатории Ипатьева убеждал, что можно создать заводы по связыванию азота. «Только бы скорее начать строить заводы. И круг будет разорван. Земле будет возвращено ее плодородие».

15

Казань походила на табор какого-то гигантского кочевья, остановившегося на перепутье между Востоком и Западом. Город был наводнен военными. Каждый день прибывали отряды с громкими названиями, порою с необычными знаменами от полосатых, разноцветных до черных. На запасных путях уже не могли поместиться все прибывающие в Казань воинские части, подразделения. Они облюбовывали площади, дворы учебных заведений и, наконец, стали занимать постройки кремля.

Казань весь день митинговала. Митинги возникали произвольно. На них обсуждали кандидатов на должности командиров рот и полков. На них смещали неугодных красноармейцам командиров.

Левые эсеры, анархисты, эсеры-максималисты, меньшевики выступали с изобличительными речами. Они требовали отмены назначений на командные должности, коллегиального обсуждения приказов. Они протестовали против того, что небольшие отряды, громко именовавшиеся полками, а порой даже армиями, расформировывались или вводились как батальоны в регулярные полки. Во многих отрядах усилилось волнение. Что-то готовилось в Казани.

Командующий Восточным фронтом Муравьев разжигал эти волнения своими выступлениями.

Он внезапно появлялся на митингах, сопровождаемый эскортом всадников. Красочно и пространно говорил о себе, сыне крестьянина, бывшем каторжнике, о своих победах на калединском фронте, о подвигах на Украине. Он обязательно рассказывал о том, как его травили комиссары и как его выручил из тюрьмы нарком Троцкий. Он накалял людей своими призывами умыть Россию кровью врагов, рассуждениями о том, что революционная война не терпит уставов, что у нее один устав — бить врага, не щадя себя.

После выступления Муравьева политработникам было трудно доказывать, что без учебы, без овладения оружием ни о какой победе думать нельзя.

На заседаниях Реввоенсовета Муравьев выступал с прожектерскими планами разгрома белых. На схемах, которые представлял он, были искусно изображены стрелы наступательных движений армий. В штабных планах назывались разные фланговые удары и охваты. Но Кобозев и Благонравов, уже прошедшие школу Октябрьского восстания и разгрома дутовских банд, разоблачали авантюризм Муравьева. Они хорошо знали, что Первая армия, равно как и Пятая, стоявшая под Казанью, лишь формируются, что Муравьев ничего не предпринимает для разведки сил противника, а они накапливались в Оренбурге, Самаре.

Муравьев считал, что он блестяще выполнит задуманный им план охвата Оренбурга, что войска противника будут разгромлены в треугольнике Самара — Бузулук — Бугуруслан «его» армиями, которые он «двинет» с севера от Уфы, с юга от Николаевска, с запада от Симбирска. Кобозев не оставил от этих построений ни одного кирпичика. Он показал, что Вторая армия, продвигаясь от Уфы к Самаре, может быть разгромлена сильной златоустовской группой белогвардейцев, а Четвертая, которую Муравьев решил «двигать» от Николаевска, должна будет пробиваться через станы уральских белых казаков.

Муравьев был не в состоянии оценить те меры, какие приняли командующий оренбургской группой войск Зиновьев, командиры отрядов Блюхер, Каширин, Коростылев и другие, чтобы сохранить силы. Зиновьев вывел около одиннадцати тысяч рабочих и казаков. Они направились к Актюбинску. Другая часть войск, возглавляемая Кашириным и Блюхером, отошла на север для соединения с частями Третьей армии, недавно организованной на Урале.

Муравьев оставался верен своим авантюрам. Он требовал: «По колено в крови защищать Оренбург».

Обход, организованный Зиновьевым, он считал изменой и требовал расстрела командующего войсками — талантливого рабочего полководца.

Но Кобозев и Благонравов одобрили решение Зиновьева, Блюхера и Каширина.

В последнее время Муравьев перестал выдвигать несбыточные планы, старался показать, что он сторонник формирования регулярных частей и укрепления единоначалия. На каждом заседании Военного совета он не упускал случая заявить о своей верности Советской власти, о том, что левые эсеры — это не «левые коммунисты», которые не понимают, что в армии не может быть места коллегиальности, демагогии. Он уверял, что в его крови кадрового офицера каждый шарик борется с носителями партизанщины, распущенности. Но в то же время он путанно говорил о какой-то революционной дисциплине и стратегии гражданской войны. Муравьев явно опекал левоэсеровские и анархистские отряды.

Поезд прибыл в Казань с опозданием почти на половину суток. По пути с вокзала в гостиницу, где находился штаб Восточного фронта, Тухачевский с любопытством рассматривал город, ставший военным биваком. Прямо на улицах и во дворах дымили походные кухни, было навалено обозное имущество. Улицы тонули в гаме, шуме, разноречье: русская, башкирская, татарская, украинская речь перемежалась с немецкой, чешской, венгерской. Возле кремля встретился отряд разномастно одетых людей со знаменосцем на ослепительно-белой лошади, поперек красного знамени была нашита черная полоса. Над этим шествием вздымались плакаты: «Да здравствует разрушающий дух!», «Власть — тюрьма!», «Безвластье — свобода!».

На лестнице штаба Тухачевского окликнул Языков, учившийся вместе с ним в Александровском юнкерском училище:

— Миша, какими судьбами, какими дорогами? К нам?

— О дорогах долго рассказывать, а судьбы людей нашей профессии известные.

— Зайдем ко мне, — предложил Языков. — Я здесь в оперативном отделе. В оперативном отделе, в черном теле.

Они зашли в номер, обставленный с купеческим шиком. Стены были увешаны огромными картами-десятиверстками. На них цвели кружки, квадраты, ромбы.

— Что за серпантин? — глядя на карту, удивился Тухачевский.

— Это личная оперативная комната командующего Муравьева, экс-подполковника. Слышал о таком? Вот, почитай его биографию. — Языков взял с подоконника какой-то листок. В нем восхвалялись подвиги Муравьева на Пулковских высотах и на Украине.

— Что же это? Части фронта? — отложил в сторону листок Тухачевский. Он не сводил глаз с карты.

— Здесь каждый командир почему-то объявляет свой участок фронтом. Видишь, все расположены на железной дороге. Из вагонов не желают вылезать. Идет эшелонная война. Иногда гоняются друг за другом по пятьдесят — сто километров. Набрался отряд триста — четыреста человек — именуют армией. Выбирают командиров. Какая-то Запорожская сечь. Черт понес меня на эту службу. Нужно было отсиживаться в лесничестве. С прибытием Муравьева началась кутерьма. Пойдем пройдемся по улице.

— Там жарко. Нет ли здесь столовой, чайной?

— Не стоит туда ходить. Все лучшее заняла свита Муравьева. У меня, Миша, есть с собой завтрак, пойдем на бульвар, перекусим.

Языков, выйдя из оперативной комнаты, замолчал. Весь путь до бульвара он односложно отвечал на вопросы Тухачевского, только когда уселись на скамейку, разоткровенничался:

— Не попасть бы в тюрьму. Тут у Муравьева в каждом отделе штаба свои люди. Его адъютант Чудошвили насажал осведомителей. Тебе не нужно было соваться в это пекло.

— Что такое Муравьев как военный?

— Человек удачи и риска. На оперативных совещаниях старые военные только переглядываются, когда Муравьев начинает анализировать обстановку, развивать свои планы. По-моему, — Языков оглянулся вокруг, выждал, когда пройдет какая-то женщина, и шепнул, наклонясь к Тухачевскому, — авантюрист! Выскочка. Подполковник военного времени. Две недели назад назначен. Никакого порядка. Все время смотры, парады.

Тухачевский, слушая Языкова, вспоминал первые дни организации Западной завесы. Там тоже командиры собирались создавать свои фронты, свои армии, объявлять автономии. Но командующий завесой Снесарев сразу положил конец военной вольнице.

— Нужно создавать фронт. Ты, Мишенька, видел на карте, нагни так называемые части разбросаны вдоль Волги и Камы. Около двух тысяч верст протяженность фронта. Это даже не решето, а черт знает как назвать. Все перемешалось: не поймешь, где линия чехов, где наша линия. До сих пор не могу уяснить, сколько у нас народных комиссаров. На Урале возле Златоуста нарком Подвойский формирует части, назначает командующих армиями и участками. В Москве тоже нарком — Троцкий. Тот всегда отменяет приказания Подвойского. Скажи, Ленин по образованию военный?

— Нет, юрист.

— Он почти каждую ночь вызывает наших дежурных, запрашивает, где какие части, как идет формирование. Мне однажды пришлось говорить с ним. Создалось впечатление, что он знает военное дело.

— Все, кто с ним сталкивается, убеждаются в этом. Я работал, Костя, в военном отделе ВЦИКа у Енукидзе. Ленин приходил к нам, просматривал сводки о формировании, об организации военкоматов. Организует армию он. Нарком, конечно, Троцкий. Но в Декрете о Красной Армии четко сказано, что всеми военными силами распоряжается Совет Народных Комиссаров, а народный комиссар по военным делам является непосредственным исполнителем. Подвойский занят формированием частей, инспектирует то, что формируют военкоматы.

— Почему-то Ленин вызывает либо дежурного, либо Кобозева, — раздумывал Языков. — Муравьева за все время не вызвал ни разу.

— Военный совет как относится к Муравьеву?

— Они в постоянном конфликте. Муравьев к своим комиссарам ездит, к Колегаеву, вожаку левых эсеров. Но и с тем у него какие-то нелады… Ты к нам в штаб назначен?

— Нет, формировать Первую революционную армию.

— На какую же должность?

— Командующим армией.

— Ого! — удивился Языков. — Но можешь считать, что должность временная. Муравьев заменяет присланных командиров. Из-за этого у него главным образом столкновения с Военным советом.

— Столкновений я не боюсь. — Тухачевский посмотрел на часы. — Пойдем в штаб, нужно представляться командующему фронтом. Что за силы у противника?

— Если бы знать, что у противника, — зло произнес Языков. — Все вычерчиваем планы и схемы. Муравьев уверен, что в Саратове и Оренбурге лишь караульные части. Дутов и Каппель не дураки, воевать умеют. Они не держатся железных дорог, а создают сплошной фронт. Беда, Миша, нет штаба фронта. Один старик полковник, воевавший еще в японскую, как-то говорил мне: «Похоже на штаб Куропаткина, только у того при каждом штабе были сестры и коровы, а здесь при штабе фронта варьете и целая стая каскадных потаскух». Сам увидишь, что делается. Муравьев… — Конец фразы Языкова заглушило цоканье копыт. Отлично снаряженная, нарядно одетая сотня выскочила из-за поворота улицы и мгновенно остановилась перед штабом фронта. Вслед за ней выехал экипаж с двумя военными. Когда экипаж остановился, военный, стоявший на подножке, соскочил и фальцетом прокричал:

— Эскадрон, подвысь! Смирно! Равнение направо, герои!

Сверкнули под солнцем шашки, выхваченные из ножен.

Из экипажа вышел высокий, статный, красивый военный, эффектно прикладывая руку к головному убору, прошел мимо эскадрона в здание штаба.

— Комфронта, а команду подавал Чудошвили. Еще встретишься с этим типом. Ну, я пойду, Миша. — Он пожал локоть Тухачевского и пошел в обратном от штаба направлении.

— Благодарю от лица службы! — выкрикнул Чудошвили с легким кавказским акцентом. — Всему составу двойную порцию. Шагом марш!

Сотня тронулась. Чудошвили что-то сказал по-грузински и, довольно похлопывая себя по бедрам, проводил сотню, затем, щеголевато повернувшись на каблуках, вприпрыжку направился в штаб.

Муравьев сразу принял Тухачевского. Он сидел за огромным столом, покрытым картой.

— Ждал вас. Рад, очень рад. Вчера о вас прибыла шифровка, дорогой Михаил Николаевич. А я собирался сам выезжать в Инзу. Скажу откровенно, предложил себе психологическую загадку: если командующий армией проедет прямо в свой штаб, значит, как и все другие мои командующие, самостийник — так на Украине называют автономистов. Их на моем фронте хватает. Прошу садиться. А если приедет ко мне, значит, военная косточка, человек, уважающий дисциплину, субординацию. Вас еще не устроили в гостиницу?

— Я хочу сегодня же выехать в штаб армии.

— Не нужно спешить. Одним днем ничего не наверстаете, а отдыхать нужно. Мы умеем воевать, умеем и отдыхать. Сегодня вечером убедитесь. Вы офицер, какое заканчивали?

— Александровское, в четырнадцатом.

— Что же застряли в поручиках?

— Был в плену.

— Это ничего не значит. Я знаю людей, которые после февраля из «беспросветных» попали в «двухпросветные». Но дело не в званиях.

Тухачевский подал Муравьеву удостоверение и рекомендательное письмо Московского военного округа.

— «Предъявитель сего, — стал читать вслух Муравьев, — военный комиссар Московского района Михаил Николаевич Тухачевский командирован в распоряжение главкома Восточного фронта Муравьева для исполнения исключительной важности задачи по организации и формированию Красной Армии в высшие войсковые соединения и командования ими». Комиссар Московского района, — не скрывая удивления, повторил Муравьев. — Ага. — Он подчеркнул красным карандашом несколько строк в рекомендательном письме. — «Он является одним из немногих военных специалистов Коммунистической партии».

— Прошу к карте, — приподнялся над столом Муравьев. — Вот, видите, вдоль Волги отряды. Это «части» так называемого фронта. Я их все соберу в два кулака. Сейчас у нас четыре армии. Особая, в районе Саратова. — Муравьев, как бы позируя перед кем-то, проводил рукой по карте. — Первая действует в районе Кузнецк — Сенгелей — Бугульма, вторая — возле Уфы. У нее два фронта: на восток и на запад. Третья армия — в районе Екатеринбурга. Я решил главные усилия направить на Самару. Здесь мы осуществим красивый обходный маневр. Особая армия обойдет самарскую группу противника, выйдет к Уральску и Оренбургу. Вашей Первой армии, Михаил Николаевич, широкая дорога. Вот по этому степному всхолмью Кузнецк — Сенгелей — Бугульма вы двинетесь на Сызрань и Самару. Сожмете кольцо вокруг нее, пересечете дорогу отступления на Уфу. Третья армия будет наступать на Челябинск. Вторая — в юго-восточном направлении. Все продумано до деталей. Сейчас только нужно создать настоящие армии. Прошу помнить, что ваша центральная, но ее еще нет, она в зародыше. И такой план не понравился нашему путейцу.

— Какому путейцу? — удивился Тухачевский.

— Это мы так зовем Кобозева, — расхохотался Муравьев. — Он путеец по образованию. Строил бы дороги. Нечего заниматься военными делами. Не понимаю, как эта гражданская личность могла расколотить Дутова. Увидите сами, убедитесь, кого поставили во главе Военного совета. Вам придется ему представляться. Живет где-то в тупике на станции, в вагоне, по-спартански.

— А какие сведения о коммуникациях противника, о его силах? Что у него в Самаре, Оренбурге?..

— Это вам сообщат в разведотделе. Я полагаю, что в Самаре небольшие разрозненные отряды белогвардейцев. Что-то вроде наших групп и многочисленных армий. Расчихвостим их одним ударом.

— Что входит в Первую революционную армию?

— Это вы, дорогой мой, доложите мне немедленно по прибытии в Инзу. Там есть штаб, пока только из пяти человек. У нас его называют штаб «ичей»: там Панчич, Данчич и еще какие-то «ичи». А войско? Здесь нужно разобраться. Получаю телеграмму со станции Добрянка. Дает ее «командующий войсками Пыльников». Начинаю выяснять. Оказывается, все войско — две роты, составленные из чапанов — местных крестьян. Приходит вторая телеграмма: какой-то Гай-Гай где-то кого-то щиплет. Вы, значит, коммунист?

— Коммунист.

— Понимаю. Так нужно было, — подмигнул Муравьев Тухачевскому. — Ну, вам повезло, комиссаром в вашу армию назначен Куйбышев, из старой военной семьи. Отец подполковник, братья офицеры, сам учился в кадетском корпусе. Учтите, Куйбышев в Симбирске был встречен без особого восторга. Там между симбирцами и самарцами какие-то трения… Мне трудно об этом судить. Я ведь член партии социалистов-революционеров. После эвакуации из Самары симбирцы предложили самарцам обосноваться в Саратове. А саратовцы напомнили им, что есть еще два не занятых чехами уезда Самарской губернии — Мелекесский и Бугульминский, и не гоже-де оставаться уездам без партийного руководства. Как Куйбышев будет одновременно руководить армией и партийной организацией, не в моей компетенции. Лишь бы не так, как мои «железнодорожники» и митинговые ораторы, которые в военных делах… — Муравьев оборвал фразу и постучал согнутым указательным пальцем по дубовому столу. — Помощи никакой. Хорошо, что Лев Давыдович знает «золотопогонника» Муравьева по Пулковским высотам и донским баталиям… Все-таки следовало бы вам отдохнуть после дороги, Михаил Николаевич.

— Нет, то, что вы рассказали, обязывает меня ехать в Инзу.

— Похвальное желание. Вестовой! — подходя к двери, крикнул Муравьев и, приоткрыв ее, приказал: — Вызовите Чудошвили. Сейчас вам устроят место в поезде. Я на днях буду у вас. Поговорим подробнее обо всем. Подробнее. — Муравьев протянул руку Тухачевскому и долго не выпускал его руки из своей. — И откровенно, если вы только расположены к откровенности со мной, как патриот. Тяжело нам, Михаил Николаевич, отвечать за судьбу народа. Так тяжело. И нужно быть готовым к принятию решения, стоящего жизни твоей и тысяч людей… Все-таки что вам спешить? Покоротаем сегодня вечер по-армейски. Вы любите цыган? Сюда прикатили цыгане из Стрельны. Где золото — там и это фараоново племя. Ведь сейчас в Казани весь золотой запас страны. Анархисты и разные максималисты кружатся стаями… Учтите, что, хотя вы и коммунист, кое-кто вам не будет доверять. Но твердо рассчитывайте на мою поддержку. К нам, старым кадровым военным, отношение презрительно-подозрительное. Я солдат, а не офицер, и меня считают солдатом мои военные. Я прихожу к ним с открытой душой. Вся Россия знает, где я был в дни Октября, как от меня бежал Каледин… Кого другого могли назначить на этот самый важный фронт страны? Судьба России здесь, на Волге. Отсюда дороги на юг, север и запад. Чехи думают открыть их, но шлагбаум в моих руках. Только придется пролить много крови, целые реки ее.

Вечером, незадолго до отправления поезда на Инзу, Тухачевский разыскал вагон председателя Реввоенсовета Кобозева. Это был небольшой вагончик на четыре купе, в которых совершают ревизии начальники дистанций. Казалось, он не имеет ничего общего с войной. На ступенях вагона стояла пожилая женщина с мальчиком лет восьми — десяти.

— Петр, к тебе пришли, — крикнула она кому-то, когда Тухачевский сказал о цели своего прихода. — Да вы проходите в вагон, Петр Алексеевич умывается. Только вернулся из поездки.

Тухачевский поднялся в вагон. В тамбуре его встретил седой, длинноволосый, с седеющей бородкой высокий мужчина, в шитой крестом косоворотке, в сапогах, хром которых позеленел от долгого ношения.

Тухачевский представился.

— А я собираюсь к вам в Инзу, — радушно произнес Кобозев. — Через день-другой выеду. Пойдемте, чайку выпьем. Вы пили когда-нибудь кок-чай? Зеленый чай? А я пристрастился в Средней Азии. Замечательно утоляет жажду. Здесь жара среднеазиатская…

— Жаль, нет Благонравова, — сказал Кобозев, когда они сели за столик возле окна. — Уехал знакомиться с новым полком. Владимир Ильич не забывает нас ни на день. То регулярные части пришлет, то самолеты. На днях обрадовал — речную флотилию пополняют судами с Балтики. Фронт мы с его помощью сколотим, спаяем. Ваша Первая армия пока только по названию. Один-два полка да хороший отряд Гая. А между ними — сквозные щели в пятьдесят — семьдесят километров. Маленькие отряды чехи лупят беспощадно. Сам я в Первой армии еще не успел побывать. Надеюсь на вас. Наводите порядок, жесткую дисциплину. Командующего фронтом видели? Свои планы он вам демонстрировал? — Кобозев улыбнулся глазами. — Планировать будем потом, когда по-настоящему организуем подразделения и соединения. Сейчас вас никакими вопросами озадачивать не буду и вам ничего толком рассказать не могу. Ясно только одно — нужно в каждом батальоне и роте иметь хотя бы двух-трех коммунистов. Там подвизаются всякие «оратели». Откуда только эта шантрапа поналетела?! Я даже не знал, что в России столько разных партий с самыми разными уклонами и оттенками. Анархисты-боевики, анархисты-трудовики, анархисты-коммунисты, анархисты-максималисты, левые эсеры с разными разночтениями. Прически разные, а мозги одни и те же. Тупой народ, без зрения. Не понимает, что делается вокруг…

Тухачевский, беседуя с Кобозевым, пожалел, что нужно скоро расставаться с этим душевным, широко мыслящим человеком. Беседа с Кобозевым вселяла уверенность, что Реввоенсовет поддержит его во всех начинаниях по укреплению армии.

— Знаете, Петр Алексеевич, я решил написать письмо землякам-офицерам. Я ведь пензенец. Не сочтут за плохое? — Тухачевский вопросительно взглянул на Кобозева. — Без офицеров нельзя создать армии.

— Это очень нужно, — горячо откликнулся Кобозев. — Бьют нас не потому, что солдаты плохи. Герои! Бьют потому, что нет специалистов, организаторов армии. Не сомневаюсь, что Куйбышев вас поддержит. Он армию знает и любит. Превосходный организатор. В декабре, когда мы по плану Ленина оренбургскую «пробку» раскупоривали, Куйбышев «железные полки» в Самаре организовал. Встретимся все в Инзе. Он ведь, Куйбышев, членом Военного совета назначен к вам. Все, что необходимо для армии, у него встретит поддержку.

16

Борьба за хлеб стала фронтом. Самым настоящим фронтом. На предприятиях Москвы и Петрограда после письма Ленина к питерским рабочим создавались военизированные отряды по борьбе за хлеб. Официально эту борьбу возглавил Народный комиссариат по продовольствию во главе с Цюрупой, но Ленин принимал самое живое участие во всей черновой работе.

Левые эсеры, меньшевики рассылали своих представителей на заводы и фабрики Москвы, Петрограда, Нижнего Новгорода, Казани и других крупных промышленных городов. Их выступления против хлебной монополии, за отмену твердых цен были горючим, разжигавшим недоверие и вражду к большевикам.

Руководители народных комиссариатов, профсоюзные деятели, активисты Московской партийной организации ежедневно выступали на предприятиях с лекциями и докладами, порою по два-три раза в день выступал Ленин. Он посоветовал секретарю Московского комитета партии Загорскому давать в газетах извещения о предстоящих докладах и митингах по хлебному вопросу. Не раз Загорский выслушивал нарекания Ленина, что его оберегают от пропагандистской работы, что ему необходимо ежедневно присылать путевки на митинги.

— Мы обязаны, — доказывал Владимир Ильич Загорскому, — ежедневно встречаться с людьми, и не просто докладывать о том, что происходит на хлебном фронте, а беседовать с рабочими, служащими, интеллигенцией, изучать их запросы, желания, выслушивать их критику. Без этого мы не организуем борьбы за хлеб. Уже сейчас есть сигналы, что к продовольственным отрядам примазываются недобросовестные люди, хапуги… Если вы не будете присылать мне путевки, я по праву члена партийной организации буду апеллировать в бюро Московского комитета партии!

В этот июньский день Ленин выступал на собрании представителей партийных ячеек в Замоскворечье.

— Когда же Замоскворечье пошлет свои продотряды? — после митинга спросил Ленин секретаря Замоскворецкого райкома партии Р. С. Землячку.

— Владимир Ильич, сейчас как раз будем беседовать с людьми, которых прислали парторганизации.

— Что же меня не приглашаете? — Ленин укоризненно покачал головой. — Мне обязательно нужно познакомиться с тем, как формируют продотряды, и с теми, кто в них войдет, кто будет представлять пролетарскую Москву в деревне. Где собираются товарищи?

— В агитпункте.

— Тогда пройдемте в агитпункт. Думаю, что не помешаю.

В агитпункте за столом сидели, споря о чем-то, рабочие замоскворецких заводов.

— О чем спор, товарищи? — обводя пытливым взглядом собравшихся, спросил Ленин.

Рабочие стали наперебой предлагать Ленину место за столом.

— Сидите, сидите! Беседовать с вами будет секретарь райкома.

Ленин взял стул и присел в сторонке, у раскрытого окна. Из огородика, разбитого во дворе, тянуло запахом укропа, жаркий воздух, казалось, плыл над головами.

— Начнем с товарища Колесина. Как, с охотой едете в деревню? — спросила секретарь райкома.

— Про охоту не спрашивают, если нужно, — бойко вологодским говорком ответил Колесин и посмотрел на Ленина.

— Обязательно нужно ехать, — подтвердил Ленин. — Если рабочие сами не заготовят хлеба, то столицу выкосит голод. Но ехать нужно тем, кто знает деревню. Вы, товарищ Колесин, сеяли рожь? Сажали картошку?

— До тех пор пока в город не переехал, вместе с батькой в земле ковырялся. В городе всего шестой годок живу.

— Вы, очевидно, кожевник?

— По рукам признали? — Колесин поднял коричневые от дубильных кислот руки. — Это аппрет на сто лет.

Ленин улыбнулся:

— То, что вы кожевник, очень хорошо. Приедете в деревню, помогите наладить производство кожи. Сыромять умеете делать? Наши кооператоры жалуются, что сыромяти не могут достать. Я считаю, что такие люди, как Колесин, находка для продотряда, товарищ Землячка. А вы что нахмурились, товарищ? — обратился Ленин к пожилому рабочему.

— Приходится хмуриться, Владимир Ильич, — поднялся из-за стола рабочий в кожаной куртке. Он энергично покрутил в воздухе рукой, будто отверткой загонял впотай какой-то упрямый винт.

— Посылают против вашей воли? — пытливо вглядывался Ленин.

— Нет, воля наша была, — пояснил рабочий. — Только теперь я вижу, что не за то дело берусь.

— Почему же не за то?

— Послушал вас, товарищ Ленин, и понял, что мне в деревню ехать не следует. Вы правильно сказали — мужика убедить нужно, значит, оратор должен ехать. А какой из меня оратор?

— Ораторов хороших у нас мало, это верно. Но самое главное — правдиво рассказать людям, как живут рабочие, в каком положении город. Если человек правильно думает и убежден в своей правоте, он свои мысли передаст. Так ведь?

— Это так, — согласился рабочий. — Только, как говорили у нас в деревне, мало уметь лыко драть, нужно научиться из него лапти вязать. Я, когда обдумываю, товарищ Ленин, выходит складно, а начну высказывать — волнуюсь, спотыкаюсь, сбиваюсь с ладу.

— А вы знаете, я тоже волнуюсь, когда выступаю, — признался Ленин. — Ведь с людьми говоришь о самом сокровенном. Меньшевики и эсеры — те спокойны, они своим словом не дорожат. То, что вы волнуетесь, — хорошо, это будет сближать вас с людьми. Но недостаточно объяснить, зачем вы приехали, какая помощь нужна городу, важно помочь крестьянам. В деревне немало бедноты. Помогите ей объединиться в комбед. Вы кто по специальности?

— Слесарь.

— Ты не прибедняйся, Иван Нилыч. Он и слесарь и механик, наш заводской Кулибин. Изобретатель! — раздались голоса.

— Кулибиных деревня встретит как желанных гостей. Там ждут слесарей, токарей, жестянщиков. Некому отремонтировать машины, наладить жатки. Так что вы, Иван Нилыч, обязательно поезжайте и мне напишите, как вас в деревне встретили.

Обращаясь к секретарю райкома, Ленин посоветовал:

— Надо предостеречь людей от действий военными методами.

— Как же тогда у кулака хлеб забирать? — спросил продотрядник в морском бушлате. — Я кулачье, товарищ Ленин, по Украине хорошо знаю. Сожгут зерно, а голодным не отдадут.

— Кулака мы заставим хлеб отдать, — уверенно произнес старик с редкой прокуренной бородкой и воспаленными глазами. — Наша власть, наши порядки. А к бедноте да к тем, кто в среднем достатке, нужно не только с речами ехать. Из речей рубаху не сошьешь, ими избу не осветишь, крышу не залатаешь. Деревня помощи ждет. Ей ситец и гвозди, керосин и мыло нужны.

— Где их взять-то, товарищ Чучков? — вздохнул кто-то.

— Пора по-хозяйски посмотреть, что в лабазах, рундуках, на складах лежит, — наставительно пояснил Чучков. — Замоскворецкие суконные князья сами их не раскроют. Все реквизировать, что у Прохоровых да Добровых спрятано! Мы только до того, что на прилавках лежало, добрались. С ними нужно твердое слово — покажи, где добро прячешь, куда его увез? С мужиком повести разговор деловой — он тебе тем же ответит. У каждого села свои потребы. Нечего ехать в деревню с пустым коробом. Наши товары — их хлеб. Вот это и будет настоящая кооперация.

— Вам здоровье позволит в деревню выехать? — участливо спросил Ленин Чучкова.

— Я с виду такой квелый, товарищ Ленин. А на выдержку я с молодыми потягаюсь. Я ведь обожженный, как кирпич-железняк, четвертый десяток у печи прокаливаюсь. В деревню поеду с охотой. Добыть хлеб рабочим людям теперь самая первая задача революции, и размышлять нечего, как у кулака хлеб взять. Приказ дать ему. Не подчинится — силой взять. С кулаком у нас война. А на войне жалостей не разводят.

— Если такие люди, как товарищ Чучков, в деревню поедут — у нас будет хлеб. — Ленин не сводил восхищенного взгляда со старика. — Он точно определил — с кулаком у нас война. Мы должны кулака заставить сдать хлеб. А середняку и бедняку терпеливо разъяснять, что такое Советская власть. Эсеры и меньшевики запугивают крестьян: мол, большевики введут коммунию. Разъясняйте крестьянам, что никаких мероприятий, не вызревших в народе, Советская власть не вводит и не будет вводить. Создавайте повсюду комитеты бедноты, налаживайте связь с середняками. Середняк раздумывает, к чьей стороне примкнуть, кого поддержать. Значит, нужно действовать самой великой силой — силой убеждения…

Узнав о том, что с продотрядом хотят послать банковского служащего, Ленин спросил его, жил ли он когда-нибудь в деревне.

— Здесь, на Пятницкой, в том доме, где родился, там и живу. Даже не видел никогда деревни, знаю одно зеленое поле — суконное, на конторке.

— Это один из наших первых красногвардейцев, — заметил кто-то из райкомовцев. — В Октябрьские дни Кремль штурмовал.

— А в деревню его пошлете, — сказал Ленин, — когда придет время налаживать там счетоводство. Сейчас задача другая — взять у кулака излишки. Если продотряд составите из таких товарищей, как Колесин, Чучков или Иван Нилыч, мы хлеб заготовим. Приедете в деревню, напишите мне, как вас встретили, как настроены крестьяне, как с нами кулаки войну ведут. Война самая настоящая — война за хлеб. Чтоб спасти революцию, в этой жесточайшей войне необходимо победить.

17

Ленин с азартом спортсмена сбежал на нижнюю террасу крутогорья.

— Надя, — прокричал он с террасы, — потихоньку спускайся ко мне! Только осторожно, трава скользкая. Здесь наберешь красивый букет.

Стоявшая на верхнем скосе Воробьевых гор женщина, в белой кофте и длинной черной юбке, стала осторожно спускаться по тропинке. Когда она подошла к террасе, у Ленина был уже довольно большой букет.

— Присядь, — предложил он жене, показывая на выбеленный дождями песчаник.

Крупская села. Ленин подал ей цветы, присел рядом.

— А ведь камень этот упал сюда с той, верхней, площадки, — сказал он. — Может, возле него Герцен и Огарев давали друг другу клятву… Изумительная история у Москвы. Каждый камень напоминает о великом и славном. Кто основал этот город? Конечно, не боярин Кучка, как утверждал Иловайский. Много еще белых пятен в нашей истории.

Крупская вспомнила, с каким интересом Ленин перечитывал старую книгу о Москве, оказавшуюся в квартире, которую оборудовали для них в Кремле.

— Мы просили Михаила Николаевича, — сказала Крупская, — написать для школы краткий очерк истории Москвы. Согласился, что поручение важное, но занят по горло. Увлечен организацией исторического отделения Социалистической академии. Правда, среди наших наркомпросовцев есть товарищи, которые считают, что хватит одной академии.

— В бедной семье одной ложки хватает, — рассмеялся Ленин. — А наша семья скоро разбогатеет. Не только Социалистическую, но и другие академии обязательно организуем. Помнишь символический рисунок Пастернака на обложке энциклопедии Граната? Юноша собирает с ветвистого дерева плоды. Хороший рисунок! Российская Академия наук напоминала голоствольную сосну, а наши академии должны походить на индийское шатровое дерево. Там есть деревья-рощи. Каждая ветка, опускаясь на землю, обрастает корнями и гонит побеги. Следует только примирить деятелей Социалистической академии с российскими академиками. Покровский их считает консерваторами и монархистами. Это общая болезнь всех «левых». Они праведники, остальные грешники. Время убедит Покровского в его ошибках. Скоро отпустим средства для организации трех институтов — химического, оптического, биологического при Академии наук. Сразу же после войны начнем переоборудование пороховых заводов для производства связанного азота. Метод наш, российский, ипатьевский. Патентов не покупать. Начнем обновлять землю.

Крупская не раз слышала мечтания Ильича об обновлении земли. Они были самыми заветными для него. Он никогда не говорил о любви к земле, так же как никогда не говорил о любви к народу и о долге революционера, но его речи пронизывало тепло этой любви.

— Забыл сказать, — вдруг обрадованно воскликнул Ленин, — только сегодня Маргарита Васильевна[3] сообщила мне, что Клименту Аркадьевичу Тимирязеву понравилась «Обетованная земля» Гарвуда, он согласился снабдить ее своим предисловием. Предисловие Тимирязева к советскому изданию! Пусть книжка идет в наши села, вдохновляет агрономов, настоящих и будущих.

Он вдруг к чему-то прислушался. Крупская удивленно посмотрела на него.

— Там в траве кто-то сидит, — показывая на большой участок, поросший овсюгом и чернобылом, сказал Ленин. — Слышишь, Надя, кто-то посапывает? Охотничье ухо не обманывает. Эй, кто там?! — прикладывая руки к губам, крикнул Ленин.

— Чего объявляться? Мы не спрятамшись. — Из овсюга поднялся коренастый мужчина, с окладистой бородой, стриженный «под горшок», загорелый до черноты.

— Бродяжничаешь, дядя? — спросил Ленин, подзывая его к себе.

— А ты хто такой, чтоб хрестьянина бродягой обзывать? — настороженно пробурчал бородатый.

— Подходи, дядя. Потолкуем, раз крестьянин, — улыбнулся Ленин.

Бородатый постоял несколько минут молча, о чем-то раздумывая, потом поднял из овсюга армяк и плотный мешок. Еще раз посмотрел на Ленина и Крупскую и направился к ним.

— Подымить не найдется? — спросил бородатый, усаживаясь на мешке и бросая рядом армяк.

— Он не курит, — извинительно произнесла Крупская.

— Это что же, по болезни али штундист? — полюбопытствовал бородатый.

— Молокан! — расхохотался Ленин. — Чапан-то у тебя, дядя, волжский, густо тканный.

— Волгари густо живут, — довольно протянул бородатый.

— В Москву какими судьбами привело вас? — спросила Крупская.

— На Болоте был. Расторговался, — пояснил бородатый.

— Кустарь? — посмотрел Ленин на бородатого.

— Зимой промыслом занимаемся, а летом землю пашем.

— Что за Болото? — спросила Крупская.

— Значит, не москвичка, — решил бородатый.

— Из Петрограда.

— Эх, в Питер бы пробраться!.. Там бы не ту цену взял за муку. Хрупчатку привозил, — раздумывал вслух бородатый.

— Сил хватает и крестьянством, и промыслом заниматься? — Ленин пытливо взглянул на мужика. — Семья, наверное, большая. Все работают?

— Я сам третьяк. Да ведь силы в деревне сейчас много. Солдатка в каждой избе. Только кликни, придет рублишко заработать.

Ленин многозначительно посмотрел на Крупскую и, прищурясь, перевел взгляд на мужика:

— Гм… Гм… Значит, в зажитке живете?

— Не жалуемся. У нас землю по справедливости выделили.

— Сколько же на душу?

— Сперва на душу хотели считать, а потом на сходе решили по головам скота раздавать. Не погибать же скотине? Ей корма вон сколько нужно.

— Значит, беднякам погибать? — сурово произнес Ленин. — Видно, сход у вас кривой… Что же везете из Москвы? Что в мешке, деньги? — Ленин поднялся с камня, помог подняться Крупской. — За свою крупчатку, наверное, целую охапку денег получили?

— На кой ляд они, бумажки, нужны. — Мужик довольно похлопал по мешку. — Мануфактуру везу, сатинов набрал.

Ленин, не прощаясь с бородатым, стал подниматься по тропинке, помогая Крупской. Гиль уже разворачивал машину.

— Кулак, чапан, как зовут у нас на Волге, — сказал Ленин.

— Враг с мешком — страшный враг. Сейчас эти чапаны собираются задушить революцию. Если бы мы по совету Цюрупы не создали в деревне комбеды, нам бы еще круче пришлось. Как только коснешься деревенского вопроса, так сразу увидишь следы эсеров. На всех совещаниях они и меньшевики требуют отмены твердых цен. Правильно сделали, что всю эту мерзость вышвырнули из Советов. В деревне самый настоящий скрытый внутренний фронт. Настоящая контрреволюция, и самая страшная — экономическая…

— Любопытная встреча у нас сейчас была, товарищ Гиль, — когда машина тронулась, сказал Ленин. — Встретили спекулянта хлебом. Привозил «хрупчатку», как он говорит. Везет обратно мешок мануфактуры. Почему-то на Воробьевы горы забрался.

— Это удобное место для спекулянтов, Владимир Ильич, — сказал Гиль, — они от заезжих домов подальше держатся. Вечером под каждым кустом ночлежник…

— Значит, плохо наши заградотряды работают, — нахмурился Ленин, — не сумели мы еще в деревню товары двинуть. Сноровистым мужичкам вольготно раскатывать, грабить людей… Господа из разных продкомитетов пытаются нас убедить, что мы все задавили твердыми ценами, хлебной монополией, своим режимом. Его усиливать надо, а не ослаблять, чтобы ни один чапан не проскользнул сквозь продзаставу.

18

Данишевский с облегчением вздохнул, сойдя с поезда на Александровском вокзале. Было немало любопытных попутчиков, которым обязательно хотелось узнать, откуда и куда он едет. Приходилось сочинять разные небылицы о том, что бежал из плена, по дороге заболел и теперь добирается на родину, в Луганск, где работал бухгалтером на паровозостроительном заводе. Особенно настороженно вел себя Данишевский с попутчиками из Латвии. Его многие знали в Риге, Либаве, Митаве. Возможно, после этого вызова в Москву придется снова возвращаться в родные места, в подполье. Даже без умысла случайно знакомый может выдать тебя, провалить все дело.

В зале Александровского вокзала его сразу окликнул знакомый голос.

Среди латышских стрелков, которых легко было узнать по военным фуражкам рижского фасона, стоял старый приятель Данишевского, знакомый еще по первой революции в России, — Петерсон.

— Тебя, тебя, земляк, — по-латышски еще раз сказал он Данишевскому. — Подожди, я сейчас освобожусь.

Данишевский отошел в сторону. В зале раздалась команда, латыши построились и вышли на перрон.

— Ну вот, теперь пойдем поговорим. — Петерсон, высокий, сутулый, костлявый курземец, осмотрел Данишевского с ног до головы и похвалил: — Экипироваться ты умеешь. Такая одежонка подозрений не вызовет. Сейчас поедем ко мне. Как там, на Даугаве?

— Мне нужно во ВЦИК ехать, вызвали.

— Я тебя на своем шарабане довезу, — предложил Петерсон. — Потом поеду в полк, а к вечеру пришлю шофера за тобой.

— Ты настоящим военным стал. Командуешь отрядом? — спросил Данишевский, когда они сели в шарабан.

— Комиссар Латышской дивизии. Сейчас провожал стрелков в лагерь. Просят устроить праздник лиго, как на родине.

— Со своими работать легко?

— И легко и трудно. Поживешь в Москве — увидишь, что здесь делается. У нас кавалерийский полк есть, расположен в Павловом Посаде. Побывал я недавно у кавалеристов, у них хорошее настроение. Туда ни левые эсеры, ни меньшевики не приезжают, не сбивают с толку. А в Москве то подбросят в наши казармы эсеровские листовки, то появится меньшевистский агитатор. Эта публика знает, на какие струны нажимать. Немало наших стрелков до сих пор не может смириться, что по Брестскому договору уступили Латвию немцам. Меньшевики открыто обвиняют в этом Ленина. Стоит только прийти в казарму или в лагерь, как первый вопрос: «Когда освободят Латвию?»

— У нас в Курземе тоже все спрашивают, когда русские начнут бить немцев.

— Вот и ВЦИК, — сказал Петерсон. Шарабан затормозил у «Метрополя».

— В гостинице? — удивился Данишевский.

— Пока приходится… На втором этаже тебе покажут, где секретариат. Освободишься рано, приезжай прямо ко мне на Кудринскую, в штаб. Вечером посмотрим Москву. Теперь это интернациональный город. Можно встретить венгров, немцев, сербов, турок. Всех, кто попал в плен во время войны. Формируются интернациональные отряды.

Данишевский шел по вечерней Москве в праздничном настроении. Оказывается, его вызвал Ленин. Но зачем?

Столица молодой республики и впрямь стала интернациональной. На улицах можно увидеть солдат в австрийской, немецкой, турецкой форме. На некоторых домах даже указатели на иностранных языках.

Бросалось в глаза обилие военных. На площади возле Московского Совета маршировала рота. Из какого-то двора тянуло дымом походной кухни. У памятника Пушкину толпились люди, О чем-то спорили.

— Дискуссионный клуб, — кивнул Петерсон на жестикулирующих людей, — как в Париже во времена Коммуны. Сейчас самая жгучая тема — о мире.

— Что же спорить о том, что решено? — недоумевая, спросил Данишевский.

— Левые эсеры и меньшевики кликушествуют. На любом собрании вопят: «Разорвать мирный договор!» «Левые коммунисты» им вторят. Многие, правда, уже успокоились после майских выступлений Ленина в печати и на партийных конференциях. За его тезисы о текущем моменте голосовало большинство. Иные «левые» принялись за работу. Вдруг Сокольников выступил с предложением снова начать наступление на немцев. Левые эсеры настроили «братишек» орать на всех перекрестках: «Мы завоевывали революцию, а Ленин приказал потопить наш флот!» Вся эта болтовня была бы не страшна, если бы не разлагала бойцов. Командиры полков жалуются — кое-кто не выполняет приказы. Не хватает хороших командиров батальонов, штабных работников.

— Говорят, Троцкий удачно привлекает старых офицеров.

— Привлекает. Всех подряд. — В голосе Петерсона прозвучали иронические нотки. — Знаешь Берзина? Он сейчас командует большим участком Западной завесы. Так вот Троцкий прислал туда генералов и офицеров без разбора. Оказывается, некоторые из присланных расстреливали во время корниловского мятежа солдатские демонстрации. Берзин специально приезжал в Москву к Ленину с просьбой отменить приказ Троцкого.

— Что на Волге? — взволнованно спросил Данишевский.

— Там фронт. А армии на Волге и Урале пока только по названию. У Берзина десятки отрядов, дружин, батальонов. В одних по полсотни, в других по тысяче штыков… Никакой организации. Партизанщина.

— Почему назначили командовать Восточным фронтом Муравьева? После его грязных дел на Украине ему место в тюрьме, а не в кабинете главкома.

— Тут постарался заместитель председателя ВЧК левый эсер Александрович, помог Муравьеву уйти от наказания за зверства над мирным населением. Троцкий согласился с его кандидатурой. Вообще Александрович рьяно вмешивается в военные дела. По его настоянию из Москвы выводят латышские части. Сюда прибывают отряды «братишек» под командованием левых эсеров. С Волги переведен отряд какого-то Попова. Хулиганят… На днях с Волги и Урала вернулся Подвойский. Выступил с докладом в Народном комиссариате по военным делам о задачах борьбы с белочехами. Он признал необходимым начать подготовку всеобщей мобилизации. Говорят, Ленин поручил ему выступить с докладом на Пятом съезде Советов. Кстати, Подвойский и Мясников прямо заявили Ленину, что ошибались, выступая против привлечения офицеров старой армии…

Пробежал разносчик газет, выкрикивая:

— Свежий номер «Известий»! У буржуев национализировали фабрики и заводы!

Петерсон купил газету, на ходу начал просматривать.

— Замечательно! — восторженно глядя на Данишевского, сказал он. — Декрет Совнаркома о национализации! Не захотели господа предприниматели участвовать в управлении, пусть слезают с печки.

Возле Страстного монастыря вооруженные красноармейцы, окружив группу подозрительных людей, проверяли документы.

— У всех проверяют? — полюбопытствовал Данишевский.

— Это «патруль. Город с конца мая на военном положении. Настоял Ленин.

— Были попытки вооруженных выступлений?

— Пока нет… Но столько скрытых врагов! Монархисты, анархисты, эсеры… Меньшевики забастовку готовили. Мне комендант Кремля Мальков рассказывал, он на днях «меньшевистский съезд» арестовывал. Собрались на Арбате, обсуждали, как совместно с белогвардейцами действовать… Как ты думаешь, о чем с тобой Ленин завтра будет говорить?

— В ЦК даже не намекнули.

— Каждую неделю я докладываю ему о боевой подготовке дивизии, о настроении солдат, о том, чем они интересуются. Ленин в Кремле нередко заходит побеседовать к солдатам, расспросить, как живут их родные, есть ли с ними связь. Попрошу его направить тебя политработником к нам.

Данишевский в Кремле был впервые после Октября. На его площадях, как на плацу военной школы, занимались строевой подготовкой красноармейцы.

Часовой у входа в здание Кавалерского корпуса придирчиво проверил пропуск.

В приемной Председателя Совнаркома молодой человек, посмотрев на пропуск Данишевского, пригласил пройти прямо в кабинет.

Данишевский раскрыл дверь. Ленин поднялся, вышел из-за стола навстречу ему, крепко стиснул руку:

— Герман, как вы помолодели за эти десять лет! Сколько мы не встречались? С Лондонского съезда?

— Вы тоже отлично выглядите, Владимир Ильич. Какая у вас память! До сих пор не забыли мою партийную кличку.

— Это мне Надежда Константиновна напомнила, когда речь о вас зашла. Она ведь порой сама клички придумывала. Рассказывайте подробно, что творится в Латвии, в стране молока и меда.

— Немецкое командование пока еще имеет власть над армией, — начал Данишевский.

— А солдаты как настроены? Солдаты — это главное.

— Часть солдат поддерживает командование. Не исключена возможность наступления немцев на Москву.

— А наши товарищи ведут работу среди немецких солдат? Где есть организации? Сколько? — Ленин поднялся, стал быстро ходить по комнате.

— Организации небольшие, но работают активно.

— Скажите, — подойдя к столу и сделав отметку в блокноте, спросил Ленин, — как латыши считают — сколько еще продержатся немцы?

— С полгода, не больше. Наши крестьяне говорят: раз у солдата в котелке каши нет, у него в голове каша. Армию кормить у них нечем. Скоро, мол, империя начнет расползаться.

— Отличный афоризм. Нет каши в котелке — каша в голове… — задумчиво повторил Ленин. — Да… У народа великолепное чутье. Он чувствует, какой ветер дует из Германии. Кайзеровская Германия накануне развала. Подходят сроки.

— Значит, мне нужно быть сейчас в Латвии, готовить крепкое колено, чтобы ударить немцам в надлежащее место?

— Крепкое колено не помешает, но сейчас главное — Восточный фронт. — Ленин подошел к этажерке, взял оперативную карту. Неожиданно спросил: — Скажите, как вы относитесь к единоначалию в армии?

— Без единоначалия армия становится ватагой, перестает существовать. А сегодня не времена Степана Разина.

— Значит, вы сторонник единоначалия и контроля? Это превосходно!.. Попросили мы вас приехать потому, что вам необходимо выступить на Пятом съезде Советов. Левые эсеры да и некоторые «левые коммунисты» настроены на авантюру. Тенденции их очевидны. Они хотят вовлечь Советскую Россию в войну с германским империализмом. Мы ждем, что вы поможете эту авантюру разоблачить. Начать войну — значит погубить Советскую власть. До вас доходили вести о наших последних пленумах? Возьмите протоколы, почитайте. Мы сломали старую государственную машину, но без новой нам не обойтись. А разные «левые» не понимают того, что создать революционное государство без дисциплины, без наследования лучшего из буржуазной культуры нельзя. Они напоминают детей, которые любят ломать, но еще не научились строить. Мы вводим единоначалие в армии и в промышленности. Нужно работать, а не митинговать. Расскажите делегатам, что происходит в Латвии, как чувствуют себя немецкие завоеватели. Я не сомневаюсь — левые эсеры на съезде потребуют разорвать отношения с Германией, начать войну, их поддержат «левые коммунисты». Дайте им отпор.

— Владимир Ильич, объясните, пожалуйста, почему «левым коммунистам» прощают их дела? Сколько у них ошибок было!

— Мы кондуитов не ведем, предоставляем возможность товарищам осознать ошибки, взяться за работу. Чем скорее они это сделают, тем лучше для них. Я как-то беседовал с одним путиловским рабочим, — Ленин подошел к Данишевскому, положил ему на плечо руку, — он убеждал меня, что настоящего коммуниста редко можно встретить. В каждом человеке, мол, чужие занозы. Я спрашиваю, как это понять. А вот как: дадут мне партийное приказание, а я против него — это, значит, во мне анархист проснулся; скажут мне — соглашайся на любые уступки с капиталистом, — если соглашусь, во мне еще меньшевик живет. Есть в партии люди, которые не выдавили из себя мелкобуржуазной гнили. Таким нужно лечиться, мы будем помогать. Будем требовать от каждого коммуниста сознательности в исполнении дела, дисциплины, укрепления единоначалия, жестокой борьбы с мелкобуржуазным анархизмом. Нам навязали войну, а на войне как на войне. Мы теперь партия воюющая…

19

Второе заседание Пятого Всероссийского съезда Советов закрылось под вечер 5 июля. Ленин вышел из театра вместе со Свердловым.

Июль плавил Москву. Ветер мел по улицам обрывки газет, шелуху семечек, сухую известь со стен. В пыльном сквере перед Большим театром толпились рабочие, солдаты, доносилась отрывистая речь, порою крепкие слова.

— Любопытно, о чем говорят люди? — Ленин кивнул Свердлову, приглашая подойти к одной из групп спорящих.

— Тут выход один способный — со всем миром не рвать, а герману войну объявить. Станет Россия богатющей державой, — неторопливо говорил кто-то скрипучим голосом, — половина Германии к нам отойдет, а так немцев приходится кормить.

— А ты воевал, дядя?

— Откуда такой воитель выискался?

— Ишь, сразу пол-Германии отхапал! — раздались иронические голоса.

— Оттель, откуда Россия хлеб берет, — невозмутимо продолжал говоривший.

— Что же в Москве оказался? Время-то страдное.

— Машу Спиридонову поддержать приехал.

— Вы смешками доброе слово не сбивайте, граждане-товарищи, — наставительно произнес другой седой спорщик, в поддевке и валяной шляпе, стриженный «под горшок».

— Мало того что Россию продали, теперь всю мануфактуру германцам отдают, — раздался из центра толпы визгливый голос. — Ленин говорил все — мир, мир. Все думали, будет мир, будет довольствие народу. А пришла осьмушка, и то раз в два дни.

— Подручные Спиридоновой стараются, — усмехнулся Ленин, отходя, — нужно настоятельно потребовать от нее публичного извинения в печати за клевету.

— И за сегодняшнее выступление, — добавил Свердлов.

— На роток не накинешь платок. Она депутат, имеет право давать характеристики.

— Но это возмутительно! Заявлять, что вы предаете интересы России.

— Яков Михайлович, подобную фразеологию мы с вами уже слышали. Тут важнее другое — что эта дама и ее друзья задумали. А в том, что они задумали совершить какую-то мерзость, я не сомневаюсь. По городу бродят левоэсеровские агитаторы и мутят народ. Сегодня, не откладывая, нужно созвать фракцию коммунистов — делегатов съезда и направить их в районы Москвы, главным образом в рабочие. Пусть они расскажут, что происходит на съезде, и не только расскажут… Мы обязаны предупредить рабочих Москвы, что левые эсеры снова добиваются разрыва мирных отношений с Германией любыми путями. Сборище истериков и авантюристов. Они рассчитывали на свое большинство на съезде — просчитались! Уверен, что большая часть съезда поддержит резолюцию большевиков. Во многих делегациях нет ни одного эсера.

— Вы уже успели изучить статистику съезда! — не скрывая удивления, воскликнул Свердлов.

На следующий день Ленин с утра работал в своем кабинете.

— Как реагируют на фабриках на выступления левых эсеров? — расспрашивал Ленин всех приходивших к нему. — Знают, что принята резолюция большевиков?

— Я был у ткачей, — рассказывал Дзержинский, — они прямо называют всех этих ораторов болтунами преподобной Марии Трехсвятительской.

— Почему Трехсвятительской? — удивился Ленин.

— На Трехсвятительском Центральный Комитет партии эсеров, — пояснил Дзержинский.

— Какой язык у нашего народа! Щедринский… Жара какая! Вчера Гиль хорошо сострил, что это эсеры своими речами подогревают июль.

— Если этим только и ограничатся, — заметил Дзержинский, — будет хорошо. Что-то «левые» замышляют, судя по разным вызовам их делегатов к Спиридоновой.

— Не закрывайте дверь, прошу, — попросил Ленин Дзержинского, выходившего из кабинета, — пусть хоть немножко просквозит. Какая-то Африка, а не Москва.

Ленин взял со стола папку с бумагами, подготовленную к очередному заседанию Совета Народных Комиссаров, стал просматривать материалы, представленные народными комиссариатами. Затем просмотрел текущую почту, перечитал проект Конституции РСФСР — ее предстояло утвердить сегодня.

«После этого левоэсеровской вольнице с ее областными правительствами и парламентами все пути будут отрезаны, — раздумывал Ленин. — Не понимают, что вчерашнее голосование показало. От них уходят многие члены партии… И среди руководителей явный раскол».

Раздумья прервал долгий звонок внутреннего телефона, соединявшего кабинет Ленина с кабинетом Бонч-Бруевича.

— Убит Мирбах. Сейчас сообщил Чичерин, — доложил Бонч-Бруевич.

— Прошу вас, Владимир Дмитриевич, немедленно поезжайте в германское посольство. Примите меры для того, чтобы вокруг него выставили охрану. Оттуда сообщите мне по телефону, что известно о террористах. Туда выехал Дзержинский? Хорошо. Я приеду с Чичериным и Свердловым.

В пятом часу Ленин возвратился в свой кремлевский кабинет. Вместе с ним приехали Свердлов и Чичерин. Чичерин остался в соседней комнате, чтобы составить телеграмму в Берлин советскому послу Иоффе. Не успели Ленин и Свердлов войти в кабинет, как Горбунов передал трубку Свердлову.

— Яков Михайлович, все время названивают из Большого театра, спрашивают, будет ли вечернее заседание.

— Яков Михайлович, пожалуйста, сообщите в секретариат съезда, что заседание откроется ровно в шесть. — Ленин тотчас же снял телефонную трубку другого аппарата и попросил стенографистку записать его распоряжение.

— Пропускать кроме автомобилей народных комиссаров еще и автомобили боевых отрядов, — начал диктовать Ленин. — Задерживать все автомобили Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Арестовать всех левых эсеров-чекистов, и в первую очередь Александровича. Работников ЧК, сомнительных по партийной принадлежности, привозить в Кремль на выяснение. — Ленин положил трубку.

— Ведь это предательство, Яков Михайлович, — нарушил он молчание. — И Прошьян, и Карелин, и другие клялись перед съездом, что наступает пора, когда наши партии могут слиться.

Ленин подошел к окну, открыл форточку и с жадностью вдохнул насыщенный озоном, пронизанный запахом свежей зелени воздух.

— Какой красивый дождь! Как хорошо… Я думаю… — Он не успел закончить фразу, на пороге кабинета показался встревоженный Горбунов.

— Восстание… в Ярославле… Восстали белогвардейцы, — торопливо произнес он, подавая Ленину телеграмму.

— «Власть захватил «Союз защиты Родины и свободы». Руководит восстанием полковник Перхуров. Вырезан весь состав Совета. Расстрелян Нахимсон…»

Ленин, не дочитав телеграммы, швырнул ее на стол, изо всей силы ударил кулаком по оконной раме:

— Мерзавцы! Это тоже провокация войны. Срочно, Николай Петрович, вызывайте Наркомвоен. Вы, Яков Михайлович, поезжайте на съезд и товарищей из нашей фракции, которые еще не выехали в районы, немедленно командируйте в Сокольники, в Симоновский, в Замоскворечье. Николай Петрович, отправьте это в газету. Сталину и Рыкову — подробные телеграммы об убийстве Мирбаха, о восстании в Ярославле.

— Наркомвоенмор у телефона, Владимир Ильич. — Горбунов передал Ленину трубку.

— Что делается для подавления мятежа в Ярославле? — строго спросил Ленин.

Он слушал объяснения Троцкого, изредка бросал: «Так, так», потом, отсекая воздух ладонью, произнес:

— Все члены ЦК разъезжаются в районы. Урицкий, Заславский выедут в Питер. На вас ответственность за Ярославль. Привлеките Лашевича. Немедленно стягивайте к Ярославлю все силы. Что такое Ярославль, разъяснять не буду. Претензий не предъявляю. Сейчас не до претензий.

Ленин не успел положить трубку, как в кабинет вошел запыхавшийся Бонч-Бруевич.

— Арестован Дзержинский, — еле переводя дыхание, вымолвил он, — в отряде Попова.

Ленин побледнел, как обычно в минуты волнений, спросил:

— Где расположен отряд Попова?

— В районе Трехсвятительского переулка.

— Вы способны сейчас говорить по телефону, Владимир Дмитриевич? Тогда передавайте: временно назначается председателем ВЧК Петерс. Сейчас же арестовать в Большом театре фракцию левых эсеров. Малькову немедленно явиться в Кремль. Разыщите Петерсона и Данишевского. Николай Петрович, вызовите стенографисток. Срочно передайте телефонограммы всем районным комитетам РКП, районным Советам, всем нашим комиссарам в губерниях и республиках. Из аппарата Совнаркома никому не уходить. Поручите ответственным людям опросить все районы, что где происходит. Пусть через отделения ЧК приостановят движение из Москвы и в Москву…

Бонч-Бруевич видел сейчас Ленина таким же, как в дни Октябрьского штурма Зимнего.

Как всегда, в период особого напряжения Ленин становился еще энергичнее. Решения по возникавшим острым вопросам он принимал с такой уверенностью, будто взвешивал их долгое время.

— Вызовите немедленно народных комиссаров. Подвойскому прикажите атаковать мятежников. Если не сдадутся по нашему требованию — уничтожить пулеметами, артиллерией.

В кабинет ветел сопровождаемый Данишевским народный комиссар юстиции тучный, осанистый Стучка. Он уже успел побывать в немецком посольстве и на заседании съезда Советов.

— Левые эсеры восстали, — спокойно сказал Ленин. — Мы располагаем частями, по моему мнению, вполне преданными Советской власти — Латышской дивизией, несколькими рабочими полками. Каково ваше мнение?

— Я уверен, что латышские стрелки будут верны революции, — твердо заявил Стучка.

— Все же прошу вас, — сказал Ленин Данишевскому, — вызвать кого-либо из самых надежных командиров-латышей из охраны Кремля.

После ухода Данишевского Ленин стал рассказывать Стучке, как минут двадцать назад случайный снаряд разорвался над Кремлем.

— Ну какие же это мятежники! Они стрелять не умеют! Сделали один выстрел из орудия по Кремлю и тот, как говорят солдаты, «за молоком».

В кабинет вошли три командира-латыша.

— Восстали левые эсеры, — сообщил им Ленин. — Очевидно, будут пытаться захватить Кремль. Скажите прямо, латышские стрелки дадут им отпор?

— Можете не сомневаться, товарищ Ленин, — заверил один из командиров, — но нужно разведать, чем они располагают, где их части.

— Разведку непременно организуем, — согласился Ленин. — Продумайте оперативный план отражения возможных атак. Я думаю, вокруг Трехсвятительского переулка нужно создать кольцо и локализовать действия мятежников, на окраинах выставить заставы из рабочих полков, чтобы задерживать их, когда они начнут драпать из Москвы. То, что они долго не выдержат, не подлежит сомнению. Возвращайтесь к товарищам, разъясните им, что произошло, и действуйте только по нашему приказу. Связь по телефону и посыльными, пришлите ваших связных сюда.

— Вы ведь, Герман, работали в латышских частях? — спросил Ленин, как только командиры ушли. — Сейчас они на Ходынском поле. Нужно ввести их в город. Скажите, там не пытались вести работу левые эсеры?

— Владимир Ильич, я не был в латышских частях с августа прошлого года. Петерсон рассказывал мне, что левые эсеры пытались проникнуть в части, но им это не удалось.

Данишевский поднялся и, подтянувшись, как бы ожидая приказа, посмотрел на Ленина.

— Прошу вас, — произнес Ленин, одновременно отыскивая какой-то номер в телефонной книжке, лежавшей на столе, — вместе с Петерсоном отправиться в латышские части. Сделайте все для того, чтобы они организованно выступили в город. Я знаю, у них национальный праздник Ивана Купалы. Но ради таких событий праздник можно отложить. — Ленин поднялся из-за стола, подошел к Данишевскому, пожал руку. — Захватите с собой Вацетиса и возвращайтесь вдвоем ко мне.

Данишевский попросил Вацетиса немного обождать его, сам прошел к Ленину. Вацетис присел на стул возле занавешенного окна. В комнате был полумрак, тускло горела слабая электрическая лампочка. Эта комната с зашторенными окнами и тишина напомнили Вацетису штабы больших соединений вблизи линии фронта. Вацетис сидел, мысленно прикидывая силы, способные подавить мятеж левых эсеров. Известно ему было не так много. Кроме двух полков Латышской стрелковой дивизии, пехотной школы курсантов и отряда коменданта Москвы, настоящих боевых частей в городе не было. Только сейчас Вацетис понял, почему в последнее время заместитель начальника ВЧК левый эсер Александрович часто присылал ордера на отправку батальонов Латышской дивизии для подавления каких-то восстаний в Нижнем Новгороде, на Юге. Командиры батальонов, отправленных Вацетисом, сообщали, что в тех местах, куда они прибыли, все спокойно. В середине июня Александрович зачислил самого Вацетиса в состав сотрудников штаба Восточного фронта.

Вацетис был убежден, что мятежники не располагают большими силами. Но, как все военные, не делал никаких выводов до тех пор, пока разведка не проверила численность и состояние противника. Разведка мятежных войск была для него, опытного военного, делом новым. Он знал только, что левые эсеры сосредоточили свои силы в Трехсвятительском переулке и в Покровских казармах, где был расквартирован полк под командованием Венглинского, якобы перешедшего на сторону мятежников. В Ходынском лагере побывали агитаторы левых эсеров, убеждали гарнизон объявить нейтралитет, не оказывать помощь большевикам.

С такими данными трудно составлять план ночной атаки, на котором настаивал Подвойский.

Вацетис взглянул на ручные часы. Истекал первый час ночи.

Из двери на противоположной стороне зала вышел Ленин. Он быстро приблизился к Вацетису, тихо спросил:

— Что вы намерены предпринять? Когда мы сможем атаковать мятежников?..

Вацетис ответил не сразу.

— Обстановка еще не ясна. Положение с каждым часом осложняется. Товарищ Подвойский приказал начать атаку в четыре часа утра. Я прошу отменить эту атаку. Мне нужно объехать город, собрать нужные сведения, узнать больше о силах противника и его дислокации. Через два часа я смогу дать точный ответ на поставленный вами вопрос.

— Я буду ждать вас через два часа.

После разговора с Вацетисом Ленин поручил Данишевскому проверить, как продвигаются с Ходынки латышские полки, где расставляют орудия, и вместе со Свердловым и Бонч-Бруевичем вышел на кремлевский двор.

— Надежно охраняются заложники в Большом театре? — спросил он Свердлова, направляясь к Спасским воротам, от которых каменная лестница вела на Кремлевскую стену.

— Очень надежно.

Свердлов стал рассказывать, как пыталась кликушествовать Спиридонова, как ночью она начала агитировать часовых, рассказывала о себе, убеждала, что мир с немцами приведет Россию к развалу.

— Но на часах стояли люди балтийской выучки, — продолжал Свердлов. — И хотя Спиридонова попробовала даже всплакнуть, слезам не поверили. Конечно, Москва за эсерами не пойдет. Мещане народ трусливый, а рабочие окраины целиком на нашей стороне.

— Звонил Петерс, Яков Михайлович. Говорит, что двор ЧК забит представителями заводов, просят выдать оружие и организовать отряды для борьбы с эсерами. Я посоветовал пока этого не делать. Кажется, с трехсвятительскими бунтарями мы справимся скоро. Кстати, нужно отправить в типографию листовку, чтобы утром жители Москвы получили ее, — сказал Ленин Бонч-Бруевичу. — В листовке рассказать об убийстве Мирбаха, о том, что левые эсеры подняли мятеж, и прямо сказать, в какие сроки он будет подавлен, если эти тупоголовые не поймут сами, что им нужно сложить оружие.

— Поймут, — уверенно заявил Свердлов. — Уже в отряде Попова и в полку Венглинского, что у Покровских ворот, побывали наши разведчики. Полк Венглинского отказался быть соучастником мятежа. В отряде Попова Дзержинский одним своим обликом навел порядок. Там кое-кто понимает, что Попов спровоцировал их. Спиридонова и Камков надеялись, что солдаты из Покровских казарм будут штурмовать Кремль, а они и не думают выходить из казарм.

— Все это так, — сосредоточенно произнес Ленин, — от бандитов можно ожидать всего. Жизнь Дзержинского и других наших товарищей в опасности. Подействует ли на анархистов наше предупреждение, что мы поступим с заложниками из ЦК эсеров так, как они поступят с нашими товарищами?

Ленин молча прошел к угловой башне, стал всматриваться в ночную панораму Москвы. Под облачным небом чернело Замоскворечье. Где-то на Окружной дороге перекликались маневровые паровозы. Ни в Замоскворечье, ни на Таганке, ни на дальних окраинах за полотном Курской железной дороги не было видно ни одного огонька. Набережные Москвы, улицы Замоскворечья, выходившие на реку, были пустынны.

Вдруг вдали загрохотали тяжелые ободья по булыжнику.

— Наша артиллерия идет из Николаевских казарм. Батарея.

— Только одна? — удивился Свердлов.

— Вторая из Латышской дивизии. Восьми орудий хватит, чтобы снести это крысиное гнездо. Два орудия Подвойский направил к Трехсвятительскому. Два выставит у Страстного монастыря на случае если кто-то из отряда Попова попытается прорваться к центру. Они уже отводят свои заставы от Покровки и Солянки. Уверен, что скоро запросят о пощаде…

Ленин долго стоял молча, потом вынул часы:

— Скоро должен вернуться Вацетис. Обещал через два часа дать точный ответ, когда начнем атаку, и предложить план операции. Яков Михайлович, пока я буду беседовать с Вацетисом, свяжитесь с Подвойским. Что там у них? Кроме этого, запросите у Лашевича к утру план подавления мятежа в Ярославле. Кому они намерены поручить разгром савинковцев? Мы расплачиваемся за свою мягкотелость. Там в горсовет, в военные организации пробрались махровые корниловцы. Город небольшой, и они терроризируют население. Пусть Лашевич передаст Троцкому, что нужно на подавление мятежа в Ярославле бросить иваново-вознесенцев. Ивановские ткачи уже имеют опыт. Они крепко проучили калединских казаков на станции Голутвин во время Октябрьского восстания.

Ленин быстро прошел к стене, возле которой стояли Вацетис и Подвойский.

Вацетис сделал несколько шагов ему навстречу и уверенно отрапортовал:

— Не позже двенадцати часов седьмого июля мы будем победителями в Москве.

Ленин обеими руками крепко пожал руку Вацетису:

— Спасибо, вы меня очень обрадовали. Садитесь и расскажите, что происходит в городе. Что делается у левых эсеров? Где наши войска? В каком они состоянии? Как вооружены? Как настроены люди? Никто не ведет агитации среди них, среди латышских стрелков?

Вацетис подробно обрисовал положение советских частей. Возле храма Христа Спасителя сосредоточились Образцовый полк и Первый латышский стрелковый полк с артиллерией. На Страстной площади заняли позицию батальоны Второго латышского стрелкового полка и две батареи артиллерийского училища…

— Мы располагаем гораздо большим, — прервал его Ленин. — Есть Московский артдивизион особого назначения. Есть Первый Московский пехотный полк, он почти целиком из рабочих Рогожско-Симоновского района…

— Левоэсеровские вожди упустили момент для решительных действий, — заключил свой доклад Вацетис. — Если они попытаются перейти в наступление, наши войска готовы дать отпор. К сожалению, я не мог собрать сведений о настроении рабочих промышленных районов города.

— Там здоровые настроения, — сказал Ленин, — настроения боевые. В ВЧК приходят делегации текстильщиков, металлистов, кожевников с просьбой вооружить их. Это наш резерв. После вашего доклада, я уверен, пускать в ход резервы не придется. Как вы думаете ликвидировать мятеж?

— В пять часов утра, — доложил Вацетис, — мы начнем концентрическое наступление всеми четырьмя группами войск. От храма Христа Спасителя, от Кремля, от Страстной и Арбатской площадей. Это наступление завершится штурмом. Как только начнется штурм, наши артиллеристы произведут огневой налет по левоэсеровскому штабу.

Вацетис изложил также план наступления, разработанный для каждого полка по этапам боя.

— Какими резервами вы располагаете?

— Резервы небольшие, — ответил Вацетис. — Инженерный батальон находится на Девичьем поле. Там же два тракторных шестидюймовых орудия. Я вызвал кавалерийский полк из Павловского Посада.

— Это марш на десять — двенадцать часов, — озабоченно заметил Ленин. — Ну, о резервах нужно заботиться командованию округа и согласовать их действия с Латышской дивизией.

Вацетис попросил разрешения уехать.

— Большое спасибо, товарищ. Начинайте действовать.

— Вас вызывает Казань по прямому проводу, Владимир Ильич, — доложил Горбунов. — Мехоношин просит разговора с вами уже второй раз. Он говорит, что в Казани накаленная обстановка, но Реввоенсовет Восточного фронта принимает меры для предотвращения любых выступлений.

Ленин взял трубку. Подвойский не сводил глаз с Ленина, стараясь по выражению его лица угадать, о чем докладывает Мехоношин.

— В Москве мятеж будет ликвидирован сегодня же, — выслушав Мехоношина, сказал Ленин. — Колегаев заявил, что он и казанская организация левых эсеров никакого отношения к мятежу не имеют. Вызовите Муравьева, возьмите его заявление, что он вышел из партии. От должности не отстраняйте, но контролируйте каждый его шаг, постарайтесь направить в одну из частей, где он будет изолирован от общения с другими командирами частей. Посмотрите, как расставлены коммунисты в частях…

— Хорошо, Николай Ильич, что вы приехали, — обратился Ленин к Подвойскому, — дайте карту Москвы и доложите, что вы предприняли вместе с командующим округа.

Ленин стоя выслушал доклад Подвойского, подвинул к себе карту Москвы и попросил указать, на каких заставах находятся полки, численность их, обеспеченность питанием, санитарными отрядами.

— Это бывший Рогожско-Симоновский? — уточнил Ленин, когда Подвойский называл недавно присвоенный номер части. — А матросский отряд? Пошлите из этого отряда несколько человек на охрану телеграфа. Сейчас пришло сообщение, что Фрунзе и Бела Кун вышвырнули оттуда мятежников. Замечательно, что из Сокольников прибыл отряд рабочих на Страстную площадь. Теперь центр недоступен для «трехсвятительцев». Полк латышей, который расположен здесь, в Кремле, получил какое-нибудь задание?

— Мы в этом полку еще не были, Владимир Ильич.

— Обязательно нужно проверить готовность полка. Какие еще части боеспособны?

Зазвонил телефон. Ленин поднял трубку.

— Это хорошо, — похвалил он кого-то. — Попросите вооружить отряды, снабдить их продовольствием, медикаментами и контролируйте их продвижение… Звонил Лашевич, — сказал Ленин Подвойскому. — Ивановская организация мобилизовала всех коммунистов. Создан штаб по ликвидации ярославского мятежа.

Снова зазвонил телефон.

— Слушаю, товарищ Вацетис. Разве в туман нельзя стрелять? Если нельзя стрелять с дальних позиций, подтаскивайте артиллерию к целям… Вацетис говорит, что туман настолько густой, что стрелять нельзя, — вешая трубку, поделился Ленин с Подвойским услышанным. — Оказывается, молодые артиллеристы не умеют пользоваться угломером и картами. В латышских полках появились прокламации эсеров. Разведка доносит, что отряды левых эсеров расположились на крышах и балконах. Вы направляйте действия всех войск так, чтобы противник был зажат в кольцо. Разведку вести непрерывно. Закрыть все проезды к центру, чтобы не только часть — ни один человек не проскользнул.

Город оживал, но не как обычно, встречая утро звуками экипажей, пролеток, солдатских повозок и автомашин, а очередями пулеметов, дробной винтовочной стрельбой. В тумане с трудом продвигались цепи атакующих. Их обстреливали из дворов, из-за дровяных складов.

Ленин не отходил от телефона. Теперь, когда Вацетис лично проверял огневые позиции артиллеристов, он запрашивал через каждые десять — пятнадцать минут штаб округа, вызывая Подвойского.

— Прикажите любыми способами придвинуть артиллерию к Морозовскому особняку и не жалеть здания, — приказал Ленин в двенадцатом часу дня, — дальше затягивать уничтожение этого гнезда невозможно.

Как бы в ответ на это приказание, через несколько минут донеслись артиллерийские залпы. Периодическими очередями разрывало накаленный воздух.

Из штаба доложили, что артиллеристы ведут прицельный огонь по Морозовскому особняку.

— Мятежники разбегаются кто куда, — радостно сообщил по телефону Подвойский.

— Организуйте преследование, — приказал Ленин. — Вы лично ответственны за эту операцию. Мало солдат?.. Поднимите охрану Кремля. Где Дзержинский, другие товарищи?.. Ясно. Куда мятежники направятся? На Курский, на Владимирское шоссе. У них один путь — на Ярославль. Через Сокольники не посмеют. Там рабочие заставы. На Владимирском шоссе Первый рабочий полк? Там им будет расплата за все. Но поиски наших товарищей, задержанных Поповым, продолжайте… С московскими тупоголовыми покончили, — сказал Ленин Свердлову, вошедшему в кабинет. — Пожалуйста, Яков Михайлович, проследите, чтобы немедленно отпечатали листовки о ликвидации мятежа.

Ленин снял трубку, озабоченно назвал номер наркомвоена.

— Лев Давыдович, что происходит в Ярославле?.. О Муроме, Рыбинске мне известно. Почему не информируете о Ярославле?.. Подожгли город? Сейчас же прошу прибыть ко мне с планами подавления мятежа. Еще не разработали? Вы что же, ждете, когда сожгут город и истребят людей? Приходите с Лашевичем, с вашими генералами. План операции должен быть готов в течение двух-трех часов. Сейчас все наличные силы на подавление ярославских мятежников. Мы теперь партия воюющая. Сейчас на Волге решается судьба нашей власти. Мы должны сцементировать армию. Там нужны вожаки-коммунисты. Мы требуем отправки отрядов питерцев на Урал, где особенно тяжело. А в Питере отмалчиваются. Довольны своим благополучием. А там, на востоке, война и с белочехами и за хлеб. Москвичи — молодцы. Загорский сумел организовать мобилизацию коммунистов.

До позднего утра не рассеивался непроницаемый туман. Накаленная в предыдущие дни земля густо парила после вчерашних ливней. Утром Ленин вышел на кремлевскую стену. Город заволокла пелена тумана. Как светляки, изредка вспыхивали огоньки одиночных винтовочных выстрелов. Только сейчас звонил Вацетис. К нему приходила матросская делегация, присланная главарями левых эсеров. На Трехсвятительском переулке задумали вести переговоры с командирами Латышской дивизии. Вацетис не принял матросов, предложил им удалиться к своим главарям.

«Правильно поступил, — думал Ленин, проходя по кремлевской стене. — Это верный признак того, что Трехсвятительский переулок стал капканом для левых эсеров».

В это время над Кремлем разорвался снаряд.

Ленин быстро вернулся в кабинет, попросил дежурную телефонистку немедленно соединить с Вацетисом.

— Как думаете отвечать на обстрел Кремля?

— Уже дан приказ начать наступление со всех сторон, — доложил Вацетис. — К десяти часам достигнем тех рубежей, которые я намечал в плане наступления. Мятежники ведут сильный пулеметный огонь. Будем вводить в дело артиллерию.

20

Вечером шестого июля Муравьева срочно вызвали на заседание Реввоенсовета.

— Получена телеграмма Ленина, — не сводя глаз с Муравьева, сообщил Кобозев. — Левые эсеры подняли мятеж. Пожалуйста, прочтите телеграмму, — попросил Кобозев члена Военного совета Благонравова.

Благонравов, глядя на Муравьева, стал читать телеграмму. После каждой фразы он делал короткую паузу.

Благонравов и Муравьев знали друг друга с дней Октябрьского восстания. Тогда молодой прапорщик Благонравов, назначенный комиссаром Петропавловской крепости, на Военно-революционном комитете с юношеской горячностью заявил, что подполковник Муравьев стал левым эсером ради авантюрных целей.

Муравьев равнодушно прослушал телеграмму, будто известие о мятеже было рядовым сообщением о небольших неудачах на каком-то второстепенном участке фронта.

Наступила долгая пауза.

Всегда сосредоточенный, Мехоношин делал заметки в школьной тетради. Казалось, он проверяет, как в прошлые годы, письменные работы своих учеников.

— Как вы относитесь к мятежникам? — нарушил паузу Благонравов. — Вы ведь тоже левый эсер.

Муравьев спокойно и торжественно, как бы произнося клятву, ответил:

— Я навсегда порываю с партией левых эсеров.

— Что вы намерены делать с левыми эсерами, которые занимают командные должности? — спросил Мехоношин.

— О людях надо судить по их делам, — возмутился Муравьев. — Многие эсеры давно недовольны Спиридоновой и правым крылом руководства партии. Я хорошо знаю, что Колегаев, руководитель Казанской организации левых эсеров, давно уже в оппозиции к Спиридоновой. Могу поручиться, что Колегаев не принимает участия в мятеже.

— Это мы проверим. Мне тоже известны левые эсеры, которые осуждают болтовню о Брестском мире и не поддерживают автономию губерний, — сказал Кобозев. — Мы поручаем товарищу Мехоношину связаться с Москвой, выяснить позиции Колегаева, отношение казанских левых эсеров к московским мятежникам. Товарищ Муравьев будет по-прежнему командовать фронтом, если он на деле порвет с партией левых эсеров. Обстановка требует, чтобы все члены Реввоенсовета разъехались на участки фронта. Необходимо разъяснить бойцам, что произошло в Москве. Что мятеж там будет подавлен, сомневаться не приходится. Пока живет рабочий класс, всех авантюристов постигнет одна и та же участь. Товарищу Муравьеву мы поручим выехать в Мелекесс. Товарищ Благонравов должен побывать в Свияжском гарнизоне. Товарищ Мехоношин поедет в тыловые части. В тылу левые эсеры могут в эти дни проявить активность. Хорошо бы вам, товарищ Муравьев, выступить перед отрядом анархистов-максималистов, рассказать, почему вы порвали с партией левых эсеров, как относитесь к мятежникам.

Поздно ночью к Кобозеву явился с докладом Мехоношин:

— Только сейчас удалось говорить по прямому проводу с Владимиром Ильичем. Он сообщил, что Колегаев отмежевался от политики своего ЦК, не участвовал в подготовке к мятежу. Я рассказал Ленину, что Муравьев заявил о выходе из партии левых эсеров. Владимир Ильич посоветовал запротоколировать заявление Муравьева и установить контроль за ним…

— А что происходит в Казани? — спросил Кобозев.

— В кремле все время митингуют, раздают оружие буквально направо и налево. Максималисты навели пушки и пулеметы на город, заняли вокзал. Там бронепоезд «Свободная Россия». В бывшем дворянском собрании полно офицеров.

— Нужно проверить, — приказал Кобозев, — собирается ли выезжать Муравьев на фронт. Наши политработники получили указание сопровождать его. Там, в пути, его арестуют. Следует сейчас же перевести Казань на боевое положение, разоружить максималистов. У нас есть на кого опереться. Муравьеву передайте — пусть прикажет бронепоезду «Свободная Россия» вернуться на станцию Обсерватория.

Ранним утром Благонравов вошел в вагон Кобозева, стоявший на запасных путях станции Казань.

— Муравьев изменник, Петр Алексеевич, — срывающимся от негодования голосом, сообщил Благонравов. — Он исчез из Казани. Ночью появился на пристани, там его ожидали политработники. Он приказал обезоружить их, запереть в трюм штаб-яхты «Межень». Сейчас она где-то на пути в Симбирск. С Муравьевым его головорезы, часть отряда максималистов, несколько штабных работников.

— Какой негодяй! — вскипел Кобозев. — Кому мы вчера поверили! Нужно немедленно известить всех о предательстве Муравьева.

Дежурный телеграфист принес перехваченную телеграмму Муравьева.

— «Друг Полупанов, я, главнокомандующий всеми вооруженными силами РСФСР, объявил войну Германии. Поворачивай на 180 градусов и вместе с братьями чехословаками двигайся через Москву к западной границе», — прочел Кобозев.

— Сволочь! — выругался Благонравов.

— Вызывайте Инзу, штаб Первой армии, Тухачевского, — спокойно распорядился Кобозев. — Вы, Георгий Иванович, составьте телеграмму, что Муравьев изменник, что всем, кто встретит его, вменяется в обязанность пристрелить на месте, как бешеную собаку!

Зазуммерил телефон. Кобозев поднял трубку. Кто-то произнес еле слышно:

— Комиссар Первой Калнин.

— Пригласите командарма Тухачевского.

— Тухачевский отбыл в Симбирск.

— Зачем? — встревоженно спросил Кобозев.

— По вызову Куйбышева.

— Что вам известно о Муравьеве?

— Не понимаю вопроса.

— Муравьев в Симбирске.

— Не имею сведений. Вчера говорил с нами по телефону, спрашивал, как мы относимся к мятежу левых эсеров.

— Нужно немедленно двинуть войска на Симбирск. Арестовать Муравьева. Все части, находящиеся под его влиянием, изолировать. Выслушайте телеграмму, которую мы сейчас отправляем во все фронтовые города: «Объявляем бывшего главнокомандующего Муравьева, бежавшего сегодня из Казани в Симбирск вместе с народными деньгами, безумным провокатором, изменником революции. Никакой войны Германии, о чем он всюду благовестит, Советы не объявляли. Он сам, назначенный на борьбу с чехословацким мятежом, дал из Симбирска телеграмму всем чехословацким командирам: «Повернуть эшелоны, двигающиеся на восток, кругом и перейти в наступление к Волге». Ввиду этой измены всем соприкасающимся с ним вменяется в обязанность — на месте пристрелить, как бешеную собаку, врага Советской России. Меры к изоляции Симбирска приняты. Революционный Военный совет: нарком Кобозев, наркомвоенмор Мехоношин, политкомиссар Благонравов». Телеграмму получите. Я немедленно выезжаю в Рузаевку.

— Товарищ Кобозев, — доложил Калнин, — у вас очень сложная обстановка. Половина Первой армии отступает в двух направлениях. Собственно, точнее говоря, бежит. Одна часть — к Пензе, другая — к Инзе. Часть армии находится за Волгой. Теперь, после авантюры Муравьева, она отрезана от штаба армии.

— Принимайте все меры, товарищ Калнин, для того, чтобы задержать отступление. Свяжитесь с войсками, которые находятся у Мелекесса. Если понадобится, начинайте разбирать железные дороги. Все резервы направьте к Симбирску.

— Начинаю действовать, — доложил Калнин. — Принимаю командование армией, сейчас вышлю надежных товарищей в Симбирск с поручением отыскать Муравьева и расстрелять. Посылаю также надежных людей для связи с войсками нашей армии, которая находится за Симбирском.

Яхта «Межень» подошла к пристани Симбирска. Муравьев со своим адъютантом Чудошвили стоял на палубе.

— В городе все спокойно, товарищ командующий, — передавая бинокль Муравьеву, доложил адъютант. — Я вам точно докладывал, что на телеграфе в этом городе свои люди. Комиссар Кобозев может слать тысячи телеграмм — ни одна из них не попадет в Первую армию и в ревком.

— Получил ли Тухачевский мою телеграмму? — раздумывал вслух Муравьев.

— Обязательно получил. — Чудошвили стал всматриваться в небольшую группу людей, вышедших встречать яхту. — Кажется, среди штатских только один военный.

В это время спустили сходни. Начальник пристани взбежал по ним и представился Муравьеву.

— Командующий Первой армией Тухачевский здесь? — спросил Чудошвили.

— Приехал за несколько минут до прибытия яхты. Стоял со мной рядом, встречал вас. — Начальник пристани перегнулся через борт и зычно крикнул: — Товарищ Тухачевский! Главнокомандующий просит вас подняться на палубу.

— Не просит, а приказывает! — прикрикнул на начальника пристани Чудошвили. — Военной службы не понимаешь.

Муравьев стоял на спардеке, заложив руки за спину, с каким-то упоением вглядываясь в вечернюю панораму города, обрамленного яблоневыми садами. С той минуты, как он арестовал политработников, сопровождавших ею на фронт, он изменился. Обычно словоохотливый, быстро загорающийся, он стал сдержанным, отказался от участия в банкете, который устроили его телохранители и приближенные в честь нового главнокомандующего всеми вооруженными силами России и правителя «Поволжской независимой республики». Муравьев вместе со штабным офицером составлял планы объединения войск Восточного фронта с чешскими полками и каппелевскими отрядами. Несколько раз ночью он выходил, чтобы лично проверить, как охраняются заключенные в трюм политработники.

Муравьев пристально вглядывался в пейзаж города, старался припомнить, чем известен этот старинный населенный пункт. Кажется, события не жаловали захолустный губернский городок. Они обходили его стороной. Муравьев вдруг вспомнил, что в Симбирске родился Ленин. «Сопоставление для будущих историков, — возбужденно думал он. — В Симбирске родился Ленин и с Симбирска начинается падение диктатуры большевиков. В Симбирске я открываю новую страницу русского народа. Этот город станет историческим. Никто, даже Наполеон, так не поворачивал фронты, как поверну я». Муравьев уже мысленно принимал представителей военных миссий Антанты. «Конечно, они получили уже мою телеграмму и ждут указания места для переговоров. Они будут рады моему патриотическому выступлению. Еще бы! Получить армию в то время, когда каждый солдат на счету. Недаром они предлагали Крыленко за каждого русского солдата по сто рублей. Мы снова откроем Восточный фронт на русско-германском театре».

— Товарищ главнокомандующий, командующий Первой революционной армией Тухачевский.

Голос Тухачевского вывел Муравьева из раздумий.

— Командующий армией! — иронически воскликнул Муравьев, оглядывая Тухачевского с головы до ног.

Загорелый, коренастый, широкоплечий, в бумажной, вылинявшей под степным солнцем гимнастерке, в галифе, в обмотках, порыжевших ботинках, Тухачевский стоял в трех-четырех шагах от Муравьева, держа руку у козырька кожаной фуражки.

— Вы арестованы! — с театральной многозначительностью проговорил Муравьев. Повернулся кругом и, подав знак Чудошвили, распорядился: — Отправьте Тухачевского на станцию, поместите в теплушку и обеспечьте строгую охрану… Беретти пришлет наконец автомашину?

— Все будет выполнено, товарищ командующий. Машина уже ждет вас. Разрешите сопровождать? Равнение направо! Смирно! — прокричал Чудошвили.

Муравьев подошел к трапу, остановился у первой ступеньки, постоял две-три минуты, глядя на Симбирск, и медленно стал спускаться на пристань.

— Бронедивизион построен для смотра, товарищ главнокомандующий, — доложил Муравьеву щеголеватый молодой водитель, распахивая перед ним дверцу автомобиля. — Командир первого взвода прапорщик Иволгин.

— Теперь, поручик Иволгин, поздравляю! — Муравьев пожал руку Иволгину. — Мы снова восстановим звания доблестной русской армии. Чудошвили, в приказ об этом.

«Не подвел Беретти, молодец! Будет полковником», — думал Муравьев в автомобиле по пути к симбирскому вокзалу. Он вспомнил, как направил бывшего поручика командовать дивизионом в Симбирск, как отстаивал его, когда в Реввоенсовет приходили сообщения о ненадежности Беретти и комиссара дивизиона — члена партии анархистов.

На площади перед вокзалом уже был выстроен дивизион. Как только машина приблизилась, Муравьев встал на сиденье, приветствуя командиров и солдат:

— Товарищи красноармейцы! В Москве произошел контрреволюционный переворот. Симбирский Совет и Тухачевский — пособники контрреволюционеров. Они решили поддерживать тех, кто совершил переворот в Москве, пошли против Ленина. Тухачевский отдал приказ арестовать вашего любимого начальника Беретти. Я знаю, вы не допустите этого. Вы — дети революции, вы сами арестовали Тухачевского. Революция наградит вас и не забудет вашу верность Родине. Каждый получит награду по десять тысяч рублей. Но эта денежная награда ничто по сравнению с той славой, которая ожидает вас. Я приказываю вам в боевом порядке, на своих машинах выступить к губисполкому и там действовать по приказу вашего начальника Беретти.

Муравьев ликовал. Он был уверен — город в его руках. Он долго готовился к этой операции, выводя из Симбирска части, состоявшие из рабочих, и перебрасывая с других участков верные ему отряды и дивизион Беретти. По его настоянию командующим симбирской группой войск был назначен левый эсер. Теперь Симбирск его цитадель.

— Начинается история «Поволжской независимой республики», — закончил речь Муравьев. — Я умею побеждать, Я занял Пулково, освободил Одессу, разбил Скоропадского. Я буду победителем и здесь, я буду бить всех, кто встанет на моем пути. Пошлите шесть броневиков к губисполкому. А вы немедленно займите почту, телеграф, все центральные учреждения, — приказал он Чудошвили. — Выпустите из тюрьмы арестованных матросов, создайте из них боевой отряд… Арестуйте членов губисполкома, и прежде всего председателя Гимова. Он не пожелал явиться по моему вызову на «Межень». Доставьте его под конвоем. Я объеду город, а потом в Троицкой гостинице мы соберемся формировать правительство.

Муравьев начал объезд города, стоя на сиденье автомашины. Шесть машин из отряда Беретти двинулись за ним к губисполкому.

Чудошвили также направился к губисполкому. У здания его стоял окруженный латышскими стрелками член губисполкома Варейкис.

— Это что за сборище? Немедленно разойтись! — приказал Чудошвили латышам.

Те продолжали стоять, хмуро и недоверчиво глядя на Чудошвили.

— Вы кто такой, предъявите документы, — приказал Чудошвили Варейкису.

— Это член губисполкома, — сказал кто-то, — наш товарищ.

— Слышите, объявляю, что вы арестованы! — заорал Чудошвили.

— Требую мотивы ареста, — спокойно заявил Варейкис.

— Когда приедет главком, выясним мотивы. Главком Муравьев объявил войну Германии, и мы все будем воевать с немцами.

— Смотри, как бы он сам не оказался под арестом, — засмеялся кто-то из команды.

Чудошвили что-то выкрикнул по-грузински, поспешил отойти от губисполкома.

Латыши с Варейкисом в центре их группы вошли в здание губисполкома.

— Не выходи из здания, — посоветовал Варейкису старший команды. — А в здание мы никого не пустим.

Варейкис поднялся на второй этаж, где размещался президиум губисполкома. В президиуме никого не было, телефон не работал. Варейкис вспомнил, что на третьем этаже помещались латышская рота и пулеметчики. Он прошел к латышам, разъяснил, что случилось. Посоветовал не показываться, пока в зал заседания не придет Муравьев.

— Стойте все время у входной двери в зал, — приказал он старшему пулеметчику Медведеву. — Как только Муравьев станет выходить из двери, обезоружьте его и арестуйте.

Постепенно в зале стали собираться члены губисполкома: коммунисты секретарь горкома Какчуковский, редактор симбирских «Известий» Швер, старейший большевик губернии седобородый неистовый, резкий Фрейман.

Было написано обращение к гарнизону. Вскоре в губисполком пришли делегаты Курского броневого отряда и пулеметной команды, они обещали помочь ликвидировать авантюру Муравьева.

В это время левые эсеры, упоенные легкой победой, распределяли в Троицкой гостинице министерские портфели. Муравьев строчил телеграммы армиям фронта, командованию белочехов, заверял в готовности повернуть Восточный фронт против Германии.

В комнату вошел представитель губисполкома с приглашением Муравьева на заседание фракции большевиков.

— Они, оказывается, обладают здравым смыслом! — довольно воскликнул Муравьев. — Другого выхода у них нет. Сейчас мы отправимся в губисполком и безраздельно утвердим свою власть. Прошу все правительство следовать за мной.

Он вошел в губисполком, прошел в зал заседаний, занял место за столом президиума рядом с председательствующим.

Как только Муравьев вошел в зал, по условному знаку Варейкиса командир отряда, находившегося в засаде, вывел своих бойцов в коридоры.

— Может, перейдем в другое помещение, — предложил командующий войсками симбирской группы, настороженно прислушивавшийся к топоту в коридоре.

— Никуда не будем переходить, — возразил Фрейман, — здесь удобно заседать.

Председательствующий открыл заседание. Предоставил слово Муравьеву.

— Товарищи депутаты Симбирского Совета, я буду говорить с вами как с политическими деятелями. Вам нельзя приказать идти куда-то, как приказывают солдатам. Я должен ознакомить вас со своей программой. Я провозгласил Приволжскую республику, я буду во главе ее до созыва Учредительного собрания. Оно состоится не позже января 1919 года. Я обращаюсь к вам, депутаты, с призывом поддержать меня. Ваш Совдеп авторитетен. Для вас нет другого выхода, кроме поддержки меня. Если вы трезво оцените обстановку, то поймете, что сила на моей стороне. Я мог бы не обращаться к вам. Посмотрите из окна, там на вас наведены пулеметы броневиков. Они в любой момент выполнят мой приказ. По Волге идут вооруженные суда. Сегодня первый день Поволжской республики! Это будет сильная, могучая республика! У нас хлеб. Без нас Центральная Россия не проживет. Мы выработаем условия, которые продиктуем Москве. Прежде всего, мы должны начать войну с Германией. Москва должна согласиться с нами — мы хозяева положения. Мы начинаем объединение патриотических сил страны.

— Вы, Муравьев, изменник! — презрительно глядя на Муравьева, с гневом произнес Фрейман. — Никакую Поволжскую республику мы признавать не должны. В губисполкоме вы не найдете своих сторонников. Вы запугиваете нас огнем пулеметов, но знайте, коммунисты не изменят делу революции. Мы погибнем здесь, но изменников поддерживать не будем.

Муравьев слушал Фреймана, бросая взоры на входную дверь, из-за нее доносились голоса. Гул в коридоре все время нарастал.

— Наведи порядок, — попросил Фрейман Варейкиса.

— Сейчас выясню, что происходит, — сказал Варейкис и вышел из зала.

В коридоре стоял офицер Муравьева.

— Кто вам нужен? Что у вас? — спросил его Варейкис.

— Я со срочными телеграммами по приказанию главнокомандующего товарища Муравьева.

— Давайте мне, я передам ему. Можете быть свободны, — резко приказал Варейкис офицеру.

Тон и решительность Варейкиса подействовали на офицера. Он вручил Варейкису телеграммы.

Возвращаясь в зал, Варейкис просмотрел их: копии приказов Муравьева всем частям фронта прекратить огонь против белочехов и отрядов «народной армии».

Варейкис взял слово. Он говорил о положении дел на фронте, о наступлении чехословаков, об уборке урожая. Он призывал взвесить все обстоятельства, прежде чем решить вопрос об автономии Поволжья.

По лицу Муравьева было видно, как меняется его настроение. Погас в глазах сумасшедший огонь.

В заключение Варейкис огласил телеграммы Муравьева.

Муравьев растерянно смотрел то на членов президиума, то на солдат бронедивизиона, пришедших с ним на заседание губисполкома, на дверь, за которой нарастал шум, топот сапог, стук прикладов. «Ловушка, ловушка, — лихорадочно думал он, соображая, как вырваться из нее. — Нужно уходить немедленно, прорваться к своим солдатам и открыть шквальный огонь по губисполкому». Он посмотрел на солдат, пришедших с ним, кивнул какому-то механику, экипированному в форму гражданского шофера, но тот слушал Варейкиса.

— Пусть солдаты скажут свое слово! — выкрикнул Муравьев, перебивая Варейкиса. — Вот здесь боец Курского бронедивизиона, — он указал на одного из солдат, — он скажет коммунистам, вроде вас и Фреймана, свое последнее слово.

— Скажем, — поднимаясь из-за стола, произнес солдат в черной кожаной форме. — Я боец бронедивизиона Иванов. Муравьев хотел обмануть нас. Он сочинил сказку о каком-то контрреволюционном заговоре в Москве. Он говорил нам, что красноармейцы в политике не разбираются. Мы разобрались. Мы узнали, что в Москве три дня назад левые эсеры начали контрреволюционный мятеж. Его подавили. Советское правительство во главе с Лениным управляет страной. Кроме этого правительства, никакого другого не должно быть. Фрейман говорит правильно. Нельзя изменять делу революции. От имени всех красногвардейцев Первого Курского бронедивизиона заверяю Симбирский Совет, что пулеметы с наших броневиков направлены не против вас, а против тех, кто хотел сделать контрреволюционный переворот. Нам обещали по десять тысяч наградных каждому, но красноармейцы революцию не продают.

Иванов взглядом полным ненависти окинул Муравьева.

«И этот против меня», — подумал тот.

— Не пора ли сделать перерыв? — предложил командующий симбирской группой войск.

— Да, да… Перерыв, — одобрительно откликнулись все, пришедшие с Муравьевым.

— Сделаем перерыв, — согласился Варейкис. Он все время поглядывал на застекленную дверь, за которой виднелся силуэт Медведева, выжидавшего приказа арестовать Муравьева.

— Я пойду успокою отряд, — упавшим голосом промолвил Муравьев, торопливо поднимаясь из-за стола.

Он резким движением отшвырнул стул и строевым шагом подошел к двери, сопровождаемый приближенными.

Муравьев взялся за ручку двери, распахнул ее. Перед ним возникли латышские стрелки, пулеметчики и Медведев. Их штыки были направлены в зал.

— Вы арестованы, — подчеркнуто спокойно заявил Медведев, стоявший впереди латышских стрелков и московских пулеметчиков.

— Как?! — воскликнул Муравьев и, выхватив маузер, начал стрелять.

Медведев схватил его за руку. Муравьев поднял другую руку, с браунингом. Один из стрелков выстрелил в него. Муравьев упал.

Иванов растолкал красноармейцев, выбежал из губисполкома. Команды броневиков окружили его, стали расспрашивать о заседании.

— Пулеметчиков разоружить — и на вокзал. Нужно освободить командующего Первой армией Тухачевского, арестовать Беретти, — приказал Иванов.

После того как сняли караул, Тухачевский спокойно вышел из теплушки, будто заранее знал о таком конце авантюры Муравьева. Иванов доложил ему о заседании губисполкома.

— Командиром бронедивизиона назначаю вас, — сказал Тухачевский, выслушав Иванова. — Сейчас же готовьте его к отправке на фронт. На мелекесско-бугульминском участке отступают наши батальоны. Начальник штаба укажет вам линию, за которую никто не имеет права отходить. Штаб предупредит всех, что перешедшие эту линию будут расстреливаться огнем ваших машин. Я на вас надеюсь!

21

Под вечер десятого июля Ленин пригласил Данишевского к себе.

Казалось, не было шестого июля и огромного напряжения, вызванного утверждением первой советской Конституции на съезде. Ленин был наполнен энергией, она пронизывала каждый его жест, каждое слово.

— Отдохнули, Герман? Теперь собирайтесь в путь-дорогу, немедленно.

Данишевский настороженно взглянул на Ленина.

— Очень важное поручение. Поедете к своим землякам. Только не в Латвию, а в Пензенскую губернию. — Ленин пригласил Данишевского к карте. — Вот здесь находятся части Первой революционной армии. — Он указательным пальцем обвел на карте районы вблизи Симбирска. — На участке Инза — Рузаевка Четвертый латышский революционный полк. Он живет в эшелоне, как в гостинице. Нужно его выдворить и заставить вести полевую войну, а не гоняться за противником по рельсам. Не исключено, что левые эсеры попытаются затеять очередную авантюру в Поволжье. Колегаев, правда, уверял Свердлова, что не имеет отношения к мятежу Спиридоновой. Просил позволить созвать съезд для организации новой партии…

— Новой? После мятежа? — изумился Данишевский.

— Пусть организует. Никаких репрессий к тем, кто понял, куда вели их вожди, мы применять не будем. Пусть собираются, обсуждают, что произошло. Хотят создавать новые партии? Пусть создают. Но одно условие — они должны признать Советскую власть и помогать ей. А сейчас вооружаться, и громить белочехов, и идти войной на кулака. Армия будет воевать за хлеб. Середняк разуверяется в своей крестьянской партии… У нас есть силы сцементировать армию. Это коммунисты Москвы, Иванова, Питера. Они наведут порядок в армии… Вы оказались хорошим организатором, Герман. Мы переключим вас на военную работу, назначим членом Реввоенсовета Восточного фронта… — И, словно считая вопрос решенным, Ленин приказал: — Сейчас же направляйтесь в Оперативный отдел, получайте вагон — и в Пензу.

Начальник Оперативного отдела усталый Аралов встретил Данишевского как старого знакомого.

— Мы уже получили указание Владимира Ильича. Сейчас наши товарищи созваниваются с комендантами. Выясняют, где есть готовый паровоз. Ведь вам можно двумя путями добраться в Пензу — с Павелецкого и с Казанского вокзалов. А пока прошу поужинать со мной.

На тарелке лежали небольшие кусочки черного хлеба, куски воблы, в блюдечке — кусочки сахару.

— Вы не так ее, помните, — посоветовал Аралов, видя, как неловко Данишевский отщипывает куски воблы.

— Как вас встретил Владимир Ильич? Вы впервые у него?

— Какая выносливость у Ильича!.. После таких событий он снова кипуч, полон энергии.

— Это необычно для вас. А мы, оперотдельцы, привыкли к тому, что утром Ильич может уточнить наши сводки, карты. Он ночью сам связывается с фронтами. Можно подумать, что у него железный организм. Могучая воля. Мы в управлении армии упускаем много, а у него столько участков. Наши оперативники, люди академической выучки, поражены, что у Владимира Ильича при его занятости находится время бывать у нас, проверять все лично. Стальная воля — это слишком мягкий эпитет для воли Ленина. Знаете, как был потоплен Черноморский флот?

Аралов стал рассказывать, что ни Глебов-Авилов, ни Шляпников не смогли преодолеть настроений матросов-«леваков», а Ленин заставил выполнить приказ.

Зазвонил телефон.

— Аралов… — поднимая трубку, доложил Аралов. — Сейчас уточню. — Он поднялся из-за стола и, отдернув занавеску с какой-то карты, сообщил: — В Сергиевске, по сведениям на двенадцать ноль-ноль восьмого. Хорошо, исправлю, Владимир Ильич. Выясню, почему не запрашивали… Узнавал, где находится Инзенская дивизия, — сказал Аралов, повесив трубку. — Нас каждый день убеждает в предвидении Ленина. Мы просто дивимся, когда вспоминаем, что он приказал эвакуировать военные и другие склады из Архангельска, где замышляли интервенцию… На совещании по созданию армии он говорил о расписании частей, соединений как старый генштабист. Ленин указал точный срок, девяносто дней, для подготовки красноармейцев. Оказывается, он еще в эмиграции читал литературу по этому вопросу. У него интуиция — чувствует замыслы врага по каким-то порою второстепенным признакам. Редкий дар.

Аралов так увлекся, что не заметил, как в комнату вошел сотрудник Оперативного отдела.

Тот, выждав паузу, доложил:

— На Казанском вокзале готовы паровоз и теплушка. Комендант выделил двух красноармейцев для охраны. Наша машина уже пришла.

— Смотрите, как все организовано! — воскликнул Аралов. — Ну, в добрый путь, товарищ Данишевский. Связывайтесь с нами.

22

Радушно встретил Ленин рабочего Каюрова, коммуниста-подпольщика, воспитанника партийной школы в Лонжюмо, члена Выборгского районного комитета РСДРП(б) и исполкома Выборгского районного Совета.

— С какими делами, заботами, новостями? — живо расспрашивал он, пожимая руку Каюрову. — Садитесь, выкладывайте. Где вы сумели так поправиться, загореть? — Сам сел напротив Каюрова.

— На Волге побывал, в Симбирской губернии, Владимир Ильич. Получил отпуск, потянуло в родные края. Не был там давно, и от сына тревожное письмо пришло. Кулаки с левыми эсерами верховодят в деревне. Хорошо, что вовремя приехал, сына арестовали, еле добился освобождения. Зверье, — возмущенно делился своими наблюдениями Каюров. — Стал говорить, что творится в Питере, как падают на заводах люди от голода, что, мол, помощь нужна. А кулаки свое талдычат: «Не дадим ни одного фунта по твердым ценам». Кулак верховодит в деревне, беднота запугана.

— Что же, по-вашему, мы должны делать? Ждать, когда кулаки начнут открыто восставать против нас? — спросил Ленин.

— Самое первое, Владимир Ильич, — бросить агитаторов в деревню. Крестьяне толком не знают, что такое Советское правительство, что им несет Советская власть. Эсеры сочиняют все, чтоб против нее народ поднять. Им не только кулачье, но и бедняки верят. Про вас разные небылицы пускают. Пользуются тем, что под Симбирском был помещик Ульянов, вас его наследником сделали. Хлеба у мужиков много. Нужно его скупать. Поднять цены на хлеб, не жалеть керенок. Петроградцев послать в деревни — они бедняков сумеют защитить и сами от голода спасутся. Беднота в поддержке нуждается. Кулаки ее зажали так, что все под страхом ходят, боятся даже признаться в доверии к Советам. Отряды, которые приедут, вооружить надо. В деревнях теперь оружия немало. Его с собой солдаты с фронта привезли.

— Вы правильно обстановку оценили, товарищ Каюров. Нужно питерцам выезжать на Волгу. Покажите пример, создайте продотряд. Я напишу Зиновьеву, Лашевичу, Стасовой. Кулак пошел на нас войной. И нам нужно не обороняться, а наступать. Мы уговаривать кулака не будем. Пусть вопят эсеришки, что мы применяем насилие… Мы не христосики.

Каюров понял, что рассказывал Владимиру Ильичу, как о первооткрытии, о том, что ему было уже известно по сообщениям ходоков и делегатов с мест.

— Вы своим живым рассказом о деревне, товарищ Каюров, еще раз подтвердили, что кулак начал необъявленную войну. И миндальничать с ним мы не имеем права. Не слушает наших приказов — применим власть, пошлем в деревню наше войско — продотряды из рабочих. Декрет о комбедах читали?

— Прочел. Я сразу понял, кто его писал, кто придумал сельскую бедноту объединить.

— Кто же?

— Ваш зачин.

— Ан и не угадали. — Ленин, улыбаясь, смотрел на Каюрова. — Цюрупа эту замечательную идею предложил, он и проект декрета готовил… Беру с вас слово, товарищ Каюров, что, как только приедете в Питер, приметесь за организацию рабочих продовольственных отрядов, — прощаясь, говорил Ленин. — Завтра зайдите к Горбунову, я оставлю у него письмо петроградским рабочим.

Когда на другой день Каюров зашел к Горбунову, тот вручил ему письмо.

— Владимир Ильич передал, что можете ознакомиться с ним, — сказал Горбунов. — Оно поможет вам выполнить его поручение. Прочтите, а потом я законвертую. Садитесь за стол дежурного секретаря.

Каюров дважды перечитал письмо к питерским рабочим.

23

После оккупации Мурманска союзники начали занимать другие населенные пункты Кольского полуострова. К началу июля отряды союзников находились в Мурманске, Кеми, Кандалакше, Печенге. Нота Наркомата по иностранным делам представителям США, Англии и Франции с требованием вывести военные корабли из советских территориальных вод осталась без ответа. В Мурманске по-прежнему стояли на рейде французский крейсер «Адмирал Об», британский броненосец «Глори», американский крейсер «Олимпия». Англо-французские войска захватили северную часть Мурманской железной дороги. Ночью 2 июля вблизи Архангельска появился первый иностранный крейсер.

Было очевидно, что союзники подготавливают оккупацию Архангельского края.

Чрезвычайный комиссар по Архангельскому краю Кедров выехал с докладом в Москву. На Северном вокзале его встретил работник Совнаркома, специально присланный Лениным.

— Как здоровье Ильича? Как он настроен? — озабоченно расспрашивал Кедров своего спутника по пути в Кремль.

— Здоровье, кажется, хорошее, а настроение отличное, — ответил сотрудник Совнаркома.

— Отличное настроение?! — удивленно воскликнул Кедров и недоверчиво посмотрел на своего спутника. — Отличное настроение в такие дни? Ведь вся страна в железном кольце. Выход к морю только у нас, на Севере, но и тот скоро будет закрыт.

Но спутник Кедрова не обманывал, говоря об отличном настроении Ленина.

— Поморскому витязю добрый поклон, — товарищеской шуткой встретил Кедрова Ленин. — Ну, рассказывайте, кто там прогуливается по нашему Студеному морю? Под какими флагами пираты? Что в Архангельске? Какое правительство заготовили англо-французские оккупанты?

Кедров начал докладывать о состоянии в крае, о работах по эвакуации материальных ценностей.

Ленин порой шутя намекал на упущения, ошибки.

Кедров, знавший Ленина по подполью, по эмиграции, еще раз убеждался, что Ленин оставался верен себе: с трудностями возрастали его энергия, бодрость, уверенность.

Кедров видел, что Ленин, слушая его доклад, продумывает оборону Севера.

Неожиданно в кабинет вошел Троцкий в черном кожаном костюме и авиаторском картузе с очками на околыше. Он задал Кедрову несколько вопросов о работе Беломорского военного округа, о том, что успели сделать за два месяца со дня его создания. Спросил, как работает бывший генерал Самойло, назначенный начальником штаба округа.

— Со дня на день можно ожидать интервенции, — предупредил Троцкий. — Не случайно в Белом море крейсирует английская эскадра.

— Разве есть суждение, что случайно? — спросил Ленин.

— Товарищу Кедрову следует немедленно выехать обратно в Архангельск, — сказал Троцкий.

— Почему немедленно? — возмутился Кедров. — Для того чтобы дать отпор интервентам, нужно иметь боевые силы. В моем распоряжении их почти нет. К тому же я хочу отдохнуть день-два.

— А, передышку запросил, — звонко рассмеялся Ленин. — Пусть отдохнет. Но возвращаться в Архангельск он должен с воинской частью, получив несколько орудий и пулеметов. Встречать всех, кто ступит на нашу землю, огнем. Обязательно закройте устье Двины. Если интервенты попытаются наступать по Двине, взорвите два ледокола, загородите реку. Все пароходы из Архангельска сейчас же выводите и создавайте свою флотилию. Северную Двину нужно перегородить в нескольких местах. Срочно начинайте вывозить наиболее ценное из Котласа и уже сейчас готовьтесь к взрыву тех ценностей, которые расположены на Северной Двине.

Записывая приказ Ленина, Кедров чувствовал, что он был рожден задолго до его приезда, после переговоров с Архангельском, с Беломорским военным округом, с другими населенными пунктами Севера.

В каждой фразе, произносимой Лениным, он видел глубокий анализ обстановки и железную логику единственно приемлемого решения. Он изредка поглядывал на Троцкого, который выслушивал указания Ленина, не дополняя и не расширяя их. Да и что мог добавить человек, только в последние минуты пришедший к выводу, что союзники готовят интервенцию, который обязывал его, Кедрова, выехать в Архангельск для организации сопротивления, не посчитав нужным осведомиться, какие силы имеются в распоряжении чрезвычайного комиссара Севера! Кедров вспомнил, что несколько дней назад по поручению Ленина приезжал в Архангельск сотрудник Оперативного отдела, а от Троцкого не было даже письменного запроса о событиях и обстановке. «Выедет, когда можно будет расписаться в победе, — подумал Кедров. — Как под Пулково, после того как Красное Село заняли путиловцы, для того чтобы написать громкий приказ».

24

Имперский советник Рицлер, стоя рядом с Чичериным, молча рассматривал приемную Совета Народных Комиссаров. Она поразила его своей строгостью и непритязательностью обстановки. Видно было, что эту большую комнату не ремонтировали долгие годы, только помыли стены и потолок. Сквозь незащищенные жалюзи и гардинами окна июльское солнце накалило комнату. Рицлер в своем расшитом мундире дипломата изнывал от жары, отирал платком розовый подбородок, не отводя взгляда от противоположной двери, из которой должен был появиться Ленин.

Наконец дверь открылась, Ленин прошел на середину комнаты. Рицлер и Чичерин встали ему навстречу. Рицлер развернул хрусткий лист бумаги и, поклонившись, стал читать заявление немецкого правительства. В нем перечислялись все случаи выпадов против немецких подданных, аккредитованных при посольстве, какие-то попытки вооруженного нападения на сотрудников посольства, указывалось на убийство Мирбаха.

Чичерин внимательно смотрел на Ленина, который ни одним движением не выдавал своего отношения к заявлению немецкого правительства, заканчивавшемуся категорическим требованием обеспечить пребывание в Москве немецких вооруженных сил для охраны посольства и подданных его величества кайзера Вильгельма.

Закончив чтение, Рицлер сделал шаг вперед и протянул заявление. Он ожидал, что Ленин примет эту дипломатическую бумагу. Но Ленин смерил Рицлера взглядом, в котором ясно было выражено его отношение к заявлению. Это был твердый взгляд человека, возмущенного наглыми требованиями.

Рицлер растерянно взглянул на Чичерина и вздернул острый, покрытый розовым жирком подбородок.

— Я внимательно выслушал вас, господин поверенный в делах, — спокойно произнес Ленин, всовывая левую руку в карман. — Мы не можем удовлетворить требований вашего правительства. Желание вашего правительства ввести вооруженные соединения в Москву является беспрецедентным. Оно нарушает дипломатические отношения между нашими странами, является открытым посягательством на суверенность Советской России. Наши страны заключили мир. Никакая другая армия, кроме нашей, не должна быть расквартирована на территории России, а тем более ее столицы Москвы. Таково наше решение, от которого мы не отступимся. Я обращаю внимание вашего правительства на то, что в последнее время оно допускает акции, противоречащие договору о мире между нашими странами. Ваши войска вторглись на Дон и в Крым. Ваше требование передать наш Черноморский военный флот вашему государству не соответствует мирному договору. Соблаговолите довести до сведения вашего правительства мой ответ.

Рицлер был ошеломлен этим категорическим отказом. Он ожидал вопросов, каких-то согласований, думал, что после убийства Мирбаха Советское правительство сможет возражать лишь против числа солдат, которых немецкое командование решило разместить в Москве.

Рицлер стоял, раздумывая, как поступить. Он склонил голову, как после прослушивания приговора, не подлежащего апелляции. Он ждал, что Чичерин даст какие-то разъяснения, но Чичерин даже не удостоил имперского посланника взглядом. Казалось, он был поглощен своими мыслями.

После долгой паузы Рицлер, угловато поклонившись, повернулся и вышел из приемной.

— Так и будем поступать впредь, — сказал Владимир Ильич, подойдя к Чичерину. — Наглейшая публика! Вздумали получить компенсацию за убийство Мирбаха!

— Не осмелятся ли они начать военный конфликт? — Чичерин настороженно посмотрел на Ленина.

— Нет, Георгий Васильевич, у них силы на исходе. Они захватили Крым и Дон только потому, что у нас там не было войска. Они опасливо вводят части на нашу территорию. Украинские партизаны превосходно знакомят их с яростью народа. Немецкое командование больше канонад боится проникновения большевистской агитации. В Австрии отлично действуют бывшие военнопленные, возвратившиеся из России. Немцы могут еще прихватить территорию на юге, но теперь это не страшно. Они могут предъявить нам новые кабальные условия, может быть, придется согласиться с материальными требованиями, ради того чтобы по-прежнему выигрывать время. Скоро они обожрутся и лопнут. Может быть, даже этой осенью. От моего имени обяжите Иоффе убедить немецких дипломатов, что поставки оружия атаману Краснову только усиливают «добрармию». С Северного Кавказа товарищ Серго сообщает, что у солдат «добрармии» захватывают немецкое вооружение. Если немецкие дипломаты не туполобы, они поймут, что вооружают ставленников Англии и Франции.

25

— Получил замечательное письмо от нашей Клары, — сказал Ленин, едва переступив порог квартиры. — Ты послушай, Надя, что она пишет: спартаковцы «головой и сердцем» с нами. Рабочий класс Запада поможет нам.

— Пришло по почте? — спросила Надежда Константиновна.

— Принесла по ее поручению Герта Гордон. Шло оно долго — месяц. Завтра я пошлю Кларе ответ.

Утром следующего дня перед началом заседания Совнаркома Ленин написал Кларе Цеткин:

26

Сразу стало тесно в большой узкой комнате гостиницы «Метрополь». Ее заполнили питерские добровольцы из рабочего отряда. Их уже ожидали Ленин и Свердлов. Ленин приветливо смотрел на знакомых выборжцев.

— Заслушаем сообщение товарищей, из кого составлен петроградский продовольственный отряд, какие задачи они намерены решать, — предложил Свердлов, когда все уселись.

Ленин утвердительно кивнул.

Каюров стал знакомить Ленина и Свердлова с составом отряда, с задачами, какие они собираются решать, с тем, что для отряда отобрали на петроградских складах, как вооружили.

— Будем организовывать комбеды в деревнях, — уверенно говорил Каюров. — Добывать хлеб для Питера. Если кулаки применят оружие, сумеем ответить.

Свердлов, вслушиваясь в рассказ Каюрова, переглядывался с Лениным. Только накануне, беседуя с ним и Цюрупой, Владимир Ильич делился своими взглядами на борьбу с кулаками, на армию продовольственных отрядов, способную вести беспощадную войну с кулаком. «На войну отвечают войной и разбивают врага без пощады», — сказал тогда Владимир Ильич.

Свердлов чувствовал, что Ильич был особенно рад тому, что первыми организовали отряд коммунисты Выборгского района.

— Значит, поняли в Питере свою ошибку? — спросил Ленин.

— Поняли, да не все, — с досадой сказал Каюров. — Зиновьев и Лашевич снова против ваших указаний. Мол, нельзя ослаблять силу Питера…

— Выборжцы сразу поддержали ваш замысел, — дополнил Каюрова большевик-подпольщик Гордиенко. — Женя Егорова собрала бюро райкома. Прочла ваше обращение. Стала записывать добровольцев в рабочий отряд. Желающих оказалось много. Бюро райкома выделило тройку, я в нее вошел, наказало составить отряд не только из членов партии, но и беспартийных. Мы отобрали молодых и старых, так, чтоб были кузнецы, столяры, жестянщики, плотники, бухгалтеры, и машинистку включили. А потом пришла ваша телеграмма о посылке питерцев в армию. Создается другая группа. Ее Чугурин возглавляет.

— Что ж, придется еще раз объяснить питерским руководителям их ошибку, — сказал Ленин. Он поднялся из-за стола, подавшись всем корпусом вперед, словно желая быть ближе к продотрядникам, провел по лбу ладонью.

— Отряд вы создали боевой, — начал он свою речь. — Но нужно ясно видеть цель, зачем мы создаем такие отряды. Кулак использует все, чтобы давить на бедноту, мешает ей стать союзником Советской власти. Он действует подкупами, угрозами, силой. Вырвать бедноту из цепких рук кулака, привлечь на сторону бедноты середняцкую массу крестьянства — главная наша задача. Иначе нас захлестнет мелкобуржуазная стихия. В деревне классовая борьба накалилась. Направлять ее должны пролетарии.

Ленин стал перечислять конкретные задачи отряда.

— Думаю, отряд дробить не надо, направим вас в распоряжение народного комиссара по продовольствию Цюрупы для работы в прифронтовой полосе, — сказал он в заключение.

Тотчас же по возвращении в Кремль Ленин набросал записку Зиновьеву.

Он приказал немедленно передать ее по прямому проводу в Петроград.

Вслед за этим в Петроград была отправлена телеграмма:

27

Штабную тишину Оперативного отдела Народного комиссариата по военным делам нарушили необычные посетители, вызванные из разных городов России по распоряжению Ленина. Накануне их приезда начальник отдела поручил подготовить карты обстановки на всех фронтах и обзор военных действий. Старший сотрудник отдела Кузьмин, нередко докладывавший Ленину обстановку на фронте, был озадачен:

— Семен Иванович, я должен знать, для какой аудитории готовить их.

— К сожалению, никто не знает, кого пришлют. Наверное, придется делать популярный обзор. Владимир Ильич придает большое значение этому совещанию, сказал, что обязательно приедет сам. Попробую во время регистрации выяснить образовательный ценз, военную подготовку вызванных на совещание.

После регистрации выяснилось, что приехали главным образом рабочие с низшим образованием — ткачи, токари, кожевники, грузчики, водники. Многие из них участвовали в боях на русско-германском фронте, но только один имел чин прапорщика.

Посреди большого зала стоял стол, вокруг — табуретки и скамейки, на стенах были развешаны оперативные карты.

Ленин приехал за несколько минут до начала совещания. Он прошел к столу, просмотрел список участников совещания, заполнивших зал.

— Представлены почти все города Центральной России. Жаль, нет Севера и Сибири. К ним нужно, товарищ Аралов, послать ваших сотрудников, пусть соберут совещания, расскажут о положении на фронтах. И сами на месте ознакомятся с обстановкой. Как бы ни были хороши и достоверны донесения и сводки, они полной картины не воссоздают… Товарищи рабочие, — обратился Ленин к собравшимся, — разгорается война не на жизнь, а на смерть с нашими внешними и внутренними врагами. Мы не хотели и не хотим войны. Нам ее навязывают империалисты и контрреволюционеры-монархисты. Нам остается только воевать. Мы не можем позволить, товарищи, чтобы враги народа задушили великую пролетарскую социалистическую революцию!

— Не можем, товарищ Ленин! Не позволим! Отстоим революцию! — раздалось из зала.

— Ваши голоса, — продолжал Ленин, — убеждают, что рабочий класс не позволит империалистам и контрреволюционерам-монархистам свершить свое грязное дело. Положение, товарищи рабочие, чрезвычайно сложное. Без преувеличения, смертельно опасное. В каком положении мы находимся в военном отношении, доложит товарищ Аралов.

Аралов начал доклад, но Ленин вдруг остановил его, подозвал сотрудника Оперативного отдела, попросил принести общую карту:

— Нагляднее увидим, лучше. Кстати, должен сообщить вам, товарищи, что англичане ввели свои войска в Баку. Им помогли это сделать предатели: эсеры, дашнаки, меньшевики.

Из принесенных карт Ленин выбрал одну, разложил на столе.

— Смотрите внимательно, товарищи, — и стал показывать расположение и движение сил противника. Рабочие сгрудились вокруг. — Продолжайте, товарищ Аралов, а работники Оперативного отдела пусть сядут между рабочими и показывают, где происходят события, о которых вы сообщаете.

Докладчик познакомил рабочих с обстановкой на фронтах. Как только он закончил, поднялся Ленин.

— Видите, товарищи, каково положение. Англичане и французы захватили Мурманск, Архангельск, Кемь, Сороки, Онегу — на севере; Баку, Туркестан, Закавказье — на юге и востоке; Волгу и Украину — в центре. Помещики, кулаки, капиталисты пылают ненавистью к Советской власти. Опираясь на интервентов, оккупантов, они в Ярославле и других местах подняли мятежи…

— Все ясно, Владимир Ильич, — раздался чей-то голос. — Все увидели наглядно. Картина грозная. Словом, гроза грозись, а мы друг за дружку держись и дерись.

— Очень верно. — Ленин приветливо посмотрел на рабочего, выразившего настроение тех, кто собрался здесь, и тех, кто послал их на это совещание. — Значит, быть едиными, храбрыми — и мы победим. Если рабочий класс возьмется за организацию и осуществление разгрома врага, враг будет разбит. Надо прежде всего создать дисциплинированную, хорошо организованную и вооруженную Красную Армию. Кто это сделает? Рабочий в союзе с беднейшим и средним крестьянством! Все для фронта! Все для победы! Вот наш лозунг. Рабочие должны напрячь силы, они должны быть цементирующим звеном в армии. Они должны на заводах и фабриках ковать оружие для армии, в продотрядах добывать хлеб. Все ложится на плечи рабочих. И эти могучие плечи выдержат. Наши рабочие умеют сражаться. Вот здесь, — Ленин очертил на карте Вологду, а затем Онегу, — в этих северных местах коммунисты организовали рабочих. Более тысячи добровольцев начали борьбу с интервентами. Они отбили у оккупантов орудия, винтовки, другое вооружение и этим оружием стали разить врага. Они вели разведку, проникая в глубь вражеской территории, распространяли листовки, газеты. В эти отряды вливались крестьяне, бывшие солдаты, моряки. Они сумели приостановить наступление интервентов. Из рабочих уже выделились хорошие полководцы. Питерский рабочий Павлин Виноградов не только увел суда из Архангельска, оккупированного интервентами, но и создал на Северной Двине флотилию. На Урале рабочие организовали революционные боевые отряды и разбили дутовцев под Челябинском, проявляя стойкость в самых трудных положениях. Они правильно решили, что военному делу нужно обучаться у бывших офицеров, и не боялись привлекать их. Нам нужно не только воевать, но и завоевывать дружбу с крестьянами. Те коммунисты, которые отправятся на фронт, должны себя чувствовать не только бойцами, но и агитаторами. В армии сейчас условия сложные. В Красную Армию на первых порах принимали только добровольцев. Теперь мобилизуют и рабочих, и крестьян. А крестьяне бывают разные. Бедняки, как показали события, за Советскую власть. Это они доказали, участвуя в комбедах, помогая нашим продовольственным отрядам. Но середняк еще окончательно не решил, с кем быть. Какая-то часть середняков верила левым эсерам. Эта партия разложилась, политически умерла. Мы искренне предложили левым эсерам сотрудничать с нами. Некоторые их первые шаги, когда они принимали участие в Октябрьском восстании, в работе советских организаций, убеждали нас, что они вроде искренне желают укреплять Советскую власть, помогать союзу середняков с рабочим классом. Однако у вас на глазах в Москве происходил левоэсеровский мятеж. Теперь понятно, что вожди этой партии говорили одно, а делали другое и дошли до связи с контрреволюционерами. Но левоэсеровские, меньшевистские элементы проникли в армию. Они ведут свою черную работу. Они дают о себе знать и в деревне разными восстаниями, саботажем. Часть левых эсеров и меньшевиков уже открыто переметнулась в лагерь контрреволюции. В Самаре они организовали Комитет членов Учредительного собрания — Комуч. Создают «народную» армию. Эти предатели, кликушествовавшие на всех перекрестках, что большевики возрождают старорежимную армию с офицерами, теперь сами создают армию. Но даже кулаки на Волге, кулаки особенные, в нее не идут. Кулак неохотно отдавал детей в старую армию, откупался от военной службы во время империалистической войны. Кулаки сейчас охотно подбивают середняков на защиту Комуча. Кое-кто из середняцких парней вербуется в «народную армию», но, судя по дезертирству из нее, на некоторое время. Вам вместе с военными частями придется проходить по волжским деревням. Нужно научиться распознавать кулака и середняка. Нам нужно крепить союз с середняком, а не ожесточать его. Без союза с середняком мы не победим. И разъяснять середняку, что такое национализация земли, а что такое социализация. Мы приняли наказ крестьян о социализации земли. Это не соответствует программе нашей партии. Социализация уже сейчас привела к отрицательным результатам. Ведь при социализации землю делят по уравнительному принципу, — как говорят, на душу. В результате в соседних волостях разные душевые наделы: в одной — четверть десятины, а в другой — полдесятины. Все зависит от того, сколько земли в волости. Кулаки умеют хитрить и уравнительное землепользование порою поворачивают, как хотят. Они еще часто командуют на сходках. В Калужской волости решили делить землю по количеству голов скота в хозяйстве, и кулаки получили больше лугов.

Ленин подробно рассказал о том, кто финансирует Комуч, кто поддерживает и снаряжает «добровольческую армию» на Юге, что собой представляет «Сибирская дума».

— Убеждайте крестьян в том, что не их интересы, а интересы помещиков, капиталистов российских и зарубежных защищают левые эсеры и меньшевики. Нас же поддерживает рабочий класс всего мира. Из газет вы знаете, что Керенского рабочие освистали на своих собраниях. В Англии и Америке докеры отказываются грузить снаряды, которые направляются для всяческих белых армий. Англия, Франция, Соединенные Штаты Америки не скупятся на расходы для снабжения белой армии, но солдат неохотно посылают в нашу страну. Это понятно почему. Солдаты могут заразиться большевизмом. Ваша задача, товарищи, возглавить рабочее движение за укрепление Красной Армии пролетарским составом, за укрепление тыла. Возьметесь сами за это дело, и мы будем непобедимы.

— Возьмемся, товарищ Ленин. Будем обучаться, — раздались дружные голоса.

28

С тяжелым сердцем переступил Данишевский порог секретариата Ленина. Увидев Данишевского, Горбунов сразу прошел в кабинет и через две-три минуты появился вместе с членами коллегии ВСНХ, которые на ходу укладывали бумаги в папки и портфели.

— Проходите, — Горбунов пожал Данишевскому руку. — Вы первый живой участник битвы за Казань. Для Владимира Ильича Казань сейчас самый больной вопрос, — доверительным шепотом сообщил он, провожая Данишевского до двери.

Данишевского поразило спокойствие Ленина.

— Располагайтесь удобнее, Герман. — Ленин сел за небольшой столик, примыкавший к письменному столу. — Карта у вас есть?

Данишевский чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как полыхает лицо. Он неловко вытащил карту из планшета. Она, казалось, была налита неимоверной тяжестью, он с трудом разложил ее на столике.

— Расскажите, как белочехи и каппелевцы взяли Казань. Говорите обо всем, не упуская подробностей. Как выполнили наше задание?

Перед Данишевским возникли картины жаркого августовского дня, город, со всех сторон сдавленный чешскими полками и каппелевскими отрядами. Он начал рассказывать о героическом сопротивлении казанских рабочих, об уличных боях в городе, на который обрушился ливень пулеметного огня, о подвигах латышских стрелков.

Ленин интересовался каждой частью, каждым отдельным подразделением, эффективностью огня, налетов, рейдов.

Эти расспросы убедили Данишевского, что Ленину известны все силы, предоставленные Восточному фронту, что все эти силы и техника направлены на Волгу, в частности под Казань, по его указанию.

— Значит, тыкали перстами там, где нужно было бить крепко сжатым кулаком, — раздраженно сказал Ленин. — Выходит, город защищали только пехотинцы Пятой армии? Так?.. Почему не атаковали каппелевцев с флангов? Почему не действовали совместно артиллерия и авиация? Что делали самолеты? Где были суда Волжской флотилии? Как взаимодействовали бронепоезда с пехотными частями?

— У противника… — начал Данишевский.

— Превосходящие нас силы, — перебил его Ленин. — У него организация и дисциплина, а у нас мастаки говорения речей. Так?..

Данишевский растерянно молчал. Только сейчас он понял, что фланговые атаки могли заставить белочехов и каппелевцев перебросить часть сил из Казани, что, если бы суда Волжской флотилии совместно с артиллерией и авиацией создали артиллерийскую завесу, противнику не удалось бы прорваться в город…

— Что же вы умалчиваете о себе, о других членах Военного совета. Где были вы? Вы так красочно рассказали об уличных боях, о поведении Межлаука и других товарищей из Реввоенсовета, как будто сами участвовали в них.

— Пришлось, Владимир Ильич. Из города мы вышли последними, с отрядом ЧК.

— Это нелепо, — резкий укор прозвучал в голосе Ленина. — Представьте, что вас, Межлаука и других товарищей уничтожили в бою, фронт лишился бы руководителей. Хотели показать себя храбрецами? Храбрость и отвага руководителя не в личных дуэлях с врагами, а в умении готовиться к сражениям и управлять боем. В чем, по-вашему, причина сдачи Казани?

— Мы не сумели наладить взаимодействие между армиями, Владимир Ильич. Нет единого плана. До сих пор не удается прекратить эшелонную войну. Приказы выполняются формально.

— А Реввоенсовет наблюдает за развалом. — Резко побледневшее лицо Ленина выдало его волнение. — Продолжайте, Герман. Что происходит в штабе фронта? Каковы взаимоотношения между Троцким и Вацетисом?

— Неопределенные.

— Как понимать эту осторожную формулировку? — Ленин иронически посмотрел на Данишевского. — Вы что, боитесь выносить сор из избы? Троцкий отменял приказы Вацетиса?

— Несколько раз, — краснея, ответил Данишевский.

— Почему не известили об этом Центральный Комитет партии? Вы, члены Военного совета?

— Неудобно, — растерянно проговорил Данишевский. — Мы подчинены народному комиссару, а не народный комиссар нам.

— Гораздо удобнее оставлять Казань. — Ленин взял стул, поставил его возле настенной карты, присел. — Что происходит в тылу, как относится население к красноармейцам? — после долгой паузы, вздохнув, спросил Ленин.

Данишевский воспроизвел картины встречи отступающих красноармейцев в селах.

Ленин снова стал прохаживаться по комнате. Данишевский видел, что он слушает очень сосредоточенно.

— Значит, кулак ощерил зубы? — Ленин остановился, в упор посмотрел на Данишевского. — Волжских кулаков я знаю. То, что происходило при отступлении наших частей, показывает, что тылом Реввоенсовет фронта не занимался. В гражданской войне неукрепленный тыл грозит гибелью. Раскольников получил мою телеграмму?

— Получил, Владимир Ильич. Мы с ним вместе добирались до Арзамаса. Оттуда он выехал в Нижний.

— Слава богу, перекрестились после грома. — Ленин показал Данишевскому на стул. Данишевский продолжал стоять. — Вы садитесь, — повторил Ленин. — А я постою: целые дни приходится сиднем сидеть. Почему до сих пор не наведен порядок в Нижнем? Кто-нибудь из членов Военного совета там был в последние недели?

— Там свое начальство, Владимир Ильич. Есть крепкая партийная организация…

— Это ваш тыл, Герман. Сейчас вы, Реввоенсовет, на всей Волге самое большое начальство. В тылу было уже несколько кулацких восстаний. Это вам ведомо? В Нижнем сосредоточие спекулянтов, офицеров. Они спаивают красноармейцев, разлагают людей. Раскольников обязан принять самые жестокие меры, арестовать всю эту мразь и не щадить. Если нужно расстрелять — пусть расстреляет! Вы где решили расположить штаб фронта?

— В Арзамасе.

— Наконец-то догадались вместе с наркомом, что штаб должен быть там, откуда можно управлять всеми войсками, а не одним полком. Где Троцкий сейчас?

— Под Свияжском.

— Романовский мост цел?

— Удалось отстоять. Надежно защищаем.

Ленин стал расспрашивать о состоянии Первой, Второй и Третьей армий. Он интересовался всем: количеством штыков, наличием боеприпасов, обеспеченностью продуктами, санитарным состоянием подразделений.

— С чем же вы думаете наступать? — спросил он, что-то подсчитывая. — В каждой армии только по две-три тысячи штыков, но и они распылены по отрядам. Сегодня же возвращайтесь в Арзамас. Вам помогут. Уже начали переброску на ваш фронт боевых полков и коммунистов. Удалось побороть настроение петроградских автономистов. Там Зиновьев, видите ли, боялся, что останется без партийного актива. Не мог без ЦК понять, что на Восточном фронте, под Казанью, решается судьба революции. Будут, видите ли, пусты аудитории, в которых он произносит речи о защите республики. В московской организации мобилизуем лучших коммунистов. Я говорил с Загорским, он обещает мобилизовать одну пятую всей организации. Коммунисты помогут вышвырнуть к черту эсеро-меньшевистское отребье, разлагающее армию. Вацетису передайте, что мы должны иметь в ближайшую неделю план наступления на Казань. Стоять в обороне мы не разрешим. До ледостава осталось три — три с половиной месяца. Пятая армия вместе с Волжской флотилией, авиацией и артиллерией должна взять Казань. Первая революционная армия обязана овладеть Симбирском. Вторую и Третью армии направьте на Ижевск. Этот завод-арсенал должен быть у нас. Если сумеете очистить армии от эсеров и меньшевиков, они выполнят любые задачи. Сейчас самое главное — укрепить дисциплину. В Первой революционной армии призвали на службу бывших офицеров, налаживают систематическую учебу. Это хороший почин. До отъезда в Арзамас представьте ведомость, что нужно для снабжения и вооружения армий.

— В Оперативный отдел?

— Передайте Горбунову. Я сам укажу нашим наркоматам сроки поставок, под их ответственность.

29

Как опытный конспиратор, Мартынов, прежде чем подойти к Суханову, отдыхавшему на скамейке Екатерининского сада, прошелся по аллее, вышел из сада и снова вернулся.

— Что вы кружитесь? — насмешливо окликнул Мартынова Суханов. — У Дзержинского филеров нет. Да вы в вашей одежонке вне подозрений. Кто скажет, что вы экономист? Не то маляр, не то кровельщик.

— У Дзержинского на каждом шагу добровольные филеры. Не успеют наши товарищи появиться на заводах, как уже становится известно на Лубянке. Столько провалов! Московское совещание накрыли. Всероссийскую рабочую конференцию не удалось созвать.

— Нам нечего скрывать, мы все на виду. Откровенность и искренность — непременное качество деятеля революции.

— За эту искренность, откровенность мы и расплачиваемся, — буркнул Мартынов. — Следует делать свое дело и поменьше провозглашать то, что мы собираемся делать. Вы, например, не должны были декларировать о повышении цен на хлеб, о премиях за доставку его. У вас, как руководителя Северной продовольственной управы, были возможности повысить цены на хлеб так, чтобы ни один из большевистских контролеров не заметил.

— Дело не в хлебе. — Суханов с озлоблением бросил докуренную папиросу, стал втаптывать ее в землю. — Дело в другом. Мы сделали неверный шаг в свое время, нам не нужно было уходить из правительства. Это Мартов наколбасил. Вскипел! Политик должен быть хладнокровным.

— Несколько месяцев слишком малый срок для того, чтобы судить, рано или поздно, правильно или нет. Об этом скажут через два-три десятка лет. Тогда вспомнят нас с вами, нашу принципиальность, верность идеям.

— Вспомнят ли? Уже сейчас ни на одной фабрике, по сути, нет наших организаций. — Лошадиная физиономия Суханова позеленела.

— Формальные организации нужны только для правящих партий, — стал доказывать Мартынов. — Пусть у нас на каждом предприятии будет только два-три единомышленника. Но я их не променяю на сотни тех, кто пользуется привилегиями. Вы нигде не бываете, не слышите, что говорят люди труда.

— Что же они говорят?

— Они, например, говорят, что не хотят читать «Новую Жизнь», слушать рассуждения о незрелости рабочего класса России. Среди большевиков нашлись военачальники, нашлись люди, ставшие во главе предприятий.

— А что толку из этого руководства? Что? — Суханов все больше раздражался. — Руководить предприятиями, которые ничего не производят и занимаются перепродажей сырья. Это не социализм. Это анархическое потребление того, что уже создано. Это понимает сам Старик. Я не удивлюсь, если он заключит союз с Англией и Америкой и начнет воевать с Германией. Немцы своими акциями разрывают Брестский договор, как ненужную бумажку. Они заняли Дон, Крым, потом выйдут к Волге. И Советская власть будет формальной. Мы должны выждать, когда позовут нас спасать Россию. Я говорил Мартову, чем это кончится. Теперь сидит затворником на своем чердаке.

— Что же нам делать, по-вашему? Выжидать?

— Миром владеют идеи, а не власти, — изрек Суханов.

— Как понять сей афоризм?

— Мне один наборщик говорил, что не все декреты издаются для выполнения. И выполнять их можно по-разному… От исполнителя зависит очень многое, — многозначительно протянул Суханов. — Я перейду на работу в Госплан. Там большое поле деятельности, большая воля для исполнителя… Нужно везде завоевывать положение. Входить в Советы.

— Допустят ли?

— Кающихся грешников прощают, — загоготал Суханов. — Декларируем, что признаем Октябрь, Советы, заверим, что готовы искупить любой ценой свое грехопадение.

— Как это сделать — обнародовать письмо, заявление?

— Составьте вы. Публицистика ваше призвание.

30

Специальный правительственный поезд мчался к Волге, останавливаясь лишь на узловых станциях для смены паровоза. Он направлялся по решению Центрального Комитета партии на Восточный фронт — там, после сдачи Казани, обстановка становилась угрожающей.

Вместе с наркомом по военным делам Троцким в поезде находились председатель Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов Смидович, представители Народного комиссариата по военным делам Гусев и Народного комиссариата путей сообщения Жигмунт.

Утром в коридоре салон-вагона Гусев близоруко всматривался сквозь стекла пенсне в бескрайность степных увалов, на которых под жгучим солнцем золотились свежие скирды.

— Любуетесь пейзажами, Сергей Иванович? — вывел его из раздумья громкий голос.

Гусев обернулся. Приоткрыв дверь купе, стоял Троцкий. Несмотря на зной, он был в суконной гимнастерке, перетянутой новой портупеей.

— Родные дали, — с явной грустью, нараспев ответил Гусев. — Давно не был в этих краях. Всегда тянет на земли отцов. Но все пути мимо них.

— А меня не тянет в Причерноморье, — признался Троцкий. Он иронически кивнул в сторону окна — поезд шел вдоль какой-то деревни. — Скука, Евразия… Она уже заговорила. Кулацкими бунтами. Крестьяне еще не вызрели для революции — они способны только на бунты, мятежи. Эти буржуа в армяках признают Советскую власть отсюда и досюда: когда им дают землю — они за нее; когда от них требуют хлеб — они против. И никакими словами их не проймешь. Их симпатии можно завоевать только страхом.

— Надежное орудие, — заметил Гусев.

— Очень надежное. Мы слишком либеральничаем. Настала пора заставить уважать нашу власть, наши законы. Ленин потребовал действовать на всех противников революции террором.

— Ленин требует не щадить кулака, белогвардейщину, но террор против всех крестьян — нелепость.

— Только самыми суровыми мерами можно навести порядок на фронте. Не прокламациями и агитацией. В армии немало крестьян. Они пока отступают. Мы дали Восточному фронту два отряда авиации, перебрасываем с Западного новые части. Но там не могут их использовать. На Волгу пришли суда из Балтики. В Военсовете все доверили Вацетису — главкому. Мы можем и должны разбить противника. Но Вацетис затянул организацию армий. Он выдвигает старомодные идеи, предлагает создать какие-то корволанты…

— Лев Давыдович, из Сасовского ревкома получена телеграмма, — подходя к Троцкому, доложил адъютант. — Ревком просит вас выступить на митинге.

— Опять сходка… Я не агитатор. Сообщите, что поезд остановится только для смены паровоза.

Гусев ушел в свое купе, Троцкий, облокотись о поручни, задумчиво смотрел на степные просторы. Он мысленно обозревал события последних трех месяцев. Кажется, его ни в чем не могли обвинить. Он старался выполнять указания Центрального Комитета. Никто не сможет упрекнуть его в пассивности при подавлении ярославского мятежа. Но почему-то многие его действия вызывали осуждение. То появлялся Фабрициус с жалобой на назначение Булак-Булаховича, то Берзин требовал смещения генералов-монархистов, присланных им для командования частями, то Невский восставал против его попыток подчинить транспорт военным властям. Этот рейс на Казанский фронт должен был многое решить в его судьбе.

Он был недоволен назначением в состав правительственной комиссии Гусева и Смидовича. Он вспомнил, как Свердлов отверг его, Троцкого, предложение послать Муралова.

Он ждал другой поездки на фронт, без членов правительства — представителей партийного контроля. В Москве он на каждом шагу сталкивался с контролем партии и хотел высвободиться от него; был недоволен, что важнейшими участками формирования, снабжения армии руководят рекомендованные Лениным Подвойский, Красин. По сути, он не имел возможности решать самостоятельно стратегические вопросы. Их решал Центральный Комитет. Он чувствовал себя обойденным. Плохо, что никто из «левых» не едет на фронт… Они все заимствовали у него, в том числе отношение к крестьянам. Ленин уверен, что середняки станут союзниками. Но они уже сейчас объявили жакерию. Волжскую жакерию. Он заставит деревню почувствовать его власть.

Троцкий мысленно корил себя, что упустил инициативу укрепления Восточного фронта полками Западной завесы, создания авиаэскадрилий, переброски подводных лодок из Балтики на Волгу и Каспий. Все это свершилось по личным указаниям Ленина. Но об этом знали только несколько человек — Свердлов, Склянский, Аралов, Бонч-Бруевич. Молва — по элементарной логике — приписывала все ему, возглавлявшему наркомат. Троцкий нажал кнопку звонка. Вошел адъютант.

— Вызовите стенографа. Ко мне никого не пускать.

Дождавшись стенографа, Троцкий стал диктовать!

— Всем, всем, всем!

Борьба с чехо-белогвардейцами тянется слишком долго.

Неряшливость, небрежность и малодушие в наших собственных рядах являются лучшими союзниками наших врагов. Англо-французские агенты рыщут всюду, рассыпая золото направо и налево. Они подкупают всех тех офицеров, которые продаются. Они подстрекают железнодорожников и почтово-телеграфных чиновников на саботаж. Их наемные агитаторы проникают нередко в красноармейские части и вносят туда замешательство и смуту.

Но этому должен быть положен конец! Страна нуждается в спокойствии и в хлебе…

Он диктовал с азартом, его пьянили слова. Он любил острую фразу, в нем жил темпераментный полемист.

— Прямые и косвенные союзники чехословаков, — продолжал он диктовать, — контрреволюционные агитаторы и саботажники должны быть стерты в порошок. Выезжая на чехословацкий фронт, приветствую всех тех, кто в армии, на железных дорогах, в продовольственном или почтово-телеграфном деле честно и доблестно отстаивает свободу и независимость рабочего класса и трудового крестьянства.

Честь и слава доблестным борцам!

Вместе с тем предупреждаю, что врагам народа, агентам иностранного империализма и наемникам буржуазии пощады не будет…

Троцкий был убежден, что жестокость больше популяризирует людей, нежели гуманность и все высокие качества. Завтра с этим приказом имя его пойдет через веси огромной страны. Оно наведет страх. Оно явит всем, какая неограниченная власть в его руках.

— В поезде наркома по военным делам, где пишется этот приказ, — продолжал диктовать Троцкий, — заседает Военно-революционный трибунал в составе т. Смидовича, представителя Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов, т. Гусева, представителя Народного комиссариата по военным делам, и т. Жигмунта, представителя Наркомата путей сообщения.

Военно-революционный трибунал снабжен неограниченными полномочиями по отношению к полосе железной дороги, объявленной на военном положении.

Назначенный мною начальник обороны железнодорожного пути Москва — Казань т. Каменщиков распорядился о создании в Муроме, Арзамасе и Свияжске концентрационных лагерей, куда будут заключаться темные агитаторы, контрреволюционные офицеры, саботажники, паразиты и спекулянты, кроме тех, которые будут расстреливаться на месте преступления или приговариваться Военно-революционным трибуналом к другим карам. Предупреждаю ответственных советских работников во всех областях военных действий и в полосе военных передвижений, что с них будет спрашиваться вдвойне. Со своими нерадивыми и преступными слугами Советская Республика будет расправляться не менее сурово, чем со своими врагами. Грозное положение страны обязывает к применению грозных мер.

Советская Республика в опасности, горе тем, которые прямо или косвенно увеличивают эту опасность.

Подлинный подписал народный комиссар по военным и морским делам, представитель Высшего военного совета. Восьмого августа одна тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Закончив диктовку, Троцкий вызвал адъютанта:

— Это немедленно передать в Пензу, всем совдепам Поволжья и частям Востфронта.

31

Новый фронт — Северный — вел ожесточенные бои, отстаивая Котлас, Вологду, другие города. Кедров сумел выполнить приказ Ленина и вместе с сестрорецким рабочим-подпольщиком Павлином Виноградовым вывести из Архангельска на Северную Двину все советские суда. Северо-Двинская флотилия под командованием Павлина Виноградова яростно сражалась с интервентами. В течение недели на Северной Двине, вблизи Шенкурска, на подступах к Котласу, красные войска сдерживали натиск интервентов и приостановили их наступление в глубь страны.

Но отсутствие продовольствия, боевого снаряжения грозило развалом только что сформированных частей.

Московские продовольственные управления на все просьбы Кедрова наладить снабжение и боепитание отвечали молчанием.

Кедров решил лично выехать в Москву с управделами Эйдуком.

Кедров редко видел Ленина таким разгневанным.

— Как можно было оставлять фронт в такое время? Теперь все развалится.

— Позвольте, Владимир Ильич, ничего не случится.

— Не желаю слушать никаких оправданий. Вы оставили фронт! Кто будет управлять войсками? Кто будет принимать оперативные решения? Мало того что сами уехали, так еще прихватили с собой его, — Ленин указал на Эйдука. — Кто остался на фронте? Одни мальчишки! Хороших дел натворят они там.

Кедров, воспользовавшись небольшой паузой, стал торопливо докладывать, как обстоят дела на фронте, что штаб фронта перенесен в Вологду.

— Владимир Ильич, — говорил Кедров, — у нас ее было другого выхода. Мы посылали телеграмму за телеграммой, но снабженцы упорно молчат. Нам нечем снабжать войска, нет ни продовольствия, ни боевого снаряжения. Осталось одно — потерять двое суток, чтобы лично вам доложить обстановку, просить сломить саботаж и волокиту.

— Как это двое суток? Когда вы выехали? Когда будете на месте? — расспрашивал Ленин, успокаиваясь. — И все-таки не нужно было ехать, могли написать мне обо всем. Что вам необходимо?

Кедров зачитал длинный список продовольствия и материалов, боевого снаряжения и боеприпасов, в которых особенно остро нуждался фронт, и передал Ленину. Тот еще раз пробежал докладную записку, потом стал быстро что-то писать на ней.

— Это передадите товарищу Склянскому в Высшем военном совете. — Ленин передал записку Кедрову. — Доброго пути. Больших удач. Немедленно, сегодня выезжайте. — И, пожимая руку, добавил: — Если что нужно будет, пишите. Я предложу Высшему военному совету утвердить вас командующим фронтом.

Выйдя из кабинета, Кедров и Эйдук прочитали резолюцию Ленина:

Эйдук восхищенно взглянул на Кедрова и молча порывисто пожал руку. Кедров понимал переживания своего товарища: только Ленин мог так быстро и точно оцепить положение на Севере и по-ленински сурово потребовать восполнить все недостающее для настоящей борьбы с интервентами. В этой резолюции был отражен стиль Ленина, требовавший от всех точного выполнения приказов, жестоко каравший не выполняющих их. Кедров вспомнил ленинское изречение о том, что революция простит любое насилие, если оно делается для защиты революции.

— Теперь мы получим все нужное нашим частям, — радостным шепотом промолвил Кедров. — Не теряя времени, к Склянскому. Теперь военснабовцы будут разыгрывать все, как по партитуре.

А Ленин в эти минуты звонил Склянскому:

— Сейчас у вас будет старый знакомый Кедров. Все, что он требует, сегодня же отгрузить до двенадцати часов ночи. Доложите мне. Там ведь фронт. Настоящий фронт — от Мурманска до Котласа. Сегодня у вас заседает Военный совет? Утвердите организацию Северо-Восточного фронта, вместе с Кедровым и Эйдуком рассмотрите, какие силы нужны там для отражения интервентов. Командующим фронтом рекомендую Кедрова. Помогите ему создать хороший штаб. Он сумеет командовать фронтом. Сумел организовать работу по демобилизации старой армии. И возьмите с него подписку, что без вызова в Москву больше не приедет. Сегодня же пусть выезжает в Вологду.

32

Правительственный поезд прибыл в Свияжск под вечер. Командующий Восточным фронтом Вацетис находился в это время на одном из передовых участков, возле Романовского моста через Волгу. Почти ежедневно белочехи и части «народной армии» Комуча предпринимали попытки прорваться к мосту.

— Вам сообщили, что идет правительственный поезд? — резко спросил Троцкий, когда Вацетис вошел в салон-вагон.

— Я не предполагал, что он прибудет на передовую, — ответил Вацетис. — Послал запрос по линии, на какую станцию тыла прибыть мне завтра для доклада.

— Я не намерен сидеть в тылу. Я буду здесь. На передовой. — Троцкий стоял у окна вполоборота к Вацетису, не удостаивая его взглядом. — За полчаса я много увидел. Это табор, а не армия. Оперативная карта у вас с собой?

— Оперативная — в штабе полевого управления, со мной моя личная. — Вацетис расстегнул планшет и вынул десятиверстку.

— Доложите, что сейчас на фронте, — приказал Троцкий.

Вацетис разложил карту на большом столе салона, стал докладывать о боевых порядках армий, расположении частей, последних боевых действиях.

Троцкий, подойдя к столу, смотрел на карту.

— Значит, по сути, армий всего три, а не пять, — деланно вздохнув, промолвил он и снова отошел к окну. — Второй еще нет, Пятая только организуется… Вы не доложили, какие планы вы дали армиям.

— Штаб фронта по законам стратегии и тактики не составляет планов армии, он дает задачи и директивы самого общего характера, — расставаясь со своим обычным спокойствием, возбужденно пояснил Вацетис. — Это известно каждому знакомому с военной наукой.

— Военная наука, — иронически протянул Троцкий, — разве есть такая? Ее нет… Будьте любезны завтра представить планы армий и планы ваших действий.

— Последнее могу доложить сейчас… Прежде всего, начать бомбежку и артиллерийский обстрел Казани.

— Для чего? Что это принесет? — Троцкий склонился над картой. — Снова будут вопить за рубежом, что мы уничтожаем культурные и исторические памятники.

— Из Москвы передали мне, что Ленин требует бомбить и обстреливать Казань.

— Вы что-то не поняли. — Троцкий выпрямился, будто собирался отдать команду строю. — Теперь я здесь. Выполнять только мои приказы. Командующему Пятой армией Славену прибыть ко мне. Ни одного наступления не начинать без моей санкции… Где сейчас Кобозев?

— В Арзамасе, в штабе фронта.

— Передайте ему мой приказ выехать в Пятую армию, исполнять там обязанности члена Военного совета.

— Но он возглавляет Военный совет фронта.

— Пусть лучше налаживает работу в армии. Завтра же доложите мне о соответствии всех командующих армиями. У вас есть вопросы, просьбы?

— В штабе фронта должен быть отдел военных сообщений.

— Зачем?!

— Разрешите идти? — Вацетис сложил карту.

— До утра можете быть свободны.

— Я все же прошу вас выбрать другой пункт для правительственного поезда. Прибытие его привлечет внимание противника, понадобится усиленная охрана.

— Только здесь, в Свияжске, будет находиться мой поезд… Пригласите Розенгольца, — приказал Троцкий адъютанту, когда Вацетис покинул вагон. — Скоро ли будет свет?.. Долго возятся с подключением нашего вагона к деповской сети.

Через несколько минут в салон вошел Розенгольц, статный, высокий, в пальто и широкополой модной шляпе, с маузером в деревянной коробке на тонком ремешке.

— По вашему вызову, — прикладывая руку к шляпе, доложил он.

— Вы назначаетесь членом Военного совета Пятой армии. Сейчас мне докладывал Вацетис, что ее только организуют. Нам нужно решительно покончить с теорией невмешательства в дела командующих армиями. Должна быть коллегиальность в управлении. Командующим армией назначен Славен. По сути, командовать армией буду я, как и всем фронтом. Все оперативные указания армия получит от меня. Я приму чрезвычайные меры для укрепления ее. Учтите, здесь полно предателей. Они были в штабе Казанского округа. Комиссары не должны быть только наблюдателями. Они обязаны расширить свои функции. За защиту революции ответственны мы, а не военспецы. В Военный совет Пятой армии я назначаю вместе с вами Гусева и Кобозева. Надеюсь, свое лидерство вы оправдаете. Мой приказ о создании трибунала вам знаком? Нужно навести порядок в этом таборном войске. Перед мерами не останавливаться. Трусов, паникеров, маловеров расстреливать на месте. Только так можно спасти положение.

33

После отъезда правительственного поезда на Восточный фронт Ленин ежедневно принимал доклады об обстановке на всех боевых участках республики. В течение дня он звонил в Оперативный отдел, осведомлялся о положении в Пятой и Первой армиях. Первая неделя августа омрачилась захватом Онеги, Архангельска, Баку. Зловещим событием была сдача Казани 6 августа. Особое внимание уделял Ленин Восточному фронту: от успехов его зависела судьба революции. Он лично руководил переброской стрелковых частей, авиации, морских судов, подводных лодок на средний плес Волги. Он торопил военрука Высшего военного совета Бонч-Бруевича форсировать накопление сил для решающего удара по чехословакам.

Командующий Восточным фронтом Вацетис, реалистически оценивший состояние подчиненных ему войск, восставший против позиционной обороны волжских рубежей, встретил самую горячую поддержку Ленина. Ленин дал указание Вацетису создавать армии, каждую из трех дивизий, определил жесткие сроки формирования и усиления их.

Утром десятого августа очередной доклад Ленину делал Аралов.

Ленин, как всегда, внимательно слушал. Порою подходил к карте путей сообщения, висевшей на стене, останавливался возле нее, пропуская большие пальцы в проймы жилета. Нередко что-либо уточнял, просил информировать подробнее.

— Что нового о движении судов из Балтики в Нижний и Свияжск? Какие части направляются к Свияжску?.. Значат, мало что сделано для укрепления Восточного фронта, — заключил Ленин, выслушав ответ. — У нас есть силы, но очень медлителен военрук… Месяц назад Бонч-Бруевич заявлял, что нет Восточного фронта, а только «восточный участок». Вместо армий там создавали «группы отрядов». Теперь, когда чехословаки заняли Самару, Симбирск, Казань, он — за позиционную войну. Командующий Волжской флотилией Бернгардт тоже обороняется, убрал суда за мыс села Васильева… А нужно нападать! От всего нового Высший военный совет в стороне. Скажите, нужно создавать корволанты?

— Это старая форма, — сказал Аралов. — Ездящие на телегах пехотинцы и артиллерия.

— Вацетис прав, формируя корволанты. Кавалерию в короткий срок мы не создадим. Для нее долго подбирать лошадей, учить кавалеристов, а для упряжки годится любой конь. Бонч-Бруевич упрямо возражает против создания корволантов… У нас уже сильные отряды авиации. Чем заняты они? Ведут разведку? Этого мало. Авиация может бомбить врага! Вернуть Казань — это первая задача. Враг стремится выйти на правый берег Волги. Он рвется к Дону, к Вятке. На Дону Алексеев. С севера движутся англичане. Если мы не разобьем врага на Волге, мы сдадим революцию. Правительственный поезд послан Центральным Комитетом для того, чтобы помочь готовить контрнаступление. К концу августа мы должны развить его. Сейчас необходимо собрать все силы в кулак, определить место удара и в надлежащее время двинуть все силы. Поэтому особое внимание — взаимодействию частей. — Ленин провел ладонью от лба к затылку. — Пора назначить главнокомандующего всеми вооруженными силами республики. Военрук — должность консультативная. Он до сих пор не сумел составить плана переброски войск на Восточный фронт. Оперативный отдел обязан руководить этой переброской, организацией армии. Установите гибкую связь отдела с армиями, дивизиями. Что вам известно об их планах? Пока очень мало. Посылайте ваших работников в дивизии, армии… Там идет организационная работа прямо на участках, в бою. Я уже говорил со Свердловым, он согласен, что вам нужно помочь. Он направит к вам полезных работников… Троцкий пока ограничился обещаниями. Свердлов, коль обещал, выполнит, он умеет находить нужных людей.

Оставшись один, Ленин склонился над столом.

— Поручите срочно отпечатать это письмо, — выйдя в секретариат, сказал Ленин Горбунову. — Оно весьма секретно, отправьте Высшему военному совету. Укажите, вручить в собственные руки М. Д. Бонч-Бруевича.

34

Третий день Садуля мучила нервная лихорадка. Письмо Ленина «К американским рабочим», опубликованное в московских газетах, буквально жгло его сознание. Ленин сравнивал его, Садуля, с другими иностранцами, которые только филантропически относились к русскому народу и сочувственно к русской революции. Нет, он никак не мог поставить себя на одну доску с филантропами и либералами!

За месяцы, проведенные в России, он сдружился с русским народом, разделял его убеждения, понимал и принимал его политику. Ленин, конечно, не знал, что он писал о большевиках своему патрону и другу Альберу Тома́, руководителю социалистической партии и министру Франции. Поэтому после публикации письма «К американским рабочим» он отослал все эти письма Ленину и теперь напряженно ждал, когда Ленин пригласит его к себе. Наконец, в гостиницу, где он уже надоел дежурным, справляясь, не звонили ли ему из Кремля, сообщили, что Ленин просит господина Садуля навестить его вечером.

С наступлением сумерек Садуль отправился в Кремль. Для него ужо был заготовлен пропуск. Перепрыгивая через две ступеньки, он поднялся в кабинет Ленина.

— Я рад, что вы пришли, капитан, — дружелюбно встретил его Ленин. — Садитесь, объяснимся.

Садуль просиял: «Ну, конечно, Ленин понял, что был резок, оценивая мою деятельность. Он прочитал мои письма, убедился, что я вовсе не из тех социал-реформистов, которых он заслуженно обвиняет в половинчатости».

— Я прочел ваши письма господину Тома́. — Ленин сел напротив Садуля, немного раскачиваясь и проводя левой рукой по затемью. Потом коснулся плеча Садуля правой рукой. — Считаю, что никаких поправок в моем письме делать не нужно. Почему? Скажу прямо: нельзя колебаться, нельзя быть между двух лагерей. Сегодня честный человек должен порвать с социал-демократией.

— Но вы ведь тоже социал-демократ! — воскликнул Садуль.

— Я был социал-демократом, теперь я коммунист. Во время войны социал-демократия стала оруженосцем военных. Они благодарны ей: она стала оправдывать войну, красноречиво жонглируя фразами о патриотизме, о Родине, об идеалах справедливости, о защите искусства. Лучших заготовителей пушечного мяса, нежели социал-демократы, министры не могли найти. Ваш патрон Альбер Тома́, став министром, забыл о том, что был приятелем Жореса. Он забыл, что его коллеги по кабинету науськали своих охранников на Жореса и те убили его. Скажите откровенно, вы до сих пор колеблетесь?

Садуль не знал, что ответить, только пожал плечами.

— Год назад вы писали во Францию, дорогой Садуль, — продолжал Ленин, — что наш народ жаждет мира любой ценой. Почему они не верят вам? Почему они ничего не предпринимают для заключения мира, а по-прежнему гонят французов на поля Шампани, англичан в Бретань? Ради чего? Какой же это социализм, какие же это социалисты? Вы поняли, что большевизм — это сила, которую не в состоянии склонить никакая другая сила. Почему же социалисты благословляют крестовый поход против большевизма? Вы все понимаете, вы все видите. С кем же вы? Пока вы еще в лагере симпатизирующих нам людей. Но ищете, как Робинс, компромиссов, поступаете так, как другие. Есть люди, которые их не ищут. Вы знакомы с Жанной Лябурб?

— Несколько раз встречался, очень решительная женщина.

— Жанна Лябурб сама сделала поправку в своей биографии — она пришла в лагерь, в котором ей нужно быть, помогает русскому пролетариату отстаивать спою свободу, творить свою жизнь. Она поняла, что все рассуждения о том, будто большевики навязали России Советскую власть, — ложь. Советы создал народ, они родились в русском Манчестере — в Иваново-Вознесенске. Народ же потребовал национализировать фабрики а заводы. Люди труда ненавидят собственников. Вы ездили по стране, могли убедиться в этом. Мы требуем от коммунистов, от всех наших советских работников: никаких надуманных преобразований, никаких форм, не созревших в сознании подавляющего большинства людей. Осуществлять только то, что назрело в экономике, только то, что вызрело в самом народе. Это поняла Жанна Лябурб, и она переступила через черту. Вам нужно проверить себя, хватит ли у вас решимости прийти к нам. Для вас это рискованней, чем для нее. Как члена военной миссии и офицера, вас будут судить по законам военного времени. Скажите прямо, прав я или нет?

— Может быть, вы правы, — после долгой паузы признался Садуль. — Но не нужно меня причислять к тем, кто колеблется. Я докажу это, я порву с миром лжи.

— Скажите, у вас семья во Франции или вы одиноки?

— Жена, сын. Но когда дело идет об убеждениях, нужно считаться со своей совестью! — воскликнул Садуль. — Я порву с партией социалистов и не буду ограничиваться только письмами. Спасибо, дорогой Владимир Ильич. — Садуль впервые назвал Ленина по имени и отчеству. — Мне есть над чем подумать. Скажите, а мои письма стоит опубликовать?

— Я с большой пользой читаю письма даже своих противников. Они толкают на раздумья, обогащают познанием психологии, воспитывают. К сожалению, наши редакторы мало печатают писем. Я советовал редактору крестьянской газеты «Беднота» отводить им целые полосы. Я не согласен с некоторыми вашими высказываниями, но, если эти письма удастся опубликовать во Франции, они помогут людям понять в какой-то степени, что происходит в России.

— Я обратился к Ромэну Роллану с просьбой помочь мне опубликовать письма. Кажется, их издадут на моей родине, — крепко пожимая руку Ленину, сказал Садуль. — На моей родине? — повторил он. — Теперь у меня их две.

35

На небольшой дачке, стоявшей на отшибе Малаховского поселка, жили размеренно, по старому укладу. Здесь по воскресеньям собирались друзья, беззаботно и шумно веселились. В будни хозяйка дачи занималась вязаньем, варила варенье, к вечернему поезду выходила к переезду, поджидая мужа, возвращавшегося из Москвы. Муж служил в железнодорожной охране, ходил в полувоенной форме. Все обращали внимание на его красные гусарские галифе и желтые краги, начищенные до зеркального блеска.

Иногда к молодым супругам приезжали родственники. Единственному представителю власти — поселковому милиционеру — супруги немедленно сообщали о том, кто приехал, на какое время, по каким делам. Однажды приехала знакомая с супругом. О ней так же заявили, что приехала учительница, будет искать работу, проживет, пока не получит назначения.

Учительница вместе с хозяином дачи уезжала в город и возвращалась обычно вместе с ним.

Как-то вечером появился незнакомый мужчина. О нем не заявили милиционеру.

В тот вечер на дачу пожаловали еще несколько гостей. Вечером они развели костер, пели хором.

Под пение хора новый приезжий вел с хозяином дома и учительницей строгий разговор.

— Сколько будут продолжаться эти выслеживания, Фаня? — Новый гость, закидывая угловатую голову с длинными отросшими волосами, укоризненно смотрел на учительницу. Трудно было узнать в нем сейчас того респектабельного чиновника, который приходил поиграть в шашки в магазин «Транспорт» на Петроградской стороне.

— Не удается никак, товарищ Григорьев, узнать своевременно, где он выступает. — Фаня выкуривала папиросу за папиросой. Ее черные, освещенные фосфорическим блеском глаза смотрели в пустоту.

— Не удается вам с Никулиным, значит, нужно создать несколько групп, не меньше четырех, — поучал Семенов. — Каждая группа пусть дежурит там, где должны быть митинги. Я читаю газеты, в них помещаются объявления о митингах. Значит, на одном из них обязательно выступит Ленин. Он выступает почти ежедневно, нередко два-три раза в день. В Москве нужно установить дежурства на каждой площадке. Ты, Фаня, будешь дежурить постоянно на Серпуховской.

— Только дежурить? — возмутилась Фаня.

— Разъясни ты ей, Никодим, — приказал Семенов хозяину дачи, — что снимать Ленина и других должны рабочие, только рабочие. С тобой, Фаня, в паре Никулин. Когда Ленин будет уходить с митинга, он должен его снять, а ты — обеспечить транспорт. И все будет так, как с Володарским в Питере. Искали исполнителя среди интеллигентиков, а наш маляр спокойно уехал в Москву. Нужно думать! Когда из-под здания вынимают фундамент — оно разваливается. Троцкий оказался хитрее вас. Сделал вид, что уезжает с Курского, а уехал с Казанского. Это для вас урок.

— Учли. Мы теперь на каждой дороге имеем заряд под мостом, — сообщил Никодим.

— Как «дежурят», будешь проверять ты, Никодим. У тебя красные галифе, как у Савинкова. Все наши знают, кто ходит в красных галифе и желтых крагах. Я сегодня уеду обратно. Как только скосят Ленина, в Питере выполнят свое. — Семенов поднялся, пожал руку Фане и, долго задерживая ее руку в своей, сказал: — То, что ты не дрогнешь, я не сомневаюсь. Но запомни, что снять его должен Никулин. Славой поделитесь.

36

Не успели вагон, в котором Данишевский ехал из Арзамаса, поставить на запасный путь, как его разыскал комендант станции Москва-Казанская и передал приказание Ленина немедленно выехать в Кремль. Данишевский невольно взглянул на часы — было начало второго ночи.

— Немедленно? — переспросил он коменданта.

— Так товарищ Горбунов передал. Когда бы ни прибыл поезд, вам явиться в Кремль, лично к товарищу Ленину. Да вы не смущайтесь, это дело обычное, не только военным, а и гражданским лицам мы такое распоряжение передаем, особенно когда приезжают из фронтовой полосы. Ленин сам беседует с людьми. На днях в нашем паровозном депо объявили, что он выступать на митинге будет. Я пошел на митинг, чтоб не опоздать, на полчаса раньше. Прихожу к проходной. Вижу, толпа. Что случилось? А на меня зашикали, показывают, не говори, а послушай. Оказывается, Ильич тоже до начала митинга приехал, пришел в депо и сразу же у проходной его окружили наши машинисты, кочегары, начали беседовать, даже в спор вступили. У нас на железной дороге есть еще такие товарищи, что считают: дорога наша и мы сами для себя можем хлеб возить. Ну, Ленин этим товарищам разъяснил, на кого они похожи, кому подражают и на чьей мельнице жернова вертят, какой помол у них выходит. Викжелевцы и эсеры у нас кое-где шепотком рассуждают, людей сбивают с толку.

В кабинете Ленина знакомились с какими-то материалами Свердлов и Дзержинский. Ленин склонился над письменным столом, просматривал иностранные газеты.

— Ну вот и долгожданный Восточный фронт, — поднимаясь из-за стола, приветливо произнес Ленин. — Смотрите, как выглядит наш Герман, прямо хоть в «Пиковую даму» — герой-любовник, — обратился Ленин к Свердлову и Дзержинскому. — Какой цвет лица! Это не то, что ваши иконописные лица. Феликс Эдмундович прозрачным стал, как воск. Долго добирались от Арзамаса?

— Обе линии забиты эшелонами на Казань. Кобозев распорядился и левую и правую нитки загрузить воинскими эшелонами, — стал рассказывать Данишевский.

— Превосходное распоряжение! Наши старики умеют действовать, — Ленин переглянулся с Дзержинским и Свердловым.

— Садитесь, Герман. Отоспались, наверное, за сутки? Завидую. Так хочется хотя бы полчасика лишних поспать.

— Не спалось, Владимир Ильич, — сказал, садясь возле письменного стола, Данишевский, — То проталкивал поезд, то разговаривал по селектору с Кобозевым. Дела не дают спать.

— Теперь у вас дела поправятся. Не могут не поправиться, — сказал Ленин, как бы внушая Данишевскому, что приходит время перелома на Восточном фронте. — Итак, рассказывайте по-порядку, что вы сделали, как обстоят дела в Пятой армии?

По этому вопросу Данишевский понял, что Ленин придавал особое значение Пятой армии. Данишевский вынул из планшета карту.

— Вы разложите карту на этом столе, — Ленин указал на небольшой столик, — а мы вас послушаем.

Данишевский стал докладывать о попытке белогвардейской бригады выйти в тыл советских войск.

— Они разведали, что наши армии готовы к наступательным операциям на казанском участке.

— Свели наконец группы в армии, — одобрительно заметил Свердлов.

— Очевидно, их намерения, — продолжал Данишевский, — сводились к тому, чтобы, овладев мостом, отрезать наши части казанского участка фронта. Но моряки Волжской флотилии высадили десант у моста, ударили из батарей по каппелевцам. Вообще моряки бьют превосходно. Прорвались к Казани, потопили несколько пароходов и барж, подожгли склады продовольствия и горючего.

— Там у белых своя флотилия, — посмотрел на Данишевского Дзержинский.

— Не приняла боя, ушла вниз по Волге.

— Первая ласточка. Но для того чтобы была не последней, — Ленин поднялся из-за стола и потянулся, видно, усталость клонила его ко сну, — предстоит сделать немало. Почему плохо организована охрана штабов, мостов? Если каппелевцы могли зайти в тыл, значит, нет еще сплошного фронта, не организована разведка противника… Теперь знакомьте нас с тем, что такое Пятая армия сегодня, готова она к наступлению на Казань?

Данишевский, проводя карандашом по линии фронта, перечислил части, расположенные в первом эшелоне казанского участка, рассказал о том, какие отряды сведены в полки, как распределяются силы партийной организации, на каком направлении намерены нанести главный удар.

— Чем, какими силами? — перебил его рассказ Ленин. — Как вы намерены использовать авиацию? Те морские суда, которые прибыли к вам? Где будут действовать бронепоезда?

— В основном задача прорыва возлагается на латышские полки, — докладывал Данишевский.

— Что делает авиация? — повторил вопрос Ленин.

— Мы ее используем для разведок.

— А морские суда?

— Осуществляют десантные налеты.

— И конечно, бронепоезда стоят в ожидании, когда парадным маршем въедут в Казань? — с досадой махнул рукой Ленин. — Почему авиация не действует по Казани?

— Лев Давыдович жалеет город.

— Эта жалость может обойтись нам очень дорого. — Ленин вышел из-за стола, прохаживаясь по кабинету, возбужденно стал доказывать: — Можно потерять город, для того чтобы спасти революцию. Но если каппелевцы вырвутся за Волгу, они могут оказаться под Москвой. У вас в тылу сидят тамбовские, ярославские кулаки. Они и сейчас организуют восстания. Прямо отсюда передайте мой приказ Вацетису: бомбить город с воздуха, использовать флот для наступления. Бронепоезда должны быть в передовых частях пехоты, взаимодействовать с ней. Бронепоезда — это подвижная артиллерия, артиллерия на колесах, и должна она стрелять далеко, но не издалека. Нужно сосредоточить все силы, всю технику, авиацию, флот, бронепоезда и взять Казань! Дальше тянуть нельзя.

Ленин сел возле окна, взглянул на Дзержинского, Свердлова, предлагая им задавать вопросы Данишевскому.

— Как дела у Лациса? — спросил Дзержинский.

— Помог очистить Пятую армию от всякой скверны, изгнали меньшевиков, эсеров, митинговщину.

— Из оперативных сводок трудно понять, что происходит во Второй армии, — сказал Свердлов. — Кто сейчас командует Третьей армией? Пришло тревожное письмо Уральского обкома партии, считают, что неправильно сняли Берзина. Как к этому относится Реввоенсовет фронта?

— В Третьей армии за два месяца третий командарм. Был Берзин, потом его сменил Смилга, теперь Троцкий назначил нового. Армия распылена, разбросана, штабы не организованы, — признался Данишевский. — Положение во Второй армии неважное. Есть только два надежных крупных отряда — Азина и Чевырева. Из отряда Чевырева вполне можно создать хороший полк, а у Азина много анархистов, да и сам командир партизанского склада.

— Значит, к наступлению вы еще не готовы, — подытожил Ленин. — Как можно наступать, если не обеспечены фланги? Ваша задача сейчас же, после приезда в Арзамас, найти резервы для укрепления Второй и Третьей армий.

— В самые сжатые сроки, — развил мысль Ленина Свердлов. — Так, чтобы к началу осени закончить операцию под Казанью, освободить Казань и все города на Волге, захваченные белочехами.

— Этого мало, Яков Михайлович, — Ленин подошел к карте и, проводя пальцем от Казани к Ижевску и к отрогам Тимана, пояснил: — Взятие Казани, Симбирска — это решение оперативных задач. Нам нужно отсечь белочехов от великой морской дороги на севере и от путей на Москву, а кроме этого, освободить Ижевск. В Ижевске — оружейные и патронные заводы. Это вместе с Мотовилихой единственная база вооружения на севере и на нашем востоке. Вслед за Казанью нужно освобождать Ижевск. Все это делать до ледостава, Герман.

— Кажется, белые понимают, что у них теперь на Восточном фронте нет особых шансов на выигрыш, стремительный удар не удался, — Дзержинский подошел к карте. — Кажется, Краснов и Деникин договорились о совместных действиях на юге. Им начали активно помогать французы и англичане. Это видно по захваченным трофеям.

— Феликс Эдмундович смотрит, как хороший шахматист, на несколько ходов вперед. Как только эти господа будут сбиты с Волги, они произведут рокировку и начнут наступление на юге. — Ленин провел по карте от Черного моря к Царицыну. — Но мы к этому готовимся. Подвойский хорошо ведет инспекторскую поездку. Побывал в Курске, в Балашове, создает регулярные полки. Сейчас отправляйтесь отдыхать, Герман, а завтра ко мне с подробным расписанием, в чем нуждается Восточный фронт. Вы что-то еще хотите сообщить мне, Герман?

Дзержинский и Свердлов собрали со стола бумаги, аккуратно положили их на письменный стол и вышли из кабинета.

— Прошу вас уделить мне еще несколько минут. — Данишевский поднялся из-за столика, подтянулся, как будто собираясь рапортовать. — Владимир Ильич, наш Военный совет просит дать указание Троцкому изменить свое отношение к командующему фронтом и вообще ко всем командирам. Представляете, как чувствует себя командный состав, тем более из бывших офицеров, если через голову командиров нарком издает приказы, изменяет оперативные планы.

— Это недопустимо, — возмутился Ленин, — я попрошу вас, Герман, о каждом случае немедленно сообщать мне.

— Военный совет фронта считает, что для пользы дела лучше отозвать Троцкого с Восточного фронта.

— Пока этого делать не нужно, — после долгой паузы сказал Ленин. — Троцкий — энергичный человек. У него есть успехи в области организации. Но ему нельзя вполне доверять. Что он может сделать завтра?.. Не скажешь. Надо внимательно за ним смотреть. Не будем пока его отзывать. Езжайте в Арзамас. Подробно сообщайте, что делает Троцкий. Пишите мне лично. Может быть, для переписки следует установить специальный шифр? Вот что, пишите Петерсону. Он часто бывает у меня, будет передавать мне ваши письма. Значит, завтра с подробным перечнем, в чем нуждается Восточный фронт и его армии. А насчет Третьей армии… Мы по сигналу Уральского обкома и по вашему заявлению назначим комиссию. Уже сейчас ясно, что там нашли пристанище воспитанники Марии Трехсвятительской и протопопов от анархизма. Стоит создать два-три боевых полка из рабочих, послать питерских и московских агитаторов — и все станет на свое место. Сейчас Загорский по поручению ЦК мобилизует рабочих-партийцев. Мы пошлем их в армии Восточного фронта. Сумейте этот цемент бережно расходовать. Он крепко свяжет армию и монолит. А то, что вы возьмете Казань не позже сентябрьских дней, — я в этом уверен. Перевес теперь на нашей стороне.

37

В конце августа зной спозаранок охватывал столицу своим незримым жгучим пламенем. Пожухли деревья. Порою начинали дуть испепеляющие восточные ветры. Тогда по улицам неслись бураны опавшей листвы. Казалось, что и зной, и ветры несутся с Заволжья, от его степных просторов, на которых ширились затяжные бои с чехословаками и белыми.

Аралов вошел в Кремль в мокрой от пота гимнастерке. Он торопился к Ленину. Четверть часа назад пришло первое радостное сообщение с Восточного фронта.

Горбунов, мрачный, нервничая, торопливо передавал кому-то приказ «аллюром» подготовить состав из трех вагонов и немедленно известить о готовности его и Дзержинского.

— Это по распоряжению Ленина, — подчеркнул он. — Утром в Петрограде убит Урицкий, — вешая трубку, сказал Горбунов. — Ленин поручил Дзержинскому выехать в Петроград, расследовать, навести порядок. Следствие непонятного всепрощенства некоторых петроградских руководителей… Долиберальничались. У вас что-либо срочное? Сообщение о делах на казанском направлении?! Это то, что ждет Ленин. Он сам пытался связаться со Свияжском по прямому проводу. Не удавалось. Все время обрывы линии.

— Что в Свияжске? — нетерпеливо спросил Ленин, как только начальник Оперотдела вошел в кабинет. — Удалось отразить атаку Каппеля?

Перед Владимиром Ильичем лежала оперативная карта с обозначением фронта Пятой армии и расположением ее частей.

— Двадцать восьмого августа, — стал докладывать Аралов, — Каппель начал обход левого фланга наших войск. У деревень Ташевка и Шаланга он высадил отряд примерно в две тысячи штыков, занял станцию Тюрлема, взорвал артсклад и двинулся к Свияжску. Он намеревался сорвать готовящееся контрнаступление наших войск, разгромить штаб Пятой армии и захватить Романовский мост через Волгу. В районе штаба Пятой армии находился только один рабочий полк, еще не побывавший в боях. Штаб армии сумел организовать отряд моряков Волжской флотилии, несколько отрядов по тридцать — шестьдесят человек из обозников. Каппель был в версте от штаба. Но его отбили и отбросили. В эту же ночь наша речная флотилия налетела на Казань, потопила несколько судов белых.

— Где сейчас Каппель, наши части?..

— Командующий Пятой армией полковник Славен обещал днем представить подробное оперативное донесение.

— Сообщение радующее, но обольщаться им не следует — это частная победа.

Телефонный звонок прервал Ленина. Он поднял трубку…

— Да, получил три путевки. Скоро выеду на Хлебную биржу, а потом на завод Михельсона. Не ехать? Почему?.. Нет, вы меня, товарищ Загорский, не прячьте в коробочку, и Московский комитет напрасно выносит решения, освобождающие меня от выступлений на митингах. Я такому решению не подчинюсь. Опасно? За мной следят? А если я перестану выступать, перестанут следить? Не вижу логики. И выступать буду. — Ленин повесил трубку. — Первая удачная операция, товарищ Аралов, не должна кружить головы. Пора охватить Казань железным кольцом…

Первый частный успех показывает, что наша армия может побеждать, но мы должны разгромить врага, вернуть Казань, Симбирск, Самару, Ижевск. Нам нужны не красивые победы, а разгром врага… Затребуйте от Вацетиса план операций. Бонч-Бруевич получил указание, но выполняет его плохо. План снятия войск с Западного фронта выполняется медленно. Троцкий заявил, что артиллерией можно уничтожить противника, но операции ведутся замедленно. Все силы сосредоточить на главном направлении. Первая задача — занять Верхний Услон. Это обеспечит господство нашей артиллерии. Медлить нельзя. В Казани сейчас военный лагерь. Так и поступайте с городом, как с военным лагерем. Есть авиация — пусть она бомбит. Пусть артиллерия обстреливает город. Кажется, мы в технике превосходим противника. Вечером сделаете подробный доклад, как продолжается наступление. Запросите Вацетиса, не стесняют ли его инициативу. С Троцким я буду говорить сам по прямому проводу…

Ленин позвонил по телефону:

— Гиль, приезжайте. Знаете, где Хлебная биржа? Гавриков не переименовали… У наших товарищей из Моссовета, — говорил Ленин, выходя из кабинета, — какая-то страсть к переименованиям. На днях пришлось ехать с работником Моссовета, так он никак не мог найти улицу, переименованную ими…

38

Несмотря на раннее утро, в штабе Восточного фронта, обосновавшегося на окраинной улице сонного Арзамаса, уже было людно и шумно. В прохладных комнатах купеческого особняка звенели телефоны, торопливо стучали телеграфные аппараты, гулко звучали шаги сотрудников, связных. В крайней комнате председатель Реввоенсовета фронта Кобозев просматривал телеграммы, донесения.

— Превосходно действуют летчики, — поделился он новостью с вошедшим к нему членом Военного совета Данишевским. Оба они заметно похудели за последнее время, лица опухли от бессонницы. — Летчики Павлов и Ингаунис бомбардировали Верхний и Нижний Услон. И одновременно вели разведку. Они обнаружили, что каппелевцы наступают на Тюрлему. Приготовим Каппелю баню. Еще пришло несколько самолетов, — поднимаясь из-за стола, потряс телеграммами Кобозев. — Теперь у нас полных три эскадрильи, с Западной завесы идут две дивизии. Главмор сообщил, что нам направлены три подводные лодки. Во всем чувствуется забота Ильича. Положение наше было бы аховым, если бы он не перебросил на наш фронт самолеты, суда Балтики и резервы с Западной завесы. Теперь у нас есть все для освобождения Казани.

Кобозев подошел к карте и переставил два флажка возле станции Тюрлема:

— У нас теперь есть Пятая армия, три эскадрильи, Волжская военная флотилия.

— Где она сейчас?

— Идет к Свияжску. А по пути наносит удары вражеским кораблям. Наше превосходство в воздухе и на воде бесспорно. Теперь уже каппелевцы не рискуют налетать на Свияжск. Вацетис убежден, что нужно действовать решительно, не упустить момент для нанесения решительного удара, и мы освободим Казань.

— Он не ошибается, — усаживаясь у окна, согласился Данишевский. — Но кроме решимости нужно, чтоб Вацетису не мешали командовать фронтом, а Славену — армией. Троцкий же верен себе. Он нередко игнорирует мнение комиссаров, проявляет к ним пренебрежительное отношение, хотя некоторых наделяет правами военачальников. И все единоначалие летит к чертям.

— Мы уже заявляли о позиции Реввоенсовета. Троцкий попытался юлить, доказывать, что мы заняли позицию невмешательства, что только Вацетис требует ограничения функций комиссаров… Я прошу тебя, Карл, немедленно садись за письмо Ленину от имени всего Реввоенсовета, — Кобозев возвратился к столу. — Если Троцкий не получит указания правительства и будет продолжать свою линию, мы лишимся тех честных офицеров, которые добровольно пришли в нашу армию.

Данишевский облюбовал небольшую комнату, заперся на ключ, наказав дневальному по штабу никого не впускать к нему.

За время пребывания Троцкого на фронте накопилось множество фактов его диктата. Он без согласования назначал и перемещал членов Военного совета. Кобозев был вдруг назначен членом Военного совета Пятой армии; по сути, командование Пятой армией было доверено Розенгольцу, это сковывало инициативу командарма Славена.

Припомнилась недавняя попытка Троцкого обвинить Военный совет фронта в невмешательстве.

«Жалоба? — перечитывая, мысленно продумывая написанное, спросил себя Данишевский. — Ничего! Владимир Ильич не упрекнет! Кажется, все основное освещено. Нужно сформулировать наши пожелания».

«Мы просим в наикратчайший срок разрешить своим авторитетным постановлением данный вопрос», — решительно закончил Данишевский.

39

Лишь в полночь добрался Данишевский в штаб Восточного фронта, вызванный из Кулебян, где проверял готовность дивизии, отправлявшейся на фронт. Кобозев не сообщил причины срочного вызова.

По лицу Кобозева, осунувшемуся, с запавшими глазами, Данишевский понял, что произошло что-то трагическое.

— Ранен Ленин. Сообщил Склянский по прямому проводу, — сухо вымолвил Кобозев. — Состояние тяжелое. Покушавшийся задержан. Ведется следствие. Это все, что удалось узнать… Пытался недавно вызвать Москву. Больше того, что сообщил Склянский, не удалось узнать… Да, получена телеграмма Троцкого. Он вызывает тебя сегодня ночью на станцию Арзамас. Строго официально: «Приказываю быть в два ноль-ноль на Арзамас-два…» Тебе что, не хочется ехать на свидание с ним? Тогда я сообщу на Арзамас-два, что ты уехал в Нижний, — предложил Кобозев.

— Обязательно поеду. Предполагаю, о чем будет идти речь. Разговор предстоит неприятный.

— Может быть, мне с тобой поехать?

— Лучше я один.

Данишевский приехал на станцию Арзамас, когда поезд наркомвоена уже стоял на главном пути. Вокруг вокзала ходили патрульные, они никого не пропускали на станцию.

Дежурный комендант встретил Данишевского у входа в вокзал:

— Уже несколько раз наркомвоен спрашивал о вас. Я провожу вас к его салон-вагону.

Несмотря на то что Троцкий несколько раз осведомлялся о приезде Данишевского, он принял его не сразу. Стоя в узком коридоре салон-вагона, Данишевский слышал, как в салоне Троцкий диктовал по телефону какое-то распоряжение.

«Кажется, специально выдерживает меня, — подумал Данишевский. — Демонстрирует, как он занят».

Наконец адъютант Троцкого предложил Данишевскому войти в салон. Данишевский, войдя, молча приложил руку к головному убору.

Троцкий замедленно поднес руку в черной перчатке к кожаному картузу.

— Можете идти, — сказал он адъютанту и подошел к окну.

В зеркальном стекле окна контрастно отразилась его экипировка: черное, хорошо пригнанное кожаное пальто, перехваченное широким кожаным ремнем, коробка с маузером и большой летный планшет, переброшенные на тонких ремешках через плечи.

— Реввоенсовету фронта известно, что Ленин вчера днем ранен? — спросил Троцкий.

— Недавно стало известно, — сказал Данишевский. — Но мы не имеем подробностей. В каком состоянии Владимир Ильич?

— Знаю только одно — в тяжелом. Лишь поэтому я оставил фронт. Теперь у него металл не только в душе, но и в теле. Он будет дороже рабочему классу… — Троцкий помолчал, затем спросил: — Скажите, кто вам разрешил обращаться к Ленину, не посоветовавшись со мной? — Он подошел к столу и оперся обеими руками о полированный борт. Резкий свет люстры упал на стекла пенсне Троцкого. Данишевский встретился с его негодующим взглядом. — Я получил вашу телеграмму в два адреса. Все, что написано в ней, требует проверки, расследования. Все это вы могли и обязаны были доложить мне.

— Я назначен в Реввоенсовет Центральным Комитетом партии, — стараясь говорить спокойно, ответил Данишевский. Он чувствовал, что у него горят щеки, лоб. Его возмущало все: и тон разговора, и этот вопрос, за которым скрывалось желание быть неограниченно властным, и нетерпимость к любой критике.

— Что из этого? — еще больше накаляясь, спросил Троцкий.

— Мой долг, — чеканно произнося каждое слово, ответил Данишевский, — информировать Центральный Комитет и правительство обо всем. Без этого нельзя руководить военными операциями.

— Значит, я руковожу неправильно? — взорвался Троцкий. Он стремительно оторвал руки от стола и зашагал по салону.

Скрипнула дверь из коридора в салон, кто-то приоткрыл ее. Резким жестом Троцкий приказал захлопнуть дверь.

— Да, я считаю, что вами допущены ошибки, — овладевая собой, негромко произнес Данишевский. — Некоторые ваши приказы дезорганизовали фронт. Я не имел права молчать об этом.

— За фронт отвечаю я! — выкрикивая слова, словно выступал перед большой аудиторией, торопливо говорил Троцкий. — Я имею право командовать. Я не позволю обсуждать мои приказы.

— Но командующий Пятой армией является начальником над подчиненными, — спокойно парировал Данишевский. — Мы обязаны помогать ему, укреплять единоначалие, поднимать его авторитет. А вместо этого полки получают ваши приказы, противоречащие тем, которые издал командарм.

— О каких приказах говорите вы? — морщась, произнес Троцкий и снова подошел к окну вагона.

— Я все их перечислил в своей телеграмме. Я не указал только, что командующему Пятой армией пришлось снимать два полка для защиты участка железной дорога, на котором был ваш поезд.

— Это ложь! Защищали участок, потеря которого грозила окружением штаба армии. Вы лично и Кобозев неправильно ориентируете Вацетиса.

— Операции ведутся медленно и осторожно.

— Это ваше мнение. Победителей не судят. Вам известно, что Каппель вчера разбит под Свияжском и отброшен. Этой операцией руководил Розенгольц по плану, разработанному мной. Через несколько дней мы освободим Казань, которую сдали Кобозев и другие. Город в железном кольце.

— Мы не имеем права ради частного успеха ограничивать оперативные решения командиров. Контроль — это не командование. Нужно определить функции комиссаров. Таково мнение Реввоенсовета фронта.

— Мы обяжем Реввоенсовет фронта считаться с мнением Реввоенсовета Республики.

Троцкий всматривался в кубовую темноту ночи. Там, на маневровых путях, стоял солдатский эшелон. У самого хвоста состава красноармейцы что-то варили в котле, подвешенном на тагане.

— Что это за эшелон? — резко повернувшись к Данишевскому, спросил он.

— Вероятно, проходящий эшелон. Сейчас выясню у диспетчера.

— Я спрашиваю не о том, куда направляется этот эшелон, — раздраженно произнес Троцкий, — я спрашиваю, кто в нем едет? Если это красноармейцы, то с такой армией мы не победим. Это кочевники. Посмотрите, как они выглядят. Мы все толкуем о дисциплине и боеспособности армии и забываем, что она начинается с хорошо пришитой пуговицы. Завтра же устройте смотр этому эшелону. Таких людей нельзя пускать на передовую. Нам теперь, как никогда, необходимо быть едиными и действовать объединенными силами… Мы уже начали громить врага. Еще несколько таких ударов, как у Свияжска, и вся Волга станет красной. Я требую, чтоб все наши усилия были слаженны и направлены по одной равнодействующей. Я готовлю удар по Казани. А мне заявляют, что я сковываю действия командующих армиями, не доверяю им. Я требую выполнять мои приказания. Вы свободны.

40

Есть какие-то неизведанные силы в человеке, есть люди, подчиняющие их своей воле; в дни, когда над человеком нависает угроза ухода в небытие, они возникают и творят чудеса. Врачи, наблюдавшие за Лениным после его ранения на митинге, поражались. Тяжелое ранение двумя выстрелами с огромной потерей крови обрекало, казалось, на долгое выздоровление, но Ленин выздоравливал быстро. Уже через несколько дней после ранения он требовал, чтобы Свердлов, Дзержинский, Цюрупа приходили к нему с подробной информацией, что происходит в Центральном Комитете партии, в правительстве, как развертываются военные события на Волге, на Севере, как работают продотряды.

Стоило только им переступить порог комнаты, как Ленин начинал выяснять, что сделано штабом Восточного фронта, Кедровым — в Вологде, уполномоченными комиссариата продовольствия, чрезвычайными комиссарами на Волге и Северном Кавказе. Его поразительная память не упускала ни одного срока исполнения приказов.

От Цюрупы он ждал детальных сообщений о конфискации хлеба у кулаков, у Свердлова ежедневно узнавал, как идут подводные лодки из Балтики на Волгу, отправлены ли взрывники в Котлас, почему Троцкий медлит с наступлением на Казань, о мобилизации членов партии — питерцев и москвичей — на Восточный фронт и в продотряды. Приехавшему из Арзамаса Кобозеву поручил связаться со штабом Пятой армии, выяснить обстановку. Он был возмущен проволочкой со взятием Казани и продиктовал телеграмму: ускорить операцию, взаимодействуя, применяя авиацию, флот, артиллерию. В Кремль непрестанно шли делегаты от воинских частей, рабочих коллективов — труженики страны держала руку на пульсе любимого вождя и друга.

Сентябрьским полднем проведать Ленина пришел Горький вместе с соредактором по «Новой Жизни» литератором Десницким. Горький, увидев Ленина, беседующего со Свердловым у окна, радостно воскликнул:

— Уже на ногах, Владимир Ильич? А я прочитал в газетах — Ленин уже приступил к работе — и не поверил. Подумал, что эта публикация вопреки действительному — для успокоения рабочих.

— Время торопит, не позволяет лежать.

— Как чувствуете себя? — расспрашивал Горький, бережно ощупывая шею, мускулы Ленина. Ленин осторожно поднимал руку, довольно сгибал ее, вытягивал, выпрямлял. Он смотрел на Горького, как в былые годы, о дружеской приязнью. Горький улавливал во взгляде Ленина оттенки сожаления, что старый друг и соратник его был в отчуждении от партии.

— Будем угощать гостей, Яков Михайлович. Чем богаты? — спросил Ленин Свердлова.

— Чаю заварим, — предложил Свердлов, — да еще какая нибудь снедь найдется.

Свердлов начал готовить нехитрую закуску, расставлять чайную посуду на столе.

— А чай заварить нечем, — озадаченно шепнул он Десницкому. — Конфуз!

— Я пройду в секретариат, там моя нижегородская знакомая работает, может, у нее на заварку добуду, — предложил Десницкий.

— А я за кипятком, — улыбнулся Свердлов, — авось заговор наш не разоблачат.

Ленин и Горький не заметили ухода Десницкого и Свердлова, они продолжали оживленно беседовать, устроившись возле распахнутого окна.

Только теперь Горький увидел, как побледнел и осунулся Ленин. Лицо стало еще более скуластым, лишь по-прежнему живо горели глаза.

Долгое время они сидели молча. Ленин, прищурясь, смотрел на солнечные блики, игравшие на занавесях, их парусил легкий ветерок.

Горький смотрел за окно в пространство, не решаясь начать разговор, откровенно поговорить с другом, которого не видел столько лет, от которого его отдалили какие-то разногласия и, как показало время, его непонимание прописных истин жестокой схватки классов.

— Так вы и не сказали мне, дорогой Владимир Ильич, как себя чувствуете? — глухо откашлявшись, нарушил молчание Горький.

— Представьте себе, с недавнего времени великолепно.

— Значит, пользуют хорошие врачи?

Шумно вошли Свердлов и Десницкий.

— А чай-то какой, Владимир Ильич! Янтарь!.. — весело сказал Свердлов и стал разливать чай в стаканы. Он подмигнул Десницкому и кивком пригласил к дальнему окну, чтобы не мешать беседе Горького и Ленина.

— Врачи хорошие, — улыбнулся Ленин. — Но я получаю изумительные лекарства по этим вот рецептам. — Он переглянулся со Свердловым. — Яков Михайлович, прочтите вслух мой любимый рецепт.

Яков Михайлович прочел телеграмму с Восточного фронта о взятии Казани.

— Это не просто телеграмма! Это самая целебная повязка на раны.

— Идут слухи, что пули были отравлены каким-то ядом? — обеспокоенно спросил Горький. — Кто говорит — кураре, кто называет еще более страшный яд.

— На большевиков никакие яды не действуют, — рассмеялся Ленин, — кроме одного. Если бы пули были отравлены ядом меньшевизма, то, очевидно, я не перенес бы ранения.

— До какой гнусности надо опуститься, чтобы на людей покушаться, — вымолвил Горький после паузы.

— Драка, что делать… Каждый действует, как умеет, — улыбнулся Ленин. — Над чем работаете, Алексей Максимович? Давно не видели ваших выступлений в печати.

— После «Несвоевременных мыслей» выступать нужно только с самопокаяниями, — хмуро пробасил Горький, отводя взгляд. — Стыдно мне моего словесного блуда, дорогой Владимир Ильич, — начал было Горький. — В этой драке я масла в огонь подливал. Сожалею, что год назад не внял совету ваших делегатов, приходивших с предложением сотрудничать с вами.

— Знаете, Алексей Максимович, есть пословица: «Чем меньше грешить, тем меньше каяться». Мой совет вам: натура у вас художническая — политикой вам заниматься не стоит. В политике ветры разные бывают, порой кажутся теплыми, а оказываются «сиверко», как говорят на Каспии. Расскажите, пожалуйста, кто чем живет в Питере, кто о чем думает.

— Интеллигенция на распутье. Только у былинных богатырей были три дороги, а тут многие, и темные, и неизведанные. Кое-кто дрогнул, подался за рубеж.

— Кто не с нами, тот против нас… Продались за чечевичную похлебку?

— Иные за похлебку. Иные побывали на Гороховой в известном вам учреждении. Посидели в подвалах. Интеллигентные люди, особенно из ученого мира, исповедоваться по принуждению не желают. Интеллигенция — вещь хрупкая, и обращаться с нею нужно бережно. Некоторые мои сормовские земляки, помощники Дзержинского, к обращению с хрупкими вещами не привыкли. Интеллигенция желает быть независимой, претендует на самостоятельное мышление.

— Люди независимые от истории — фантазия. Вы по-прежнему влюблены в интеллигенцию, Алексей Максимович. И идеализируете ее. А вот интеллигенты не постеснялись всадить в меня две пули.

— В семье не без урода, Владимир Ильич, — нахмурился Горький. — Каюсь, моя вина, что своими высказываниями о диктатуре пролетариата разжигал пылкие умы.

— Дело прошлое, Алексей Максимович, — мягко произнес Ленин. — Помогите нам честную интеллигенцию привлечь к работе. Некоторые ученые нас радуют. Готовится экспедиция для исследования Северного морского пути. В это дело включился великолепный ученый, мой старый знакомый, Книпович. Расскажите, что делается в лаборатории по связыванию азота? Говорят, радий начали исследовать?.. У профессора Рождественского в лаборатории какие-то необычные дела.

— Когда только вы успеваете государственной машиной управлять и за наукой следить?! Говорят, что и фронтовыми делами сами занимаетесь?

— Помогают товарищи, — довольно произнес Ленин. — Богата наша земля талантами. Целая армия. Много людей с широким кругозором и партийной принципиальностью.

— По Петрограду ходят слухи, — сказал Горький, — что «левые коммунисты» снова пришли на работу в партийные органы и в наркоматы. Значит, поняли свою неправоту.

— Работать начали, но насчет понимания, гм, гм… — Ленин улыбнулся глазами, немного помолчал, потом добавил: — Лассальянские дрожжи в крови у многих бродят. Каша у них в голове вместо мыслей. Время покажет, как они поймут уроки истории. Может, повзрослеют, начнут думать по-большевистски. А пока нет-нет да и взбрыкнут, как телята на лугу. Кажется, Казань многих отрезвит. Пока они митинговали, создавать регулярную армию или нет, уже созданы Первая и Пятая революционные армии и бьют профессиональных военных с толком, так, что полковники еле успевают убегать.

— Доморощенных-то мятежников побьют, — согласился Горький. — Удастся ли с интервентами справиться?

— Чтобы удержать свободу, необходимо поголовное вооружение народа, вот в чем суть коммуны, — воодушевленно произнес Ленин. — В строю скоро около миллиона людей будет, — и шепотом добавил: — А через год и поболее. Другая сила действует. В Англии в парламенте освистали Керенского, пришедшего за подаянием на вооружение. Докеры отказываются грузить оружие и продовольствие для разных «добровольческих» и комучевских «народных» армий. Нужно нам еще одну силу завоевать — середняка. С кем он пойдет — это от нас зависит. Союз с середняком решит многое. Судя по первым месяцам революции в деревне, середняк за кулаком не пошел. В деревне Октябрь начался только в июле этого года. Кулаки в центральных губерниях хотели за собой повести крестьян, но бедняки и середняки их не поддержали. Посмотрим, что будет в Сибири, — там, кажется, пока мужики верят «Сибирской думе». Скоро поймут, что собой представляют эсеровские правители. Жаль, что придется им пройти суровую школу, потерять много людей. На своем горбу испытают программу эсеровских помещиков.

— Ой-ой, — поглядывая на часы, поднялся со стула Горький, — попросил разрешения взглянуть на вас, а задержался больше часа.

— Не волнуйтесь, Алексей Максимович, это врачи оберегают меня. Я уже вполне здоров. Подозреваю, что Надя и Свердлов уговорили врачей, что мне, мол, отдохнуть нужно. На работе я скорее поправлюсь, наберу сил. Знаете, как заряжаешься энергией, когда встречаешься с людьми — рабочими, крестьянами? Вы часто с людьми встречаетесь? Я по-дружески советую, отрывайтесь почаще от письменного стола, встречайтесь не только с интеллигентами, но и с рабочими. Сегодня жизнь творится на фабриках и заводах. Какие там темы для романов, повестей, очерков, для публицистики! Нам очень нужен роман. А пока его нет. Было бы у меня время, я бы обязательно занялся публицистикой. Каждый день подбрасывает новые острые темы. Даже сюда, к моей койке, они приходят. Выздороветь бы скорее. И на несколько недель в деревню, подышать тем воздухом, который пронизан настроением, мыслями людей.